Екатерина Юрьева

Обрученные грозой

Книга I

Течение

И чьи глаза, как бриллианты,

На сердце оставляли след…

Марина Цветаева

Глава I

Петербург, апрель 1812 г.

— Нет, ты не можешь так с нами поступить, chèrie cousine! — Мари Воропаева всплеснула руками и быстро заходила по комнате. Невысокого роста, полноватая, она мелкими шажками перемещалась взад и вперед по ковру и блестящему паркету, чудом не натыкаясь на столики и диванчики, стоящие у нее на дороге.

— Представь, сколько там соберется холостых военных! По долгу службы они находятся в армии и не имеют возможности подыскать себе приличествующую званию и положению жену. О-о-о! — простонала она. — Они все будут в Вильне[1]! А мы останемся куковать в Петербурге! Нам надобно ехать без промедления! — Мари остановилась и с упреком посмотрела на свою кузину.

Докки — как звали в семье и в свете баронессу Евдокию фон Айслихт[2], — поправила выбившийся из букета в вазе цветок и отступила на шаг, любуясь бутонами ярко-красных тюльпанов, доставленных утром из оранжереи в ее особняк.

— Вот ты и поезжай, — сказала она.

— Но почему ты не хочешь ехать?! — Мари посмотрела на Докки с неподдельным удивлением, хотя не впервые заводила этот разговор и была прекрасно осведомлена о нежелании кузины отправляться в Вильну, но с завидной настойчивостью всякий раз продолжала свои уговоры.

— Меня не привлекает ни путешествие в такую даль, ни общество офицеров, — ответила Докки. — Да и все говорят о неминуемой войне с Бонапарте, который собирает войска в Восточной Пруссии, а оттуда рукой подать до Литвы.

— Глупости! — Мари махнула рукой, отметая даже мысль о какой-то войне. — Зачем французам нападать на Россию? Уверена, государь уладит все недоразумения с Бонапарте! В случае чего — там же стоит наша армия. Она разгромит французов в два счета. Целая армия! — кузина мечтательно закатила глаза. — И сотни, нет, тысячи офицеров, соскучившихся по женскому обществу. О, как подумаю, сколько возможностей там откроется для Ирины! Ты ведь знаешь, как привередливы светские молодые люди. У моей же дочери нет ни большого приданого, ни высокопоставленной родни, ни особых связей. В Вильне же офицеры будут счастливы поухаживать за ней, как, кстати, и за нами! — Мари жалобно взглянула на баронессу.

Докки вздохнула и села в кресло. Она понимала беспокойство кузины, мечтающей выдать замуж свою семнадцатилетнюю дочь. Сама Мари, овдовев несколько лет назад, также надеялась найти себе подходящего мужа. Когда государь выехал в Литву к расквартированным там войскам, а за ним потянулись и светские завсегдатаи, Мари не могла спокойно оставаться в столице, в то время как петербургское общество наслаждается жизнью в Вильне. Она быстро смекнула, как полезно оказаться в городе, заполненном в большинстве своем неженатыми офицерами, и ее приводила в отчаяние мысль, что они будут ухаживать за другими, по мнению Мари, совершенно не заслуживающими внимания женщинами. Уже неделю она носилась с идеей поездки в Вильну, и Докки по опыту знала: если кузина вбила что-то себе в голову, то непременно это осуществит со свойственной ей энергией и умением обратить в свою пользу любую ситуацию, ловко втянув окружающих в собственные планы. А поскольку Мари решила, что баронесса непременно должна отправиться с ней, то можно было уже начинать укладывать вещи, потому что Докки всегда было трудно отказать кузине в ее просьбах.

— О, мне не нужно мужское внимание, — баронесса сделала еще одну — явно безнадежную — попытку увильнуть от этой поездки.

— Не говори глупостей! — Мари подбоченилась и, прищурившись, посмотрела на кузину, которая невольно глубже вжалась в кресло. — Тебе всего двадцать шесть лет, и что бы ни было у тебя с Айслихтом — это вовсе не повод отказываться от ухаживаний мужчин и надежды на новый брак.

Докки поморщилась. Она не любила вспоминать о своем несчастливом замужестве, которое, впрочем, продлилось недолго. Через четыре месяца после свадьбы генерала барона фон Айслихта командировали в Австрию, где он и погиб под Аустерлицем[3], сломав шею при падении с лошади, напуганной близким разрывом гранаты. Так Докки в девятнадцать лет оказалась вдовой и, за неимением других наследников, получила в полное распоряжение весьма приличное состояние мужа. Проведя положенное время в трауре, она продала огромный и мрачный дом барона, переехала в небольшой изящный особняк неподалеку от Летнего сада, обставила его по своему вкусу, завела большую библиотеку и собственный круг общения.

Чин покойного мужа и его связи обеспечили ей доступ в великосветские гостиные Петербурга, а статус вдовы привлекал к ней кавалеров, которые были не прочь вступить в связь с молодой и интересной дамой. Кое-кто даже выражал готовность на ней жениться, в первую очередь, как подозревала Докки, рассчитывая прибрать к рукам ее состояние. Но она не выходила замуж и не заводила любовников, что вызывало немалое удивление в обществе, где ее прозвали «ледяной баронессой». Мари не раз начинала разговор о том, что кузина напрасно проводит время в одиночестве.

— Мне нравится моя жизнь, и я не хочу в ней ничего менять, — упрямо сказала Докки.

Мари вытащила из кармана носовой платочек, картинно прижала его к глазам и пробормотала:

— Даже если ты не хочешь искать себе мужа, неужели тебе все равно, что Ирина останется старой девой?

И, осененная новой идеей, воскликнула:

— Ты ведь все равно собиралась в Залужное, а от Литвы до твоего поместья не так далеко! По дороге ты можешь заехать с нами в Вильну, пробыть там несколько дней, а потом отправиться в Полоцк. Но если ты откажешь, для меня это будет настоящей катастрофой, потому что…

Мари не успела досказать о причинах катастрофы. В дверях появился дворецкий и доложил о приходе госпожи Елены Ивановны Ларионовой, матери Докки, и Вольдемара Ламбурга — самого настырного поклонника баронессы.

— Вы не поехали на обед к Щербиным! — с осуждением в голосе заявила дочери Елена Ивановна, входя в гостиную. — Не думала, что вы столь легкомысленно пренебрегаете приглашениями влиятельных лиц и своими светскими обязанностями.

Докки лишь повела плечами, не собираясь отчитываться перед матерью.

— Что такое?! Что случилось, ma chèrie Евдокия Васильевна?! Вы нездоровы?! — зашумел Ламбург — розовощекий, пышущий здоровьем крупный полноватый мужчина средних лет. Он схватил руки баронессы и покрыл их звучными поцелуями.

— Вполне здорова, — Докки через силу дотронулась губами до его лба, быстро высвободила руки, которые Ламбург неохотно отпустил, и предложила гостям присесть.

Елена Ивановна сухо кивнула враз притихшей Мари, поджала губы и села на диван. Госпожа Ларионова не одобряла дружбу дочери с кузиной, поскольку некогда — тому прошло лет двадцать — поссорилась с матерью Мари, своей старшей сестрой. С тех пор сестры не общались и не разговаривали друг с другом, и Докки даже не подозревала о существовании кузины, пока не познакомилась с ней на одном из приемов несколько лет назад. Случайно выяснив, что приходятся родственницами, они начали общаться и через некоторое время стали близкими подругами.

— Вольдемар заехал к Щербиным, но вас там не оказалось, — заговорила Елена Ивановна, обращаясь к баронессе, — и monsieur Ламбург пожелал самолично осведомиться о вашем самочувствии. Мы встретились с ним на Проспекте, и я также решила вас навестить.

— Вам не стоило себя затруднять, madame, — холодно сказала Докки.

— Вы — моя дочь, — отвечала на это госпожа Ларионова, не обращая внимания на неприязненный тон дочери. — Естественно, я сочла своим долгом увидеться с вами и заодно призвать вас не пренебрегать родным братом и его семьей. Ваш отказ — и должна заметить, под пустым предлогом — посетить прием у Мишеля и Алексы крайне их расстроил. Тем удивительнее наблюдать ваше тесное общение с кузиной вместо налаживания добрых отношений с самыми близкими родственниками.

Докки покосилась на Ламбурга, раздосадованная, что мать затеяла подобный разговор в присутствии посторонних.

— Я уже поделилась с monsieur Ламбургом нашей небольшой семейной проблемой, и он всецело поддерживает мое стремление уладить все эти недоразумения, — сообщила госпожа Ларионова.

Вольдемар согласно закивал головой.

— Ma chèrie Евдокия Васильевна, — гулко провозгласил он. — Ваша матушка совершенно права, утверждая, что вам не следует обижать monsieur Ларионова и его супругу — очаровательную madame Алексу, а также их прелестную дочь Натали. Они всегда рады видеть вас и принимать в своем доме! Недавно я имел доверительную беседу с Михаилом Васильевичем. Он признался, что весьма огорчен размолвкой с вами, и очень надеется…

«Еще бы он не был огорчен! Мишелю нужны деньги, следовательно, ему нужна я, чтобы в очередной раз оплатить его долги», — подумала Докки. Ей было весьма неприятно, что родственники прибегли к посредникам для урегулирования семейных конфликтов и что Ламбург позволяет себе вмешиваться в ее дела.

— Непременно, — пробормотала она в ответ на пылкую речь Вольдемара, не желая вступать с ними в споры и только надеясь, что визитеры не задержатся надолго в ее доме. Но госпожа Ларионова, основательно устроившись на диване, принялась читать дочери нотации о ее сестринском и дочернем долге, которым якобы она пренебрегает. Докки по обыкновению не приняла близко к сердцу укоры матери, которая всегда была ею недовольна.

Госпожа Ларионова сердилась на дочь за то, что та была финансово независима и не желала поделиться с близкими родственниками своим состоянием и не прислушивалась к советам родителей. Не менее обидным для Елены Ивановны было и то обстоятельство, что для баронессы фон Айслихт были открыты двери в те дома высшей петербургской знати, куда представители пусть обедневшей, но старинной дворянской фамилии Ларионовых не мечтали и попасть.

Докки же, будучи поздним и нелюбимым ребенком, давно смирилась со своим незавидным положением в семье, где никогда не чувствовала себя родной и желанной. С ранних лет отец не замечал ее, у матери она всегда вызывала раздражение, брат — а впоследствии и его жена, и дочь — относились к ней с плохо скрываемым пренебрежением и даже презрением. Но если в детстве Докки мечтала завоевать любовь родителей и брата, удостоиться хоть доли ласки и внимания, то теперь ей от них уже ничего не было нужно. Для внешнего приличия она поддерживала отношения со своей семьей, нанося короткие визиты на именины и в праздники. Родственники также не стремились общаться с баронессой, вполне довольствуясь получением от нее денег да пригласительных билетов на престижные увеселения в высший свет, которые не могли раздобыть без ее помощи.

Тем временем Вольдемар Ламбург в присущей ему напыщенной и витиеватой манере рассказывал Мари о своем новом назначении.

— Да-с, madame, смею уверить, министр был мной весьма доволен, весьма доволен-с, — зычным голосом разглагольствовал он, иллюстрируя свою речь неуклюжими взмахами больших рук. — Когда он увидел, что я все еще нахожусь в приемной — я сидел там с утра, а шел уже третий час пополудни, — то отдал должное моей усидчивости и желанию услужить, да-с… Его сиятельство незамедлительно принял меня, и я смог передать пакет лично, из рук в руки, так сказать. Так что теперь я буду служить секретарем, да-с, в подчинении у самого…

Елена Ивановна одобрительно улыбнулась Вольдемару и тихо сказала дочери:

— Господин Ламбург получил повышение. Теперь он коллежский советник и не последний человек в канцелярии. Впереди у него хорошая карьера. Он сказывал мне, что сделал вам предложение.

Докки нахмурилась, а госпожа Ларионова с некоторым беспокойством в напряженно зазвучавшем голосе выдавала истины, которые каждая мать непременно должна высказать своей неустроенной дочери:

— С вашей стороны было недальновидно ему отказывать. Вы уже не первой молодости и вряд ли сможете подыскать себе лучшую кандидатуру в мужья. У него есть кое-какое состояние, министр к нему благоволит, да и выглядит Вольдемар вполне представительно. Хотя, учитывая вашу неспособность иметь полноценную семью, возможно, вы поступили осмотрительно…

Мысленно ругая Ламбурга за болтливость, Докки покосилась на него, но он, увлеченный своим рассказом, не заметил ее укоризненного взгляда. Впрочем, он бы его и не понял — Вольдемар относился к тем счастливым представителям человечества, которые видят и слышат только себя.

Он действительно сделал ей предложение, но она его не приняла. Докки не хотела выходить замуж, слишком дорожа своей независимостью, чтобы добровольно ее лишиться. Были и другие причины для отказа, для нее весьма весомые, которые многие из ее знакомых восприняли бы, вероятно, как несерьезные и несущественные.

— Я не собираюсь повторно замуж, madame, — ответила она матери.

Та кивнула, успокоенная ответом дочери, и обратилась к Ламбургу с расспросами о его нынешней службе. Вольдемар отвечал со всевозможными подробностями и так громко — он всегда был невозможно громогласен, что даже Елена Ивановна вскоре сделала попытку прервать его монолог.

— Сегодня я встретила madame Жадову, — быстро проговорила она, едва Ламбург сделал паузу. — Ее сын — он служит в Главном штабе — сейчас находится в Вильне. К нему едет жена с дочерьми. Жадова сказывала мне, что он был против их приезда: мол, жизнь там дорогая, полно беспутных офицеров, которые творят бог знает что… Но Аннет — его жена — все надеется подыскать для дочерей хоть каких женихов. Девицы, бедняжки, некрасивы, да и приданого у них, почитай, что нет. Жадова говорит, в Вильне устраиваются всевозможные празднества, и многие ее знакомые также намерены оставить Петербург, чтобы принять участие в тамошних увеселениях.

Мари метнула на Докки несчастный взгляд, а Елена Ивановна продолжала:

— Не понимаю, что за охота тащиться невесть куда, снимать неудобное жилье за огромные деньги, поскольку город наводнен приезжими, — и все ради нескольких балов с неотесанными офицерами.

— Не скажите-с, — глубокомысленно изрек Вольдемар. — В Вильне собирается весь цвет общества, а присутствие государя и его окружения придает особую пышность и значение всем проводимым торжествам. Ежели еще суметь особо себя проявить на глазах влиятельных людей, то польза от того может быть немалая. Кабы я мог выхлопотать себе командировку в Вильну, то — поверьте! — непременно бы осуществил. Но я требуюсь министру здесь, да-с, так что волей-неволей приходится отказываться от личных устремлений ради пользы дел государственных. И я счастлив, ma chèrie Евдокия Васильевна, — обратился он к Докки, — что вы сочли для себя возможным остаться в Петербурге. Это позволит нам проводить время в приятных беседах, наслаждаясь обществом друг друга…

Докки, нисколько не прельщенная подобной перспективой, была вынуждена ответить ему обычными любезными фразами, но после ухода визитеров в сердцах воскликнула:

— Вольдемар совершенно невыносим! Любой другой мужчина, получив отказ, давно бы оставил отвергнувшую его женщину в покое. Ты слышала: он собирается проводить со мной время в приятных беседах?! Уму непостижимо! До чего спесивый и толстокожий тип!

— Но он влюблен в тебя, — с завистью сказала Мари. — Его желание добиться от тебя взаимности весьма похвально. К тому же, насколько я понимаю, твоя мать всячески поддерживает его стремление жениться на тебе.

— Он влюблен не в меня, а в мое состояние и связи в обществе, — усмехнулась Докки. — Вольдемар хоть и глуп, но себе на уме. Он прекрасно понимает, что с его неясным происхождением и весьма скромными доходами у него нет возможности жениться на юной девице с хорошим приданым. Поэтому он и выбрал меня — вдову со средствами и с положением, рассчитывая, что я обеими руками ухвачусь за его предложение. Он был раздосадован моим отказом, но вовсе не обескуражен, считая по всему, что со временем я все же приму его руку, если он будет настойчив и последователен в своих стремлениях. Что касается моей матери, то, уверяю тебя, она до смерти боится, что я выйду замуж. Ведь тогда я должна буду прислушиваться к мнению своего супруга, которому вряд ли понравится, что приличная часть моего состояния уходит на содержание родственников.

Мари округлила глаза:

— Но она поощряет его ухаживания за тобой!

— О, она знает, как лучше всего отвратить меня от повторного замужества, — Докки скривила губы. — Стоит ей лишь поддержать моего ухажера, как я тут же дам ему отставку. И ее вполне устраивает назойливость Вольдемара: ведь пока он крутится подле меня, другие мужчины, посчитав, что я им увлечена, не станут за мной ухаживать.

— Будто она не видит, что ты и так обходишь мужчин стороной! Да об этом все говорят! Хотя я до сих пор не понимаю, почему ты отвергла князя Рогозина…

Докки устало откинула голову на спинку кресла. Упоминаниями о князе Рогозине Мари мучила ее уже полгода, не в силах понять, как кузина смогла отказаться от красавца адъютанта, который вдруг воспылал к Докки нешуточной страстью и несколько недель упорно за ней волочился. Весь свет с наслаждением взирал на представление, что устроил князь, добиваясь расположения «ледяной баронессы». Он заваливал ее дом цветами и подарками (последние она упорно возвращала), якобы случайно встречал на прогулках, оказывался кавалером на балах и не отходил от нее на приемах. Поначалу Докки было лестно его внимание, но очень скоро князь наскучил ей своими банальными комплиментами, картинно-проникновенными взорами и развязными манерами завзятого дамского угодника.

— Он не настолько мне нравился, чтобы я захотела иметь с ним какие-либо отношения, — в который раз объяснила Докки кузине. — Замуж он меня не звал, да я бы и не приняла его предложение, а вступать с ним в связь у меня не было никакого желания.

— Он так красиво за тобой ухаживал! Жениться он на тебе бы не женился, конечно, но какое-то время вы могли провести вместе. Не понимаю, что тебя останавливало. Ты вдова, к тому же бесплодна, вполне могла позволить себе некоторые вольности, — простодушно добавила Мари и, смутившись, хихикнула.

Докки неприятно кольнули слова кузины о бесплодии, на что недавно намекала и мать, говоря о неспособности дочери создать полноценную семью. Родственники утвердились в подобном мнении о Докки на том основании, что за четыре месяца замужества она так и не забеременела. Мать, брат и невестка не раз давали ей понять, что женщина, неспособная родить, — существо никчемное, не представляющее никакой ценности. Такая женщина, твердили они, не может рассчитывать на повторный брак и должна жить только интересами своей семьи.

Докки не показывала вида, что ее задевают подобные разговоры, но ей было нелегко признавать собственную ущербность. С одной стороны, она была даже рада, что не смогла понести от нелюбимого мужа, но порой ее охватывало нестерпимое желание иметь ребенка. Ребенка, которого бы она могла любить, потому что ее теперешняя жизнь — обеспеченная и внешне беззаботная — без любви была тосклива и пуста. И она скорее ожидала колкостей от матери, брата или невестки, но не от кузины, к которой была искренне привязана. Увы, Мари порой проявляла бестактность, а то и дурные манеры, на что Докки старалась не обращать внимания, дорожа дружбой с единственной из родственников, кто по-доброму к ней относился.

Мари не заметила, что задела чувства баронессы, и принялась увлеченно размышлять о шансах немолодых вдов на замужество, затем вновь вернувшись к князю Рогозину, поразившему ее воображение своей внешностью, манерами и той пылкостью, с какой он добивался расположения баронессы.

— Не понимаю, — завела свою волынку Мари, чем вынудила Докки ответить резче, чем она собиралась.

— Не люблю подобных самодовольных красавчиков, которые считают, что весь свет сошелся на них клином, — сказала она. — Князь считал, что оказал мне высокую честь, выделив меня из толпы жаждущих его внимания дам, и был уверен, что от счастья я сразу упаду в его объятия. Когда этого не произошло, задетое самолюбие заставило его добиваться моего расположения, но чем больше он меня преследовал, тем большее раздражение вызывал.

— Как может раздражать ухаживание мужчины, да еще такого молодого и красивого? — пробормотала Мари.

Докки лишь пожала плечами, подумав, что внимание мужчины приятно только при условии, что он нравится. В противном случае это не может доставить никакого удовольствия.

— Так что же ты решила насчет поездки в Вильну? — спохватилась Мари. — Или ты хочешь остаться в Петербурге, чтобы не расставаться со своими родственниками, и боишься, что monsieur Ламбург заскучает без твоего общества?

Докки засмеялась:

— Ты никак не уймешься, даже зная, что Вильна меня совсем не прельщает. Балов да приемов в избытке и в Петербурге. А от родственников и Вольдемара я с таким же успехом могу скрыться в полоцком имении.

— Но я не доберусь одна в Вильну и не смогу там… — Мари отвела глаза и, запинаясь, призналась:

— Зимой я потратила почти все деньги на платья для Ирины. У меня осталось совсем мало средств — их даже не хватит на дорогу и съем квартиры в Вильне. Да и нет у меня таких знакомств, которые помогли бы войти в тамошнее общество. У тебя титул, есть связи, и в Вильне тебе будет просто получить приглашения на любые увеселения…

У кузины задрожал голос, а Докки еле слышно вздохнула. После кончины мужа Мари — скромного чиновника одного из министерств, кузине в наследство достались лишь долги да ветхий деревянный дом. Докки помогла ей расплатиться с кредиторами, привести в порядок жилье и посоветовала переселиться с дочерью во флигель, а сам дом разделить на квартиры и сдавать, чтобы иметь хоть какие средства на жизнь. Благодаря этому Мари стала получать пусть небольшой, но стабильный доход, который, правда, тут же почти целиком спускался на наряды и развлечения. Теперь у нее не оказалось денег на поездку, потому она с такой настойчивостью и уговаривала свою состоятельную родственницу отправиться с ней в Вильну. Докки начала смиряться с неизбежным.

— И ты слышала, туда едет Аннет Жадова, — чуть не плача говорила кузина. — Хотя мы с ней знакомы, она ни за что не представит нас с Ириной ни одному офицеру, приберегая их для своих девиц. Я тебе рассказывала, как на новогоднем бале барон Швайген — такой очаровательный молодой полковник! — пригласил Ирину на мазурку. Так Жадова со мной после этого перестала разговаривать и распространяла слухи, что я нарочно подстроила… что я вынудила Швайгена танцевать с моей дочерью, хотя на самом деле…

Докки столько раз слышала эту историю, что сама могла ее живописать во всех подробностях. Аннет Жадова действительно была не очень приятной особой, известной любовью к сплетням и интригам. Докки была с ней знакома, но редко встречала в обществе, поскольку эта дама не была вхожа в те великосветские салоны, которые были открыты для баронессы фон Айслихт. Жадовой, как и Мари, и семье Ларионовых, приходилось довольствоваться менее престижным кругом, состоявшим из семей чиновников и офицеров не самого высокого ранга, не обладающих необходимыми связями, средствами и особыми заслугами перед отечеством.

— Жадова в Вильне пристроит своих дочерей, а Ирина останется без женихов, — стенала Мари, вновь вытащив платочек из рукава и прикладывая его к покрасневшим глазам. — И если я даже заложу свое единственное колье и рубиновые серьги, мне все равно не хватит на поездку…

Докки более не могла выносить этих причитаний. Она шутливым жестом подняла руки и сказала:

— Все, сдаюсь. Я отвезу тебя в Вильну.

— О, chèrie! — Мари, чуть не прыгая от радости, сжала руки кузины, а затем закружила по гостиной. — Едем, едем в Вильну! Как я счастлива! Мы с Ириной век будем тебе благодарны! И ехать нужно в ближайшее время, прямо завтра, потому как иначе…

— Как только соберемся, — охладила ее пыл Докки. — Я попробую выхлопотать подорожную, хотя слышала, что с почтовыми лошадьми большие сложности. Нужно будет взять с собой экипажи, коляску для прогулок, верховых лошадей…

— Наряды! И непременно купить новые шляпки!

— Надеюсь, Афанасьич найдет нам в Вильне подходящее жилье.

— О, Афанасьич найдет! — воскликнула Мари и замурлыкала что-то себе под нос, крутясь перед зеркалом, висящим в простенке между окнами.

Афанасьич — доверенный слуга и правая рука Докки — славился своим умением организовать все и вся самым лучшим образом. Его способность сделать, достать, договориться и распорядиться порой приводила в изумление даже баронессу. Афанасьич всегда сопровождал барыню в поездках, в любом месте обеспечивая ей комфорт в первостатейном виде.

— Но учти, я там надолго не задержусь, — сказала Докки ликующей кузине. — Оставлю вас в обществе ищущих благосклонности Ирины офицеров, а сама уеду в Залужное.

Мари заверила свою, как она заявила, «отзывчивую, добрую, изумительную, во всех отношениях расчудеснейшую chèrie cousine», что той непременно понравится славный город Вильна и блестящее общество, которое только и ждет их приезда.

— Ты еще не захочешь оттуда уезжать! — заявила она. — Вспомнишь, что ты молодая женщина, обзаведешься поклонниками, — Мари хихикнула. — Потом будешь меня благодарить, что я тебя вытянула из этого скучного Петербурга.

Когда Мари наконец уехала, Докки, несколько озадаченная своим согласием на эту авантюру, отправилась составлять список того, что нужно будет взять с собой в дальнюю дорогу.

Она прошла анфиладу просторных комнат, обставленных изящной мебелью из орехового и букового дерева, и оказалась в библиотеке, которую использовала и как личный кабинет. Кроме больших шкапов, заполненных книгами, там стояли столы, удобные кресла и диваны, обитые бледно-зеленой узорчатой тканью, и бюро с многочисленными ящичками. Высокие французские окна библиотеки выходили в небольшой сад, примыкающий к дому.

Порывшись в одном из шкапов, Докки нашла нужную ей карту и разложила на столе, чтобы посмотреть, какой дорогой им предстоит добираться до Вильны.

— Через Псков или Нарву, — пробормотала она, разглядывая Чудское озеро и чувствуя, как в ней поднимается желание отправиться в это путешествие.

Докки, сколько себя помнила, всегда интересовалась географией и историей, не раз переносясь мыслями из тесной и неуютной комнаты в родительском доме в ушедшие столетия и дальние страны, описываемые в дешевых романах и редких исторических сочинениях, пылившихся на полках крошечной домашней библиотеки. Книги и старенький полустертый глобус питали ее воображение, позволяя в мечтах увидеть зеленые греческие острова, шотландские вересковые пустоши, снежные альпийские вершины, виноградники французских долин и норвежские фьорды; древние храмы, готические соборы, средневековые замки, города с переплетающимися узкими улочками и домами под черепичными крышами…

Обустроившись в собственном доме, Докки завела обширную библиотеку, в которой немалое место занимали исторические записки и дневники путешественников. Она проводила немало часов над географическими картами (коих у нее теперь было целое собрание), изучая описываемую в прочитанных книгах местность и путешествуя по ней вместе с героями.

Однажды, находясь в гостях, Докки разговорилась с неким господином, только вернувшимся из путешествия по Италии, и пригласила его и еще несколько своих знакомых к себе на ужин, чтобы услышать более обстоятельный рассказ о его поездке. Вечер получился весьма занятным, рассказчик и его слушатели остались крайне довольны спонтанными «географическими посиделками». В следующий раз этот господин привел с собой приятеля, некогда посетившего Грецию, затем объявились и другие любители странствий, охотно делившиеся своими впечатлениями о странах, где побывали. Увеличивался и круг заинтересованных слушателей, появились завсегдатаи этих собраний, и вскоре по Петербургу разошелся слух о вечерах путешественников в доме баронессы Айслихт.

Неожиданно для самой себя Докки стала хозяйкой весьма популярного в свете салона, на который было престижно попасть как в качестве рассказчика, так и в качестве гостя. Сама она, хоть и имела средства и возможности для путешествий, так никуда и не выбиралась из Петербурга, не считая ежегодных выездов на летние месяцы в принадлежащее ей новгородское имение Ненастное. Она убеждала себя, что не едет путешествовать то из-за войны, все эти годы с небольшими перерывами идущей в Европе, то из-за загруженности делами и обязательствами перед родственниками и знакомыми, то из-за отсутствия компании — не одной же ей пускаться в столь долгую, хоть и захватывающую поездку за границу.

Как-то завсегдатаи ее салона решили устроить небольшое путешествие по Европе и звали Докки с собой, но у нее вновь появились отговорки, по которым она никак не могла принять участие в этой увлекательной поездке. И тогда ей пришлось признаться самой себе, что она попросту боится каких-либо даже кратковременных перемен в своей устоявшейся жизни и не решается отправиться пусть в заманчивую, но неизвестность. Была и еще одна причина, из-за которой Докки отказалась от поездки: она остерегалась сближения с людьми и предпочитала держаться со всеми на определенной дистанции, не подпуская к себе никого ближе, чем того требовал светский этикет. Поэтому она продолжала путешествовать исключительно при помощи книг и рассказов знакомых, ограничивая свои дружеские связи кузиной Мари и еще одной близкой подругой — Ольгой Ивлевой. И вот теперь мечта Докки — пусть и под влиянием обстоятельств — наконец могла осуществиться.

Глава II

Афанасьич с большим неудовольствием воспринял известие о предстоящей поездке в Литву.

— Помяните мое слово — ни к чему вам эта кутерьма, — ворчал он. — Тащиться за тридевять земель, чтоб Маришку вашу с ее девицей к армейцам свезти.

— Но нам по дороге, — пояснила Докки, придерживаясь весьма спорной версии, по которой крюк в несколько сотен верст, чтобы добраться до полоцкого имения через Вильну, казался вполне оправданным.

Афанасьич фыркнул, всем своим видом показывая: какие бы доводы ни приводила барыня в пользу этого путешествия, ей его не провести, и он прекрасно понимает, почему она поддалась уговорам своей кузины.

— Вьют из вас веревки, — пробормотал он и в сердцах крякнул.

Докки только вздохнула, видя, что не в силах умилостивить своего слугу, крайне неодобрительно относившегося к ее родне. Афанасьич вполне резонно считал, что они злоупотребляют добротой и мягкостью баронессы.

— Ну, коли решили, то куда денешься — поедем, — наконец сказал он. — Хотя прежде стоило бы гостиницу, а еще лучше квартиру снять, чтоб на улице не остаться.

— Я поговорю с Букманном, — заверила его Докки. — Возможно, у него в Вильне есть знакомые, которые помогут…

Она осеклась, сообразив, что такие вещи делаются заранее, а не в последние дни перед отъездом.

«Но все равно стоит побеседовать с Петром Федоровичем», — подумала Докки. Ее поверенный в делах — Петр Букманн — имел обширные связи в своем кругу в России и за границей и через знакомых мог помочь ей подыскать в Вильне приличное жилье.

— Негоже все в последний момент, — буркнул Афанасьич, который порой становился чрезвычайно упрямым.

Докки бросила на него виноватый взгляд. Крепкому, невысокого роста слуге было лет пятьдесят от роду, он растерял волосы и был лыс, но зато носил пышные усы, за которыми тщательно ухаживал. Афанасьич достался баронессе вместе с полученным от мужа наследством в качестве привратника при доме, посыльного и сторожа. Некогда у него была жена, состоявшая при хозяйской прачечной; она умерла от тифа, едва успев родить сына, которого в возрасте семнадцати лет за какую-то провинность барин отдал в солдаты. По иронии судьбы Айслихт и его бывший крепостной погибли в одно и то же время в сражении под Аустерлицем.

Когда Докки поселилась в доме мужа, Афанасьич отнесся к ней с небывалой теплотой и всегда находил для нее слова поддержки и утешения. Докки, чувствовавшая себя одинокой и несчастной, нашла в его лице не только слугу, но и друга. После гибели барона, став полновластной хозяйкой, она не забыла, кто поддерживал ее в трудное время. Докки дала Афанасьичу вольную и выделила приличное денежное содержание. Но он не захотел расстаться с баронессой, которую успел полюбить как родную дочь, и все эти годы находился при ней в статусе личного доверенного слуги. Самого себя назначив ответственным за хозяйство в доме, он исправно следил и за самой барыней: поддерживал ее, наставлял, о ней заботился и составлял ей самую понимающую и душевную компанию.

От природы смекалистый, Афанасьич был по-житейски мудрым и рассудительным человеком, хотя и своенравным; порой любил поспорить — даже себе во вред. Со слугами обходился строго, но справедливо, а в обращении со своей хозяйкой позволял себе некоторую фамильярность, которую Докки терпеливо принимала, зная, что он бескорыстно печется о ее благе и переживает за нее, как никто другой.

— Не ворчи, — сказала она. — В конце концов я всегда хотела путешествовать, и теперь мне выдалась прекрасная возможность воплотить свои мечты в жизнь. Вильна, говорят, красивый город с множеством достопримечательностей…

— Как же, примечательности, — Афанасьич недоверчиво покачал головой и отправился отдавать распоряжения насчет сборов в дорогу, а также послать лакея к Букманну, чтобы тот заехал к баронессе в ближайшее время.

Петр Федорович Букманн (по отчеству Фридрихович, но все для удобства называли его Федоровичем) прибыл в особняк Докки в тот же день ближе к вечеру с пухлым портфелем, набитым бумагами. Это был худой и очень высокий господин неопределенно-средних лет с длинными костлявыми ногами и руками и редеющими соломенного цвета волосами. Букманн прежде был поверенным барона Айслихта, и Докки, едва вступив в права наследования, хотела было отказаться от его услуг, но вскоре поняла, что Петр Федорович — человек весьма умный и порядочный, рьяно отстаивающий ее интересы.

В этом она смогла убедиться после гибели мужа. Ее мать, дабы прибрать к рукам наследство барона, попыталась вернуть дочь в родительский дом, утверждая, что той не подобает жить одной и по молодости она не сможет правильно распорядиться доставшимися ей средствами. Когда Докки отказалась это сделать, Елена Ивановна нашла некоего пройдоху-стряпчего, с его помощью намереваясь затеять тяжбу, дабы получить опеку над дочерью и, соответственно, право на управление ее состоянием. В той ситуации Букманн проявил себя блестящим образом, отстояв интересы баронессы, и с тех пор ни разу не дал повода усомниться в своей надежности. Все эти годы он успешно занимался финансовыми делами Докки, заметно приумножив ее состояние и доходы с поместий толковыми советами и распоряжениями.

— Очень хорошо, Евдокия Васильевна, что вы решили поехать в Залужное, поскольку сведения, приходящие оттуда, весьма неутешительны и, я бы сказал, сомнительны, — сказал Букманн, едва они устроились за столом в библиотеке.

— Все очень неясно, — Петр Федорович достал документы и нацепил на длинный нос очки. — Вот…

Он ткнул узловатым пальцем в бумагу.

— Очередной отчет управляющего составлен крайне небрежно, зерновые и мясо были проданы по ценам ниже, чем по губернии, — сообщил Букманн. — Оброк также ниже — в среднем по 16 рублей 70 копеек, хотя в прошлом году он равнялся 17 рублей 15 копеек… при трех днях барщины… Большой падеж скота и птицы… неурожаи…

Поверенный не раз призывал Докки разобраться с новым управителем Залужного, четыре года назад занявшего место прежнего, скоропостижно скончавшегося от горячки. Вместо того чтобы поручить Петру Федоровичу найти надежного человека, Докки по просьбе какого-то приятеля ее брата наняла некого Семена Легасова, который служил до того в нескольких имениях и вроде бы имел опыт в ведении хозяйства. Ей бы задуматься, почему Легасов долго не продержался ни на одном месте, но она спешила отправить в поместье управителя, за что теперь и поплатилась — за время его службы Залужное с каждым годом приносило все меньше дохода и на глазах приходило в упадок.

Судя по документам, можно было с уверенностью предполагать, что часть поступлений Легасов попросту кладет в свой карман. Недавно выяснилось, что он вступил в подряд по заделке дорог и посылает крестьян на эти работы, как не испросив разрешения у Докки, так и не удосужившись внести новую статью дохода в отчетность. Кроме того, на Легасова приходили жалобы от соседей и крестьян, что он-де безобразничает, рубит чужой лес, травит собаками поля и притесняет деревенских.

Докки следовало разобраться и с управителем, и с хозяйством, и хотя ей ужасно не хотелось ехать в Залужное, как и вступать в тяжбы с Легасовым, выхода у нее не было.

— Думаю, в середине мая я буду в имении, — сказала Докки, едва Петр Федорович замолчал.

— Тогда я приготовлю для вас копии отчетов, а также сравнительные цены и доходы по Могилевской губернии, — сказал Букманн и набросал на бумаге пункты, на которые баронессе следовало обратить особое внимание по прибытии в поместье.

— Еще я хотел бы, Евдокия Васильевна, поговорить о счетах ваших родственников, — он осторожно кашлянул, зная, как она не любит вдаваться в подробности, касающиеся трат ее семьи.

— Непременно, — пробормотала Докки, но едва Букманн полез за бумагами, она торопливо добавила:

— Может быть, в другой раз, когда я вернусь в Петербург? — и, не дав ему возможности возразить, заговорила о Вильне, куда ей нужно отвезти кузину, поинтересовавшись, нет ли у Петра Федоровича знакомых, которые помогут ей снять там жилье.

Букманн, увы, мог лишь списаться с неким стряпчим в Риге, который наверняка имел связи в Вильне, но, поскольку это должно было занять порядочно времени, Докки поблагодарила и отказалась от его предложения, заявив, что Афанасьич что-нибудь придумает.

Затем, так и не дав поверенному возможности вновь вернуться к разговору о счетах родственников, она проводила Букманна до дверей, стараясь не замечать его укоризненного взгляда. Он не раз пытался обсудить с Докки, разумно ли оплачивать непомерные расходы членов ее семьи, беспокоясь, что великодушие баронессы рано или поздно пробьет порядочную брешь в состоянии, но она всячески избегала бесед на эту тему. Ей же было легче оплачивать счета родных, чем беспрестанно выслушивать претензии Мишеля и укоры матери, которые рассматривали Докки как постоянный и неиссякаемый источник денег. Помимо того, что она выплачивала родителям и семье брата ежеквартальное — и немалое — содержание, они то и дело требовали от нее дополнительные средства на проживание или погашение срочных векселей. Докки корила себя за мягкотелость, но давала им деньги, а в последние годы, устав от постоянных просьб и требований родственников, и вовсе передала все в руки поверенного, распорядившись, чтобы тот оплачивал любые их расходы.

Лишь недавно, узнав, что Мишель прислал очередной счет на весьма значительную сумму, Докки впервые упрекнула брата в непомерных тратах. Это показалось ему весьма оскорбительным. Не стесняясь в выражениях, он обвинил ее во всевозможных грехах, в том числе в скупости, на что она обиделась и не поехала на прием в его доме. Мадам Ларионова, обожающая своего непутевого сына, потому и нанесла сегодня визит дочери, дабы примирить Докки с братом не столько ради мира в семье, сколько для выяснения, не окажется ли под угрозой оплата новых трат Мишеля, и напоминания дочери о ее обязательствах перед родственниками.

— Так вы все же едете в Вильну? — удивилась Ольга Ивлева, когда на следующий день Докки заехала попрощаться с ней и ее бабушкой — княгиней Софи Думской.

Ольга также увлекалась путешествиями и была частой гостьей салона Докки. Они сблизились на почве не только общих интересов и взаимной симпатии, но и одиночества — обе были бездетными вдовами. Между собой у них оказалось куда больше точек соприкосновения, чем с замужними дамами, большинство которых сводили все разговоры к домашним делам, детям и мужьям. Докки и Ольга не лезли друг другу в душу, не пускались в ненужные откровения; их взгляды на жизнь были весьма схожи, а взаимное общение доставляло им немалое удовольствие.

— Вы говорили, вас не привлекает эта поездка, — продолжила Ольга, не скрывая своего недоумения от неожиданного решения подруги, которая еще накануне в Вильну не собиралась.

— Совсем не привлекает, — призналась Докки. — Но Мари очень хочет туда попасть, а мне все равно надобно ехать в Залужное. Мы решили поехать вместе, а затем я отправлюсь в имение. Все равно по дороге, — смущенно добавила она.

— Кхм, — громко кашлянула бабушка Ольги — маленькая сухонькая пожилая дама, клевавшая носом в огромном кресле у изразцовой печи. — Знаю я эти ваши «по дороге». Мария ваша небось поиздержалась, вот и тянет вас с собой, чтоб на дармовщину доехать да обустроиться. Распустили вы, моя дорогая, своих родственничков, скажу я вам.

В обществе не было секретом, что баронесса фон Айслихт оплачивает счета Ларионовых и помогает деньгами кузине. Княгиня не раз намекала Докки, что рано или поздно родственники — при их-то способности транжирить деньги! — ее разорят. «Ежели вы останетесь без средств, дорогая, о вас некому будет позаботиться», — не раз повторяла она.

Докки отмалчивалась, в глубине души признавая правоту Думской: родные действительно вовсю пользовались ее безотказностью. Ее бесхарактерность сердила княгиню, которая, несмотря на возраст и кажущуюся хрупкость, обладала сильным и даже суровым характером, прославившись в свете, где имела немалый вес, прямотой и язвительностью, отчего ее побаивались, стараясь лишний раз не попадаться ей на глаза и на язык.

Княгиня была весьма расположена к подруге внучки, обходилась с ней без церемоний, как со своей, и Докки порой думала, как хорошо иметь такую бабушку — своих собственных она и не помнила.

— Зато Докки теперь вволю попутешествует, — сказала Ольга, которая в любой ситуации всегда старалась увидеть хорошие стороны. — Я слышала, Вильна по архитектуре близка к старинным среднеевропейским городам, весьма отличающимся от российских.

— Там город и не разглядишь, — фыркнула Думская. — Вся армия в округе лагерями стоит да на квартирах.

— Тогда Докки сможет воочию полюбоваться русской армией, — подтрунила Ольга. — В Вильне сейчас собрался весь цвет нашего офицерства.

— Это меня более всего и страшит, — пробормотала Докки.

— Помню, помню, — хмыкнула княгиня. — Знаю я вашу нелюбовь к военным и… да, к немцам. Но, дорогая, откуда ж взяться русским в Петербурге? Их теперь тут днем с огнем не сыскать, разве в глухой провинции. При Петре нашем Алексеиче[4] немчура сюда как нахлынула, так теперь, считай, каждый второй ежели не немец, так пруссак. Всякие там Гринберги да Гроссбухи…

Княгиня тоненько захихикала и приложилась к рюмке со смородиновой наливкой, графинчик с которой непременно находился у нее под рукой.

— И все военные, куда ни кинь взгляд, — продолжила она. — В нашей России-матушке, созданной по образу и подобию войска на марше, все служат, рапортуют и носят мундиры, и некуда деться от их армейских привычек.

Она задумалась и мечтательно протянула:

— Хотя… Должна признаться, я всегда была неравнодушна к военной форме. Мундир придает особый, бравый и статный вид любому, даже самому неказистому мужчине. А уж когда на коне, да с саблей наперевес…

Она вздохнула, Докки с Ольгой с улыбкой переглянулись. В свете о княгине до сих пор ходили легенды, поскольку при дворе императрицы Екатерины Алексеевны[5] она вела весьма оживленный образ жизни, и ее имя связывали с некоторыми известными в то время вельможами. Думская несколько раз была замужем, и даже сейчас у нее под рукой имелось несколько поклонников, всегда готовых ей услужить.

— У меня, напротив, вид военного мундира вызывает отвращение, — призналась Докки.

— Потому вы все гоняете этого… как его… Ламброда… — Думская подлила себе наливки.

— Ламбурга, — поправила ее Ольга. — Но он состоит на статской службе.

— Статские тоже носят мундир, да и все бывшие военные, — отмахнулась княгиня. — После отставки из армии идут служить во все эти департаменты да министерства.

— Ламбург в армии, кажется, не служил, — Ольга вопросительно посмотрела на Докки.

— Не служил, — кивнула Докки.

— Потому и такой занудный, — сделала вывод Думская и, посмеиваясь, сказала:

— Он мужчина, конечно, большой и шумный, но способен взволновать женщину, лишь напугав ее раскатами своего голоса. А ежели сердечко ее и забьется при его виде, так только от ужаса при мысли, что ей придется терпеть его докучливое присутствие и выслушивать его пустые разглагольствования.

— Зато не военный, — рассмеявшись, сказала Докки.

Ламбург казался человеком добрым и бесхитростным, но его бестолковость вкупе с беспардонностью, угодливость и трусливость были не теми качествами, которые могли привлечь к нему неглупую женщину, каковой себя считала Докки. Она никогда не поощряла его ухаживаний и уже не знала, как от него отделаться, поскольку Вольдемар не понимал ее намеков и не замечал ее проскальзывающей неприязни, которую она, будучи светской дамой, не смела слишком явно демонстрировать.

Ольга и ее бабушка также еле выдерживали компанию Ламбурга, но если подруга не считала возможным что-либо говорить по его поводу, то княгиня никогда не упускала случая пройтись насчет Вольдемара.

— Вот вбили себе в голову всякий вздор! — тем временем говорила Думская. — Где это вы в наше время найдете не военных да еще и не в мундире?! Разве смените светский круг на какой другой, где военные встречаются реже. Но почему-то мне не кажется, что общение с купцами и мещанами доставит вам особенное удовольствие.

Докки лишь повела плечами, сознавая, что перебарщивает в своем нерасположении к немцам и военным, она тем не менее даже не пыталась перебороть в себе стойкую неприязнь к тем и другим после своего замужества. Она делала исключение только для своего поверенного немца Букманна, которого слишком ценила и уважала, чтобы позволить в его случае взять верх над собственным предубеждением.

— Раз уж вас Маришка вытянула в Вильну, то используйте возможность и познакомьтесь там с достойными мужчинами. Вдруг кто по сердцу придется? Ваше вдовство, — княгиня окинула сердитым взглядом внучку и ее подругу, — вовсе не повод вести жизнь старых дев. Каждой женщине, независимо от ее возраста и жизненного опыта, нужно мужское внимание, вот что я вам скажу, мои дорогие. О, господи! — она досадливо крякнула. — Молодые, девчонки совсем, а записали себя в монашки! В любви есть свое удовольствие, которое вы никогда не получите ни от своих книг, ни от подружек, ни от…

— Бабушка! — покраснев, воскликнула Ольга, которая, как и Докки, проводила годы своего вдовства в одиночестве, и, желая сменить тему разговора, обратилась к подруге:

— Катрин Кедрина сейчас тоже находится в Вильне.

Катрин была их давней хорошей приятельницей. В конце зимы бригаду, в которой служил ее муж, генерал-майор Григорий Кедрин, перевели в Литву, и Катрин поехала к нему, оставив детей в Петербурге.

— С удовольствием увижусь с ней, — кивнула Докки. — Хотя я не намерена там задерживаться…

— И зря, — вновь напомнила о себе княгиня. — Я вон и Ольгу пыталась туда отправить, не хочет ни в какую. Может, с Докки поедешь? — обратилась она к внучке. — Все веселее, чем здесь с бабкой куковать — молодежь вон вся в Вильне гуляет.

Ольга отрицательно покачала головой:

— Докки пробудет в Вильне лишь несколько дней, бабушка. К нам же в мае приезжает ваша сестра…

— Нелегкая ее несет, — проворчала Думская. — А ведь в Вильне такое общество!

Она причмокнула, оживилась и стала загибать пальцы.

— Князь Вольский — камергер. Пожалуй, для вас староват, но хорош был лет тридцать назад. И этот, как бишь его… Санеев. Генерал, с лентой. Впрочем, у него жена да и возраст уже… кхм…

Княгиня бодро перечислила с десяток-другой известных и малоизвестных фамилий, припоминая чин и семейное положение каждого, и настоятельно порекомендовала Докки обратить внимание на холостых офицеров. Некоторых из них баронесса встречала в петербургском обществе и водила с ними шапочное знакомство, о других только слышала, что вызвало немалое удивление Думской.

— Дорогая, неужели вы не знакомы с Фирсовым, Ядринцевым?! — недоуменно вопрошала она. — И с Алексеевым-младшим?!

Докки только качала головой.

— В Вильне сейчас находится и Поль Палевский, — многозначительно сообщила Думская. — Он назначен командиром кавалерийского корпуса… Только не говорите мне, дорогая, что вы и с ним незнакомы.

— Не имею чести, — ответила Докки.

Княгиня хлопнула себя по коленям.

— Ольгунь, ты слышала? Наша баронесса не имеет чести быть знакомой с Полем Палевским! Уму непостижимо!

— Конечно, я знаю это имя, — пробормотала Докки.

Было невозможно не слышать о знаменитом на всю страну легендарном герое Аустерлица, прусской и финляндской кампаний генерал-лейтенанте графе Павле Палевском. В свете ходило много рассказов о его удивительной храбрости, необычайном таланте военачальника, а также уме, красоте и небывалом успехе среди женщин. Имя Палевского не сходило с уст петербургских дам и барышень — он был молод, богат и считался одним из самых завидных женихов.

Ольга и ее бабушка с таким неподдельным изумлением уставились на Докки, что та поспешила оправдаться:

— Я не так часто выбираюсь на вечера, к тому же не посещаю приемы в военных кругах.

Действительно, баронесса ездила лишь в несколько великосветских домов, где собирались почитатели литературы, музыки и истории, всячески избегая политические и военные салоны, как не была любительницей больших и шумных балов и маскарадов, куда выбиралась редко и неохотно.

— Странно, — сказала княгиня. — Палевский, когда в Петербурге бывал, ко мне непременно заглядывал. И этой зимой был у нас, на Рождество, как сейчас помню.

— Докки тогда болела, — напомнила Ольга.

— Тоже мне, нашли время болеть, — Думская с осуждением уставилась на Докки. — Он и раньше приезжал, хотя, должна признать, чаще в Москву наведывается — родные у него там. Ну да, может, оно и к лучшему, — подумав, добавила она. — Увлечься им ничего не стоит, а потом страдания начинаются…

Докки поджала губы, подумав, что ей-то это не грозит — потерять голову из-за какого-нибудь вертопраха в военной форме, вроде Рогозина.

— Вон Ольгунька-то моя все по нему сохла, — продолжала княгиня.

— Ольга?! — Докки взглянула на подругу.

— Мне тогда было всего шестнадцать, бабушка, — с упреком сказала Ольга.

— Давно это было, — признала княгиня. — Она только выезжать начала. Как увидела его — в мундире да при сабле — так сон потеряла. Но он на нее не смотрел, его дамы постарше интересовали, как водится, молодому-то…

Темноволосая, с тонкой белой кожей и миндалевидными карими глазами, Ольга была очень привлекательной внешне, и Докки про себя удивилась, как можно было не замечать столь милую девушку. «Пустой тип», — с осуждением подумала она об этом красавчике, легко играющем сердцами женщин.

— Но это у нее быстро прошло, — продолжала княгиня. — Как он уехал в свою армию, Ольга увлеклась Пьером Мандини — учителем танцев, а там подросла и Ивлева встретила. Тоже при мундире, между прочим, — хохотнула она.

Баронесса с интересом слушала Думскую — они с Ольгой никогда не обсуждали друг с другом свою семейную жизнь, и Докки только знала, что та прожила с Ивлевым три года и что потеряла ребенка на первых месяцах беременности. Сблизились они, когда Ольга уже вдовела, после гибели мужа под Эйлау[6] вернувшись в Петербург в дом своей бабушки, которая ее вырастила.

— В Вильне и Ташков обретается, — княгиня вновь вернулась к обсуждению офицеров. — Гусарский генерал-майор, кажется. Князь, красавец, усищи — во! — она взмахнула рукой, показывая чудовищного размера усы. — С ним-то хоть…

Докки обреченно вздохнула, Думская покачала головой.

— Ох, беда с вами, — сказала она. — То девиц замуж нужно выдать, то вдовых не знаешь, куда пристроить. Одна маета…

Вскоре Докки, вынужденная спешить, чтобы успеть собраться и привести в порядок дела перед отъездом, распрощалась и уехала домой, увозя с собой врученную ей княгиней Думской кипу рекомендательных писем к важным сановникам и придворным, находящимся сейчас в Вильне.

Глава III

Через два дня они отправились в путь на четырех экипажах. В первом — удобной дорожной карете, принадлежавшей баронессе, ехали сами путешественницы, в остальных — старом и порядком разбитом экипаже Мари, коляске, взятой для езды по городу, и бричке, набитых сундуками, саквояжами и картонками, разместились горничные, лакеи и повар. К задкам экипажей были привязаны верховые лошади и несколько запасных упряжных на непредвиденные случаи в дороге. Докки хотела достать подорожную, но отказалась от этой идеи, выяснив, что с почтовыми лошадьми по дороге непременно возникнут трудности, а в Вильне их вообще днем с огнем не сыскать. Потому поехали на своих, передвигаясь не так быстро, как того желали Мари и ее дочь.

За окнами размеренно покачивающейся на ходу кареты проплывали леса, поля, луга, деревеньки, а впереди путешественников ждало много новых и интересных мест, открытий и, как все надеялись, приятных неожиданностей. Ирина, очень похожая на мать — такая же пухленькая, невысокого росточка, непосредственная и весьма болтливая девица, без умолку трещала о кавалерах, нарядах и подружках, оставшихся в Петербурге. Докки и Мари улыбались и переглядывались, слушая изъявления восторгов юной девицы, предвкушающей судьбоносные знакомства, бесконечные балы и флирт с толпами поклонников.

Путь их лежал через Нарву, Дерпт[7] и Ковно[8]. Путь через Псков выглядел короче, но, как уверили Докки знакомые, дороги и станции там были куда хуже. Поэтому поехали в Нарву, куда добрались быстро и легко — всего за два дня. Погода им благоприятствовала, лошади были еще свежими, дороги удобными. Столовались и ночевали на постоялых дворах, кои содержались немцами, а потому были чистыми и просторными. Докки хотела бы посмотреть старинный нарвский замок, бастионы и ратушу, но ее спутницы спешили в Вильну за женихами и были против любых задержек в дороге.

Вскоре, однако, выяснилось, что Ирина не готова стоически переносить дорожные тяготы, к коим относился и подъем ранним утром, отчего она начинала хныкать, жаловаться, что не высыпается, по полдня затем пребывая в самом дурном настроении и огрызаясь на попытки матери ее урезонить. Когда в Эстонии начались трудности с постоялыми дворами — их было мало, чтобы вместить всех путников, и несколько ночей путешественницы вынуждены были ночевать в экипажах, — это вызвало у Ирины бурный протест.

— Нужно было ехать по другой дороге! — причитала она, обиженно кривя губы.

— Chèrie, — пыталась урезонить ее Мари, виновато поглядывая на молчащую Докки. — Других дорог нет. Вернее, есть, но неизвестно, что они собой представляют и оттого могут значительно удлинить нам путь…

— Что ж, теперь нам все время ночевать на улице?! — возмущалась Ирина, жалуясь, как неудобно и жестко спать в карете, как у нее все из-за того болит, как…

— Доченька, — оправдывалась Мари, — это временно. Если — не дай бог! — нам опять придется спать в экипаже, я подстелю тебе свою перину…

Постоянные препирания дочери с матерью начали раздражать Докки, как и одни и те же разговоры — по десятому или двадцатому кругу — об офицерах, нарядах, балах и перспективах на замужество. Она с беспокойством, если не паникой думала о предстоящих днях, а они еще не преодолели и трети пути, которые ей придется провести в одном экипаже с капризной Ириной и во всем ей потакающей Мари.

От Дерпта до Риги шли сплошные дожди, дороги развезло, колеса экипажей увязали уже не в глине, но в тяжелом песке, что весьма затрудняло продвижение вперед. Путешествие, в которое с таким воодушевлением отправились Мари с дочерью, а Докки — пусть с меньшим пылом, но с любопытством, становилось все более утомительным и затяжным. Разве что им уже не приходилось ночевать в каретах благодаря увеличившемуся количеству станций, где можно было устроиться с относительным комфортом. После Риги погода наладилась, ехать стало легче, да и спутницы Докки, изнуренные поездкой, больше молчали да подремывали.

Через две недели со дня выезда из Петербурга путешественницы оказались в Ковно, где в гостинице неожиданно столкнулись с той самой Аннет Жадовой, с двумя дочерьми направлявшейся в Вильну к мужу.

— Это же надо было на нее наткнуться, — зашипела кузина, едва завидев тощую фигуру означенной дамы, на плохом немецком языке пытавшейся объясниться с гостиничным лакеем. — Не желаю иметь с ней ничего общего!

Но Жадова их заметила и по всему обрадовалась появлению петербургских знакомых.

— Вы тоже в Вильну? — спросила она и принялась жаловаться на неудобства дороги, на мужа, который не позаботился о лошадях для своей семьи, на нерасторопность прислуги в гостинице.

— Не могу добиться, чтобы нам проветрили простыни, — говорила она. — Печь дымит, еда отвратительная!

Докки и Мари, избавленные от многих подобных проблем заботами неутомимого Афанасьича, выразили ей сочувствие. Мари, правда, не преминула заявить, что они-то сами путешествуют со своими постелями, а слуги заботятся обо всех мелочах, способных сгладить тяготы поездки, и даже упомянула о личном поваре баронессы.

— Средства, конечно, помогают преодолеть многие затруднения, — заметила Жадова, бросив косой взгляд на баронессу, о большом состоянии которой была наслышана. — Но никакие деньги не помогут достать комнату на постоялом дворе, ежели нет свободных.

— У нас не возникало такой проблемы, — похвасталась Мари, не посчитав нужным упомянуть о ночевках в каретах. Ей нравилось изводить Жадову, памятуя о ссоре из-за полковника Швайгена.

— Я не хотела уезжать из Петербурга, — Жадова решила не замечать ехидных реплик Мари и обратилась к Докки. — Муж настоял, и нам с дочерьми пришлось пускаться в этот утомительный путь, хотя я не вижу никакой необходимости в нашем присутствии в Вильне. Туда съехались охотницы за женихами и дамы, желающие развлечься с офицерами. Боюсь, общество весьма неподходящее для меня и моих девочек.

— Только подумай, какая лицемерка! — негодовала Мари, едва они вошли в свои комнаты, после того как договорились с Жадовой отужинать вместе в гостиничной зале. — Общество для нее неподходящее! Да в Вильне собрался весь высший свет, куда ей и носа не сунуть — с ее-то знакомствами! Средств у нее нет, приданое дочерей — какие-то жалкие гроши. Все знают, ее муж как раз не хотел, чтобы она приезжала, но Жадова все равно потащила своих кислых девиц в Вильну, чтобы найти им хоть каких женихов. И при этом смеет говорить об охотницах!

Докки только кивала, хотя сама тоже была задета словами Аннет о дамах, желающих развлечься с офицерами. Она впервые задумалась о том, что ее появление в Вильне со стороны может быть расценено как стремление молодой вдовы закрутить романы с военными, многие из которых с удовольствием вступили бы в необременительную, не требующую никаких обязательств связь на короткое время, в данном случае — до начала ожидаемой войны или новой передислокации войск. В Петербурге репутация Докки, как и прозвище Ледяная Баронесса в какой-то степени оберегали ее от назойливых поклонников. В Вильне же, где обитало множество соскучившихся без женского общества офицеров, ее появление могло выглядеть двусмысленным в глазах охотников за доступной добычей.

— Мы не будем ни с кем ее знакомить, — тем временем рассуждала Мари, сама рассчитывающая только на связи Докки. — Пусть пристраивает своих дочерей сама, без нашей помощи. Она небось теперь будет набиваться нам в друзья, чтобы попасть хоть на какие балы и вечера, но нам ее компания не подходит!

Решив таким образом судьбу Жадовой, Мари ушла переодеваться, и вскоре дамы устроились в отдельном кабинете общей залы и приступили к ужину, который оказался вполне съедобным.

Барышни обсуждали предстоящие увеселения, знакомых молодых людей и последние веяния моды. Жадова, вдруг подзабыв об осуждении охотниц за женихами, завела с Мари крайне интересный разговор о перспективных кавалерах, находящихся в Вильне, демонстрируя изрядные познания в чинах и состояниях холостых офицеров.

Докки, устав от бесконечных перечислений фамилий и отличий, не спеша ела, задумчиво разглядывая большой темноватый гостиничный зал с низким потолком и кабинетами вдоль стен, разделенными тонкими дощатыми перегородками. В одном из них сидела какая-то большая шумная семья, да в дальнем углу расположилась веселая компания офицеров. Они закончили ужин и теперь допивали вино из бутылок, в изобилии расставленных на столе, и флиртовали со служанкой — крупной рябой девушкой. Та визгливо смеялась их шуткам и не противилась, когда они будто невзначай похлопывали ее по широкой спине и крутым бокам.

В залу вошло еще несколько военных. Один из них привлек внимание вдруг встрепенувшихся дам. Барышни ахнули, Жадова вытянула шею, а Мари всплеснула руками и воскликнула:

— О, да это барон Швайген! Monsieur le baron! Полковник Швайген! — позвала она офицера, который поначалу с недоумением посмотрел в их сторону, но, признав знакомых, отделился от товарищей и с улыбкой подошел к оживившимся дамам.

Докки не была с ним знакома, поэтому с любопытством разглядывала офицера, чья мазурка с Ириной вызвала столько осложнений между Мари и Жадовой.

Барону на вид казалось лет двадцать восемь, у него были приятные манеры, открытое лицо и веселые глаза. Он выказал вежливую радость по поводу нечаянной встречи, казалось, охотно принял приглашение присесть и сообщил, что навещал дядю, полк которого стоит неподалеку от Ковно, а теперь направляется обратно в свою дивизию, расквартированную под Вильной.

Барышни, воодушевленные присутствием офицера, забросали его вопросами об увеселениях в Вильне и об обществе, которое там собралось.

— Вы встретите много знакомых по Петербургу, — сказал Швайген. — В Вильну съехались и окрестные польские шляхтичи с семьями, так что народу в городе предостаточно. Проходят смотры войск, парады, дается множество обедов и балов. Скоро, я слышал, состоится бал, на котором обещался быть государь.

— О! — удрученно воскликнула Ирина. — Мы, наверное, не получим приглашений, потому что никто не знает, что мы едем в Вильну! — она со слезами на глазах посмотрела на Мари и простонала:

— Я говорила, говорила, что нужно было выезжать из Петербурга гораздо раньше!

Лиза и Полли Жадовы чуть не разрыдались от огорчения, Ирина с трагическим видом заламывала руки, матери бросились утешать и увещевать своих дочерей.

Швайген, несколько растерявшийся от такого накала эмоций, пообещал сделать все, что в его силах, чтобы достать приглашения на этот бал, а Докки, чувствуя себя весьма неловко перед ним за разыгравшуюся сцену, не в первый раз подумала, что сделала огромную глупость, поддавшись на уговоры Мари и отправившись с ней в Вильну.

Наконец девицы успокоились, а барон обратился к Докки, выразив сожаление, что им не довелось познакомиться раньше, изъявил надежду на продолжение знакомства в Вильне.

— Вероятно, странно наблюдать за дамами, жаждущими развлечений, когда неподалеку от границы стоит французская армия, — виновато сказала она.

— Напротив, — галантно возразил полковник. — Весь офицерский состав весьма признателен дамам, которые прибыли в Литву, дабы своим присутствием скрасить армейские походные будни.

Отвечая на расспросы о Вильне, он рассказал, что в городе много интересного, что непременно стоит посмотреть, а живописные окрестности города очень хороши для прогулок.

— Вокруг холмы с замковыми развалинами, долины с красивыми видами, — говорил полковник. — Очень впечатляет Доминиканский монастырь, церкви, соборы и костелы самой разнообразной архитектуры, ратушная площадь, старинный университет… Действует польский театр, имеется недурная кондитерская, где подают вкусное мороженое, несколько модных магазинов. Но, сами понимаете, это не Петербург и не Москва, — улыбнулся барон и, сообщив, что должен присоединиться к своим спутникам, которые заказали ему ужин, пожелал дамам спокойной ночи и откланялся.

— Крайне любезный молодой человек, — сказала Жадова. — Лизетт, ты заметила, как он на тебя смотрел? Определенно, ты ему нравишься.

Лизетт вспыхнула, а Мари как бы невзначай напомнила, что в Петербурге Швайген уделял много внимания Ирине и неоднократно танцевал с нею на балах. Докки с интересом прослушала этот обмен репликами, не посчитав нужным заметить, что всего охотней барон разговаривал с ней самой, а на девиц не обратил особого внимания.

— Его полк приписан к корпусу графа Палевского, — после небольшой паузы сообщила Жадова. — Так что, надеюсь, барон представит нас генералу, а также ротмистру Немирову, с которым Швайген находится в приятельских отношениях.

После восторженных восклицаний барышень по поводу предстоящих знакомств компания разошлась по своим комнатам.

Баронессу ожидали ее горничная Туся и Афанасьич, который, будучи ярым противником поездки в Вильну, при каждом удобном случае выказывал Докки свое недовольство этим, на его взгляд, легкомысленным и сомнительным предприятием. Вот и сейчас он хмуро сдвинул брови и проворчал:

— Вам, барыня, давно пора бы и прилечь, а не до ночи лясы точить.

Докки не ответила на этот выпад и окинула взглядом приготовленную для нее спальню. Афанасьич оказался, как всегда, на высоте. Пол был вымыт и на нем расстелены толстые тканые дорожки, прихваченные из дома, чтобы барыня не застудила свои ножки. На крючках висело свежее дорожное платье и белье, приготовленное на завтрашний день. Постель, застеленная чистыми простынями, благоухала душистыми растениями, что всегда имелись у Афанасьича в сухих связках и весьма действенно отпугивали возможных насекомых. Комната уже хорошо прогрелась, печка была забита дровами, которые прогорят только к утру. На табурете стоял чан с горячей водой для туалета баронессы, а на стульях лежали полотенца.

Докки удовлетворенно кивнула головой и, зная, что ее ждет, села в кресло. Афанасьич же, отослав горничную, приступил к традиционному за время поездки вечернему монологу:

— Вот что я скажу вам, барыня. Постоялый двор этот — место захудалое и для вашей милости негожее. Лошадей наших поставили в ветхий сарай и пытались подсунуть им подгнивший овес. Хорошо, я вовремя заметил и это безобразие прекратил. Людей расселил в пристройке, Туське наказал ночевать в вашей комнате на раскладной лежанке, потому как здесь остановилось много бесстыжих армейцев. Вон, — он мотнул головой в сторону коридора, — заплатили местной служанке — польской девке, — она их по очереди теперь развлекает, чего не должно быть в доме, где ночуют приличные дамы…

Он еще с четверть часа распространялся о тяготах путешествия, о падении нравов, о бессмысленности поездки в Вильну, а Докки думала: неужели и барон Швайген после ужина тоже пойдет развлекаться со служанкой — видимо, той самой рябой девицей, которая так охотно принимала ухаживания офицеров? Она надеялась, что это не так, хотя никак не могла избавиться от неприятных мыслей по этому поводу.

Наконец Афанасьич закончил свою речь и предложил барыне «холодненького», имея в виду глоток-другой водочки, которая всегда была при нем во фляжке и рассматривалась как лучшее лекарство от всех болезней, усталости, бессонницы и хандры. После ритуального отказа Докки от холодненького, он пожелал ей спокойной ночи и удалился, после чего в спальне появилась Туся и помогла хозяйке приготовиться ко сну.

С утра они продолжили путь уже вместе с Жадовыми. Ирина захотела поехать со своими новыми подружками — с ними ей было куда занятнее, нежели в обществе матери и Докки. Аннет же перебралась в их карету и вновь завела долгие беседы о женихах и состояниях, заодно перемывая косточки всем общим знакомым и незнакомым, вываливая на своих спутниц ворохи сплетен и случаев из жизни, которых у нее был поистине неистощимый запас.

Докки были неинтересны эти разговоры. Она все больше молчала и смотрела в окно кареты на леса и поля, мелькавшие за окном. В Литве было гораздо теплее, чем в Петербурге, и если перед их отъездом там только начали появляться первые листочки, то здесь глаза радовала полностью распустившаяся свежая весенняя зелень.

«Благодатный край», — думала Докки, нестерпимо скучая по дому, по своей размеренной, неторопливой, привычной жизни. «Нужно было остаться в Петербурге, — кручинилась она. — Мари справилась бы и без меня. Как это я не догадалась просто дать ей денег и написать рекомендательные письма знакомым? Теперь же мне приходится терпеть эту Жадову и истерики барышень. Зачем только я поехала? Опять пошла на поводу, на этот раз у Мари, пожалела ее и Ирину. Конечно, кузине было бы труднее одной, но она добралась бы до Вильны и без меня и устроилась как-нибудь. А я в конце мая или даже в начале июня спокойно поехала бы в полоцкое имение, а потом — до конца лета — в Ненастное…»

Ненастное было ее любимой вотчиной. Большое поместье чуть к северу от Валдайской возвышенности, состоящее из девятнадцати деревень и чудесного барского дома на берегу озера, окруженного садами с оранжереями, парком и первозданными лесами, полными ягод, грибов и дичи. Докки проводила там каждое лето, иногда приглашая погостить Мари с дочкой или Ольгу. Родителей и Мишеля с семьей она туда не звала, не желая, чтобы семейные дрязги нарушали спокойное и умиротворенное течение времени и ее отдых от городской суеты, на природе. Родственникам приходилось довольствоваться Ларионовкой в Тверской губернии, где, как они утверждали, дом был непригоден для жилья, хотя им не раз выдавались средства на его ремонт, которые до имения так и не доходили, отчего усадьба с каждым годом разрушалась все больше и больше…

— Докки, — услышала она голос Мари и очнулась от своих дум.

— Смотри, дома! Это не похоже на деревню. Неужели мы приехали?! — воскликнула кузина, когда копыта лошадей вдруг зацокали по булыжной мостовой, дорога перешла в улицу, вдоль которой в ряд протянулись аккуратные домики с высокими черепичными крышами.

После утомительной дороги они въезжали наконец в долгожданный пункт назначения — Вильну.

Глава IV

В Вильне все постоялые дворы были переполнены. Лишь через пару часов в одной из гостиниц на окраине Вильны нашлась свободная комната, где временно расположились усталые путницы, отправив Афанасьича на поиски пригодного жилья.

— Ну почему мы должны здесь сидеть, maman?! — стенала Ирина, выглядывая в окно и с завистью наблюдая за фланирующей по улице публикой, среди которой было множество военных.

— Прежде нужно найти квартиру, — в который раз объясняла дочери Мари. — Обустроиться, привести себя в порядок. Ты же не хочешь, чтобы тебя увидели в мятой одежде и с растрепанной прической?

Докки более волновала весьма смутная перспектива найти в Вильне подходящую для них квартиру и уповала только на предприимчивость Афанасьича, который вот уже несколько часов не давал о себе знать. Появился он лишь к вечеру с известием, что снял даже не квартиру, а целый дом — небольшой, но вполне благоустроенный, чистый, с двориком и хозяйственными службами, куда можно было поставить лошадей и экипажи. Сникшие и потерявшие всякую надежду за время ожидания дамы враз встрепенулись, погрузились в экипажи и вскоре входили в небольшую прихожую своего нового жилища.

— Как тебе это удалось? — спросила Докки, с любопытством оглядываясь вокруг.

— Объездил весь город, — сказал Афанасьич. — Жилья на съем почти нет, свободные квартиры, что видел, нам никак не подходили: малы да грязны. И конюшни от них далеко, и забиты под завязку. Посмотрел я, потыкался, где мог, и решил: чем черт не шутит, дай-ка я в пригодные дома загляну да с хозяевами потолкую. Трудно было объясняться — лопочут все на своем языке, но все ж нашел этот особнячок и с хозяевами договорился. Они даже обрадовались, когда я им деньжат предложил. Ну, поторговались, конечно. Я им за неудобства чуток накинул, они враз собрались и съехали. К родичам, что ль, а дом нам оставили.

Афанасьич в поездках заведовал кошельком баронессы, и Докки не сомневалась, что он не только не потратит зря лишнюю копейку, но всегда найдет возможность поторговаться в пользу своей хозяйки. Поэтому она была уверена, что после обстоятельных уговоров и выкладок Афанасьича хозяева скорее прогадали, чем выгадали, сдав свое жилье.

В доме оказалось несколько спален, гостиная и столовая, а также небольшой кабинет, в который владельцы дома снесли личные вещи, не имея времени все упаковать и взять с собой. Лакеи стали наводить порядок в комнатах, наверху горничные проветривали спальни и застилали постели, повар растопил на кухне плиту и начал готовить ужин из продуктов, оставшихся в доме и закупленных в ближайших лавках. Кучера со стременными обустроили порядком уставших за дорогу лошадей в неказистой, но вместимой пристройке во дворе.

— Ах, как хорошо! — воскликнула Мари, усевшись в кресло у голландской печки. — Ужасно рада, что ты поехала со мной в Вильну — твои слуги поразительно быстро умеют наладить хозяйство и создать необходимый комфорт.

— Я-то думала, ты рада моей компании, а, оказывается, тебе нравятся мои слуги, — рассмеялась Докки.

Мари хихикнула и протянула ноги ближе к печке.

— Твое общество мне всегда доставляет удовольствие, ты же знаешь. Но удобства важны даже в хорошей компании.

— Это все Афанасьич, — ответила Докки. — Не представляю, как бы мы без него обошлись.

— Бесценный слуга, — согласилась кузина и посмотрела на дочь, вошедшую в гостиную в новом прогулочном платье и шляпке.

— Куда это ты собралась, chèrie? — спросила она.

— Ты обещала, что мы пойдем гулять в город, после того как устроимся, — капризно протянула девушка.

— Но не на ночь же глядя!

Ирина скривилась и чуть не ударилась в слезы, но кузина отправила ее переодеваться в домашнее, пообещав назавтра с утра долгую и увлекательную прогулку по городу, визит к Жадовым и много новых приятных знакомств, какие только удастся завести за один день.

— Она слишком взбудоражена своей первой дальней поездкой, — извиняющимся голосом сказала Мари, едва Ирина нехотя покинула гостиную. — Уверена, через день-другой все войдет в норму.

Докки сомневалась в благоразумии этой юной и избалованной барышни, но, не имея своих детей, она не считала себя вправе указывать матерям, как должно воспитывать их отпрысков, надеясь только, что после появления у Ирины ухажеров девушка несколько угомонится. Тем более Докки не собиралась надолго задерживаться в Вильне, а потому ей придется недолго выносить все эти капризы и истерики.

На следующий день неугомонная Ирина вытащила всех из дома сразу после завтрака. В коляске, так удачно взятой с собой, дамы объехали город, который сегодня показался им еще красивее, чем накануне.

Непривычные для петербургских жителей красные черепичные крыши старинных домов, стоящих вплотную друг к другу, узкие запутанные улочки, вымощенные булыжником, высокие стройные готические соборы, пышные церкви, изящные особняки и массивные здания на красивых площадях произвели большое впечатление на путешественниц. К тому же в Вильне, вопреки мнению барона Швайгена, оказалось много модных магазинов, что являлось непременным условием для полноценной и насыщенной жизни дам, а живописные холмистые окрестности и теплая солнечная погода сулили множество удовольствий, какие только можно получить от прогулок на свежем воздухе.

— Мы непременно поедем за город, да, maman?! О, какой дворец! И еще один! — верещала счастливая Ирина. — И вон в тот магазин нам обязательно нужно будет зайти — на его витрине я видела потрясающе красивые шляпки. Сколько же здесь военных! — взвизгнула она, увидев колонну солдат, возглавляемую офицерами. — О, вон тот справа на меня посмотрел и улыбнулся! — Ирина помахала рукой, за что получила выговор от матери, надулась и замолчала на целых пять минут.

После обеда они поехали на вечер к Жадовым, где познакомились с сослуживцами мужа Аннет, среди которых были и молодые офицеры, в том числе барон Швайген. Он раздобыл обещанные пригласительные билеты на бал, устраиваемый польской шляхтой в честь офицеров русской армии, что вызвало бурю восторгов у барышень и их матерей. После оживленного обмена впечатлениями о городе девицы принялись взахлеб обсуждать местное общество и предстоящие увеселения. Офицеры постарше завели разговор о последних новостях, в частности, о недавнем посещении Вильны генерал-адъютантом Бонапарте графом Нарбонном[9], привезшим письмо от французского императора.

— Говорят, Нарбонн пытался нанести визит принцу Ольденбургскому, но не был принят, — рассказывал один из офицеров.

— И правильно! — отозвался другой. — Принцу не подобает общаться с французами после захвата Ольденбурга[10].

— Интересно, что Бонапарте написал государю? — поинтересовался третий. — Верно, опять предложения, которые нас не устраивают.

Пока офицеры строили предположения о содержании письма французского императора, Аннет расспрашивала о доме, который сняли ее приятельницы. Оглянувшись на затрапезную гостиную своей небольшой квартиры, она с завистью сказала:

— Конечно, когда за дело берутся мужчины, ничего путного из этого не получается. Мой муж, верно, въехал в первое попавшееся место, не удосужившись подыскать что-то более приличное. Займись я сама поисками жилья, уверяю вас, и не взглянула бы на эти ужасные комнаты.

Кузины не стали уточнять, что их дом нашел слуга, дабы окончательно не расстраивать мадам Жадову, и перевели тему разговора на прогулки по окрестностям Вильны и магазины, которые стоит посетить.

В конце вечера к баронессе подошел Швайген и попросил разрешения сопровождать ее на пикник, о котором, оказывается, успела уговориться молодежь. Памятуя о раздорах, происшедших между девицами и их матерями из-за внимания барона, Докки было замялась, но, узнав, что у барышень уже есть спутники на эту прогулку, приняла его предложение. Оставалось только надеяться, что в большой компании вряд ли можно будет разобраться, кто чьим спутником или спутницей является, если, конечно, не привлекать к этой договоренности особое внимание.

Последующие дни прошли в изучении города, посещении магазинов и визитах, которые делала Докки, чтобы возобновить петербургские связи и получить приглашения на все престижные вечера и балы.

— Аннет умрет, когда узнает, что мы идем на вечер к князю Вольскому, на прием Поляевых, к Щедриным и Бургерхофам! — восклицала Мари. — Она в жизни не попадет в это общество! О, chèrie, как я тебе благодарна — ты даже не представляешь всю глубину моей к тебе любви и признательности! Без тебя мы были бы вынуждены довольствоваться кругом этих Жадовых и непонятно кого еще.

Но Ирина хотела общаться со своими новыми подружками — Лизой и Полли, а Мари была не прочь посудачить с Аннет, поэтому почти каждый день они встречались с Жадовыми. Докки также приходилось находиться в этой компании, хотя ей до крайности надоело слушать как бесконечные сплетни, так и восторженное верещание девиц по поводу офицеров — младших чинов Главного штаба, которые охотно сопровождали дам во время прогулок.

— Не знаю, не знаю, — говорила Жадова, снисходительно взирая на флирт молодых людей. — Штабс-капитан Зорин, конечно, очень мил. Но ему всего девятнадцать лет, сам еще дитя. Поручики Гурин и Соколовский ему ровесники. Они все неплохого происхождения, хотя вряд ли могут составить пары нашим девочкам. В их возрасте еще не женятся…

Молодые офицеры с удовольствием развлекались в обществе юных барышень, определенно не имея серьезных намерениях. Да и сами девицы рассчитывали привлечь внимание генералов или на худой конец полковников — мужчин постарше и в чинах. Они возлагали большие надежды на предстоящий бал, где соберется цвет офицерства, и готовились к этому событию с особой тщательностью, в радужных мечтах предвкушая знакомства с более перспективными кавалерами.

Докки отложила отъезд в Залужное на неделю — требовалось время, чтобы ввести кузину в общество, да и самой ей хотелось вдоволь насладиться своим путешествием. Было бы обидно уехать, не посетив все достопримечательности Вильны и окрестностей.

Все той же компанией они совершили поездку на гору под названием Замковая, на вершине которой возвышалась полуразрушенная башня, построенная много веков тому назад. Оттуда открывался великолепный вид на окруженный холмами город и речку Вилию, тянувшуюся по долине блестящей извилистой лентой. Посмотрели парад гвардейцев на площади перед дворцом, видели государя, великого князя Константина Павловича и принцев, наблюдавших за марширующими рядами с балкона императорской квартиры. В один из вечеров выбрались в оперу, правда, не слишком успешно, поскольку оркестр и певцы играли и пели нечто невразумительное, каждый на свой лад. Обедали и ужинали обычно в гостях, и сами устроили несколько домашних приемов, благо их жилище могло вместить то уже немалое количество знакомых, которыми они успели обзавестись.

Мари и Ирина были в восторге от пребывания в Вильне, да и сама Докки с немалым удовольствием проводила полные новыми впечатлениями, насыщенные событиями дни, хотя порой ей очень не хватало того уединения, каким она располагала в Петербурге. Докки вовсе не была затворницей, и нельзя было сказать, что ей не нравилась светская жизнь, но там в любой момент она могла от чего-то отказаться, что-то пропустить, куда-то не пойти, а дома ее всегда ждали желанный покой и приятные сердцу занятия. Здесь же приходилось с утра до вечера находиться в компании людей, не имея возможности побыть одной. Каждый день нужно было куда-то ехать, с кем-то общаться, а первая же ее попытка отказаться от очередного визита вызвала такую бурю удивления и вопросов, что стала и последней.

Повсюду говорили о грядущей и неминуемой войне, и казалось, что все хотели, словно в последний раз, насладиться прелестями мирной, беззаботной и праздничной жизни. Докки оказалась настолько втянутой в эту веселую круговерть, что подзабыла о недавних опасениях показаться в глазах общества «веселой» вдовушкой, приехавшей в Вильну с определенной целью. Но вскоре некоторые события заставили ее прочувствовать всю двусмысленность своего положения.

Все началось с того пикника, на который ее должен был сопровождать барон Швайген. Мари и Аннет отправились на прогулку в коляске, все остальные — верхом, в их числе Докки на своей рыжей английской кобыле Дольке. Когда к ним присоединились кавалеры, девицам и их матерям очень не понравилось, что Швайген едет рядом с баронессой.

Докки решила не замечать досаду своих спутниц, чтобы не портить себе настроение, хотя ее задели косые взгляды — не столько Жадовых и Ирины, сколько Мари, от которой она не ожидала столь неприязненного к себе отношения из-за пресловутого полковника.

«Зачем только я приняла его приглашение? — корила она себя, пока компания выбиралась из города. — В следующий раз непременно откажусь. Мне совсем не нужен этот барон. Он, конечно, приятный молодой человек, но мне вовсе не хочется из-за него портить отношения с кузиной».

Легко было понять, почему Швайген предпочитает ее общество: взрослому и неглупому мужчине трудно выносить жеманных барышень, способных лишь хихикать да говорить глупости. Если у барона не было серьезных намерений в отношении одной из девиц — а, судя по всему, никто из них его особо не привлекал, для него предпочтительнее была компания Докки, общение с которой его ни к чему не обязывало.

«Остается надеяться, что он не предложит вступить с ним в связь, — размышляла она. — Мне бы не хотелось разочароваться в нем, хотя своим появлением в Вильне я уже дала повод думать, что ищу развлечений. Как я могла не подумать об этом?!»

Выехав из города, Докки и Швайген вскоре опередили всю компанию, то мчась наперегонки галопом, то давая лошадям передохнуть и двигаясь шагом, смеясь и болтая о всякой всячине. Барон оказался весьма приятным и остроумным собеседником, легко поддерживал разговор, шутил, рассказывал анекдоты и эпизоды из своей жизни и военной службы.

— Первая любовь со мной случилась в семнадцать лет, — говорил он. — Барышне, совершенно меня очаровавшей, в ту пору едва исполнилось пятнадцать. Я был решительно влюблен и полностью ослеплен ее красотой, грациозностью и наивностью, представляя ее ангелом, этакой богиней…

— Позвольте попробовать ее описать, — рассмеялась Докки. — Верно, сложением она походила на Венеру, имела белокурые волосы, голубые глаза, живость во взгляде…

— Ничуть, хотя очень похоже, — улыбнулся Швайген. — Фигура у нее — чисто Диана, волосы и глаза — темные, взгляд томный. Особа эта увлекалась поэзией, музыкой — словом, необычайно романтическая и возвышенная душа. За ней ухаживал один господин с большим состоянием и небольшим брюшком. Ему было двадцать пять лет, и мне он казался стариком. Я считал, что запросто смогу одержать над ним победу, поскольку на моей стороне были молодость и стройная фигура.

— Так ваша богиня была отдана этому господину? — Докки знала, как совершаются некоторые браки.

— Угадали. Но позже, когда я ее уже разлюбил.

— А, так ваша любовь к тому времени…

— Обратилась на другую девицу, вылитую Юнону, — рассмеялся Швайген. — А ваша первая любовь? Вы не поделитесь со мной воспоминаниями?

Докки чуть смутилась и похлопала по шее разгоряченную Дольку.

— Это был приятель брата, который захаживал к нему в гости, — чуть запнувшись, сказала она. — Он играл со мной в солдатики, перешедшие ко мне с другими игрушками брата. Ему было лет восемнадцать, а мне — пять. Помню, как я ждала его прихода, сидя на подоконнике своей комнаты с коробкой солдатиков в руках.

Швайген улыбнулся:

— А когда выросли?

— Сын нашего соседа по имению — сейчас даже не помню его имени — спас меня от бодливой козы, довольно невежливо перекинув через изгородь лужайки, на которую я неосторожно забрела. Помню, сначала я страшно рассердилась на него, потому что оборка платья зацепилась за жердь и разорвалась. Но потом я разглядела его бархатные карие глаза… О, посмотрите, идет колонна солдат, — она показала барону на марширующий вдали военный отряд.

Швайген заговорил о частых маневрах, от которых все в армии уже устали, а Докки с облегчением вздохнула. Тот соседский юноша был довольно противным малым с бесцветными глазами и вовсе не спасал ее от козы.

«Как бы удивился барон, узнав, что я никогда не любила, — подумала она. — Кто-то нравился — да, но не более. Наверное, потому, что я боюсь давать волю своим чувствам или просто не способна любить. Да мне это и не нужно. Еще хорошо, что Швайгену хватило ума не поинтересоваться, любила ли я своего мужа…»

Ее зазнобило, несмотря на теплую погоду, и она постаралась, как обычно делала, выкинуть все непрошеные воспоминания из головы.

— А вы отлично ездите верхом, — заметил барон, откровенно любуясь ее изящной и уверенной посадкой в седле.

— Обожаю лошадей и верховую езду! — сообщила ему Докки. — И никогда не упускаю случая прокатиться хорошим галопом.

— Тогда наперегонки — вон до той развилки, — предложил он.

Докки с места подняла в галоп свою резвую тонконогую кобылу, Швайген припустил за ней, и они поскакали по дороге, наслаждаясь быстрой ездой и компанией друг друга.

У речки Погулянки их ждали слуги, на берегу были расстелены одеяла и разложены скатерти, уставленные тарелками с закусками. Верховые участники прогулки успели спешиться и размять ноги, пока до места пикника добрался экипаж с дамами в сопровождении нового всадника, которым — к изумлению Докки — оказался князь Рогозин.

— Мы встретились у выезда из города, — сообщила кузине довольная Мари. — Конечно, я пригласила князя составить нам компанию.

Появление Рогозина стало не слишком приятным сюрпризом для баронессы, но оно внесло ощутимое оживление в ряды барышень. Те защебетали куда веселее, взбудораженные прогулкой на свежем воздухе, присутствием молодых офицеров, среди которых оказался теперь и князь, чья внешность, титул, а также репутация отъявленного сердцееда не могли оставить равнодушными трепетные девичьи сердца.

Жадова не скрывала радости по поводу представившегося ей случая свести знакомство с Рогозиным, о чем она прежде могла только мечтать. Но, будучи наслышанной о попытках князя добиться расположения Ледяной Баронессы, она настороженно следила за каждым их словом или жестом, обращенным друг к другу. Рогозин оправдал ее надежды, когда после трапезы предложил Докки прогуляться вдоль реки. Было неловко отказываться от его вежливого приглашения, поэтому ей пришлось опереться на подставленную им руку и пройтись в его обществе по берегу Погулянки.

— Не ожидал вас здесь встретить, — сказал князь, едва они отошли от компании на достаточное расстояние, чтобы никто их не услышал.

— Отчего же? — спросила Докки.

— В Вильну приехали жены офицеров, чтобы побыть со мужьями, дальновидные матери привезли дочерей на выданье, желая по случаю устроить их замужество, — ведь здесь собрался весь офицерский состав Первой Западной армии, — он сделал многозначительную паузу и пристально посмотрел на нее. — Среди прибывших есть и светские дамы, которые рассчитывают обрести новые или возобновить старые знакомства. Смею ли я надеяться, что теперь вы отнесетесь более снисходительно к своим верным поклонникам?

— Не смеете, — Докки сильно уязвили его слова. Предположи он, что она ищет мужа, — это выглядело бы не так оскорбительно, как его намек на то, что она находится здесь в поисках определенного вида развлечений.

— Я всего лишь сопроводила сюда свою кузину, — она остановилась и высвободила руку из-под его локтя, — и никто не давал вам права делать подобные выводы.

— Вовсе не хотел обидеть вас, дорогая Докки, — с присущей ему фамильярностью и беззаботностью откликнулся князь. — Вы меня не так поняли. Я лишь выразил надежду, что вы благосклонно воспримете мое восхищение вами и мою вечную преданность. Кто знает, возможно, близость войны и связанные с нею опасности смягчат ваше сердце, и в нем найдется хоть капля сострадания к душе, истерзанной безответной любовью к вам…

Докки еще злилась, но ей трудно было удержаться от улыбки, выслушивая оправдания Рогозина и его витиеватые заверения в чувствах, какие он испытывал одновременно ко многим женщинам.

— Право, князь, оставим эту тему, — она повернулась и направилась обратно, жестом пригласив Рогозина следовать за собой. — Капля моего сострадания вам обеспечена, но уверена, вы легко найдете куда более отзывчивых дам, которые смогут предложить вам гораздо больше, нежели я.

— К счастью, мир не без добрых людей, — охотно согласился он. — Тем обиднее, когда единственная женщина, которая нужна, отвергает брошенные к ее ногам самые нежные и искренние признания в неизмеримой и беззаветной страсти…

— Ежели б я была единственной, кто вам нужен! — рассмеялась Докки.

— Хотите стать моей единственной? — оживился Рогозин. — Клянусь…

— О, не нужно клятв, — остановила она его. — Мы с вами прекрасно знаем, что они невыполнимы и ни к чему не приведут.

Они подошли к компании, и Докки присела рядом с Мари и Аннет, почувствовав на себе внимательный взгляд Швайгена. Рогозин с беззаботным видом взял бокал вина, подошел к барону и Жадову и вместе с ними стал наблюдать за молодежью, затеявшей игру в камешки: под визги барышень офицеры закидывали речную гальку в воду — кто дальше бросит.

Жадова вскользь посмотрела на Докки и продолжила разговор с Мари.

— Конечно, мужчинам трудно остепениться и привыкнуть к мысли о верности женам, когда вокруг столько соблазнов. Ежели первые люди государства при законной жене заводят другую женщину, — она намекала на Марию Нарышкину, пассию государя, о чем сразу догадались ее слушательницы, — то чего ждать от остальных, охотно перенимающих легкомысленные нравы двора и высшего света? Да еще и некоторые дамы, всякие вдовушки и жены, разъехавшиеся с мужьями, коим несть числа в наше время, считают себя вправе развлекаться самым вольным способом, тем всячески поощряя мужчин и отвращая их от женитьбы на достойных и скромных девушках, с которыми только и возможно познать истинные радости семейной жизни.

Мари, встрепенувшись, заговорила о наследниках, рождение которых подвигает мужчин к женитьбе, а также о любви, которая может настичь и привести к алтарю любого.

Вдруг Аннет перебила ее самым неделикатным способом, прошипев сквозь зубы:

— Гляньте-ка! Вот ярчайший пример бесстыдства и пренебрежения всеми приличиями!

Дамы обернулись в ту сторону, куда смотрела Жадова, и увидели всадников, проезжавших по краю поляны. Впереди рядом с офицером в генеральском мундире ехала известная в петербургском свете красавица княгиня Сандра Качловская. Она несколько лет назад разъехалась с мужем и, как утверждали злые языки, за это время сменила не одного любовника.

— Генерал-майор Алексеев-младший, — Аннет показала на спутника княгини, молодого мужчину весьма приятной наружности. — Сзади едет генерал Ядринцев со старшей внучкой князя Вольского. До чего же она страшненькая! Мои девочки куда как краше… А вон тот — на серой лошади — полковник, сопровождает старшую дочь Софи Байковой. Уму непостижимо!

Докки отметила, что два генерала из списка Жадовой, коих та прочила в женихи своим дочерям, не ведая, что творят, ухаживали совсем не за теми барышнями, за кем были бы должны.

После того как кавалькада скрылась из виду, Жадова с нескрываемым разочарованием в голосе воскликнула:

— Как это Софи отпустила свою дочь в компании Сандры?! Я бы в жизни не позволила Лизе и Полли даже приблизиться к столь распущенной особе! Кстати, Софи рассказывала, что Сандра вьется вокруг Палевского, но, по всей видимости, потерпела неудачу, раз отправилась на прогулку с Алексеевым. Говорят, на последний бал ее сопровождал Фирсов. Впрочем, на ней они все равно не женятся — она же замужем! — и у моих дочерей есть все шансы своей юностью и свежестью увлечь какого-нибудь генерала или титулованного полковника!

Мари с ней полностью согласилась, добавив, что и ее дочь вполне способна понравиться тому же генералу Алексееву, который, как она заметила, с большим интересом на нее посмотрел. Жадова стала пылко доказывать, что Алексеев больше смотрел на свою спутницу, чем по сторонам. Но едва она собралась привести очередное тому доказательство, как к ним подошел ее муж, предложивший дамам собираться, чтобы успеть вернуться в город к обеду.

Глава V

На обратном пути Докки ехала в сопровождении двух спутников — барона и князя, а барышни и их матери бросали на нее весьма красноречивые взгляды, свидетельствующие об их недовольстве и даже возмущении тем, что она притягивает к себе внимание лучших кавалеров. Домой Докки вернулась в крайне раздраженном состоянии.

— Я сопроводила вас в Вильну и на том свою миссию считаю исчерпанной. У вас есть жилье, вы обрели нужные знакомства, приглашения на вечера и балы, я вам более не нужна и с легким сердцем уезжаю в полоцкое имение, — заявила она, едва осталась наедине с Мари.

— О, chèrie cousine! — растерянно простонала Мари. — Но как же, почему?! Мы приглашены на званый обед, будет бал, куда мы хотели пойти вместе. И ведь без тебя я больше никуда не попаду, никто нас не пригласит! О, не бросай нас!

— Вы прекрасно обойдетесь и без меня, — покачала головой Докки. — А мне надоели эти постоянные намеки на вдовушек, как и обращенные на меня злобные и завистливые взгляды.

— Это все Жадова! Она и на мою дочь смотрит неодобрительно, хотя никто не виноват, что генерал Алексеев сегодня из всех барышень выделил Ирину.

Докки с удивлением смотрела на кузину, пока та путано распространялась об успехах Ирины в Петербурге, существовавших только в воображении матери, о заинтересованных взглядах, которыми одаривают ее дочь все офицеры. В итоге Мари призналась, что не ожидала от своей дорогой кузины такого успеха у кавалеров, подходящих в мужья юным барышням.

— Я думала, ты найдешь себе какого-нибудь поклонника, но более… пожилого, — разоткровенничалась Мари, укоризненными глазами глядя на кузину. — Конечно, молодым офицерам предпочтительнее проводить время с тобой, нежели с незамужними девицами. Ведь любое внимание мужчины к барышне может быть расценено как желание жениться, а кто станет рисковать своей свободой, прежде чем утвердится в собственных чувствах? А ты у нас вдова, самостоятельная женщина…

— Только не нужно повторять разглагольствования мадам Жадовой о вдовах, которые своим существованием и поведением толкают мужчин на путь порока и отвлекают от женитьбы на порядочных девушках! — рассердилась Докки. — Видит бог, я уже по горло сыта подобными рассуждениями!

— Ma chèrie! — испугавшись резкого тона обычно сдержанной кузины, ахнула Мари. — Я вовсе не имела в виду… Ей-богу! Ты знаешь, как я к тебе привязана и как ценю все, что ты для нас делаешь. Просто ты не представляешь, как тяжело быть матерью и иметь на руках семнадцатилетнюю дочь, которую нужно выдать замуж. Но ты не подумай… Умоляю тебя, не бросай меня здесь одну, хотя бы первое время! А что касается Швайгена… Для него это просто развлечение — ведь у вас не может быть ничего серьезного, он скоро это поймет и оставит тебя. О, что я такое говорю?!

Докки, утомленная этим разговором, встала и только хотела выйти из гостиной, как в дверях появился насупленный Афанасьич и объявил:

— Госпожа Ларионова с дочерью и господин Ламбург!

Дамы, забыв о внутренних разногласиях, в панике переглянулись, а в комнату уже входили жена Мишеля Александра с дочерью Натальей и Вольдемар Ламбург.

— Откуда вы здесь?! — от неожиданности невежливо вскричала Докки.

— Вы, дорогая сестра, — отвечала ей Алекса, невозмутимо развязывая ленточки шляпки, — в записке сообщили maman, — так она называла свою свекровь Елену Ивановну, — что уезжаете в Вильну. Это выглядело так необдуманно с вашей стороны, поэтому мы срочно решили, что кто-то из родственников должен составить вам компанию, чтобы вы не чувствовали себя одинокой в чужом краю. Мишель, увы, не смог поехать, но, к счастью, господин Ламбург, который также крайне за вас волновался, смог выхлопотать себе командировку. Мы поехали на почтовых, что было весьма утомительно, поскольку приходилось ожидать лошадей чуть не днями на каждой станции. Но вот — мы здесь!

Она с невыразительной блуждающей улыбкой протянула баронессе руки. Докки быстро их пожала и шагнула в сторону, чтобы избежать поцелуев Алексы, но наткнулась на Вольдемара, воскликнувшего:

— Ma chèrie Евдокия Васильевна! Несказанно счастлив видеть вас после долгой разлуки и непередаваемо рад, что вы находитесь в добром здравии! Мне пришлось сделать все, да-с, все — неимоверными усилиями добиться командировки, вынести изнурительные тяготы продолжительного пути, чтобы встретиться с вами и лично убедиться, что вы благополучно добрались до Вильны. Но, должен отметить, как уже верно сказала Александра Алексеевна, ваш спонтанный отъезд поверг как вашу семью, так и меня в состояние полного недоумения… да-с…

Пока Вольдемар произносил свою громкую и проникновенную речь, Докки покосилась на застывшую неподалеку Мари, возле которой с растерянным видом стояла Ирина. Дочь Алексы — Натали — прохаживалась по гостиной с кислым выражением на лице, разглядывая неказистую обстановку комнаты. Племянница Докки была как две капли воды похожа на свою мать: такая же бесцветная, худая, с неуловимой улыбкой на лице и пустыми глазами неопределенного цвета.

— Maman! — наконец воскликнула она, перебив на полуслове Вольдемара, в подробностях рассказывавшего, какие сложности им пришлось преодолеть, пока они нашли в Вильне ma chèrie Евдокию Васильевну. — Неужели нам придется жить в этом ужасном доме?!

— Chèrie, — сказала Алекса дочери. — Невежливо так говорить при тете, хотя странно, Докки, — она обратилась к баронессе, — что вы сняли такое невзрачное жилье. При ваших-то средствах вы вполне могли позволить себе поселиться в более приличном месте.

Докки только вздохнула и пригласила гостей садиться. Она пришла в себя от первого шока, вызванного появлением родственниц и Вольдемара в Вильне, а мотивы их поездки в Литву были для нее очевидны. Ламбург, несомненно, был умело накручен Еленой Ивановной и послан сюда, чтобы отгонять от Докки возможных ухажеров. Заодно на семейном совете решили отправить с ним Алексу с Натали. Племяннице как раз подыскивался подходящий жених, кои все сейчас обретались в Вильне, присутствие же здесь Докки давало им возможность жить за ее счет, а также попасть на светские мероприятия, на какие приглашалась только сама баронесса.

Об отъезде в Залужное — по крайней мере в ближайшее время, — теперь не могло идти и речи, поскольку от Докки ожидалось, что она будет везде сопровождать своих родственниц, а сама попадет под неустанную заботу господина Ламбурга.

Она откашлялась и резко — неожиданно даже для себя самой — сказала:

— Вы можете снять более подходящее для себя помещение — надеюсь, Мишель снабдил вас необходимой суммой на проживание в Вильне? И должна вас предупредить, что на днях я уезжаю в Залужное.

— Как — уезжаете?! — удивленно воскликнул Вольдемар.

— Не можете же вы, сестра, бросить нас здесь одних? — Алекса пораженно уставилась на невестку.

— Почему нет? — пожала плечами Докки.

Алекса недовольно вздернула бровями и умиротворяющим голосом произнесла:

— Но мы рассчитывали… Говорят, снять квартиру в Вильне нелегко да и дорого, а ваш брат, увы, оказался в несколько затруднительном положении, поэтому не смог обеспечить нас необходимым. Да и зачем, коли вы здесь? Ведь вы не откажете своим близким родственникам? К тому же нам надо войти в общество. Нет, вы не можете уехать, оставив нас здесь одних!

— Но разве мы договаривались, что вы приедете? — Докки, и так донельзя утомленная сегодняшними событиями, уже не могла сдерживаться. — Почему вас удивляет, что у меня есть свои планы? И зачем я вам здесь нужна? Вы сами сможете устроиться в городе, а господин Ламбург вполне способен вас везде сопровождать…

Все заговорили одновременно. Мари умоляла Докки еще немного задержаться и не покидать ее так быстро. Алекса упирала на то, что сестра не может бросить свою невестку в незнакомом городе. Вольдемар гудел, что приехал сюда только в надежде увидеть ma chèrie Евдокию Васильевну. Ирина зарыдала, перепугавшись, что без Докки они более не получат приглашений на балы, Натали же и вовсе обвинила тетку в жестокости и пренебрежении родной племянницей.

В конце концов под натиском уговоров, увещеваний и требований Докки была вынуждена отложить свой отъезд на неопределенное время, чтобы ввести в общество невестку и племянницу, а также предоставить спальню Алексе (барышням пришлось поселиться в одной комнате, чем они были очень недовольны).

Вольдемару удалось снять отдельную квартиру, но неподалеку, благодаря чему стал частым гостем в доме своих знакомых дам. Докки сопровождала родственниц в магазины, наносила с ними визиты, ездила на прогулки, которые уже не доставляли ей прежнего удовольствия, и из последних сил терпела общество Ламбурга.

Мари и Алекса, у которых в Петербурге были весьма прохладные отношения, сблизились на почве общих интересов — поиска женихов для дочерей, а Ирина и Натали даже подружились, целыми днями обсуждая офицеров, званые обеды, ужины и балы.

Барон Швайген тем временем стал завсегдатаем — насколько ему позволяла это служба — в их доме. Он с некоторой ревностью воспринял появление Ламбурга, довольно спокойно реагировал на попытки девиц флиртовать с ним и выказывал баронессе свое явное расположение и растущий интерес. Докки нравился полковник: он обладал легким характером, был прекрасно воспитан, приветлив и неглуп, и она с удовольствием принимала знаки его внимания, лишь про себя порой дивилась иронии судьбы, по которой она увлеклась — вопреки собственным предубеждениям — военным, бароном, к тому же немцем, пусть только на четверть (его дедушка был родом из Восточной Пруссии). Но она не решалась показывать свою пока невнятную к нему склонность, поскольку боялась тем вызвать его на объяснение, во время которого он мог или предложить ей выйти за него замуж — чего она страшилась, или попытаться склонить ее к связи, на которую она определенно не собиралась соглашаться.

В один из дней Докки вместе с родственницами совершала очередной вояж по магазинам. Она размышляла о своих взаимоотношениях с бароном, в то время как Мари и Алекса обсуждали модную отделку платьев, сидящие в коляске напротив Ирина и Натали с загадочным видом о чем-то перешептывались, периодически разражаясь неприятно журчащим хихиканьем.

— О, стойте, стойте! — вдруг закричала Ирина, вскочив с сиденья.

— Что такое? — Докки очнулась от своих мыслей и приказала кучеру придержать лошадей, думая, что девушка что-то уронила на мостовую.

— Ох, я сейчас умру! — Ирина судорожно прижала руки к груди, а Натали, вытаращив глаза, завизжала: «Вы только посмотрите!..»

Дамы испуганно оглянулись, не понимая, что привело барышень в такое исступление, и увидели выезжающую на площадь кавалькаду офицеров в генеральской форме, столь ненавистной для Докки после замужества. Но сейчас, когда навстречу ей двигалась, гарцуя на рослых, лоснящихся конях, гурьба веселых, смеющихся над чем-то всадников, которые выглядели так молодо, бесшабашно и неотразимо красиво в шляпах с пышными плюмажами и в ярких мундирах с переливающимися на солнце золотыми эполетами, — она с невольным восхищением залюбовалась статью и мужественным видом бравых армейских генералов.

Девицы что-то верещали, Мари и Алекса во все глаза уставились на офицеров, прохожие толпой устремились к всадникам, чтобы ближе разглядеть их, а какая-то девушка с нарциссами в руках вдруг бросила им цветы. Букет желтым фейерверком разлетелся в воздухе и посыпался на офицеров; те на лету ловили цветки. Один из них — лихой красавец с дерзкими темными глазами и пышными черными усами в красном гусарском доломане с ментиком через плечо, — соскочил с коня и крепко поцеловал раскрасневшуюся виновницу переполоха. Толпа заволновалась, загудела и захлопала, Ирина и Натали ахнули и ринулись было из коляски, но матери успели их остановить, призывая к соблюдению необходимых манер и достойному поведению на публике.

Народ вновь зашумел: еще одна девушка — совсем молоденькая, почти девочка — за неимением цветов бросила в военных клубком разноцветных лент, на лету распавшихся на блестящие розовые, желтые, голубые, белые волнистые змейки. Не долетев до всадников, они стали плавно опускаться на мостовую, и девочка расстроенно смотрела, закусив губу от огорчения. Неожиданно один из генералов в темно-зеленом вицмундире тронул своего гнедого коня и успел поймать извивающуюся в воздухе голубую ленточку. Девочка радостно улыбнулась, а всадник, легко наклонившись с седла, не поцеловал, но ласково потрепал рукой в перчатке ее румяную щечку.

Докки, с любопытством взирая на столь очаровательную сценку, случайно встретилась взглядом с этим генералом и отчего-то смутилась. Он же равнодушно скользнул по ней очень светлыми на загорелом лице глазами, развернулся и присоединился к своим товарищам. Через минуту всадники скрылись на боковой улице, толпа рассеялась, и о суматохе на площади напоминали только раздавленные копытами лошадей останки желтых цветов и лент, измятых и враз посеревших.

Ирина и Натали долго не могли успокоиться, перебирая и смакуя подробности происшедшего и отчаянно завидуя тем девушкам на площади, которым неслыханно повезло получить особые знаки расположения от молодых и красивых военачальников. Остальные офицеры, не говоря об обладателях более низких чинов, были мгновенно забыты — героями сегодняшнего дня стали два отличившихся генерала.

Мари тотчас сообщила, что гусаром, поцеловавшим девицу с цветами, был князь Дмитрий Ташков. Генералом, поймавшим ленточку, оказался тот самый знаменитый граф Поль Палевский.

— Le prince Ташков! — стонали Ирина и Натали. — Le comte Палевский!

— Генерал-лейтенант Палевский, — причитала Мари, чуть задыхаясь, будто ей не хватало воздуха, — генерал-майор Ташков…

— Димитрий Ташков, конечно, хорош, — Алекса обмахнулась платочком — на ее скулах рдели красные пятна, — но Поль Палевский… О, Поль Палевский!..

Имена этих генералов не сходили с их уст и по дороге домой, и в гостиной, когда все уселись выпить чаю. Докки заметила, что обсуждение внешности Ташкова, его яркой формы, как и смелости, благодаря которой он сорвал поцелуй, заняло куда меньше времени, чем разговоры о Палевском — граф, судя по всему, рассматривался куда как более значительной и ценной фигурой на брачном рынке.

Мари, почерпнув массу полезных сведений от всезнающей Жадовой, рассказала, что Ташков командует всего лишь полком, а состояние его расстроено. При этом она забыла упомянуть слова все той же Жадовой, что гусарский генерал известен в свете более своей разгульной жизнью, бесконечными кутежами, дуэлями и беспутными выходками, нежели боевыми подвигами. Судя по всему, сомнительная репутация возможного кандидата в женихи волновала материнские сердца куда меньше, чем его чин и доходы.

Зато Палевский по всем статьям соответствовал матримониальным чаяниям — у него было и высокое положение, и состояние, и связи.

— Ему всего тридцать два года, а он командующий корпусом, — вещала Мари своим внимательным слушательницам. — У него три поместья, от которых, говорят, доход огромадный. Ко всему прочему, он ходит в любимцах у государя, осыпан подарками — и золотыми саблями, и шпагами с бриллиантами… А уж наград, наград сколько! Полная Анна, второй Владимир, два Георгия[11]…

Алекса и барышни ахали, Мари сидела с таким торжествующим выражением лица, будто сама получила эти награды или Палевский уже стал ее зятем.

«И это все, что их в нем интересует, — с внезапно подступившим возмущением подумала Докки. — Награды, отличия, чин, количество поместий, и ни слова о том, как он заслужил все это — верной службой, храбростью, боевыми талантами…»

Она припомнила, как в свое время на все лады обсуждался подвиг Палевского под Аустерлицем. Граф, тогда еще командир полка, заменив убитого начальника кавалерийской бригады, небольшими силами бесстрашно и умело сдерживал превосходящие во много раз силы противника. Он мужественно сражался в Пруссии и Финляндии и уж верно был достоин тех милостей и признаний, которые сейчас с таким упоением перечисляли ее родственницы.

— А красив-то как! — вдохновленно подхватила Алекса. — И осанка, и стать, а глаза…

«Наконец добрались и до красивой наружности», — отметила Докки, невольно вспомнив взгляд его светлых, будто прозрачных глаз. В груди расползся тревожный холодок, а на ум вдруг пришло сравнение: «глаза, как бриллианты…»

— Удивительно, как это он до сих пор не женат и не помолвлен, — тем временем продолжала Алекса.

— Палевский — это особая история, — с видом знатока заявила Мари. — Все барышни, и не только… словом, все дамы, которые его когда-либо видели, совершенно теряют от него голову. И, признаться, я их понимаю, — мечтательно протянула она. — Но граф очень осторожен в общении с незамужними девушками, точнее, их избегает, чтобы не дать и повода подумать, будто он кого-то выделяет или за кем-то ухаживает… Говорят, он очень разборчив, — и, подавшись в сторону Алексы и Докки, чтобы ее не слышали барышни, тихо добавила: — Вроде бы он состоял в связи с маркизой Тамбильон и княгиней Жени Луговской. Княгиня чуть не собиралась просить государя о разводе, чтобы выйти замуж за Палевского, но что-то у них там не сладилось…

Докки слышала кое-какие пересуды по этому поводу и встречалась в Петербурге с двумя упомянутыми дамами. Одна — француженка, смуглая, маленького роста с гибкой изя-щной фигурой и страстными черными глазами, вторая — статная, белокурая, с синими глазами и ослепительно-белой кожей. Обе считались красавицами, великосветскими львицами и пользовались невероятным успехом у мужчин, стремящихся получить хотя бы один их благосклонный взгляд. Докки, ранее не обращавшая внимания на подобные разговоры, теперь — после того, как увидела Палевского, — была вынуждена отдать должное вкусу генерала и его умению завоевать расположение женщин.

— Не сладилось! — фыркнула Алекса в ответ на слова Мари. — Зачем ему жениться на княгине, скажите на милость, если он и так может ее получить? А в жены он себе возьмет какую-нибудь молодую и невинную девицу. Верно, выберет самую красивую, знатную и богатую, хотя… — задумчивым взглядом она посмотрела на свою дочь, Натали порозовела и довольно хихикнула.

— Не обязательно! — возразила Мари, не заметив этого мимолетного эпизода. — Палевский довольно состоятелен, чтобы позволить себе жениться и на небогатой девушке.

— На вашей дочери, например, — усмехнулась Алекса. — Да он и не посмотрит на нее, даже если вы каким-то образом сумеете ему представиться.

Мари и Ирина переглянулись и воззрились на Алексу, но та уже повернулась к Докки.

— Вам следует представить нас генералу Палевскому! — воскликнула она.

— Я с ним незнакома, — ответила Докки, оторопев от возмущенного возгласа невестки.

— Не может быть! — не поверила Алекса. — Он неоднократно бывал в Петербурге, а нынешней зимой…

— Я болела, — сказала Докки и, пытаясь оправдаться, добавила: — Как раз в декабре я простудилась и…

— Но он и прежде появлялся в свете, — не унималась Алекса.

— Но я ни разу его не встречала, — пробормотала Докки. — И не видела…

«…до сегодняшнего дня — когда он поймал ленточку этой девочки на виленской площади», — уточнила она про себя, вновь ощутив в себе этот странный холодок, хотя ее совсем не должно было волновать воспоминание о Палевском.

«Мне нет никакого дела до этого хваленого генерала, — сказала она себе. — Он — повеса, пустой и наверняка самодовольный тип».

— Он был на святочном бале у княгини Думской, — сообщила Мари с заметным ликованием в голосе, памятуя о том, что Алексы не было на этом празднике. Ларионовы — за исключением Докки — не приглашались к княгине, поскольку Елена Ивановна как-то весьма неосторожно позволила себе непочтительно отозваться о Думской, что, естественно, дошло до ушей вездесущей пожилой дамы. Сама Мари попала на бал благодаря Докки, которая попросила у княгини билеты для кузины и ее дочери.

— Тогда весь Петербург с ума сходил, чтобы увидеть его хоть краешком глаза, — злорадно говорила Мари. — Но он появился лишь на нескольких закрытых приемах да на одном бале — как раз у Думской. Мы видели его — помнишь, Ирина?! — продолжала она. — Ох, как он был ослепителен — в парадном мундире, орденах, ленте…

— Так что же вас ему не представили? — ехидно поинтересовалась Алекса.

— Но Докки же не было, — простодушно сказала Мари. — Она бы и сама с ним познакомилась, и нас бы представила. Княгиня была слишком занята своими гостями, да и он мало с кем общался, протанцевал несколько танцев с великовозрастными матронами и уехал. Кстати, Сандра Качловская совершенно неприлично преследовала его в Петербурге, а Жадова говорит, она и здесь…

— О, эта Сандра! — с раздражением заявила Алекса. — Прямо пиявка, прости меня господи!

И враз позабыв, что только ссорилась с Мари, склонилась к ней и доверительно сказала:

— Мало нам было ее в Петербурге, так она и сюда приехала, чтобы соблазнять женихов наших дочерей. Меня беспредельно возмущают все эти свободные дамочки — разъехавшиеся с мужьями жены, вдовушки, которые без стеснения завлекают мужчин в свои сети…

Докки вздохнула, а Мари, сделав страшные глаза, громким шепотом напомнила Алексе, что ее невестка потеряла мужа, поэтому не стоит так несправедливо равнять всех вдов под одну гребенку, рискуя обидеть такое скромное и невинное создание, как их любимая кузина и сестра.

Вскоре дамы разошлись по своим комнатам, и после недолгого отдыха поднялась приятная суматоха подготовки к долгожданному балу, на который они сегодня отправлялись. К назначенному времени за дамами приехали их спутники на сегодняшний вечер — барон Швайген и господин Ламбург. Разнаряженные дамы со своими сопровождающими расселись в кареты и покатили за город, в усадьбу польского князя, где намечалось столь долгожданное и многими необычайно любимое увеселение.

Глава VI

Бал устраивался местными дворянами в честь офицеров русской армии. Некий польский вельможа для этой цели предоставил свою необжитую усадьбу близ Вильны. Дорога к ней была изрыта колдобинами, наспех засыпанными землей, сад скорее напоминал лес, а сам особняк много лет не ремонтировался. В большой бальной зале пахло затхлостью и свежей краской. Свечи в бронзовых люстрах освещали потрескавшийся от времени расписной потолок, обветшалые занавеси на окнах, разодетую толпу, неспешно перемещающуюся по скрипучему узорчатому паркетному полу. На хорах настраивался оркестр, государь император смотрел на гостей бала с огромного портрета, висящего на стене. Под ним на возвышении стояла молодая девушка, изображающая Польшу. Ждали приезда живого государя.

К Докки подходили поздороваться знакомые по Петербургу, и она, пользуясь случаем, представляла им кузину и невестку с дочерьми. Вскоре к ним присоединилось семейство Жадовых, и дамы взахлеб принялись обсуждать всех присутствующих. Аннет, как всегда проявляя необычайную осведомленность, говорила:

— Вон там, посмотрите, генерал Санеев с супругой. Такие важные — куда там. А все знают, что их младшего сына перевели из гвардии за дуэль. Санеев, конечно, замял дело, а то б и разжаловать в рядовые могли. Князь Вольский с полькой в голубом платье — то ли княгиней, то ли графиней какой. Постыдился бы, в его-то возрасте! Подле левого окна, среди офицеров — рыжеватый такой — ротмистр Немиров. Барон Швайген обещал нас с ним познакомить.

Мари и Алекса согласно кивали.

— Вот и генерал Алексеев-младший, — Жадова кивнула на двери, где появился означенный военный под руку с княгиней Качловской, и прошипела сквозь зубы: — О, эта женщина! И как вызывающе одета!

На Сандре было весьма экстравагантное темное газовое платье с очень низким вырезом. Головы многих повернулись в ее сторону, что вызвало новый шквал язвительных замечаний Аннет.

— Софи Байкова с дочерьми, — перечисляла Жадова входящих. — До чего у нее дочери неказистые! О, Поль Палевский! — вдруг ахнула она и всплеснула руками. — Вы только посмотрите: сам Палевский!

Все уставились на входящего в залу высокого генерала в парадном мундире, в орденах и с красной лентой через плечо. Зал враз оживился, особенно дамы, по рядам гостей побежал шепоток, все задвигались, затолкались, желая получше рассмотреть знаменитого полководца, а виновник сего переполоха спокойно шел рядом со своим спутником, легким кивком головы приветствуя знакомых.

«Будто выход государя», — подумала Докки, провожая глазами графа.

— Он приехал только потому, что здесь обещался быть государь, — громким шепотом вещала Жадова. — Интересно, барон Швайген сможет нас представить графу?

Грянула музыка, возвещая о прибытии государя, все потеснились к стенам, освобождая проход в центре залы. Император быстро прошел к возвышению, девушка-полька поднесла ему символическую корону на бархатной подушке, и после обмена небольшими речами бал начался.

В первой паре польского[12] пошел государь с хозяйкой бала, женой князя — владельца усадьбы. За ним — великий князь и принцы со своими дамами, представители польской знати, придворные, высшие армейские чины и прочие гости.

Докки очень любила этот танец — утонченный и величавый, торжественная музыка будоражила ее чувства. Но она шла в паре с Вольдемаром, с которым всегда было неловко танцевать. Он заранее — за несколько дней — пригласил ее на первый танец и теперь выступал с важным видом, выпятив колесом грудь и живот и усердно привставая на цыпочки. Одновременно он пытался вести светскую беседу, заключавшуюся в перечислениях достоинств и добродетелей ma chèrie Евдокии Васильевны и не менее обстоятельном рассказе о собственных служебных поручениях. Не преминул он и высказать некоторые сомнения по поводу поведения барона Швайгена, которого не считал подходящей компанией для Докки.

— Полковник ухаживает за юными барышнями, — говорил он, — и негоже ему приглашать на прогулки и танцы почтенную вдову, ставя ее тем в ложное положение в глазах окружающих…

Почтенная вдова молча слушала, мечтая только, чтобы танец поскорее закончился. В какой-то момент она поймала себя на том, что нет-нет да и посматривает на другую сторону залы, где во второй колонне генерал Палевский вел жену одного из сановников двора — немолодую представительную даму. Она, улыбаясь, что-то говорила графу, он же в ответ почтительно склонял к ней свою темноволосую голову. Докки безотчетно подмечала и ладную стройность фигуры, и ловкость его движений, отчего-то волнуясь.

«Что-то я слишком много думаю о нем», — спохватилась она, отводя глаза от генерала и пытаясь сосредоточиться на фигурах танца. Как раз исполнялся la fontaine[13], и Докки, разойдясь с Вольдемаром, развернулась и пошла обратно по середине залы. Неподалеку шли кавалеры второй колонны, среди которых находился Палевский, и Докки вдруг не столько заметила, сколько почувствовала, что он посмотрел на нее, отчего у нее на мгновение перехватило дыхание.

«Мне это показалось, — смятенно подумала она, приближаясь к Вольдемару. — И даже если он случайно скользнул по мне взглядом, то только потому, что рядом с ним проходила вереница дам, на которых он, конечно же, не мог не взглянуть…»

Она оперлась на руку Ламбурга, пытаясь сообразить, как долго еще продлится польский. На тур вальса ее пригласил один из приятелей Швайгена, а мазурку предстояло танцевать с бароном, что давало надежду получить от бала гораздо большее удовольствие, нежели она имела сейчас.

После отъезда с бала государя со свитой (он протанцевал два танца, остальное время разговаривал с польскими вельможами и со своими офицерами, а также весьма любезно приветствовал некоторых знакомых дам, в число которых попала и Докки) публика заметно оживилась и расслабилась. Кавалеров было много, и в зале почти не было дам (исключая разве совсем пожилых матрон, которые не танцевали), оставшихся без партнеров. Юные барышни веселились от души, окруженные желающими потанцевать с ними офицерами, и даже их матери приглашались то пройти тур вальса, то круг контрданса.

— Не помню, когда я последний раз столько танцевала! — воскликнула запыхавшаяся, но довольная Мари. — Докки, как я была права, что решила ехать в Вильну! Посмотри на Ирину: штабс-капитан Зорин приглашает ее уже второй раз! Мне кажется, она ему очень нравится.

Докки посмотрела на указанного штабс-капитана, стоявшего рядом с раскрасневшейся Ириной.

— Он, конечно, очень молодой, и чин у него пока не высокий, — продолжала Мари. — Но чины — дело наживное, а они так славно смотрятся вместе.

— Очень рада, что ты так думаешь, — ответила ей Докки. — Это лучше, чем забивать голову дочери генералами, которые не подходят ей ни по возрасту, ни по жизненному опыту. Со сверстниками ей гораздо интереснее и легче общаться.

— Не говори! — возразила кузина. — У молодых офицеров еще неизвестно как что сложится, а генералы, ну, или полковники, — уже имеют положение, знают жизнь, привыкли к ответственности. Конечно, я всегда учту мнение Ирины, поскольку хочу, чтобы она была счастлива. Но она вполне может влюбиться в генерала, в графа Палевского, например, — он ей очень нравится, да и по возрасту они вполне подходят друг другу.

Докки лишь покачала головой. Заполучить в мужья Палевского желали почти все барышни, но сам генерал явно не разделял их чаяния. Она вспомнила его холодный, безучастный взгляд, каким на площади он посмотрел сквозь нее, будто она была бестелесным созданием, невольно передернула плечами и еще более усомнилась в надеждах Мари и прочих матерей, имевших виды на Палевского.

«И множества женщин, не спускающих с него глаз, в числе которых каким-то образом оказалась и я, — недовольно подумала она. — Но если дамы и могут представлять для него какой-то интерес, то барышням, судя по всему, не стоит о нем и мечтать».

— Тебе виднее, — только и ответила она на слова кузины.

— Как жаль, что мы ему не представлены, — заныла Мари. — Посмотри, он совсем не танцует. Прошел в полонезе с какой-то матроной — и все. Кстати, сейчас граф стоит с Поляевыми — твоими знакомыми. Ты могла бы подойти будто невзначай…

Докки бросила быстрый взгляд в ту сторону, куда показывала кузина, и отвернулась.

— Не могла бы, — ответила она, поражаясь, как Мари, в своей погоне за женихами, не понимает, в какое неловкое положение ее ставит.

— Вы совершенно не думаете о нас, — вмешалась Алекса. — Что вам стоит случайно пройти мимо monsieur и madame Поляев? Они непременно бы вас представили le comte Палевскому.

— С таким же успехом и вы можете пройти мимо Поляевых, с которыми я вас на днях познакомила, — ответила Докки, раздосадованная настойчивостью родственниц.

Мари и Алекса переглянулись и с осуждением уставились на нее.

— Вы даже самую малость не можете для нас сделать! — воскликнула Алекса. — Мы и так уже закрываем глаза на то, как вы отвлекаете внимание барона Швайгена от наших дочерей. Зачем он вам? У вас же есть Вольдемар. А теперь вы решили и Палевского для себя приберечь?

Докки, весьма уязвленная столь несправедливым упреком, промолчала.

— Конечно, chèrie cousine познакомит нас с генералом, если представится такой случай, — затараторила Мари, пытаясь сгладить возникшую напряженность. — Кстати, Докки, когда к тебе подошел государь, я чуть не лишилась чувств!

— Он помнит моего мужа, — ответила Докки. Она не в первый раз беседовала с императором, который некогда весьма привечал генерала Айслихта и после гибели барона не забывал подбодрить его вдову, что всегда вызывало немалую зависть ее родственников.

Вот и теперь, едва Мари упомянула о внимании государя к кузине, Алекса обиженно поджала губы. Докки же, у которой вконец было испорчено настроение, заметила Ламбурга, направлявшегося в их сторону. Он старался показаться на глаза, а то и перемолвиться словом-другим с важными особами, присутствующими на бале, чем и занимался последний час. Теперь, весьма довольный собой, Вольдемар приближался к их компании, видимо, горя желанием поделиться со знакомыми дамами своими успехами на этом поприще.

— Я отойду в дамскую комнату, — быстро сказала Докки и нырнула в толпу, в противоположную от Вольдемара сторону. У нее уже не было сил выносить ни шпильки Алексы, ни болтовню Мари, ни очередные разглагольствования Ламбурга.

«Мне нужно каким-то образом отвадить от себя Вольдемара, — думала Докки, пробираясь вдоль стены залы. — Иначе он так и будет ходить за мной, мучая разговорами и ухаживаниями. А ведь я твердо ему сказала, что не выйду за него замуж. Алекса начинает выводить меня из себя и Мари, с тех пор как подружилась с Жадовой…»

Она шла мимо нарядных дам и офицеров, которые беседовали друг с другом, флиртовали, улыбались, смеялись, ощущая себя потерянной и одинокой на этом полном веселья и радости празднике. С кем-то она раскланивалась, перебрасывалась парой вежливых фраз и все шла и шла дальше, будто рассчитывала в конце пути обрести желанный душевный покой или почувствовать себя такой же живой и беспечной, как окружающие ее люди.

Когда Докки приблизилась к распахнутым дверям залы, то выяснилось, что по рассеянности пошла не в ту сторону. Вместо выхода в коридор, откуда можно было подняться в дамскую комнату, она попала на противоположный конец, где двери выходили на длинную каменную террасу, освещенную бледными полосами света, падающего через высокие окна бальной залы. За террасой темнел сад, вкрадчиво-таинственный при свете луны и разноцветных фонариков на деревьях. Здесь также стояли и прохаживались дамы с кавалерами, привлеченные полутьмой и свежим воздухом.

Докки обрадовалась возможности отдохнуть от бальной суеты, спустилась по широким ступеням и медленно пошла по дорожке вдоль дома, вдыхая прохладный, благоухающий травой и нежным запахом весенних цветов ночной воздух. Терраса тянулась вдоль стены и поворачивала за угол, где у самых ступенек разрослись пышные кусты сирени. Вдруг послышались приближающиеся женские голоса, и впереди из-за кустарника вышли две дамы. Не желая ни с кем общаться и боясь, что ее заметят, Докки поспешно отступила на террасу, в самый угол, где скопилась густая темнота. Но дамы, сделав несколько шагов, остановились на дорожке прямо напротив нее, и она с изумлением вдруг услышала собственное имя.

— Прозвище Ледяная Баронесса Докки Айслихт удивительно подходит, — утверждала одна из дам голосом Аннет Жадовой. — Она действительно «ледяная», ее собственное сердце остается нетронутым, когда ей удается разбить чужие. Помните историю с князем Рогозиным? Говорят, он был почти помолвлен, когда Докки его увлекла, заставила потерять голову, а потом бросила. Весь свет об этом знает! Здесь же она занята тем, что отбивает кавалеров у наших дочерей. Едва за барышнями кто-то начинает ухаживать — тот же полковник Швайген, а ему так нравилась моя Лиза! — как Докки начинает с ними флиртовать самым беззастенчивым образом, а ведь мужчины никогда не откажутся вступить в связь. Мари Воропаева призналась, что не ожидала от собственной кузины подобного поведения. Понятно, что Докки приехала сюда в поисках новых кавалеров, но кто мог предположить, что ее похождения начнутся с поклонников племянниц?

— Для баронессы Айслихт все сложилось крайне удачно, — с язвительным смешком сказала спутница Жадовой, в которой Докки признала Софи Байкову. — Она вышла замуж ради денег, не прожила с мужем и нескольких месяцев, как он погиб, оставив ей все свое состояние. Теперь она, как молодая вдова, представляет собой весьма лакомый кусочек для мужчин, которые не прочь поразвлечься.

— Мне кажется, она хочет найти себе еще одного обеспеченного мужа. Ведь если он погибнет на новой войне, то у нее вновь будет свобода и еще большее состояние, — поделилась со своей собеседницей Аннет. — Мне так жаль monsieur Ламбурга!

— А что с ним?

— Оказывается, Докки с ним помолвлена, — понизив голос, сообщила Жадова.

— Помолвлена?! — ахнула Байкова.

— Мне по секрету сказала ее невестка, — ответила Аннет. — Сама Алекса была вынуждена приехать сюда по настоянию госпожи Ларионовой — матери баронессы. Говорит, ей велели присматривать за Докки, иначе, мол, она спустит все средства на развлечения и окончательно запятнает свою репутацию. Баронесса-то не зря держит в тайне свою помолвку. Если ей подвернется кто более подходящий, она тут же освободится от обязательств перед monsieur Ламбургом. Уверена, Докки не случайно объявилась в Вильне, где столько холостых офицеров. Вольдемару пришлось спешно бросить все свои дела в Петербурге и примчаться сюда вслед за ней.

— Ну, сюда приехали многие светские дамы, та же Сандра Качловская, — с некоторым сомнением сказала Софи.

— Сандра — замужем, — напомнила ей Жадова. — Сандру интересуют не женихи, а кое-что другое. Докки же хочет все ухватить разом: и удовольствия, и выгоду. Хотя странно, что она вообще рассчитывает на замужество: она не понесла от мужа. Удивительно, что Ламбург решился жениться на ней — ему ведь тоже захочется обзавестись детьми.

— Умеют же некоторые устраиваться в этой жизни! — прошипела Байкова. — Баронесса… Ох, экосез заканчивается, нам пора возвращаться!

Оркестр, слышимый снаружи, отыграл последние аккорды, дамы заспешили к входу в залу, а Докки, поневоле услышав о себе такие бесстыдные сплетни, чуть не заплакала. Эти злобные, завистливые женщины перевернули с ног на голову, извратили абсолютно все события ее жизни, дали противоположное объяснение ее поступкам, облили грязью и только потому, что она — сама того не желая — пользуется сомнительным успехом у нескольких мужчин. Приезд в Вильну представлялся ей теперь непоправимой и жестокой ошибкой. Внимание Рогозина, Швайгена, Ламбурга, других ее поклонников, которые за эти годы появлялись в ее жизни и незаметно исчезали из нее, — непозволительным промахом. Она знала, что сплетницы Петербурга не обходят ее вниманием, но не подозревала, что замужество, каждый ее шаг, даже бесплодие могут обсуждаться подобным образом. Докки прижала к горящим щекам ладони, повернулась и… чуть не наткнулась на кого-то, кто сильной рукой подхватил ее под локоть и удержал от неминуемого столкновения.

— Осторожно, madame, — раздался незнакомый низкий голос. Докки тонко пискнула и вскинула голову.

Мужчина стоял спиной к ближайшему окну в залу, и она не могла разглядеть его лица. По очертанию силуэта можно было понять лишь, что он высок и широкоплеч, а его рука, которой он все еще держал ее локоть, была твердой и теплой.

— Простите, — Докки вздрогнула, поспешно отступила от него на шаг и попыталась высвободиться, но он не отпускал ее. Она вспыхнула от стыда, догадавшись, что он все это время находился здесь и слышал разговор двух сплетниц. Хотя Докки не была с ним знакома, ей стало нестерпимо больно при мысли, что теперь он будет думать и судить о ней по словам этих злоречивых ведьм, а то и со смехом поделится со своими товарищами — где-нибудь в мужской компании за бокалом вина — сплетнями о бессердечной и распутной Ледяной Баронессе. «А может быть, — с ужасом подумала она, — за глаза все давно так обо мне судят».

— Прошу вас, — сказала Докки и сама ощутила панические нотки в своем голосе. — Мне нужно идти.

Ей не хотелось возвращаться в дом. Она желала одного — оказаться далеко-далеко отсюда и никогда более никого не видеть и не слышать, но это было, увы, невозможно. Оставалось, гордо подняв голову с невозмутимым видом, появиться в зале, улыбаться, разговаривать, танцевать и вести себя так, будто она не знает, что о ней думают и как к ней относятся люди, среди которых она вынуждена находиться.

— Я провожу вас, — предложил мужчина, вероятно, почувствовав, как дрожит ее рука, которую он все еще сжимал.

— Благодарю вас, не стоит, — Докки попыталась придать холодность голосу, на самом деле до смерти испугавшись, что он будет настаивать на своем и, едва они выйдут на свет, увидит ее лицо, а потом попросит своих знакомых показать ему баронессу Айслихт.

Но он молча поклонился и отпустил ее.

Путаясь в юбках, Докки устремилась к дверям залы, добралась до дамской комнаты, к счастью, пустой, где ополоснула холодной водой пылающее лицо и немного успокоилась, прежде чем спустилась вниз, к своим любящим родственницам и добрым подругам.

— Где ты пропадала? — спросила Мари, а Алекса и Жадова, уже присоединившаяся к их компании, с любопытством уставились на нее, будто пытались разглядеть на лице и в одежде следы безнравственного поведения.

— Я была в дамской комнате, — ответила Докки.

Ей тотчас сообщили, что Вольдемар намеревался пригласить на вальс, который сейчас объявят, и на ужин.

— Второй вальс? — удивилась она.

— Это же провинция, дорогая, — пояснила Мари со снисходительным видом столичной жительницы. — Поляки обожают вальсы.

Докки не хотела танцевать, тем более с Вольдемаром, и ей было неприятно находиться в компании этих дам.

— О, госпожа Головина! — к счастью, она заметила в толпе знакомую по Петербургу. — Непременно должна ее поприветствовать!

С этими словами Докки направилась к Головиной, с которой у нее всегда были хорошие взаимоотношения. Та обрадовалась, увидев баронессу, и стала рассказывать ей о младшем сыне, только поступившем корнетом в армию.

— Вон мой мальчик, — она показала на совсем юного — лет шестнадцати-семнадцати — офицера. — Служит в полку барона Швайгена, а я слышала, что вы, дорогая, с ним знакомы. Не могли бы вы замолвить словечко за моего мальчика? Меня представили генералу Палевскому, но неудобно к нему подходить и обращаться с просьбами. Тем более он командующий корпусом — что ему какой-то корнет.

— Конечно, конечно! — заверила ее Докки, понимая, как мать волнуется за сына. — Я непременно…

— Добрый вечер, госпожа Головина, — раздался над Докки недавно слышанный ею мужской голос — голос незнакомца на террасе. — Как поживаете?

Докки вздрогнула, разом похолодела и оглянулась. На нее в упор смотрели памятные по сегодняшнему событию на виленской площади серо-зеленые глаза графа Поля Палевского.

Головина, в замешательстве от неожиданного обращения такого важного генерала, пробормотала какие-то слова благодарности и, поскольку Палевский не только не отошел, но весьма выразительно посмотрел на ее собеседницу, была вынуждена представить их друг другу.

— Его превосходительство… граф Павел Петрович Палевский — баронесса Евдокия… — она замялась, забыв отчество Докки, поскольку всегда обращалась к ней по имени, — баронесса фон Айслихт.

— Очень приятно! — сказал Палевский, коротко поклонился и пригласил Докки на тур вальса, вступительные аккорды к которому в этот момент заиграл оркестр.

Докки растерянно присела, генерал подставил ей свою руку, на которую она была вынуждена опереться, и повел в центр залы. Не успела она опомниться, как он обнял ее за талию и легко закружил по паркету.

Танцевал он великолепно. С ним не нужно было бояться, что он наступит на ногу своей даме или налетит на соседнюю пару, что порой случалось с армейскими офицерами, более привычными к военному искусству, но не к танцам. И уж точно не будет смешон, как Ламбург, который умудрялся даже в полонезе перепутать фигуры.

В других обстоятельствах Докки, возможно, полностью бы отдалась танцу и твердой уверенной руке, которая обнимала и вела ее по зале. И, верно, была бы польщена вниманием знаменитого генерала, который не выходил у нее из головы весь вечер, но теперь ей было не до тщеславных мыслей, не до танца, не до умелого партнера, как и не до восхищения мужчиной, державшим ее в своих объятиях. Машинально выполняя отработанные па, она смятенно думала, что Палевский теперь знает, кто она, скорее всего, догадывается, что именно ее встретил на террасе, и тщетно пыталась понять, почему он захотел ей представиться и пригласил на танец. Ей было стыдно и неловко, ее терзали мысли об унизительном положении, в которое она попала.

— Я был знаком с вашим мужем, — наконец сказал он.

Это было неудивительно, покойный барон и граф участвовали в австрийском походе, но Докки не знала, как расценивать эти слова. Было ли это невинное упоминание об общем знакомом или какой-то намек в свете услышанных на террасе сплетен.

Она пробормотала что-то невнятное, а он, глядя на нее своими светлыми глазами, завел обычную для малознакомых людей беседу. Граф упомянул о бале, оркестре, о погоде, о достопримечательностях Вильны и развлечениях, которые здесь устраивались.

— Польские артисты третьего дня давали оперу «Сестры из Праги» неизвестного австрийского композитора, — говорил он. — Товарищи уговорили меня пойти в театр. И что же? В опере я не понял ровным счетом ничего. Зал был невелик, актеры — отвратительны, а то, что играл оркестр, никак нельзя было назвать музыкой.

Докки было тяжело поддерживать с ним даже такой светский разговор, но она нашла в себе силы упомянуть о красивых окрестностях города, Замковой горе и оперном театре, который ей также не понравился ни помещением, ни труппой, ни оркестром.

Волей-неволей она украдкой разглядывала Палевского, убеждаясь, что он вовсе не картинный красавчик, но чрезвычайно привлекательный мужчина с правильными, несколько суровыми чертами лица. Тонкий, чуть заметный старый шрам на скуле не портил, но придавал внешности генерала еще большую притягательность. И теперь, находясь так близко от него, когда она чувствовала исходящую от него силу, способную вскружить голову любой женщине, Докки поняла, почему все в таком восторге от Палевского, смотревшего на нее сейчас уже не равнодушно, как днем, но остро и пристально.

Какое-то время они протанцевали в молчании, и едва она немного успокоилась, как он вдруг сказал:

— Я видел вас сегодня на площади. Вы сидели в коляске с какими-то дамами…

— Это… — Докки вспомнила сплетни о том, как она отбивает женихов у своих юных родственниц, и с трудом выдавила из себя:

— …мои родственницы с дочерьми.

— Милые барышни, — заметил граф, — разве что несколько порывисты… Впрочем, это свойственно юности.

Итак, он не только заметил в коляске ее, но и Мари с Алексой, и девиц, пытавшихся выпрыгнуть из экипажа и бежать к генералам. «Наблюдательный», — Докки покосилась на него, наткнулась на проницательный взгляд, смутилась, как девчонка, и отвела глаза. «Умный и опасный, — мелькнуло у нее в голове. — Очень опасный…»

Она станцевала с ним не один тур, как предполагала, а весь танец. Она устала, но усталость была приятной и даже радостной, хотя у нее и не было поводов для радости. Вальс с Палевским принес ей немалое удовольствие, но ей предстояло расплатиться за это новыми нападками родственниц, ревностью и завистью знакомых дам и девиц, очередными сплетнями, выговорами от Вольдемара и… долгими воспоминаниями о том, как она танцевала с этим суровым, загадочным и неотразимым мужчиной. Но все же на какое-то время — пусть и короткое — Докки смогла забыть обо всех неприятностях и переживаниях, и была не то что счастлива, но находилась в некоем блаженном полусне, в состоянии той беспечности и возбужденного ликования, о каком еще недавно могла лишь мечтать.

Она была благодарна Палевскому, и не только за то, что он ни словом не обмолвился о невольно подслушанном разговоре двух сплетниц, как и не делал никаких намеков по поводу ее пребывания в Вильне, но и за этот вальс, принесший ей восхитительные ощущения, какие она до сих пор ни разу не испытывала в своей жизни.

Едва Докки рассталась с генералом, как барон Швайген повел ее танцевать котильон.

— Вы, оказывается, знакомы с нашим Че-Пе, — ревниво сказал он.

— Кто это? — не поняла она.

— Граф Палевский.

— Нас только что познакомила госпожа Головина, — как можно небрежнее ответила Докки. — Кстати, ее сын служит в вашем полку.

— Корнет, — кивнул барон.

— Она просила…

— Непременно присмотрю, — улыбнулся Швайген.

— Спасибо, — пробормотала Докки, подумав, какой все же барон славный человек. — Он у нее младший.

— Знаю, — мягко сказал полковник.

Помолчав, он все же спросил:

— И все же, позвольте полюбопытствовать, каким образом Че-Пе удостоил вас танца?

— Едва он меня увидел, как был сражен моей неземной красотой, — принужденно рассмеялась она. Ее саму мучил этот вопрос. — Конечно, случайно. Мадам Головина нас представляла друг другу, когда зазвучала музыка, и, вероятно, ему было неловко не пригласить меня на танец — он увидел, что я без кавалера…

— Че-Пе — и неловко?! — рассмеялся Швайген. — Такого просто не бывает.

— Почему вы его так называете? — спросила Докки.

— Четыре буквы «покой», — пояснил ей Швайген. — Павел Петрович Палевский — три «покоя»…

— А четвертая? — она была заинтригована.

— Клички лошадей генерал-лейтенанта по традиции начинаются с буквы «покой».

Докки вспомнила роскошного гнедого коня генерала, на котором он гарцевал сегодня в городе. «Интересно, какая у него кличка? Покой? Простор? Или что-нибудь из древнегреческого — Пегас, Посейдон…»

— …Персей, — услышала она голос барона и кивнула, не удивляясь, что генерал предпочитает древнегреческие имена, как и, верно, древнеримские. «Есть в нем что-то от той эпохи — сила, уверенность, бесстрашие… „Пришел, увидел, победил“», — вспомнила она известное латинское выражение, разволновалась, уразумев, куда завели ее мысли о Палевском, и потому обрадовалась, когда зазвучала музыка, возвещавшая начало котильона.

Впрочем, этот веселый танец ей вскоре так наскучил (особенно утомительно было дожидаться своей очереди исполнять фигуры), что она с трудом дождалась его окончания. К счастью, — поскольку пар было много, — танцующих разбили на несколько групп, а фигуры повторяли всего по нескольку раз, и танец длился не слишком долго. Докки неожиданно для себя поняла, что вся прелесть котильона была для нее потеряна именно в тот момент, когда она увидела, что граф Палевский не принимает в нем участия.

После танца она предложила своим родственницам поехать домой, но те были твердо намерены остаться на ужин, сервированный в душном, битком набитом столами и людьми помещении.

— Как ты смогла познакомиться с Палевским? — сразу спросила Мари, едва они уселись на свои места в углу столовой.

— Нас представила госпожа Головина — ее сын служит под его командованием, — ответила Докки, внимательно изучая тушеного цыпленка на своей тарелке. Ужин оказался весьма скромным, особенно за тем столом, где они расположились.

— Как полезно иметь много знакомых, — язвительно протянула Аннет. — Всегда кто-нибудь окажет любезность.

Докки промолчала, но заметила, как Жадова, Алекса и Мари многозначительно переглянулись. Барышни перешептывались между собой, бросая взгляды на Докки.

— Вы обещали нас представить генералу Палевскому! — вдруг в сердцах воскликнула Ирина, обращаясь к барону Швайгену, который сидел с ними за одним столом.

— Обещал?! — Полковник с недоумением посмотрел на покрасневших девиц, требовательно на него уставившихся.

— Граф мне не близкий приятель, — объяснил барон. — Он мой начальник, командующий даже не бригадой, а корпусом. У него под началом тысячи солдат и сотни офицеров. Мне жаль, что вы обманулись в своих надеждах, но ежели я мог, то сделал бы все возможное. Впрочем, баронесса теперь знакома с генералом, так что скоро, думаю, наступит и ваша очередь.

— Докки думает только о себе! — выпалила Натали.

Алекса для вида побранила дочь, барон с сочувствием улыбнулся Докки, а Ламбург принялся подробнейшим образом описывать свои впечатления от бала, особенно от бесед с важными чинами, которые сегодня удостоили его своим вниманием. Докки же, с нетерпением ожидая окончания ужина и возвращения домой, несколько раз ловила на себе задумчивые взгляды графа Палевского, сидевшего в дальнем от нее конце комнаты.

Глава VII

— Они живут на мои деньги, в моем доме, пользуются моими связями и еще на меня дуются, потому что, видите ли, за мной ухаживают их женихи, хотя это вовсе и не женихи, во всяком случае, не их, — жаловалась Докки Афанасьичу.

— Давно говорил вам, барыня, чтоб вы гнали этих прихлебательниц в шею, — говорил слуга, поднося ей «народное средство от всех болезней» — полрюмки водки.

— Ой, не могу пить эту гадость, — Докки с отвращением взглянула на водку. — Лучше принеси мне вина.

— Какая от вина польза? Вода крашеная, — Афанасьич сунул ей в руку рюмку и приготовил кусок хлеба с соленым огурцом. — Выпьете, барыня, и сразу успокоитесь. Ну, оп-оп!

— Успокоюсь… — Докки понюхала водку, сморщилась, одним глотком выпила обжигающую жидкость, задохнулась и передернула плечами. Афанасьич быстро передал ей закуску.

— Бррр, какая мерзость! — она пожевала корку с огурцом и пригорюнилась.

Когда они в пятом часу утра вернулись с бала и разошлись по комнатам, Докки не смогла заснуть и спустилась на кухню выпить лимонаду, где ее и нашел Афанасьич. Теперь они сидели вдвоем: она — в пеньюаре, зябко кутаясь в огромную шаль, Афанасьич — в дневном платье, будто и не ложился. Он всегда дожидался барыни, и только удостоверившись, что она в целости и сохранности находится в своей комнате, шел отдыхать, чутко прислушиваясь ко всем шорохам в доме.

— Какая ж мерзость, барыня? — по привычке возразил он. — Самая что ни на есть целебная михстура от напастей и всякой нечисти.

— Эта Жадова… Она рассказывает обо мне ужасные вещи, — продолжала Докки. — Что я-де расстроила предполагаемую помолвку князя Рогозина, а теперь отбиваю барона Швайгена у ее дочери и женихов у племянниц. Хотя Рогозин ни с кем не собирался обручаться, барон вовсе не ухаживал за Лизой, а с кавалерами Ирины и Натальи я и вовсе едва знакома. И еще они говорят, будто я вышла замуж из-за денег и теперь ищу нового мужа, которого убьют на войне, а я опять получу наследство.

— А вы не слушайте, — сказал Афанасьич. — Бабы злые и глупые, только и знают, что языками чесать.

— Как не слушать?! — Докки застонала и стала раскачиваться взад и вперед на лавке, причитая: — Алекса всем говорит, что я тайно помолвлена с Ламбургом, можешь себе представить?! И что она должна за мной присматривать, иначе я промотаю все свое состояние. А Мари… Она тоже злится на меня и утверждает, что я приехала в Вильну в поисках новых любовников, и жалуется, что переманиваю женихов Ирины. А я не переманиваю! И не виновата, что генерал пригласил меня танцевать: ведь не должна же я отказываться, ежели меня приглашают?!

— Не должны отказываться, — подтвердил Афанасьич и разлил еще водки по стопкам. Себе — полную, а Докки — половинку.

— Ну, давайте, оп-оп, по холодненькой, — он придвинул рюмку барыне и залпом опорожнил свою.

Докки опять понюхала, поморщилась и выпила, после чего поспешно сунула в рот кусок хлеба. Она редко пила спиртное, тем более «холодненькую», поэтому ее быстро развезло, на душе вроде бы полегчало, хотя все равно было муторно и противно.

По дороге с бала Алекса и Мари обсуждали вечер и офицеров, девицы шушукались, а потом задремали, и их еле добудились по приезде. И все упорно игнорировали Докки, будто ее вовсе с ними и не было. Особенно ее обижало поведение Мари, которая пусть не в деталях, но знала и историю ее замужества, и то, что за все годы вдовства Докки никогда не поощряла ухаживания мужчин. И что поездка в Вильну была вызвана совсем другими причинами. Теперь Докки горько пожалела, что доверяла кузине, хотя в ней все же теплилась надежда, что Мари не замешана в распространении слухов о ней.

«Верно, Жадова ссылается на нее для достоверности своих рассказов, — предположила она, — делая собственные выводы из общеизвестных фактов, таких, например, что мой муж был старше меня и погиб вскоре после свадьбы, а я унаследовала его состояние…»

А Палевский… Докки окончательно сникла, страшась даже вообразить, что он думает о ней. Она никак не могла забыть танец с ним и взгляд его пленительных глаз, и при каждом воспоминании об этом сердце ее начинало плавиться и ныть. Никогда еще ни один мужчина не приводил Докки в подобное состояние.

«Поль, — чуть слышно сказала она, и имя его — такое мягкое, музыкальное — перекатилось по кончику ее языка, — Поль… Поль Палевский…»

Докки вздохнула, осознавая, что невозможно противиться его обаянию и своей тяге к нему, и если он захочет продолжить их знакомство… Она похолодела от мысли, что он может и не иметь такого намерения.

«Глупости! — одернула она себя и даже погрозила пальцем в воздухе. — Что мне с того, если какой-то самодовольный дамский угодник, наверняка повеса, к тому же военный, не пожелает продлить со мной отношения? Да у нас и нет никаких отношений — один танец ничего не значит…»

Но она лукавила сама с собой, потому что уже понимала, что ей будет очень обидно, даже больно, ежели он более не обратит на нее внимания, хотя дальнейшее общение с ним могло привести к весьма неприятным для нее последствиям. Если ей не простили даже приятельских отношений со Швайгеном, то интерес к ней знаменитого генерала и самого желанного жениха и вовсе вызовет небывалую суматоху среди барышень и их воинственно настроенных матерей. Но куда более Докки страшило совсем другое: опасность увлечься мужчиной, с которым у нее ничего не могло быть.

Она потрясла головой, выпила еще полстопочки и, не желая рассказывать Афанасьичу о Палевском, вновь пустилась в путаные жалобы на сплетниц.

— Ох, — хныкала она, основательно осоловев от «холодненькой», пережитых волнений, усталости и чувствуя себя бесконечно несчастной, — они все меня ненавидят! Афанасьич, миленький, ты мой лучший друг… Мне так плохо…

Она жалобно посмотрела на него — единственного преданного ей человека, с которым только и могла быть откровенной. Как раньше, при жизни мужа и в годы одинокого вдовства, так и теперь она надеялась получить от него сочувственный отклик и услышать успокаивающие речи.

Афанасьич, внимательно выслушав все причитания барыни, подумал, пригладил усы и сказал:

— В людях зависть завсегда сидит. Что у кого лучше есть — другие пережить того не могут. Грех это, но человек греховный по природе своей, и бороться с тем никак невозможно. Будь вы с мужем, досадовали б, что муж есть. Вдова — значит, хорошо ей без мужа. Деньгам завидуют всегда, а уж успеху у мужиков… Бабы тому испокон веку бесятся и всякие скверны пакостят. Так что живите, барыня, как вам удобно, гнилые языки не слушайте и себе по уму и сердцу поступайте. Говорить же будут всегда, что б ни сделали. В монашки пойдете, деньги раздадите — и в том найдут подозрение, что выгоду какую себе нашли. Людей не исправишь. И вот что я скажу, барыня: замуж вам пора. Все вон с бабами сидите — и досиделись. А муж — он защита. Да и при своей семье, детишках некогда будет кого попало слушать, — завел слуга свою вечную тему. — Неужто из всех кавалеров ни одного подходящего?

Афанасьич все эти годы уговаривал Докки не куковать в одиночестве, а выйти замуж, но за хорошего человека. При этом он весьма ревностно относился к ее поклонникам и всегда находил в них множество недостатков. Вольдемара он вообще терпеть не мог, называл его нудьгой зеленой и бездельником, с чем Докки в глубине души была очень даже согласна.

— Барон Швайген, — промямлила она с учетом того, что Афанасьич не раз видел барона в их доме. — Хороший человек.

— На кой нам ляд немчура? — заметил слуга и подлил ей еще «холодненькой». — Оп-оп!

Проследив, чтобы барыня выпила, поднес ей очередной огурец, сам выдохнул, глотнул и понюхал корку хлеба.

— Немцы — все одно не про нас. Душа у них для нашего человека потемки. Дело, то есть, темное. А с кем это вы там отплясывали, что родня ваша вся взбаламутилась? — как бы между прочим спросил Афанасьич, от которого трудно было что-либо скрыть.

— Ну, один генерал, — уклончиво сказала Докки. При воспоминании о графе опять у нее опять все расплылось внутри, и она поспешила добавить, чувствуя, как у нее заплетается язык:

— Н-ничего особенного.

— Тогда нечего болтаться попусту, время проживать, — Афанасьич поднялся и стал убирать рюмки и закуску. — Поедем в Залужное, а эти пущай здеся как хотят.

— Да, н-нужно уезжать, — согласилась она и, пошатываясь, встала. — Только м-мне обязательно нужно б-будет… на вечер к Санеевым — они м-меня пригласили, — а потом б-будет бал, на котором…

Неожиданно Докки показалось крайне важным пойти на предстоящий через неделю бал и показать всем, что ей решительно все равно, что о ней думают и говорят. Поспешный отъезд показался ей постыдным бегством. Она решила покинуть Вильну красиво, разбив — как подсказали сплетницы — как можно больше сердец. «Да, точно, — сказала себе Докки, и мысль эта пришлась ей весьма по вкусу, — сошью себе новое… сногсшибательное платье. Непременно сошью и покажусь в нем на бале. И даже если Палевский… если он не захочет со мной танцевать, то я — назло ему… назло всем — буду выглядеть обольстительной… загадочной…»

Пожелав Афанасьичу спокойной ночи, Докки с его помощью удалилась из кухни. И уже в постели, засыпая, она вновь попыталась подумать о том, почему Палевский ей представился и пригласил на вальс, но мысли растекались, так и не найдя никакого объяснения. Комната вокруг нее плыла, кружилась, и Докки закружилась вместе с ней в объятиях статного генерала, утопая во взгляде его сверкающих, как бриллианты, глаз…

После очень позднего завтрака, во время которого сохранялась такая же напряженная обстановка, что и накануне по дороге с бала, дамы решили поехать кататься за город. Докки, под предлогом визита к давней знакомой, отказалась от участия в прогулке. Она уступила родственницам коляску и в наемном экипаже, прихватив с собой Афанасьича, отправилась искать хорошую портниху. Заглянув в несколько модных лавок, она наконец остановилась на одной, где с большой переплатой за срочность заказала бальное платье из изумительного (и безумно дорогого — кутить так кутить!) водянисто-зеленого воздушного барежа[14], который очень шел к ее темным волосам и серым глазам.

Проезжая по улицам, Докки все время ловила себя на том, что высматривает некоего всадника в генеральском мундире на гнедой лошади. Она гнала мысли о нем, заставляла себя не глазеть по сторонам, но внутри у нее всякий раз все обмирало, когда ей встречались всадники в офицерском обмундировании. Среди них попадались и генералы, но Палевского она так и не увидела, отчего настроение ее было несколько испорчено.

После портнихи она таки навестила свою знакомую и когда спустя несколько часов вернулась домой, ее родственницы сидели в гостиной в обществе Вольдемара. Дамы пребывали в весьма благодушном расположении духа, приветливо встретили Докки и рассказали, что завтра под Вильной состоится парад, который будет принимать сам государь, и им следует непременно там побывать.

— Можешь себе представить, — сказала ей Мари, — господин Ламбург привез нам приглашения на обед к министру. Там будут присутствовать очень значительные особы и…

Ее перебила нетерпеливая Ирина, стремившаяся поделиться с Докки более интересными новостями, сообщив:

— Мы видели княгиню Качловскую! Она ехала в коляске, а верхом ее сопровождал…

Она сделала эффектную паузу и выпалила:

— …генерал Палевский!

При упоминании о Палевском все впились глазами в Докки с нескрываемым желанием увидеть ее реакцию. Она равнодушно заметила, что граф и княгиня, вероятно, знакомы, и неудивительно, что они проводят какое-то время вместе, хотя была неприятно задета этим известием. По торжествующим лицам родственниц легко было догадаться об их стремлении уязвить и дать понять, что танец с Палевским ничего не значит, что генерал обращает внимание на многих женщин — и куда более красивых, нежели Докки.

Алекса подбросила дров в огонь, добавив тихим голосом, чтобы ее не услышали юные барышни:

— Жадова уверена, что Палевский и Качловская состоят в связи.

«Жадова слишком во многом уверена, — подумала на это Докки. — В том числе, что у меня множество любовников, что за мной нужно присматривать, что я транжирю состояние, а Ламбург является моим женихом…»

Вольдемар громко кашлянул — ему определенно было невдомек, с чего вдруг дамы так долго обсуждают чью-то встречу, и заговорил о важных сановниках, которым был представленным в Вильне, тем вызвав у Докки — впервые за все время их знакомства — самую горячую признательность.

Вечером они поехали в гости, где встретили и Жадовых, и Софи Байкову с дочерьми. Девицы флиртовали с молодыми офицерами, играли с ними в шарады, музицировали. Старшие беседовали о политике, рассказывали анекдоты и сплетничали.

К Докки подсел барон Швайген и начал развлекать историями из армейской жизни.

— С раннего утра мы с товарищами отправились к городским воротам, чтобы увидеть его величество, — рассказывал Швайген о приезде государя императора в Вильну в Вербное воскресенье. — Прождали несколько часов, но его все не было. Более всего страдала гвардия, выстроенная побатальонно, потому как никто не решался отдать команду расходиться. Офицеры из императорской квартиры, губернатор и прочие чины Вильны также не осмеливались оставить свои места. Мы же, потеряв терпение, пошли было по домам, но стоило нам отойти на приличное расстояние от ворот, как загрохотали пушки, зазвенели колокола, забили барабаны, солдаты закричали «ура!», из чего мы поняли, что государь таки появился. Увы, у нас уже не было возможности поспеть на торжества по этому случаю. Кстати, завтра за городом будет проводиться парад.

— Я слышала о том, — кивнула Докки. — Мои родственницы рвутся его смотреть.

— К сожалению, я не смогу вас проводить туда — веду свой полк.

— А мы с удовольствием вами полюбуемся, — улыбнулась она. — Господин Ламбург обещался поехать с нами, так что мы будем под присмотром.

— Кстати, все хотел вас спросить, — барон понизил голос. — Говорят, мсье Ламбург и вы…

— Пустые разговоры, — остановила его Докки. — Мы знакомы — и только.

Она заметила, как приободрился Швайген, и тут же добавила, что не собирается в ближайшем да и далеком будущем связывать себя какими-либо обязательствами.

— Я лишь сопроводила в Вильну кузину с дочерью, — сказала она, — а задержалась здесь, чтобы помочь им устроиться в городе. Сама же вскорости покину эти места.

Барон несколько расстроился, услышав ее слова, выразил сожаление, что столь приятное знакомство будет прервано, и попросил дозволения сопровождать баронессу на загородной прогулке, устраиваемой на днях, а также ангажировал на мазурку на предстоящем бале.

— Напоследок хотел бы насладиться вашим обществом, — признался он.

Докки, которая еще недавно решила не принимать от барона какие-либо приглашения, согласилась стать его спутницей на прогулке и танцевать с ним мазурку.

«Зачем мне лишать себя удовольствий из-за косых взглядов и злых языков? — рассудила она. — Разговоры все равно идут, а отказываясь от кавалеров, я не только не изменю о себе мнения, но буду жалко и смешно выглядеть в своем гордом, но никому не нужном одиночестве…»

Касательно же Палевского Докки пришлось сделать самый очевидный вывод: он разглядел ее на террасе, каким-то образом узнал ее имя и шутки ради захотел представиться пресловутой Ледяной Баронессе.

Едва она смирилась с этой не совсем для нее лестной, но вполне здравой мыслью, как кто-то из офицеров, отвечая на расспросы барышень, сообщил, что Палевский третьего дня отправился из города по делам службы и вернется в Вильну только к параду. Весь остаток вечера Докки размышляла, каким образом он мог сопровождать на прогулке княгиню Качловскую, если его здесь не было. Ее родственницы или обознались, приняв за Палевского другого офицера, или — что, правда, выглядело совсем неприглядно, — эта встреча была ими выдумана, лишь бы доставить своей дорогой кузине, сестре и тетушке несколько неприятных минут.

Надо признать, они добились своего результата, и Докки не могла избавиться от мыслей о связях Палевского с женщинами, в число которых вполне могла входить и Сандра Качловская, известная в свете своими похождениями. Памятуя о своем опыте общения со сплетницами, которые могли извратить до неузнаваемости даже абсолютно невинные поступки, она теперь вовсе не была уверена, что Сандра столь распутна и беспринципна, как всеми утверждалось. В любом случае, можно было понять увлечение княгини Палевским, как и допустить, что и он не остался равнодушным к ее красоте, как и к красоте других женщин в его жизни. Докки пыталась рассуждать об этом хладнокровно, но, увы, ее довольно ощутимо терзала ревность — весьма немилосердное чувство, впервые представшее перед ней во всей своей непривлекательности.

Назавтра состоялся парад в долине под Вильной, и поутру множество народа потянулось туда — кто верхом, кто в экипажах, а кто и пешком. Докки со своими родственницами расположилась на пригорке, откуда было видно как на ладони и государя, верхом на серой лошади, окруженного многочисленной свитой, и колонны военных в разноцветной амуниции под развевающимися знаменами.

Его величество выступил с краткой речью, которую зрители не расслышали, но догадывались, что он говорит о храбрости и мужестве своих верных солдат, призванных защищать Россию от неприятеля. Затем он скомандовал открытие парада. Запели трубы, колонны закричали «ура!», и по долине разноцветной блестящей лентой двинулись полки. Вытекая из-за горы, они проходили мимо государя императора и, изгибаясь, скрывались в противоположном конце импровизированного плаца.

Дамы во все глаза смотрели на подтянутых воинов, которые, чеканя шаг, двигались по долине, на блестящие штыки ружей и рдеющие в воздухе огромные, тканные золотом, знамена. После пехоты проехала артиллерия, везущая на лафетах начищенные пушки, на рысях вытянутыми квадратами прошла кавалерия в ярких мундирах на подобранных мастью для каждого эскадрона лошадях. Впереди каждого квадрата ехали офицеры с саблями наголо, и Докки показалось, что в одном офицере она узнала барона Швайгена. Но когда она взяла зрительную трубу, которую прихватила с собой из Петербурга, то вместо того, чтобы отыскать полковника и убедиться в своей правоте или неправоте, навела ее на группу генералов в темных мундирах, ехавших впереди кавалерии. Она страстно хотела увидеть Палевского и таки разглядела его среди всадников, гарцующего все на той же гнедой лошади, — статного, уверенно сидящего в седле, и у нее мгновенно перехватило дыхание, а сердце бешено заколотилось.

Докки передала трубу Натали, та в нетерпении подпрыгивала рядом, и после не столько смотрела на продолжавшие маршировать войска, сколько вспоминала стройную осанку графа, разворот его крепких плеч в золотых эполетах, талию, перетянутую шарфом, его руки в белых перчатках, одна из которых небрежно держала поводья, а вторая сжимала обнаженную шпагу.

И потом, когда они возвращались после парада, и дома, и по дороге на ужин к Санеевым, она все думала о Палевском и никак не могла избавиться от этих своих дум.

У Санеевых, к счастью, не оказалось ни Жадовых, ни Байковой, зато там присутствовала во всей своей красе княгиня Качловская и еще несколько дам, представляющих великосветское общество Петербурга. Из офицеров здесь были только высокие чины, а также несколько статских из свиты государя.

Докки одновременно с облегчением и разочарованием обнаружила, что графа Палевского здесь нет, и довольно приятно провела бы время перед ужином в беседе со знакомыми, если бы не замирала каждый раз при появлении в гостиной очередного гостя. Все обсуждали сегодняшний парад, которым, как передали, государь был вполне доволен, вспоминали недавно прошедшие маневры пехотной дивизии, когда после успешного марша некий генерал был награжден орденом, а каждый солдат получил по пяти рублей.

— Мужчины все о службе, — улыбнулась ей Катрин Кедрина — приятельница Докки и Ольги по Петербургу. Она с мужем гостила у родственников под Ошмянами и только накануне вернулась в Вильну. — Григорий мой все пропадает на службе — бесконечные смотры и маневры вымотали и солдат, и командование. Он ворчит, что, вместо того чтобы готовиться к войне, армия вынуждена заниматься бессмысленными упражнениями для удовольствия двора, — говорила она. — И еще эти бесконечные празднества! Мне кажется, сюда свезли невест со всей России. А как продвигаются дела у ваших юных родственниц? — она посмотрела на кружок молодежи, в котором находились и Ирина с Натали. — Нашли себе женихов?

— Пока нет, — ответила Докки. — Здесь столько офицеров, что у них глаза разбегаются и трудно определиться.

— Могу их понять, — рассмеялась Катрин. — Я сама в юности млела при виде военных и мечтала выйти замуж не меньше, чем за генерала. Но потом увлеклась своим будущим мужем — он был ротмистром, и генералы меня перестали интересовать. До тех пор, конечно, пока муж не получил этот чин, — она с нежностью посмотрела на своего супруга, беседующего с сослуживцами.

— С вами все время ходит Жадова — вот я ее не люблю, — продолжала Катрин. — На редкость злоязычная дама.

— Мы встретились по дороге в Вильну, и так получилось, что вместе приехали и продолжали здесь общаться, — сказала Докки, про себя полностью согласившись с характеристикой Аннет.

— Жадова и еще Байкова, — заметила Кедрина. — Как-то при мне они честили княгиню Сандру. Княгиня, конечно, не образец добродетели, да и ведет себя порой вызывающе, но они так о ней отзывались, что мне, право, было неловко.

— Вы ведь встречались в Петербурге с графом Палевским? — вдруг спросила Катрин, и Докки показалось, что во взгляде приятельницы мелькнуло сочувствие.

— Не приходилось, — ответила она насторожившись. Ее танец с прославленным во всех отношениях генералом, конечно, обсудили все, кому не лень, и невольно покосилась на Сандру Качловскую, окруженную офицерами. Княгиня блистала в роскошном вечернем малинового цвета туалете, одаривая своих кавалеров очаровательной улыбкой.

— Мы с генералом Палевским незнакомы, — рассеянно повторила Докки, заметив, что Катрин недоуменно приподняла брови, как недоумевали и все остальные, узнав о сем необычном факте. Но вспомнив, что уже успела с ним познакомиться, поправилась:

— То есть не встречались до Вильны, да и здесь нас случайно представили друг другу, — как можно равнодушнее пояснила она.

— Вы удивительно неамбициозны, — улыбнувшись, сказала Катрин. — Все, напротив, стремятся познакомиться с Полем Палевским. Мужчины желают назвать себя его друзьями или хотя бы при случае сослаться на приятельские отношения со столь влиятельным и известным человеком. Женщины сходят с ума от одного взгляда его необычных глаз и мечтают обратить на себя его внимание, всеми правдами и неправдами добиваясь возможности быть ему представленными. Думаю, вы единственная дама в обществе, кто не познакомился с графом во время его приездов в Петербург, хотя у вас было немало случаев это сделать через ту же Думскую, его добрую знакомую и приятельницу его матери.

Докки пробормотала нечто невнятное, втайне надеясь услышать что-нибудь о Палевском от Катрин, которая была с ним хорошо знакома. Ранее все разговоры о генерале она слушала вполуха — он был ей неинтересен, как большинство незнакомых людей. Теперь Докки жалела об этом, поскольку не могла вспомнить ничего, кроме историй о его военных подвигах, его влиянии и богатстве, а ей было весьма интересно узнать, что он за человек.

«Странно, что я не встречала Палевского раньше, в Петербурге, — думала Докки, — ведь у нас с ним много общих знакомых. Возможно, мы сталкивались на каких-нибудь больших приемах, просто я не подозревала, что один из офицеров, которых в избытке в обществе, и есть генерал Палевский. Впрочем, нет, не заметить и не запомнить его даже в толпе — было бы невозможно…»

— Отпуск он чаще проводит в Москве. У него там родственники: родители, сестра — она замужем за князем Марьиным, и младший брат — редкостный шалопай, служит где-то в архивах министерства иностранных дел. Граф не любит сидеть без дела, как и муштровать солдат. Между военными кампаниями обычно уходит в отставку и занимается своими имениями — они у него в Тульской и Владимирской губерниях, — тем временем рассказывала Катрин. — Слышала, некогда у него была романтическая история с какой-то барышней — не помню ее имени. Но что-то у них не получилось, она вышла замуж за другого, а он с тех пор никак не женится, хотя многие мечтают его заполучить… Я его не понимаю, — призналась она. — Очень сдержанный человек и никогда не знаешь, что у него на уме. Товарищи его очень почитают, говорят, он умен, благороден, справедлив и на его слово всегда можно положиться. Кстати, все обсуждают ваш вальс с Палевским, — Катрин с интересом посмотрела на Докки. — Он танцует редко, только со знакомыми, обычно дамами старшего возраста, чтобы не давать повода… Ну, вы понимаете… Мне иногда даже жаль его, поскольку он не может никуда явиться, чтобы из этого не сделали событие. Другой бы упивался своей славой и популярностью, но он ими более тяготится и всячески избегает посещать даже немногочисленные вечера, не говоря уже о людных собраниях.

Слушая Катрин, Докки перестала поглядывать на двери и едва немного расслабилась, решив, что Палевского не будет на этом вечере, как приятельница сообщила, что его ждут.

— Некогда он служил под началом генерала Санеева, — сказала Катрин, — да и сегодня здесь много его хороших друзей, поэтому он обещался… О, вот и он!

И без этого возгласа Докки мгновенно почувствовала, что Палевский здесь. Она медленно повернула голову и увидела, как он входит в гостиную. Большинство гостей тотчас устремилось ему навстречу, горя желанием поприветствовать знаменитого генерала.

— Его вызывали к императору, потому он запоздал, — шепнула Кедрина и пошла к графу, оставив смятенную Докки наблюдать, как он здоровается с присутствующими, с невозмутимым спокойствием воспринимая поднявшийся вокруг него ажиотаж. Ему представили тех гостей, с кем он не был знаком, среди которых находились и раскрасневшиеся от удовольствия родственницы Докки. Сама она, стоя в стороне, с замиранием сердца смотрела, как Палевский идет по комнате, и сильно побледнела, когда наконец он приблизился к ней.

— Вот мы и встретились опять, madame la baronne, — сказал он, глядя на нее бесстрастными глазами, учтиво коснулся поцелуем ее руки, обронил пару незначащих фраз и отошел к кружку офицеров, тут же забросавших его вопросами о приеме у государя.

У Докки, которая сама не знала, чего ожидала от их встречи, враз померк свет перед глазами и опустела душа. Она потерянно проводила его взглядом и более старалась не смотреть на него, хотя остро ощущала его присутствие и никак не могла отрешиться от того момента, когда он был рядом с ней и на мгновение прижал ее руку к своим губам, а она дотронулась поцелуем до его лба. Ей не удавалось забыть тепло его прикосновения и притягательный запах его кожи; его негромкий голос, который и сейчас различался ею в журчащей толпе, а перед глазами все стоял его безучастный взгляд, каким он удостоил ее при встрече. Она рассеянно слушала разговоры и даже принимала в них участие, дабы не показаться невежливой, машинально вставляла короткие реплики: «неужели?», «вы правы», «да, да, конечно», «не может быть!», тем выказывая свое мнение о параде, обществе, собравшемся в Вильне, погоде и прогнозах на войну с французами, одновременно печально думая о том, что мечты, если и сбываются, то почему-то в весьма искаженном виде — в каком более всего боишься их исполнения.

На ужин Докки повел Вольдемар, и она не могла не заметить, что Палевский сопровождает княгиню Качловскую, не отходившую от него в гостиной, и почти поверила в те сплетни, что распространяла Жадова об их связи.

Докки прислушивалась к общему разговору, стараясь не замечать, как Сандра с ним открыто флиртует. Княгиня говорила что-то об утреннем параде, то и дело вспоминая, как граф скакал впереди кавалерии, как ловко сдерживал своего горячего коня и умело держал шпагу. Палевский негромко отвечал ей, и по его лицу было невозможно понять, как он относится к столь откровенной лести и заигрываниям.

Тем временем беседа за ужином приняла довольно жаркий характер. Здесь собрались представители той части командования и придворных, которые были недовольны теперешним положением дел в армии, а также окружением государя, в большинстве состоящим из иностранцев, весьма далеких от военных дел и дающих вздорные и вредные советы его величеству. Докки обратила внимание, что Палевский говорил мало, всегда по делу, и все слушали его с особым вниманием.

«Интересно, имеются ли у него какие-нибудь недостатки?» — размышляла она, пока некий важный сановник поминал сомнительных лиц из свиты его величества.

— Какое дело какому-нибудь приблудному шведу, итальянцу или немцу до России? — говорил этот господин, промокая салфеткой вспотевший от собственной горячности лоб. — Они ненавидят Бонапарте, под этим предлогом втираются в доверие императора, выпрашивают себе высокие чины, жалованье и добиваются милостей, предлагая планы войны один нелепее другого.

— Одно дело — опытный иностранный офицер, поступивший на службу в России и отдающий все свои силы и познания общему делу, — заметил генерал Санеев. — Но совсем другое — льстецы и невежды, стремящиеся урвать себе кусок пожирнее от российского пирога.

— В Главном штабе отсутствует даже намек на дисциплину, до сих пор не решен вопрос с командующим армией, — сказал один из офицеров.

— Но позвольте, — в разговор вмешался Вольдемар. — Государь говорил о военном министре Барклае де Толли как о главнокомандующем.

— Согласно учреждению для управления Большой действующей армией, присутствие здесь императора слагает обязанности с главнокомандующего, и командование переходит непосредственно к государю, — лениво отозвался Палевский.

— А мы знаем, какой катастрофой закончилось подобное вмешательство в дела армии во время австрийской кампании, — напомнил Кедрин, намекая на присутствие государя в войсках под Аустерлицем.

Тогда главнокомандующий Кутузов пытался избежать боя с превосходящими силами противника, но царь и его окружение настояли на сражении, что привело к ужасающему разгрому русской армии. Докки, как и многие присутствующие, исключая разве молодежь, прекрасно помнила поражение России в Австрии и не на шутку забеспокоилась, услышав о нынешней неразберихе в командовании армией. Она-то считала, что государь лишь инспектирует войска, проверяя их готовность к возможной войне с французами.

— Окружение императора считает, что находится в увлекательной командировке, и больше думает о развлечениях, нежели о том, что французы стягивают к нашим границам огромное войско, — сказал сановник.

— Мы сегодня были на параде, и должен сказать, наша армия производит весьма внушительное впечатление, — опять встрял Ламбург, — да-с, весьма внушительное…

Молодой адъютант поднял бокал с вином и пылко воскликнул:

— Мы все с нетерпением ждем начала боевых действий и в первом же сражении покажем французам, чего стоят русские воины! Да здравствуют битвы, подвиги и победы!

Юные барышни заахали, с восхищением взирая на столь отважного офицера, а умудренные опытом генералы насмешливо переглянулись.

— Война — это не парад, — только и сказал Палевский.

Адъютант выглядел сконфуженным, Вольдемар же настойчиво возразил:

— Учения, я слышал, также проходят весьма успешно. Сам великий князь Константин Павлович лично показывает солдатам, как надлежит оттягивать носок, поворачиваться и подымать локоть, держа оружие…

Докки стало неловко за Ламбурга, говорившего откровенные глупости. Некоторые генералы рассмеялись, а Палевский чуть изогнул бровь, вскользь посмотрел на Докки и заметил:

— Очень важные и необходимые вещи в бою.

— Но, позвольте, — пробормотал Ламбург. — Учения — это почти как настоящий бой…

— Только без неприятеля, — уточнил генерал Кедрин.

— Мне приятельница пишет из Петербурга, что в столице скучно и малолюдно, — неожиданно объявила Сандра. — Я ей ответила, что в Вильне, напротив, очень весело и оживленно, и звала ее ехать сюда.

Докки с трудом скрыла усмешку и, не удержавшись, покосилась на Палевского. В это мгновение он также взглянул на нее — в глазах его Докки почудилась улыбка.

— Очень весело, — сказал он, — даже слишком. Сплошные праздники и маневры. Но когда Бонапарте выедет из Дрездена к своей армии, что сосредотачивается в нескольких десятках верст от Вильны, здесь станет еще веселее.

Княгиня рассмеялась словам графа, будто тот сказал нечто очень смешное, но по серьезным лицам генералов можно было заметить, что они вовсе не разделяют это веселье и что Палевский вслух высказал то, что было у всех на уме.

Глава VIII

На следующее утро переживания из-за Палевского показались Докки смешными и не стоившими тех волнений, которые ей довелось испытать накануне в его присутствии.

«С чего я решила, что он может быть увлечен мной? — удивлялась она. — Палевский услышал разговор сплетниц, ему стало любопытно узнать, что я из себя представляю, потому захотел со мной познакомиться. Станцевал со мной один танец, а я умудрилась из этого придумать целую историю. Он занят службой, у него нет времени и желания обхаживать дамочек, приехавших сюда развлечься, но делающих вид, что вовсе к этому не стремятся».

Она поморщилась, осознавая, как неприятно звучит слово «развлечься», но что еще можно было подумать, глядя на вдову, примчавшуюся в Вильну? Никто же не знает, что она оказалась здесь из-за собственной мягкотелости. Теперь ей некого было корить, кроме себя самой, и нужно было выбросить из головы мужчину, так смутившего ее душу.

«Еще один бал — и уезжаю», — напомнила она себе, собираясь на верховую прогулку, в которой барон Швайген вызвался быть ее спутником. Докки уже пожалела, что приняла его приглашения на эту прогулку и на мазурку на предстоящем бале. Теперь ей приходилось задерживаться в Вильне, дабы сдержать данное барону слово. Она утешала себя тем, что бал состоится всего через два дня, и ей осталось потерпеть всего ничего, а затем с легким сердцем оставить и этот город, и своих родственниц, и новых знакомых, и Палевского.

«Я его быстро забуду, — думала Докки, вместе с бароном поднимаясь по едва приметной извилистой тропке на Бекешину гору — цель их прогулки. — В Залужном мне будет не до воспоминаний, поскольку придется заниматься хозяйством, а когда я доберусь до Ненастного, то и Вильна, и все, что с ней связано, останется далеко позади. Наверное, потом будет забавно вспоминать эту поездку с погонями за женихами, сплетнями, кавалерами и мимолетным увлечением знаменитым сердцеедом…»

— Бекешина гора расположена напротив Замковой, где вы побывали ранее, — сказал Швайген. — Верно, вы видели оттуда башню, к которой мы сейчас едем.

Докки кивнула, припоминая массивное строение на вершине одного из холмов, замеченное ею во время посещения Замковой горы. Сзади послышался смех. Она оглянулась на веселую компанию барышень и офицеров, растянувшуюся за ними по тенистой тропинке, усеянной дрожащими солнечными пятнами. Утро было на редкость погожее, будто созданное для прогулок, и Докки невольно поддалась общему оживлению, ощущая себя бодрой и радостной. Она равномерно покачивалась в седле от упругого шага лошади и с наслаждением вдыхала напоенный солнцем и влажным лесным запахом воздух, поглядывая на нежно-голубые лоскутки неба, мелькающие меж листвы деревьев.

«Как хорошо!» — мысленно воскликнула она, чувствуя, что все переживания последних дней оставляют ее, а в памяти вдруг всплыли строчки:

Но ты должен постараться

Скорби уменьшать свои,

Сколь возможешь утешаться,

Меньше мучить сам себя…[15]

«И действительно, чем мучить себя, лучше радоваться жизни: вот этому прелестному дню, зелени леса, верховой прогулке…» — она похлопала Дольку по шее и улыбнулась Швайгену, рассказывающему ей что-то о маневрах, которые предстояли его дивизии на будущей неделе.

— Нужно встать в пять утра, — говорил он, — собраться, надраить амуницию, лошадей, выстроиться и разными аллюрами гонять по площадке, размахивая саблями. А государь и его сопровождение будут следить, правильно ли солдаты держатся в седлах, достаточно ли у них блестят сапоги, нет ли нарушений в обмундировании и как эскадроны разворачиваются левым или правым плечом…

— То есть такие маневры мало чем пригодятся во время настоящего боя? — спросила Докки, памятуя о вчерашних разговорах за ужином.

— В бою не до блеска амуниции, а противнику все равно, красиво развернулся правый фланг или нет, — кивнул барон. — Солдаты должны уметь хорошо ездить верхом, стрелять, фехтовать и не теряться при виде неприятеля. Этому помогают каждодневные занятия и опыт, который приобретается с началом военных действий. К счастью, наш Че-Пе это понимает и не мучает солдат пустыми маневрами, хотя и заставляет постоянно отрабатывать навыки, нужные в сражении.

«Интересно, — Докки припомнила собственные рассуждения об отсутствии недостатков у Палевского, — он не только пользуется уважением товарищей, подчиненные также ценят его… Но не может же не быть в человеке никаких изъянов или недостатков? Хотя один, по крайней мере, мне точно известен — его способность вскружить голову любой женщине, даже такой „ледяной“, как я…» Впрочем, можно ли это считать недостатком? Докки задумалась, но так и не пришла к какому-либо ответу, а полковник, внимательно за ней наблюдавший, заметил:

— Все с большим уважением относятся к генералу Палевскому.

Она чуть покраснела, будто слова похвалы относились к ней, а не к совершенно постороннему для нее человеку.

— Многие барышни мечтают оказаться с ним у алтаря, — добавил он. — Но граф пока не поддался ни на один взгляд прекрасных глаз.

— Наверное, он слишком разборчив, — как можно безразличнее заметила Докки, догадываясь, что Швайген не случайно заговорил на эту тему.

«Не успела я с ним познакомиться, как все меня начали предупреждать: вчера — Катрин, сегодня — полковник…» — она с досадой отвела ветку, перегородившую ей путь, и проехала вперед, желая показать барону, что разговор на эту тему ей мало интересен.

Вскоре они достигли вершины холма. На краю площадки стояла группа верховых офицеров, сверху разглядывающих окрестности Вильны и реку Вилию, протекающую по долине у подножия Бекешиной горы. В руках у одного была развернута карта, на которой он что-то показывал, обращаясь к своим спутникам. При приближении всадников военные оглянулись, и Докки увидела, что карту держит не кто иной, как генерал Палевский.

Она сухо кивнула ему и поворотилась к башне, возвышающейся среди развалин бывшей крепости, делая вид, что с любопытством ее разглядывает. Барон поехал здороваться со своим начальством, подоспели и остальные участники прогулки, в том числе коляска, в которой сидели Ламбург и Мари с Алексой. Послышались приветственные возгласы, хихиканье барышень, обративших жадное внимание не столько на город, раскинувшийся внизу, сколько на офицеров из свиты генерала и на самого Палевского.

Когда Докки решила тоже подъехать к краю площадки, граф отделился от своих спутников и направил коня в ее сторону. «Наверняка посчитал, что я нарочно остановилась поодаль, чтобы привлечь его внимание», — мрачно подумала она, судорожно соображая, как избежать неловкости при встрече с ним, а он уже приблизился, пристально глядя на нее своими лучистыми глазами.

«Как бриллианты», — опять подумала Докки и поспешила отогнать столь странное сравнение, навязчиво преследующее ее со встречи на виленской площади.

— Чудесное утро, — сказал он, поздоровавшись.

— Весьма, — пробормотала Докки, невольно замечая, как черный шелковый шейный платок красиво оттеняет загорелую кожу его лица.

— Башня, очевидно, построена много веков назад. — Палевский небрежно облокотился одной рукой на луку седла под чепраком медвежьего меха, украшенного форменными Андреевскими звездами. Другой рукой, держащей хлыст, он показал на мрачное строение, возвышающееся перед ними.

— Местные жители уверяют, что башне не более полувека, хотя она выглядит старше. Судя по этим развалинам, — он окинул взглядом останки крепостных стен, причудливо обрамляющих площадку, заросшую стелющимся кустарником и травой, — здесь была какая-то крепость, от которой осталась лишь башня. Думаю, ее подремонтировали как раз лет пятьдесят назад.

Докки посмотрела на свежую кладку стены, цветом отличающуюся от потемневшего основания, стараясь не встречаться взглядом с Палевским, чья близость крайне ее волновала.

— Местные также рассказывают, — продолжал он, — что башня была построена в честь некоего рыцаря, который низвергся отсюда вниз — в реку Вилию, дабы доставить удовольствие даме своего сердца. Бедняга утонул, а тело его было похоронено на месте, где сейчас стоит это унылое сооружение.

Докки зябко повела плечами, представив столь ужасающую картину.

— Не думаю, — сказала она, — что его возлюбленной это доставило удовольствие.

— Если красавица обладала ледяным сердцем и не любила рыцаря, то вполне могла развлечься видом его полета с горы, — предположил Палевский.

— Женщина может не любить мужчину, — вспыхнула Докки, уязвленная его очевидным намеком на «ледяную баронессу», — но это вовсе не означает, что она будет поощрять своего неудачливого поклонника кидаться с горы, а затем радоваться его смерти. И если этот рыцарь оказался так глуп, что из-за разбитого сердца лишил себя жизни, в чем же виновна дама? Не она же толкала его в реку.

— Она могла воодушевить его обещаниями, подзадорить так, что он сломя голову бросился вниз, — хмыкнул граф.

— Мужчины всегда перекладывают на женщину ответственность за собственные выходки, — сухо сказала Докки, задетая его усмешкой. — А если представить дело так, что эта дама любила рыцаря, он же вдруг решил показать ей свою молодецкую удаль? При этом и сам погиб, и ее оставил в безутешном и мучительном положении.

— Вы меня убедили, — вдруг легко согласился он, когда она уже приготовилась парировать его возражения. — Беру назад свои слова насчет ледяного сердца. Лед растаял под воздействием страстного чувства.

— Сердце могло быть вовсе не ледяным, — запротестовала Докки. — Если женщина не отвечает взаимностью всем, кто обращает на нее внимание, это скорее означает, что она не настолько влюбчива и легкомысленна, как ожидается. И вовсе не говорит о том, что она не способна на глубокое чувство к тому единственному мужчине, кто по-настоящему затронет ее сердце.

Тут она сообразила, что их разговор как-то незаметно перешел на нечто более личное, и Палевский, похоже, умышленно спровоцировал ее на подобные откровения. Впрочем, Докки не сожалела о своих словах. «Пусть задумается о том, что сплетни, которые обо мне распространяются, могут быть далекими от правды», — решила она, наблюдая, как он рассеянно почесал хлыстом шею своего гнедого. И только теперь заметила, что в пряжку уздечки его коня вдета голубая ленточка — та, что он поймал в воздухе на площади. «Как это мило с его стороны, — растроганно подумала Докки. — Так внимательно отнестись к подарку незнакомой девочки…»

Гнедой потряс головой, фыркнул и запрядал ушами, Палевский выпрямился в седле, перебрал поводья и вскинул на Докки свои пронзительные глаза.

— Баронесса фон Айслихт, — протянул он. — Ледяной свет. Ведь так переводится с немецкого ваша фамилия?

— Фамилия моего мужа, — машинально поправила его Докки. Она не терпела, когда ее увязывали с покойным супругом, хотя носила его имя и пользовалась унаследованным от него состоянием.

— Тем не менее эта фамилия вам подходит, — насмешливо сказал Палевский. — От вас таки исходит ледяное сияние, которым вы, как я догадываюсь, охлаждаете пылкие сердца слишком горячих поклонников. Интересно, эти льдины, торосы и айсберги, которыми вы окружены, когда-нибудь таяли или хотя бы давали трещину?

Докки пораженно уставилась на него, не веря своим ушам. Она только что растаяла при виде голубой ленточки, не говоря уже о том, как распиналась перед ним о чувствах, которые, как выяснилось за последние дни, способна испытывать, а он смеет говорить о ледяном сиянии и айсбергах, да еще с убийственной усмешкой на губах!

— Вы забываетесь! — процедила она тем холодным тоном, каким за последние годы научилась осаживать особо ретивых ухажеров. — Вас не касается ни моя жизнь, ни мои поклонники. Мое «ледяное сияние», как вы изволили выразиться, по крайней мере ограждает от заправских повес, не упускающих случая приволокнуться за каждой юбкой. Упомянутые же вами торосы, айсберги и прочие нагромождения льда, к счастью, помогают мне не поддаваться на лживые заверения в чувствах, которые якобы испытывают эти страдальцы, причем одновременно ко многим женщинам.

Испепелив Палевского взглядом, Докки тронула лошадь, отчаянно желая как можно скорее и как можно дальше оказаться от этого самонадеянного беззастенчивого типа, но граф успел перегородить ей дорогу своим конем.

— Великолепная речь, способная воспламенить любого мало-мальски уважающего себя мужчину, — лицо его было нестерпимо невозмутимым, но глаза… Глаза его откровенно смеялись.

— Вот еще! — возмущенно фыркнула Докки. — Мне это совершенно не нужно. А если вы решили, что таким образом я хочу привлечь к себе ваше внимание, то вы удивительно самоуверенны.

Он окинул ее взглядом и слегка поклонился:

— Жаль, а я-то надеялся, — насмешка в его глазах выводила ее из себя.

— Конечно, вы привыкли к всеобщему женскому преклонению, — съязвила она, неимоверным усилием воли сохраняя внешнюю спокойную отстраненность, выработанную годами вращения в свете. — Увы, вынуждена вас разочаровать: вы мне не нравитесь.

Докки лгала самым бессовестным образом, но не могла же Докки — да еще после его возмутительных слов — признаться, что не осталась равнодушной к его чарам. Впрочем, он ей уже не нравился. О, Господи! Она видела его лишь пару раз, как он мог успеть ей понравиться — самодовольный, невыносимый, ужасный человек, настоящее бедствие для окружающих его дам — этот хваленый генерал и завзятый повеса! Конечно, он интересный мужчина, который умеет привлечь к себе внимание женщин, так почему она должна была стать исключением?

Тем временем «хваленый генерал» ответил ей с самой милейшей улыбкой:

— С вашей помощью теперь я знаю, что нравлюсь не всем женщинам. Вы спустили меня на эту грешную землю.

С каменным лицом, хотя внутри у нее все дрожало, Докки вновь попыталась отъехать от него, и на этот раз Палевский охотно уступил ей дорогу. Она шагом направилась к своим родственницам, тут же обнаружив, что их разговор с генералом не остался незамеченным. Все присутствующие на площадке дамы и офицеры, кто — украдкой, кто — не таясь, смотрели на них во все глаза.

Палевский и его сопровождающие вскоре уехали, а праздная компания, спешившись, провела еще некоторое время на вершине горы. Докки, стараясь казаться невозмутимой и в меру оживленной, поболтала с бароном, обменялась впечатлениями о панораме города с кузиной и невесткой, а также позволила Вольдемару обвести ее вокруг башни. При этом, правда, ей пришлось выслушать его напыщенную речь о предстоящем обеде с министром, новых полезных знакомствах и неудачном выборе расположения крепости, которая и оказалась разрушенной, по мнению Ламбурга, именно вследствие стратегической ошибки строителей, некогда возведших укрепления на таком видном и удаленном от города месте.

Затем, остановившись за башней, откуда их не могли видеть, Вольдемар схватил Докки за руку и воскликнул:

— Ma chèrie Евдокия Васильевна! Вынужден заметить, что все, в том числе и я, обратили внимание на ваш уединенный разговор с его превосходительством генерал-лейтенантом Палевским. Да-с… Должен сказать, что я, как человек светский, понимаю ваше желание пообщаться со столь достойным и даже легендарным офицером, но в то же время забота о вашей репутации не позволяет мне замолчать тот факт…

— Ах, оставьте! — Докки высвободила руку и отступила на шаг от Ламбурга — он встал к ней слишком близко. — Моя репутация вас совершенно не касается! И разговор с генералом никак не может ее испортить.

— Не скажите, — Ламбург опять попытался к ней приблизиться. — Граф холост, поэтому беседа с ним наедине может привести к определенным подозрениям со стороны общества. Вместе с тем наши с вами особые взаимоотношения и даже, смею заметить, обязательства… да-с, обязательства по отношению друг к другу…

— У нас с вами нет никаких особых взаимоотношений и тем более обязательств, — огрызнулась Докки и отошла еще на пару шагов. — Ежели вы имеете в виду, что сделали мне предложение, то хочу напомнить, что я вам отказала и даже не обещала подумать.

— Но мои чувства к вам остались неизменны, — упорствовал Вольдемар. — И вы не можете не учитывать этого, да-с… А поддержка вашей семьи дает мне надежду на вашу благосклонность, а в будущем…

Докки, утомленная бесконечными выяснениями отношений, уже не могла и не хотела сдерживаться.

— Никакой надежды, — холодно отрезала она. — Я не собираюсь выходить замуж ни за вас, ни за кого бы то ни было еще.

— О, ma chèrie Евдокия Васильевна, — он обескураженно развел руками, — вы просто упрямитесь, хотя в глубине души, как любая женщина, стремитесь к семейным отношениям, к собственному очагу, жизни под надежной защитой мужа…

Докки отвернулась и пошла к лошадям. Ламбург поплелся за ней, на ходу все еще пытаясь объяснить, как много она теряет, отказываясь от его руки, но когда-нибудь она это поймет, и потому он всегда будет рядом, чтобы вновь предложить ей свою поддержку в качестве примерного и любящего супруга.

На обратном пути Докки рассеянно слушала рассказы барона о финляндской кампании, в которой он принимал участие, мысленно вновь и вновь возвращаясь к недавней беседе с Палевским. Она вспоминала его реплики, придумывала свои — новые, более хлесткие или, напротив, уклончивые ответы, размышляла о его возможной реакции на ее по-другому звучащие фразы. И никак не могла объяснить нескрываемо довольный взгляд Палевского, каким он провожал ее, когда она покидала место их разговора. Он выглядел так, будто весьма удовлетворен результатом этой ссоры.

Дома, едва Докки успела сменить амазонку на домашнее платье, к ней в спальню влетела Мари и уселась было в кресло, но тут же вскочила и заходила по комнате. Докки выпроводила Тусю, села на стул, обреченно ожидая выступления кузины, которое незамедлительно последовало.

— Что у тебя с Палевским? — напористо спросила Мари, как только дверь за горничной закрылась.

— Ровным счетом ничего, — сказала Докки, пожимая плечами.

— Как это — ничего?! — ахнула кузина. — Он тебе представляется, танцует с тобой, а сегодня на глазах у всех к тебе подъехал. Все видели, как вы вдвоем ворковали, и теперь все это будут обсуждать!

— Мы не ворковали, — возразила Докки.

— Ну, разговаривали. Ты понимаешь, что теперь все подумают?!

— Пусть думают, что хотят, — Докки в упор посмотрела на Мари, отчего та смешалась и воскликнула:

— Все решат, что вы уже в связи или вот-вот в нее вступите!

— Ну и что? Мы с ним свободные люди и никому не должны давать отчет в своих поступках.

— Он не свободен — он в связи с Сандрой Качловской! — выпалила Мари.

Из-за перепалки с Палевским Докки подзабыла о слухах, связывающих княгиню и генерала.

— С чего ты взяла?! — с нарочитым удивлением в голосе спросила она.

— Все об этом говорят!

— Ну, мало ли кто о чем говорит.

— Но… — Мари запнулась, вероятно, хотела сослаться на Жадову, но вовремя припомнила гораздо более веский аргумент.

— Мы же видели их вместе — помнишь, мы тебе вчера рассказывали, что они были вдвоем на прогулке?..

— Прогулка ни о чем не говорит, — заметила Докки и небрежно поинтересовалась: — Интересно, как мог граф сопровождать Сандру, если его не было в городе несколько дней и вернулся он только к параду?

— Это он тебе так сказал? — Мари покраснела.

— Нет, о том говорили офицеры.

— Вероятно… Они ошиблись, — пробормотала Мари.

— Или ошиблись вы.

— Но мы действительно видели Сандру с генералом, правда… Правда, они были далеко, но нам показалось, что с ней Палевский. На офицере был черный генеральский мундир.

— В Вильне довольно генералов в такой униформе, — сказала Докки.

Мари же решила уйти от скользкой темы и заговорила о более интересном для нее предмете.

— Так ты действительно решила завести любовника? Но ты же понимаешь, чем это грозит твоей репутации?

— Не ты ли все эти годы уговаривала меня вступить с кем-нибудь в связь? — напомнила ей Докки. — А сейчас что-то вдруг забеспокоилась о моей репутации.

— Но я не имела в виду Палевского!

— А чем он хуже кого другого?

— Он… Он на тебе не женится!

— А разве любовника заводят в расчете на замужество? Хотя… кто знает? Возможно, я ему так понравлюсь, что он захочет взять меня в жены? — предположила Докки, с непривычным для себя злорадством наблюдая, как ее ответы раздражают Мари.

— Никогда! — Лицо кузины пошло пятнами. — Он никогда на тебе не женится! Во-первых, он молод для тебя…

— Отчего же молод? Ему сколько? Тридцать два? А мне — двадцать шесть. Ты сама не раз повторяла, что муж не должен быть намного старше жены.

— Неужели я такое говорила?! — так искренне удивилась кузина, что, не помни Докки разговора, состоявшегося у них накануне отъезда из Петербурга, она бы усомнилась, что он вообще происходил.

— Но разница в шесть лет — это слишком мало! — выпалила Мари. — Ты для него уже старая. Мужчинам его возраста нравятся молодые девушки. Потом не забывай, что граф с его положением, чином, состоянием никогда не женится на вдове да еще с такой… — она замялась.

— С моей репутацией, ты хочешь сказать, — подсказала ей Докки. — Ранее ты не раз утверждала, что я слишком добродетельна, и несколько минут назад боялась, что я ее потеряю, теперь же намекаешь, что моя репутация слишком неприглядна для мужчин с честными намерениями.

— Но говорят, ты специально воспламеняешь мужчин, чтобы потом их унизить и бросить!

— Но это же неправда, и кому, как не тебе, об этом знать?

— Конечно, я знаю. Но Палевский… Он же не знает тебя так хорошо. Ходят слухи, и он наверняка что-то слышал. Да и ты сама — уж прости! — но ты сама даешь повод так о себе думать, флиртуя со всеми мужчинами…

— Флиртуя со всеми мужчинами?! — Докки подняла брови и воззрилась на Мари, а та, побагровев до цвета свеклы, скороговоркой продолжила:

— Поэтому он — даже если и обратит на тебя внимание… — тут она вспомнила, что Палевский уже обратил внимание на ее кузину, запнулась, не зная, что сказать, и упрямо пробормотала:

— Но женится он на юной невинной девушке!

— Ну, пока он не женат, так что я вполне могу позволить себе насладиться обществом молодого и красивого мужчины, — Докки не могла удержаться, чтобы не поддеть свою «любящую» кузину.

— Он тебя бросит! — В голосе Мари послышались мстительные нотки.

— И все этому будут очень рады, как я понимаю.

— Если хочешь знать, после того, как ты увела у Ирины барона Швайгена…

— А также у девиц Жадовых, — с усмешкой добавила Докки.

— Он танцевал с Ириной мазурку!

— А также с уймой других барышень. Если бы Швайген должен был жениться на каждой девице, с какой протанцевал мазурку, у него сейчас бы уже образовался гарем.

— Она ему нравилась! Но ты с ним стала кокетничать, и он сразу позабыл об Ирине.

— Грош цена ухажеру, способному столь быстро позабыть о предмете своей любви, — миролюбиво сказала Докки, не в силах больше выслушивать бессмысленные рассуждения своей недалекой кузины.

«Она полностью попала под влияние завистливых подруг», — Докки старалась не только сдержать себя, но и найти оправдания для Мари, которая, судя по всему, сама не ведала, что творила. Не желая ссориться с ней и видя, что та не на шутку разошлась, Докки решила прекратить этот разговор и, насколько это было в ее силах, утихомирить кузину.

— Ты сама понимаешь, что приглашение на танец ничего не означает, — спокойно продолжала Докки. — Если бы барон испытывал к твоей дочери серьезные чувства, он никогда бы не посмотрел ни в мою, ни в чью-либо еще сторону. И потом, о чем мы вообще спорим? Я вовсе не претендую на кавалеров ни Ирины, ни Натали. Девушки окружены молодыми людьми и, на мой взгляд, должны быть вполне довольны.

— Не довольны! — оборвала ее Мари. — Вокруг них вертятся какие-то молокососы, а ты отвлекаешь на себя внимание лучших женихов. Ты отбила Швайгена!

— Еще скажи — соблазнила, — вздохнув, ответила Докки.

— О, тебе не нужно было соблазнять Швайгена — ведь ты нацелилась на Палевского! Ты услышала, что генералом все восторгаются, потом увидела, какой он красавчик, и тут же переключилась на него.

— Вот как, — Докки устало откинулась на спинку стула.

— Как ты могла?! — тем временем вскричала Мари. — Ты ведь знала, как он нравится Ирине! Мало тебе было Швайгена, так ты принялась за Палевского, о котором мечтает моя дочь! Она влюблена в графа! Девочка страдает, а ты ради какой-то позорной интрижки готова разрушить ее счастье.

— Девочка страдает из-за собственной глупости, — резко сказала Докки. — С таким же успехом она могла увлечься кем угодно из-за красивой формы и ореола героя.

— Она влюблена именно в Палевского!

— И без всякого повода с его стороны, насколько я могу судить. Не заметила, чтобы генерал проявлял к ней даже подобие интереса.

— Между прочим, он был очень рад знакомству с ней! Он сказал, что заметил ее еще на площади, когда ему бросили ленты. Неужели это ни о чем не говорит?

— Ни о чем, кроме того, что у генерала острое зрение и хорошая память.

— Может быть, он бы начал ухаживать за ней, если бы не ты! Алекса считает…

Докки встала, не намереваясь более выслушивать все эти вздорные и оскорбительные заявления кузины.

— Лучше посоветуй Ирине флиртовать с такими же молодыми и пустоголовыми, как она сама, офицерами, а не вздыхать о тех, кто ей явно не по плечу. И как бы тебе потом не перессориться со своими новыми подружками из-за кавалеров, которых не смогут поделить ваши дочери.

Не глядя на обескураженную ее словами Мари, Докки вышла из комнаты, не представляя, где ей отыскать убежище от раздраженных родственниц и собственных мыслей, что начинали сводить ее с ума.

«О, Господи, за что мне это все? — думала она. — Жила себе тихо, мирно, а затем вдруг вздумала сделать доброе дело кузине и в кои-то веки попутешествовать…»

Вечером ее родственницы отправились в гости к Жадовым. Докки сослалась на головную боль, осталась дома и села за письмо Ольге Ивлевой.

«Вильна, 28 мая 1812 года.

Chèrie Ольга, уж две недели я нахожусь в Вильне (надеюсь, Вы получили мою записочку, что я отправила Вам по приезде в сие славное место). Погода все это время стояла чудесная, город и окрестности необычайно живописны — просто рай для путешествующих, но, должна признать, здесь было бы куда приятнее находиться, если бы не ряд обстоятельств, действующих на меня весьма угнетающе…»

Далее она подробно описала и неожиданный приезд Алексы и Вольдемара в Вильну, и дружбу ее кузины и невестки с мадам Жадовой, «…Вам известной, потому не буду распространяться о ее характере, интересах и привычках…».

Сообщив, что в Вильне находится князь Рогозин и еще кое-кто из их общих знакомых по Петербургу, Докки намекнула, что статус вдовы здесь расценивается порой весьма однозначно, что доставляет некоторые неудобства, и добавила:

«Вы поступили правильно, chèrie amie, не поехав в Литву и тем избавив себя от несколько двусмысленного положения. Увы, в Вильне, как и в Петербурге сплетни расходятся с одинаковой быстротой. Если к этому прибавить разговоры о скорой войне и о том, что Бонапарте стягивает огромные войска у нашей границы, то находиться сейчас в столице куда спокойнее и безопаснее.

Сама я надеюсь на днях благополучно оставить Вильну, а с ней и своих родственниц, как и Вольдемара, сожалея лишь об обществе нашей милой Катрин. Следующее письмо напишу уже из Залужного, куда стремлюсь всей душой. Передавайте огромный привет от меня Вашей милой бабушке Софье Николаевне. Также можете сообщить ей, что здесь я познакомилась-таки с графом Палевским, и он не произвел на меня обещанного княгиней впечатления. Напротив, показался весьма самодовольным, избалованным и дерзким господином, по сравнению с которым князь Рогозин — образец добродетели и скромности.

Ваша Д.»

Докки долго смотрела на приписку о Палевском, но оставила ее, будучи уверенной, что слухи о ее знакомстве и танце с этим генералом вскорости дойдут до Петербурга, и если она не упомянет о нем в письме, это будет расценено Думской как весьма подозрительный факт.

Запечатав письмо, она вернулась мыслями к разговору с Мари. После их ссоры кузина бросилась вслед за Докки, просила прощения, оправдывая свои неосторожные слова переживаниями за судьбу дочери, как и за судьбу и репутацию «chèrie cousine». Конечно, они помирились, но для Докки стало очевидным, что теперь между ними могут быть лишь родственно-приятельские отношения, не более того. Их дружба не выдержала первого же испытания, проверяющего степень привязанности и доверия друг к другу.

«Мари подозревает меня в худшем, я же отныне никогда не смогу быть с ней откровенной, — удрученно думала она. — Но неужели я действительно выгляжу дурной и безнравственной, расчетливо завлекающей мужчин?..»

Докки перебрала в памяти всех своих — не столь многочисленных, как ей приписывали, поклонников, внимание которых, как ей казалось, она никогда не стремилась привлечь: не носила вызывающих декольте, не делала многозначительных намеков, относилась равнодушно к комплиментам и флирту. Но подобная сдержанность, судя по всему, напротив, воодушевляла и раззадоривала некоторых мужчин, ставивших своей целью растопить окружающий ее лед, о чем ей и поведал Палевский во время приснопамятного разговора на Бекешиной горе.

«И как мне теперь себя вести, если любой мой поступок все равно осуждается?» — Докки вспомнила слова Афанасьича о зависти к ее положению и деньгам, хотя ей было трудно понять, как можно завидовать ее одиночеству, жизни, сломанной ужасным замужеством. Впрочем, со стороны могло показаться, что она только выиграла, сделавшись сначала женой барона, а через несколько месяцев после свадьбы оставшись богатой вдовой. О подробностях этой истории в свете никто не знал. Докки и ее родственники — каждый по своим причинам — о том не распространялись.

Из-за отсутствия средств родители не вывозили Докки в свет и в девятнадцать лет выдали ее замуж за генерала Айслихта — бездетного вдовца, старше нее на тридцать с лишним лет, который не только хотел обрести молодую жену и обзавестись наследником, но и желал породниться с пусть небогатой, но русской дворянской фамилией. Докки, как могла, сопротивлялась этому браку, но мать силой и угрозами принудила ее подчиниться требованиям семьи.

После свадьбы Докки оказалась в полной зависимости от человека, которого не любила, не уважала и который был неприятен ей до отвращения. Барона же не смущала ни огромная разница в возрасте, ни то, что она стала его женой против своей воли. Он считал, что, женившись, облагодетельствовал ее, и не уставал это повторять все то время, что они прожили вместе. Для Докки дом мужа оказался тюрьмой, где все было заведено на военный манер — от времени подъема до расписания домашних и светских обязанностей. Ей приходилось сверять с бароном каждый свой шаг, отчитываться за каждую мелочь и выслушивать назидательные речи, нередко сопровождаемые пощечинами. Помимо того, ей запрещалось читать книги, обзаводиться подругами, высказывать свое мнение и иметь его. Но все это выглядело не так страшно по сравнению с тем, что она испытывала, когда муж приходил в ее спальню.

Наивная девушка до свадьбы не подозревала, в чем заключаются супружеские обязанности, а ее мать не сочла нужным хотя бы намекнуть, что ожидает Докки в брачной постели. Шок и страх, боль и омерзение, пережитые в первую же ночь, стали ее постоянными кошмарами, и каждая близость с мужем превращалась в невыносимую муку. Она с ужасом представляла свое дальнейшее существование и пребывала в бесконечном отчаянии, когда барона командировали в действующую армию, откуда он уже не вернулся.

Докки не сразу смогла оценить и осознать свободу и независимость, вдруг обретенную благодаря внезапному вдовству и унаследованному состоянию покойного мужа. Она возвращалась к жизни постепенно и только спустя какое-то время смогла находить в ней определенные удовольствия, но пережитые за время замужества страдания все эти годы продолжали сказываться на ее отношении к мужчинам, с которыми она не могла и не хотела иметь большее, нежели обычное светское знакомство.

Поэтому сплетни, которые с такой охотой распространяла о ней Жадова, представлялись Докки особенно несправедливыми и незаслуженными. Но она не могла ни опровергнуть, ни остановить слухи, которые сейчас расходились по Вильне, а вскоре должны были достичь и Петербурга, где скучающие кумушки с жадностью станут обсуждать поведение Ледяной Баронессы в Литве, мгновенно позабыв о ее многолетнем праведном образе жизни, вызывавшем всегда их же удивление.

«Мне нужно или продолжать жить так, как я жила, не обращая внимания на сплетни, — размышляла Докки, — или полностью уединиться, оградив себя таким образом от каких бы то ни было наветов и упреков. Но даже если я навсегда переселюсь в Ненастное, те же соседи точно так же начнут судить да рядить обо мне. Да и почему я должна прятаться и из-за пустых сплетен лишать себя тех небольших радостей, которые доставляют мне вечера путешественников, общение с друзьями, выезды в свет, ухаживания мужчин — пусть даже легкомысленные?»

Ее мысли немедленно обратились к Палевскому и их последнему разговору, и она вдруг с горечью и сожалением осознала, что своими руками — пусть и не без помощи генерала — уничтожила самую возможность их дальнейшего знакомства.

Ни один мужчина не потерпит от женщины таких слов, какие в запале высказала ему Докки. Ежели бы она охала, восхищалась красотой старинной легенды, прекрасным видом, открывающимся с горы, и изображала из себя простушку, то, возможно, он составил бы о ней более благоприятное мнение. Подумав о том, Докки мысленно усмехнулась и поразилась собственной наивности. Даже если бы он решил поволочиться за ней, то единственное, что она могла ждать, так это предложение вступить в более близкие отношения на время ее пребывания в Вильне или до появления у него нового увлечения. Или того хуже, на ее глазах он начал бы ухаживать за другой женщиной, оставив ей воспоминание о нескольких взглядах, одном разговоре да единственном с ним вальсе.

«Все сложилось хорошо, — заключила она. — Так даже лучше. Наша беседа помогла мне узнать, что он собой представляет. Тем легче мне будет освободиться от мыслей о нем, преследующих меня с того момента, когда я впервые его увидела…»

Глава IX

Это стало превращаться в дурную привычку, но ночью Докки опять сидела с Афанасьичем на кухне и пила «холодненькую». Вернее, пил ее Афанасьич, а она ограничилась смесью из нескольких капель водки, воды и сока, которую, переживая по поводу испорченного «чистого продукта», намешал ей слуга.

Докки не рассказывала Афанасьичу о ссоре с кузиной, но он уже — как и все слуги, от которых было трудно скрыть происходящее в доме, — об этом знал.

— Злыдни, приживалки и нахлебницы, — говорил Афанасьич, — притянули вас в этот окаянный городишко, а теперь недовольны: то им не так, то им не сяк. Из-за чего сыр-бор?

— Да все то же, — сказала она. — Мари теперь беспокоится о моей репутации.

— Пусть о своей печется, — вынес вердикт слуга. — Сама вас сюда потянула — все к армейцам стремилась попасть, дочку свою непутевую пристроить, а теперь еще и недовольна. Что это она так взволновалась? Опять за генерала?

— Да, хотя мы с ним друг другу даже не нравимся. Она просто волнуется, что могут пойти разговоры, — ответила Докки, подумав, как Афанасьич все помнит, обо всем догадывается и делает верные выводы.

— На пустом месте разговоры не поведутся, — философски заметил Афанасьич. — Дымок-то, видать, заприметили. А уж в какую сторону его понесет — тут бабы сами такого наворотят, что после только диву даешься. Каков из себя-то генерал? Я что-то запамятовал.

«Запамятовал ты, как же!» — усмехнулась про себя Докки, покосившись на слугу, который сидел с лукаво-простодушным выражением лица.

— Генерал как генерал, — она нарочито безразлично повела плечами. — Герой, потому все девицы по нему с ума сходят. А по мне — так ничего особенного.

— Ну, коли ничего особого, тогда хлопнем, — Афанасьич поднял свой стакан. — Оп-оп!

Он залпом выпил, крякнул, закусил соленым огурцом, ухмыльнулся в усы, наблюдая, как Докки маленькими глотками пьет свою бурду, и сказал:

— Раз этот генерал нам не подходит, пора сниматься в Залужное.

— После бала, — твердо ответила Докки.

«Когда я всем покажу, что мне нет никакого дела до сплетен и до „завидных женихов“ в лице графа Палевского. И когда он увидит, что мои толщи льда растопить невозможно. Разумеется, если захочет в этом убедиться».

Докки считала, что до бала не увидит графа, вовсе не была уверена, что он появится и там, но была решительно настроена блистать на вечере во всей красе, насколько позволит ее внешность, изысканная прическа и новое платье. Эти дни она старалась как можно меньше общаться с родственницами, а также с семейством Жадовых, с которым Мари, Алекса и их дочери почти не расставались. Ламбург, к вящей радости Докки, был занят какими-то служебными делами.

Она навестила госпожу Головину, поужинала у Катрин Кедриной и нанесла несколько визитов, нигде не встретив Палевского. Как ей сообщили, он уехал то ли в Лиду, то ли в Луцк, то ли еще куда — принимать полк или делать инспекцию какой-то воинской части.

Нельзя было сказать, что Докки радовалась его отсутствию: напротив, она отчаянно хотела его видеть, несмотря на ссору, свое в нем разочарование и решение выкинуть его из головы и из сердца. Против воли (хотя и знала, что Палевского нет в городе) она высматривала его на улицах, замирая от волнения, ждала его появления в гостях, вздрагивала при виде офицеров в генеральских мундирах, продумала и отрепетировала в уме все возможные и невозможные реплики, какие только можно было изобрести на случай очередной с ним беседы. Мысль о том, что эта беседа могла и не состояться, приходила ей в голову, но Докки все же посчитала необходимым быть во всеоружии.

Перед балом она поехала к портнихе за платьем и на обратной дороге вдруг увидела Палевского: он ехал по улице верхом в сопровождении адъютантов. От неожиданности Докки попыталась спрятаться за зонтиком, заметив, как при взгляде на нее улыбка тронула уголки его губ. Он приветственно склонил голову и прикоснулся рукой к шляпе, она сдержанно кивнула в ответ, чувствуя, как ее обдает жаром, и страстно надеясь, что он подъедет к ней, но, увы, Палевский, не задерживаясь, проследовал своим путем. Докки вернулась домой в полном смятении и долго металась по своей спальне: ходила из угла в угол, садилась, ложилась, опять вставала и ходила, все вспоминая свет его глаз и эту улыбку уголками рта, от которой у нее до сих пор все дрожало внутри и слабели ноги.

«Это невыносимо, — думала она. — Это совершенно невыносимо — его видеть». Было невыносимо не только его видеть, но и постоянно о нем вспоминать и не спать ночами из-за мыслей о нем. Ей казалось ужасной ошибкой дожидаться бала, который недавно представлялся ей таким важным, даже решающим. Теперь она не понимала, что должно на нем решиться, что она хочет себе доказать и нужно ли ей вообще это себе доказывать. Она то представляла, как на бале Палевский уделяет ей все свое внимание, то перед ее глазами вдруг возникали ужасающие сцены, как он не замечает ее и усиленно ухаживает за другими женщинами, а она одиноко стоит у стены в новом, ненужном ей платье.

На бал она поехала в невероятно напряженном состоянии, полагаясь только на свое самообладание, отшлифованное годами в свете, которое поможет ей скрыть от посторонних собственные переживания, и в полной мере оценила насмешку судьбы, когда выяснилось, что Палевский попросту не явился на этот для нее столь вожделенный вечер.

На этот раз бал проходил во вполне благоустроенном особняке на окраине Вильны. Докки украдкой высматривала Палевского среди толпы, с волнением ожидая увидеть знакомую фигуру в генеральском мундире. Генералов было много, но среди них не было именно того, кого ей так хотелось увидеть.

По приезде государя бал по обыкновению открылся польским. Докки его танцевала с князем Вольским — он развлекал ее длинными анекдотами времен царствования Екатерины Алексеевны, а Палевского не было ни среди танцующих пар, ни среди зрителей. Ей казалось неловким спрашивать о графе Вольского, как и других своих партнеров в последующих танцах. Она улыбалась, шутила, изображала из себя беззаботную веселую даму, приехавшую на бал повеселиться и получающую удовольствие от танцев, музыки, бесед и комплиментов, хотя на душе ее лежала безотрадная тяжесть досады, горечи и одиночества.

Когда перед последним танцем — котильоном — Докки подошла к своим родственницам, Аннет Жадова рассказывала о предстоящем ужине, который должен был состояться не в доме, а, по случаю теплой погоды, в саду, где сооружен специальный деревянный помост для столов.

— Будет играть оркестр, — говорила Жадова со знанием дела: она успела прогуляться к импровизированной столовой. — Разноцветные фонарики, луна, благоухание цветов — словом, необычайно романтическая обстановка.

Дамы заулыбались, девицы переглянулись и захихикали.

— Во главе площадки на возвышении сервирован отдельный стол для государя и придворных, — продолжала Аннет. — Там же сядут особо приглашенные императором гости: вельможи из местных, придворные и высшие чины армии со своими дамами. Княгиня Качловская, я слышала, рассчитывала попасть за этот стол в качестве спутницы Палевского, — Жадова кинула на Докки язвительный взгляд. — Но его нет на бале.

— А где он? — спросила Ирина.

— Его срочно куда-то вызвали.

— Как жаль! — воскликнула Натали. — Будь он на бале и танцуй котильон, я могла бы попасть ему в пару!

— С чего ты думаешь, что он выбрал бы тебя? — вскинулась Ирина. — Ты даже не приглашена на котильон.

— Меня пригласили! — обиделась Натали.

— И кто же, позволь поинтересоваться?

— Девочки, не ссорьтесь! — Мари обеспокоенно посмотрела на дочь. — Ирина, кавалеров на всех хватит.

— Я танцую с Немировым! — заявила Натали. — Он, между прочим, ротмистр в отличие от твоего штабс-капитана.

Ирина вспыхнула от возмущения:

— Ты лжешь! Немиров не мог тебя пригласить!

— А вот и пригласил! — Натали торжествовала.

— Ничего удивительного, что господин Немиров пригласил Натали на котильон. Он определенно выделяет ее среди прочих барышень, — вмешалась в перебранку девиц Алекса. — Ирина, не стоит так грубо разговаривать с кузиной.

— Немиров танцевал с Лизой тур вальса, — напомнила Жадова. — У нас есть все основания предполагать, что он за ней ухаживает.

Лиза слегка покраснела и с вызовом посмотрела на остальных девиц.

— Ротмистр приглашал Ирину на мазурку! — воскликнула Мари. — И сопровождал на верховой прогулке!

Докки закатила глаза и отошла в сторону. Было смешно и в то же время неприятно слушать, как барышни и их матери не могут поделить кавалера, который вряд ли подозревал о приписываемых ему чувствах.

Вскоре перебранка закончилась. Дамы, так и не выяснив окончательно, за кем все же ухаживает Немиров, вернулись к обсуждению не менее животрепещущей темы: к генералу Палевскому, одно лишь упоминание имени которого сплачивало их ряды.

— Говорят, граф намерен наконец жениться, — громко сообщила Жадова с явным расчетом на то, что ее услышит Докки. — Мне рассказала об этом одна дама, которая приятельствует с какой-то его родственницей. Генерал обещал своей матери выбрать скромную молодую девушку, пусть без большого приданого и особых связей, но с безупречной репутацией и из хорошей семьи.

Немиров и прочие кавалеры тут же были забыты, и все барышни, затаив дыхание, ловили каждое слово Жадовой, определенно представляя именно себя на месте этой скромной молодой девицы — будущей графини Палевской.

— Генерал находится как раз в том возрасте, когда мужчины вступают в брак, — вещала Аннет, барышни радостно переглядывались, а Докки не могла не признать, что Жадова права. Мужчины прежде делали карьеру и, успев вволю насладиться свободной жизнью, женились затем на юных и невинных созданиях. Она сжала веер и в очередной раз задумалась, зачем она здесь и чего ждет от встречи с Палевским, если она еще когда-нибудь состоится.

Котильон она танцевала с Рогозиным. Князь наговорил ей массу комплиментов и все твердил о своей страсти, которая вновь возгорелась, едва лишь он увидел ее в Вильне.

— Вы сводите меня с ума, выбиваете из-под меня почву и воспламеняете мое сердце небывалым огнем, — уверял он, горячо сжимая пальцы Докки, когда усаживал ее на стул после променада мазурки.

— Но вы выглядите крепко стоящим на ногах, — смеялась она, оживленная и чуть запыхавшаяся после танца. — Взгляд ваш вполне разумен, а пламя можно потушить графином холодной воды.

— О, как вы жестоки! Но жар моей страсти может охладить лишь лед, ежели мне будет дозволено прижать его к своей груди.

— Вы замерзнете, — эти намеки на «ледяную баронессу» ей определенно надоели.

Рогозин понизил голос и сказал:

— А что, если нам обвенчаться?

Докки с изумлением на него посмотрела. Во время ухаживаний за ней в Петербурге князь явно не имел серьезных намерений, да и сейчас не мог вдруг захотеть расстаться со своим холостым положением.

«С его стороны опасно так шутить. Вдруг я соглашусь стать его женой? Верно, испугается до смерти», — мысленно усмехнулась она и представила пораженные лица родственниц, которым было бы нелегко пережить объявление о ее помолвке с князем. Брак с ним многие назвали бы весьма удачной партией. Старинная фамилия, титул, связи, да и деньги у него тоже водились.

— Не уверена, что это удачная идея, — с улыбкой сказала Докки.

— Вероятно, не совсем удачная, — рассмеялся Рогозин. — Но поскольку вас невозможно заполучить другими способами, остается один-единственный, к которому вы, хочется надеяться, отнесетесь более снисходительно. Судите сами: надвигается война, я могу быть убит, так хоть позвольте напоследок насладиться всеми удовольствиями, что, уверен, сулит брак с вами.

— О, Господи, — пробормотала Докки. — Боюсь, война неизбежна. Но очень надеюсь, что с вами ничего не случится, и впереди у вас долгая-долгая жизнь, полная удовольствий, в том числе тех, которые заключает в себе супружеская жизнь.

— Я тоже на это надеюсь, — беспечно отозвался князь. — С другой стороны, если мне не повезет, вы, согласившись сейчас стать моей женой, вновь обретете свободу, к коей так стремитесь. Хотя я не понимаю, какую радость вы находите в одинокой жизни без мужчины, чьи объятия могут принести столько наслаждений.

«Наслаждения! — фыркнула про себя Докки. — Удовольствие достается только мужчинам. Хотя Думская не раз намекала, что это может быть приятным и для женщины, я не намерена подвергать себя подобному испытанию».

Князь повторил слова сплетниц, которые, видно, уже успели распространить в обществе свою версию о намерениях Ледяной Баронессы.

«Теперь все обсуждают мои неблаговидные планы, — со злостью подумала Докки. — И Палевский, конечно же, тоже считает, что я ужасно эгоистична и корыстна. Верно, поэтому он счел для себя возможным разговаривать со мной в таком тоне».

— У каждого свои представления о радостях жизни, — только и сказала она.

Судя по выполненным фигурам, им осталось станцевать лишь тур вальса по кругу вместе со всеми участниками котильона.

«Потом ужин — и домой», — Докки устало наблюдала за последними парами, заканчивающими променад мазурки.

— Простите, баронесса, — в этот момент обратился к ней Рогозин. — Меня требует начальство.

И действительно, на противоположном конце залы невысокий пожилой офицер в генеральском мундире знаками подзывал князя.

— Даже на бале не оставляют в покое, — извиняющимся тоном сказал Рогозин. — Сейчас я найду вам партнера…

— Не стоит беспокоиться, — раздался рядом знакомый мужской голос. — У баронессы есть кавалер для этой фигуры.

С этими словами невесть откуда появившийся граф Палевский прошел мимо Рогозина, вынудив того попятиться, взял Докки за руку и повел к парам, собирающимся на заключительный круг. От неожиданности она почти потеряла дар речи, не веря в реальность происходящего. Едва все ее надежды встретить Палевского разрушились, он появился. И не просто появился, а сейчас вел ее танцевать, и она так остро осязала его присутствие. На мгновение ей показалось, что это происходит не с ней, но зазвучала музыка, сильная рука генерала обвила ее талию и привлекла к себе, и она явственно ощутила прикосновение его ладони, тепло от которой распространилось по телу, заставляя Докки трепетать и чувствовать себя поразительно живой и счастливой.

Под пристальным взглядом Палевского она положила руку на его плечо, и они неторопливо закружились по зале под тягучую музыку медленного вальса.

— Не ожидали меня сегодня увидеть? — наконец спросил он.

— Нет, — после небольшой паузы ответила Докки, не глядя на него, но чувствуя на себе его оценивающий взгляд. — Говорили, что вы задержались по делам службы.

— Но вы надеялись, что я все же появлюсь.

Он не спрашивал, он сказал это с такой уверенностью, что Докки моментально потеряла то радостно-опьяненное состояние, в которое поверг ее танец с ним, и ощетинилась.

— С чего вы так решили? — настороженно поинтересовалась она, забеспокоившись, что чем-то выдала себя, и подняла на него глаза. Взгляд его был задумчив.

— Вы изумительно выглядите, — сказал он, не отвечая на ее вопрос, или именно в этих словах заключался его ответ, намекающий на то, что она нарядилась ради него, в ожидании встречи с ним.

Так или иначе, но теплота комплимента была разрушена нескрываемой самоуверенностью его автора.

«Что за человек, — подумала она с горечью. — Опять превращает в побоище нашу встречу. Вот уж поистине боевой военачальник. Обращается со мной как с неприятелем на поле брани».

Она вспомнила о сплетнях, распускаемых о ней, и еще больше закручинилась.

«Конечно, он считает меня крайне неприятной и безнравственной особой, — решила Докки. — Но зачем тогда при каждом удобном случае подходит ко мне, заводит со мной разговоры? Получает удовольствие от высказанных мне колкостей? Хочет показать мне всю мою неприглядность? Или расценивает меня, Ледяную Баронессу, своего рода вызовом, на который считает своим долгом ответить?»

— Ваше платье бесподобно и очень вам к лицу, — тем временем говорил Палевский. — Своим простым нарядом вы выгодно выделяетесь на фоне бесконечных воланов, лент, кружев и прочих финтифлюшек, которыми так любят украшать себя многие дамы.

Докки было приятно, что он таки заметил и оценил ее новое платье — блекло-зеленое, незатейливое, с той неброской элегантностью, какой можно достичь лишь отличным покроем, отменным вкусом и большими деньгами. Тем не менее она не собиралась спускать его самодовольство.

— Ваш мундир вам также к лицу, — съязвила она и демонстративно, будто желая подтвердить распространяемые о ней слухи, добавила:

— А своей генеральской формой вы выгодно выделяетесь среди офицеров более низких чинов.

Его глаза заискрились.

— Браво, madame la baronne! — ухмыльнулся он. — Не сомневался, что у нас состоится интереснейший разговор.

Докки вздернула и отвернула голову в сторону, всем видом показывая, что вовсе не считает этот разговор «интереснейшим». Палевский же как ни в чем не бывало продолжал:

— Итак, вы меня ждали. И, верно, предполагали, что я не упущу возможности с вами потанцевать.

— Ничего подобного! — заявила уязвленная Докки. — Мало того, — холодно добавила она, хотя ей ужасно мешали сосредоточиться на беседе его взгляды и ладонь на ее талии, — я была убеждена, что после нашей встречи на Бекешиной горе вы не сочтете для себя возможным оказывать мне какие-либо знаки внимания.

— Напротив, — возразил он с такой довольной улыбкой, что Докки чуть не задохнулась от негодования. — Позвольте вам напомнить: мы как раз пришли к полному взаимопониманию и договорились о…

— Все было наоборот! — перебила она его. — Вы заявили, что я представляю из себя льдину…

— А, так лед подтаял? — он насмешливо изогнул бровь.

— Что вы хотите этим сказать?! — возмутилась Докки.

— В прошлый раз упоминались глыбы льда. Раз теперь речь идет лишь об одной льдине, то можно говорить о явном прогрессе в наших отношениях.

— У нас нет отношений!

— Но как же?! — он нарочито удивился. — Мы вместе, мирно танцуем…

— Вовсе не мирно, — возразила Докки. — Мы вообще бы не танцевали, если бы князя Рогозина не вызвал его начальник, а вы не оказались поблизости и не заменили его…

— Уверяю вас, здесь нет ничего случайного, — выражение его лица было непередаваемо. — Именно я попросил генерала Игнатьева дать какое-нибудь поручение своему адъютанту, коим является Рогозин. Генерал не смог отказать мне в этой маленькой просьбе.

Докки оторопела.

— О! — только и вымолвила она, пораженная, что он не только мог поступить подобным коварным образом, но и легко в том признаться. Докки вспомнила слова Швайгена, что для Палевского не существует понятия «неудобно», что можно было расценивать как способность графа любыми средствами добиваться своей цели.

«И в то же время все в один голос заявляют, что генерал — благородный человек, — подумала она. — Поди его пойми…»

— К сожалению, — сказал Палевский, — я смог лишь сейчас приехать на бал, а поскольку я намеревался быть вашим партнером в танцах…

— Намеревались?! С чего вы вдруг решили, что я бы приняла ваше приглашение? — ехидно поинтересовалась Докки.

— Вам было бы неловко отказать мне, — его губы вновь дрогнули в улыбке.

Она метнула на него негодующий взгляд. Конечно, ей бы пришлось принять приглашение любого кавалера, пригласившего ее на танец, иначе это выглядело бы верхом нелюбезности по всем правилам приличия. Она боялась, что после перепалки на горе Палевский и не подойдет к ней, но он вел себя так, будто они не ссорились. Докки могла лишь удивляться, как он сумел столь ловко перевернуть всю ситуацию в свою пользу, и она не только не сердилась на него, но и была польщена его вниманием.

— В любом случае мы с вами бы сейчас танцевали, чем мы, собственно, и занимаемся, — он чуть крепче сжал ее талию, и она не знала, смеяться ей или плакать после всего только что услышанного.

«Все равно танец вот-вот закончится, — подумала Докки. — И я буду только рада расстаться с ним». Но она знала, что обманывает себя, потому что, несмотря на его возмутительное к ней отношение, ей доставляло огромное удовольствие танцевать с ним, пикироваться, таять под его взглядами и просто находиться рядом.

Когда закончился вальс, Докки пошла было к своим родственницам, но Палевский удержал.

— Не спешите прощаться со мной, madame la baronne, — сказал он. — Еще не время.

Она удивленно приподняла брови, он же просунул ее руку себе под локоть и повел в сад, куда уже направлялись парами и группами, переговариваясь, шурша платьями и стуча каблуками башмаков, все гости сего празднества.

— Куда мы идем? — спросила она, когда они вышли на улицу.

— Ужин, — напомнил ей Палевский.

Из-за неожиданной встречи с генералом Докки совсем забыла об ужине в саду. Палевский же вдруг вздумал улыбнуться так обворожительно, что у нее стеснилось дыхание.

«О, что же он со мной делает?!» — ахнула она и чуть не застонала, вспомнив, что к столу ее намеревался вести Ламбург.

— Но я должна найти своих родственниц! — воскликнула Докки, с трудом скрывая охватившее ее смятение и пытаясь разглядеть Мари и Алексу среди множества гостей, высыпавших на улицу.

— Уверен, какое-то время они смогут обойтись без вашего общества. — Палевский, искусно лавируя, вывел ее из толпы и направился к темной боковой дорожке, уходящей в глубь сада, которая оказалась пустынной — все шли по центральной освещенной аллее.

— Ужин сервирован на улице, поскольку парадная столовая не вместит и половины присутствующих, — пояснил он, хотя она его ни о чем не спрашивала, беспокоясь о реакции Вольдемара на ее исчезновение и поневоле нарушенное слово, ему данное. Было бы некрасиво на глазах у Ламбурга сесть за стол вместе с графом.

— Боюсь, я не могу идти с вами, — сказала Докки.

Она попыталась остановиться, но генерал чуть не потащил ее за собой, бросив на ходу:

— Отчего вдруг?

— Оттого, что я уже приглашена на ужин, — сердито ответила она, негодуя больше на Вольдемара с его ухаживаниями, чем на бесцеремонность этого ужасного генерала.

— Кем? — поинтересовался он, бросив на нее быстрый взгляд.

— Какое это имеет значение?

— Никакого, — согласился Палевский. — Вы ужинаете со мной, а ваши поклонники смогут любоваться вами издали.

— Это невозможно, — попыталась объясниться Докки. — То, что я ушла с вами, невежливо по отношению к другому человеку, который пригласил меня ранее…

Только сейчас она сообразила, что генерал вовсе не приглашал ее на ужин.

— Ну, конечно, — пробормотала она. — Вы уволокли меня за собой и поставили перед фактом, что мы вместе сидим за столом. Это было очень любезно с вашей стороны, скажу я вам.

— Разве вас кто-то уволакивал? — он сделал вид, что удивился ее словам. — Madame la baronne, реши я кого-нибудь «уволочь», как вы выразились, то это выглядело бы совсем по-другому.

— Интересно, как бы это могло выглядеть? — проворчала она.

— Как? — он остановился и повернулся к ней. Докки в темноте с трудом различала выражение его лица, но глаза его мерцали в отблеске луны, и ей показалось, что у него во взгляде промелькнуло что-то алчное. — Я бы взвалил… хм… эту даму на плечо и унес, хотела бы она того или нет.

— Да что вы такое говорите?! — ахнула Докки, которую представленная картина почему-то не возмутила, а, напротив, показалась весьма привлекательной.

— Да-с, madame la baronne, — его улыбка выглядела подозрительно, будто он сам наслаждался нарисованным им действом. — Затем я посадил бы эту даму на своего коня и увез…

Палевский явно забавлялся, хотя Докки ни на секунду не сомневалась, что, захоти он кого увезти, у него хватило бы на это решимости.

«Этот — точно бы уволок. Без всяких реверансов. И вряд ли бы кто ему сопротивлялся, — с невольным восхищением подумала она. — Какая женщина устояла бы перед ним?»

Вслух же недоверчиво хмыкнула.

— Не верите? — он наклонился к ней — она почувствовала его дыхание, отчего у нее все сжалось внутри, — и жарко прошептал: — Вот, например, вас… прижать к груди и унести…

У Докки ослабли колени, и она с превеликим трудом удержалась на ногах, стараясь не опираться на руку Палевского тяжелее, чем то позволял этикет.

— Не боитесь, что замерзли бы от моего «ледяного сияния»? — пробормотала она, пытаясь сохранить внешнее спокойствие.

— Лед можно зажечь, им и согреться, — сказал он таким вкрадчивым и мягким голосом, что у нее закололо кончики пальцев.

Он лишь флиртовал, но у него это получалось так обольстительно, так чувственно, как ни у какого другого мужчины.

— Интересно, вы бы сопротивлялись или нет? — задумчиво спросил он не столько ее, сколько самого себя.

Докки могла только радоваться, что на улице темно и он не видит ее смущения, и решительно поменяла столь щекотливую тему разговора.

— Все же советую вам пригласить на ужин другую даму, а я должна найти своего спутника, — сказала она и вновь попыталась отнять руку.

Палевский не отпустил ее. Достаточно крепко, чтобы она не могла освободиться, но не причиняя ей боли, он сжал ее ладонь и сказал:

— Мы с вами танцевали последний танец, и вполне естественно, что вы составите мне компанию и за столом.

Он вновь просунул ее руку себе под локоть, — а она опять позволила ему это сделать, — и вскоре они вышли на большую площадку, освещенную факелами и разноцветными фонарями, где на деревянном настиле были сервированы длинные столы, а армия слуг встречала прибывающих гостей. Один из лакеев подскочил к ним и с поклонами проводил к отдельному большому столу, стоявшему на некотором возвышении во главе других столов, отходящих от него под прямым углом.

Докки заволновалась. Она не раз бывала на самых престижных приемах в Петербурге и сидела на далеко не последних местах, но оказаться за столом, накрытым для государя, особо знатных персон и высшего генералитета армии…

Палевский будто почувствовал ее затруднение. Он ласково коснулся ее руки, лежавшей на сгибе его локтя, и от этого жеста его уверенность и сила передались ей самым чудесным образом.

«Бог с ним, с Ламбургом, — решила Докки. — Ничего с ним не станется. Мне предоставляется редкая возможность провести еще какое-то время с Палевским, чему я, признаться, очень и очень рада. Оказывается, при желании граф может быть невероятно нежным и понимающим…» С немалой долей тщеславия она представила, как будет сидеть рядом с ним на почетных местах на виду у всей публики, что лишит аппетита зловредных сплетниц и прочих недругов.

Оркестр, размещенный на отдельной площадке, заиграл незатейливую мелодию, возле столов все прибывало гостей, которые — в ожидании государя — не садились, а стояли и прохаживались у предназначенных им по рангу мест.

К Палевскому подходило много людей, среди которых попадались столь важные особы, с кем Докки ранее не только никогда не водила знакомства, но и не помышляла с ними вот так запросто встретиться. Все эти персоны выражали неподдельное удовольствие от того, что Палевский смог посетить бал. Докки было приятно наблюдать, с каким уважением и почтением все относятся к легендарному генералу, и только теперь, находясь рядом с ним, она прочувствовала его необычайно высокое положение в обществе и армии и поняла, как лестно быть его дамой — пусть даже на один вечер.

На людях Палевский выглядел совсем по-другому — не так, как во время их пикировок наедине. Куда-то исчез самоуверенный и бесцеремонный мужчина, который то говорил колкости, то шутил, то флиртовал с ней. Теперь это был сдержанный, полный собственного достоинства человек с невозмутимым выражением лица, что одновременно и раздражало, и притягивало Докки. Можно было подумать, что в этой холодной отстраненности он не замечает ее присутствия, здороваясь и обмениваясь любезными репликами с подходящими к нему людьми. Но ее кисть, что так и лежала на его локте, по-прежнему накрывала его большая теплая ладонь, которой он, незаметно для окружающих, то похлопывал, то сжимал, то поглаживал руку Докки, давая тем понять, что вовсе не забыл о своей спутнице и ему приятно ощущать ее рядом с собой.

— О, граф, вот вы где! — к ним подошла Сандра Качловская под руку с высоким худощавым польским шляхтичем.

— Мы как раз говорили о том, что потеряли вас из виду, — княгиня обращалась к Палевскому, демонстративно не замечая Докки. — Все дамы… ну, вы же знаете наших дам… ужасно беспокоились, что вы вообще не появитесь на бале. А вы, оказывается, здесь с… с…

Сандра сделала недоуменное лицо, будто никогда не была знакома с Докки и представления не имеет, что за спутницу он себе выбрал.

— Баронесса фон Айслихт, — с еле уловимой иронией в голосе подсказал ей Палевский и ласково провел по запястью Докки, призывая не обращать внимания на выходки княгини.

— Баронесса?! — Качловская с деланым удивлением воззрилась на нее. — Неужели вы приехали в Вильну? Надо же… Я вас не узнала…

— Так мы знакомы? Пожалуй, я вас тоже где-то видела, — Докки не собиралась оставаться в долгу. — Кажется, мы встречались… Неужели вы… — она сделала вид, что задумалась, — …Госпожа… ах, мне изменяет память… простите, не помню вашего имени…

— Княгиня Качловская, — Палевский хмыкнул и легонько сжал руку Докки.

— Оставьте, генерал! — воскликнула Качловская. — Мы с Докки прекрасно знакомы. Я просто не сразу поняла, с кем вы здесь беседуете. Верно, граф заинтересовался вашими племянницами, — доверительно сообщила она Докки. — Им сколько? Лет по восемнадцать? Не поддавайтесь на его уговоры и не знакомьте его с ними. Он разобьет их сердечки и даже этого не заметит.

Она шаловливо похлопала веером по плечу Палевского и снова обратилась к Докки:

— Будучи тетушкой, вы вынуждены подыскивать юным родственницам женихов? Но, как я посмотрю, вы и своего не упускаете… Да, да, я знаю, что вас можно поздравить с помолвкой. А где же ваш счастливец жених?

Докки теперь твердо знала, что терпеть не может Сандру, просто не выносит эту отвратительную интриганку, к которой совсем недавно относилась вполне миролюбиво. Тем временем княгиня сделала еще одну гадкую вещь. Она высмотрела в толпе растерянного Вольдемара и помахала ему сложенным веером.

— Monsieur Ламбург! — позвала она. — Monsieur Ламбург! Мы здесь!

Он покрутил головой, услышал, что его зовут, заметил Докки и направился к ней, на ходу промокая платком красный вспотевший лоб.

— О, вот вы где, ma chèrie Евдокия Васильевна… ваше превосходительство, — громко сказал он, низко поклонившись Палевскому, снисходительно кивнул молчаливому поляку и приложился к ручке княгини. — Я-то везде вас ищу, ma chèrie Евдокия Васильевна, да-с…

С этими словами он оттопырил локоть и подставил его Докки.

— Позвольте сопроводить вас, ma chèrie Евдокия Васильевна…

Палевский молча наблюдал за этой сценой, лицо Сандры светилось откровенным торжеством. Докки, для которой сразу стал немил весь белый свет, покорно потянула свою руку из-под локтя генерала.

Но он не отпустил ее, прижал крепче к себе и сказал:

— Э-э… господин…

— Ламбург, — вмешалась Сандра. — Вольдемар Ламбург, жених баронессы.

— Ваше превосходительство… — пробормотал Ламбург, крякнул и еще раз поклонился Палевскому, определенно не собираясь опровергать слова Качловской. — Да, я… гм… мы…

Докки не успела вымолвить и слова, как граф бесстрастным голосом заявил:

— Увы, этим вечером вам, господин… Ламбург, придется обойтись без общества баронессы. Она приглашена государем к его столу и была столь любезна, что не отказала его величеству в этой малости.

С этими словами он прошел мимо изумленного Вольдемара, княгини и ее спутника, уводя с собой не менее изумленную Докки.

— Но меня не приглашал государь! — прошептала она.

— Его величество пригласил меня, а я — вас, — ответствовал он, все так же крепко прижимая к себе ее руку.

Докки досадовала, что Палевский увел ее прежде, чем она успела осадить Качловскую и развеять миф о своей помолвке с Ламбургом. И еще ей показалось странным, что генерал не отпустил ее с женихом, хотя, казалось, он должен был отвернуться от нее, узнав, что она чужая невеста, или как-то на это отреагировать.

«Видимо, ему все равно — свободна я или нет», — с обидой подумала она, но тут вспомнила, что Палевский слышал разговор сплетниц в саду и с самого начала знал о ее женихе, и это не помешало генералу познакомиться с нею, танцевать и беседовать при каждом случае.

Докки ничего не понимала. Если она ему нравится и он хочет склонить ее к связи, то зачем постоянно настраивает ее против себя? Ведь ему достаточно сделать даме пару комплиментов, улыбнуться и посмотреть на нее светлыми глазами, чтобы та согласилась на что угодно. «Но не я, — мысленно поправилась она, — хотя и мне трудно устоять перед его обаянием».

Наконец появился государь со свитой, и все гости разместились за столами и приступили к трапезе. Докки сидела между Палевским и каким-то незнакомым ей чином Главного штаба. В общем разговоре обсуждались только что полученные сведения о прибытии Бонапарте в Данциг и недавний визит в Вильну графа Нарбонна.

— Нарбонн при всех признал, что рассуждения вашего величества были весьма и весьма убедительны и логичны, — воскликнул кто-то из придворных. — Он же смог на них ответить лишь общими фразами, не имея никаких аргументов.

— Каким образом можно было возразить на мои слова, когда я заявил, что не начну первым войны, но и не положу оружия, пока хоть один неприятельский солдат будет оставаться в России? — ответил довольный собой император, которому было приятно вспомнить, как он осадил посла Бонапарте. — Я так ему и сказал: ваш повелитель — великий полководец, но на моей стороне вся огромная Россия и бесстрашная армия.

При этих словах все зааплодировали.

— Вот злая шутка, — вполголоса сказал чин Главного штаба Палевскому. — Родной брат Людовика XVI находится в подчинении человека, который захватил власть во Франции.

— Родной брат? — удивилась Докки, которая вечно была не в курсе последних сплетен. — Как же…

— Утверждают, что Нарбонн — плод сомнительной связи Людовика XV с собственной дочерью[16], — пояснил Палевский. — Хотя официально он считается законным отпрыском знатнейшего испанского рода, несколько веков владеющего графством Нарбонн в Южной Франции. Его родители занимали важные должности при дворе французского короля.

— Но без каких-либо оснований не появились бы эти слухи, — заметил чин.

— Иногда высказанной вслух зловредной мысли достаточно, чтобы пошли разговоры, — ответил Палевский. — Ничего не могу утверждать насчет появления на свет Нарбонна, но достаточно хорошо знаю свет, живущий слухами и сплетнями.

Он наклонился к Докки и тихо спросил:

— Этот господин Ламбург — действительно ли ваш жених?

— О, нет, — так же тихо ответила она, обрадованная, что Палевский сам затронул эту тему. — Это лишь пересуды некоторых дам…

Граф с удовлетворенным видом кивнул:

— Я так и подумал. Какой жених позволит своей невесте ужинать с другим?

«Вольдемар позволит, — про себя усмехнулась Докки, — если это поможет ему обрести нужное знакомство для карьеры. А вот Палевский никогда бы не отпустил с кем-то другим свою даму — будь она его невестой или спутницей на один вечер…»

Он будто прочитал ее мысли, поскольку добавил:

— Я бы не позволил.

— Не сомневаюсь, — пробормотала она.

Палевский усмехнулся.

— Вы начинаете разбираться в моем характере, — сказал он, насмешливо приподняв бровь. — Ежели б я мог сказать то же самое о себе в отношении вас.

— Баронесса Айслихт, — вдруг с улыбкой обратился к ней через стол государь. — Вы интересуетесь моим храбрым генералом?..

Докки вспыхнула, услышав эти слова и увидев взгляды всех присутствующих, обращенных на нее.

— Ваше величество, — она попыталась придать своему голосу твердость. — Ваши генералы заслуживают того, чтобы ими интересовались все дамы без исключения.

— Но особенно они, насколько мне известно, стремятся обратить на себя внимание графа Палевского, — сказал император, вызвав оживление и смешки среди гостей.

— На сей раз я добивался внимания баронессы Айслихт, ваше величество, — пришел на выручку Докки Палевский. — Она-то как раз его не искала.

— И добились-таки! — воскликнул император и веселым взглядом окинул присутствующих. — Вот мои славные генералы! Побеждают на всех полях сражений: и в схватке с неприятелем, и в битве за женские сердца! С такими молодцами — хоть куда!

Все вновь зааплодировали и, следуя примеру его величества, подняли бокалы с шампанским.

— Даже не знаю, благодарить вас или нет, что вы вступились за меня, — прошипела Докки, пользуясь тем, что государь заговорил с другими гостями и общее внимание было от них отвлечено. — Не усади вы меня рядом с собой, не возникло бы и этой неловкой ситуации…

— Лучше поблагодарите, — непринужденно отозвался Палевский. — Ведь я принял основной удар на себя.

— Разумеется! — недовольно сказала она, замечая, как на них посмотрели и обменялись между собой тихими репликами две дамы, сидевшие напротив. — Теперь все будут думать, что вы завоевали мое сердце.

— А оно все еще остается равнодушным к моим чарам? — ухмыльнулся Палевский. — Вы убиваете меня подобными признаниями. Я-то надеялся…

— Он надеялся! — простонала Докки. — Невозможный вы человек!

— Государь будет во мне разочарован, ежели узнает, что я потерпел поражение на сем поприще. Впрочем, наша с вами баталия только начинается, и я полон оптимизма…

— И напрасно! — заволновалась она, не представляя, что может сотворить в очередной раз Палевский, но подозревая, что он способен на многое, добиваясь расположения женщины.

«Вот только что ему нужно от меня: растопить чувства Ледяной Баронессы в угоду собственному самолюбию, чтобы записать на свой счет „трудную“ победу, — подумала Докки, — или я его привлекаю сама по себе? Но нет, последнего не может быть — я не так молода и не настолько красива, чтобы он увлекся мной. Он хочет завоевать меня только потому, что я не сразу поддалась его очарованию, вступить в короткую связь, а потом покинуть, как до этого оставлял других женщин. Такой вариант развития событий меня никак не устраивает, как, впрочем, и любой другой».

Глава X

Они вернулись с бала под утро, и Докки никак не могла освободиться от мыслей о Палевском, чьи дерзость и решительность покоряли ее и одновременно пугали. Всем своим поведением он подводил ее к принятию определенного решения, но она — несмотря на чувства, которые испытывала к нему, — не была готова даже себе дать однозначный ответ.

После ужина, когда он провожал ее к экипажу, они опять шли по безлюдной, освещаемой лишь бледной луной дорожке (казалось, он знал все уединенные тропинки в этом саду). Палевский по обыкновению флиртовал с ней, но не делал и попытки привлечь к себе, обнять, сорвать поцелуй — то, чего обычно добивались другие ухажеры, едва у них появлялась возможность оказаться с ней наедине. Их-то она сразу вынуждала умерить свои порывы, но когда рядом с ней находился граф, Докки волей-неволей представляла себя в его объятиях. Ее преследовало желание прильнуть к его груди, почувствовать тепло и силу его рук, ощутить сладость его губ. Когда он посадил ее в экипаж, так и не воспользовавшись минутами их уединения, она испытала и облегчение, и разочарование оттого, что он не позволил себе вольности, ожидаемые ею с нетерпением и страхом.

Докки подозревала, что с его стороны это была какая-то игра, будто он нарочно раззадоривал ее и хотел спровоцировать на встречные действия — на тот же флирт, который она не поддерживала, или кокетство, которого она избегала. Казалось, Палевский стремился вызвать в ней такое сильное к нему влечение, чтобы, когда он наконец откроет свои объятия, она упала в них без каких-либо сомнений и сожалений. Уже сейчас она была готова так поступить — Докки признавала это со всей очевидностью, и, вспоминая его глаза, улыбку, голос, от волнения у нее начинала кружиться голова. Но это томление, желание быть с ним рано или поздно должно было обернуться для нее страшным разочарованием: ведь он хотел не просто обнимать ее, а обладать ее телом, у нее одна же мысль об этом вызывала панику. Близость с мужчиной, даже с Палевским, который так ей нравился, была нетерпимой и совершенно для нее невозможной. Докки содрогнулась, припомнив тот ужас перед супружеской постелью, не забытый до сих пор, хотя все эти годы она упорно отгоняла все воспоминания о своей замужней жизни. Омерзительно-мокрый рот, терзающий ее губы, ненавистные липкие руки, блуждающие по ее оцепеневшему телу, отвращение и боль и тот ужас, что она испытывала, задыхаясь под тяжестью мужа…

Она провалилась в беспокойный и тяжелый сон; в нем будто наяву ей явился некто, кто неумолимо надвигался на нее, подминал под себя, воскрешая былые страхи. И вдруг оказалось, что это Палевский мучил ее, склоняясь над ней в темноте…

Докки проснулась от собственного крика — дрожащая, разбитая, с мокрым от слез лицом, с облегчением осознавая, что это был лишь сон, но ей понадобилось еще какое-то время, чтобы окончательно прийти в себя после кошмарного сновидения. Когда она вышла из спальни, выяснилось, что ее родственницы уже куда-то уехали.

— Шуршали тут, шуршали, — рассказал Афанасьич, подавая ей завтрак. — Барышни — Мишелькина дочка (он сильно не любил брата Докки и называл его за глаза Мишелькой) со второй капризулей — все вас поминали, шумели, да мамаши с ними заодно. Знать, сильно вы им где дорогу перешли. Потом убрались, слава те господи! Хоть в доме покой настал.

«Конечно, обсуждали мой ужин с Палевским», — обреченно подумала Докки, с отвращением глядя на тарелки с едой — есть ей не хотелось. Она налила себе крепкий кофе и с сомнением посмотрела на сдобные румяные булочки.

— Опять про этого генерала тараторили, — говорил Афанасьич, не глядя на нее и делая вид, что страшно занят перестановкой тарелок. — Дался он им. Сказывали, что вы, барыня, его у них уводите.

Краем глаза он покосился на Докки, но она лишь повела плечами, уткнувшись в чашку.

— Глазки-то распухли, красные — неужто плакали? Вот те история! Совсем не дело из-за генералов слезы лить, — не выдержал Афанасьич. Он определенно настроился выведать у Докки подробности о пресловутом генерале, из-за которого поднялся такой шум.

Она опять промолчала, Афанасьич же добавил:

— Из-за баб и злых языков реветь — тож занятие пустое, а что касаемо генерала этого, так он и вовсе вашей слезинки не стоит.

— Мне сон дурной приснился, — поспешно сказала Докки, зная, что теперь слуга от нее не отстанет, пока не выведает причину слез.

Она редко плакала. Сама по себе не была плаксивой, да и покойный муж слез ее не переносил. Когда в начале семейной жизни Докки порой украдкой плакала, если барон это замечал, то бил ее по щекам, приговаривая, что не потерпит истерик в своем доме, и она приучилась молча переносить переживания, внешне их никак не проявляя.

— Дурной сон просто не объявляется, — проворчал Афанасьич. — Знать, мысли вас беспокоят или тому еще причина какая есть…

Он вышел, но вскоре вернулся и поставил перед ней миску с травяным отваром.

— Тряпицу вымочить да на глазки наложить, чтоб краснота прошла. А я пока прикажу лошадей оседлать. Нечего дома сидеть — лучше покататься, проветриться, — сказал он, зная, как барыня любит верховую езду. — На скаку все дурные мысли из головы выветрятся.

Через час Докки ехала на Дольке в сопровождении Афанасьича в противоположную сторону от тех мест под Вильной, где обычно прогуливались их знакомые. Благодаря чудодейственному отвару глаза ее приняли нормальный вид, а свежий воздух и быстрый галоп вернули краски на лицо и подняли настроение.

— Там впереди деревня какая-то, — Докки придержала кобылу, увидев вдали крыши домов и показавшийся из-за поворота дороги военный обоз. — Давай свернем сюда, — она кивнула на небольшую рощицу с правой стороны, кудрявым островком стоявшую посреди долины.

— Как бы на болото не попасть, — Афанасьич окинул взглядом изумрудный луг, раскинувшийся между рощей и дорогой. — Кочки эти мне не по душе. Чересчур зеленые.

Военные фуры тем временем приблизились, и в одном из верховых, сопровождающих обоз, Докки признала Швайгена. Он с улыбкой подъехал к ней, и они встали рядом на обочине, пропуская мимо телеги.

Барон поинтересовался, как прошел бал. Накануне по делам службы он покинул его посреди вечера и теперь жаждал узнать, что было после его отъезда. Докки очень бегло описала ему остаток празднества и ужин в саду, благоразумно не упоминая имени Палевского.

— Я крайне сожалел, что был вынужден вас покинуть, — сказал Швайген. — Остается надеяться, что в следующий раз мне повезет больше: чем дольше я нахожусь в вашем обществе, тем более считаю себя счастливейшим человеком на земле, — галантно добавил он.

Докки рассмеялась. Ей было очень приятно общаться с бароном, который всегда был приветлив и общителен. «Не то что некоторые, которые вечно норовят сказать мне какую-нибудь колкость», — подумала она.

А Швайген заговорил о новом эскадроне, приписанном к его полку, из-за прибытия которого ему и пришлось выехать ночью из Вильны.

— Вечные проблемы с лошадьми, амуницией, оружием, — жаловался он. — Не хватает продовольствия, хотя в округе много магазинов. Вот, — Швайген показал на тянущиеся мимо телеги, — переправляем фураж в третий эскадрон.

Он усмехнулся и весело пожаловался:

— Сегодня утром бригадный командир чуть не посадил меня под арест.

— За что?! — ахнула Докки.

— Ротмистр одного из моих эскадронов был одет не по форме. Хорошо, появился Палевский и остановил бурю, которая на меня надвигалась.

Едва Швайген упомянул генерала, Докки поспешила удивиться:

— Неужели за некоторую небрежность в одежде могут арестовать?

— Еще как могут! — поморщился он. — Так мудрят с уставом и муштрой, что диву только даешься. К счастью, наш Че-Пе по пустякам не придирается. Но послезавтра очередные маневры, которые будут наблюдаться государем, так корпусной мотается теперь целыми днями между полками и бригадами, проверяет нашу готовность. Морока одна с этими парадами да маневрами, — доверительно добавил он. — Французы под носом, а мы маршируем.

«Утром Палевский уже был в одной из своих бригад… Интересно, когда ж он спал? Верно, ему пришлось выехать из Вильны сразу после бала», — с сочувствием подумала она и быстро, боясь, как бы разговор не перекинулся на генерала, спросила:

— А что война? Что слышно?

— Это тайна для всех, — заговорщически сдвинув брови, улыбнулся барон. — Все шепчутся, шушукаются, никто ничего не знает, но французы подводят все новые и новые войска в Восточную Пруссию и Варшавское герцогство. Бонапарте в Данциге. Он-то наверняка знает, будет война или нет. Поскорее бы решилось — мочи уж нет пребывать в неизвестности и все время маршировать.

Докки встревожилась:

— Но если начнется война, не опасно ли находиться в Вильне?

— Думаю, опасно, — прямо сказал он. — Хотя здесь и стоит армия, но, ежели поблизости будет сражение… Вам лучше всего уехать отсюда, и чем скорее вы это сделаете, тем лучше. Хотя мне вас будет очень не хватать, Евдокия Васильевна, — Швайген склонился к ней и дотронулся до ее руки. — Все время нашего знакомства вы не расположены были выслушать меня, и я молчал. Но теперь, раз уж нам суждено расстаться, смею ли я надеяться…

Он сжал ее пальцы, держащие повод.

— О, барон, — Докки замялась, тщательно подбирая слова. — Я не могу… не могу подавать вам надежду…

Она чувствовала на себе цепкий взгляд Афанасьича, со стороны наблюдающего за ней и Швайгеном. Конечно, слуга догадывался, что происходит, да и сама ситуация была крайне неловкой и для нее, и для барона, перед скорым расставанием решившегося объясниться. Докки его было ужасно жалко, но она не знала, как смягчить свой отказ. А из его глаз исчезла всегдашняя улыбка.

— Я знаю, — он не отпускал ее руки. — Вы всегда были сдержанны и ни разу не дали мне повода думать, что испытываете ко мне большее чувство, нежели дружба. Но я хотел… Нет, не говорите! — воскликнул он, едва Докки попыталась что-то сказать. — Не вовремя и некстати затеял я этот разговор. Не стоило его начинать — ведь я заранее знал ответ. Простите меня…

Докки была растрогана. Свободной рукой она коснулась его руки, все сжимающей ее пальцы.

— Мне очень жаль, — мягко сказала она.

— Мне тоже, — Швайген хотел что-то добавить, но его перебили.

— Полковник, чем разводить амуры с дамами, не лучше ли заняться своими служебными обязанностями? — послышался резкий начальственный оклик.

Докки и барон, застигнутые врасплох, разом обернулись. Перед ними на дороге стояла группа верховых офицеров, среди которых находился генерал Палевский собственной персоной, чей возглас прервал столь деликатный разговор. Непринужденно развалившись в седле, он легко удерживал на месте своего нервно перебирающего ногами коня и смотрел искрящимися льдом глазами на смущенную от неожиданности парочку.

Швайген отпустил руку Докки, выпрямился и отдал честь Палевскому.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — сухо сказал он, бросил сумрачный взгляд на Докки, поклонился ей и поскакал по дороге, догоняя обоз.

Докки, возмущенная вмешательством Палевского, вспыхнула, бросила гневный взгляд на генерала и толкнула Дольку, направляя ее на еле различимую тропинку, ведущую через луг к рощице. Через несколько шагов она подняла кобылу в галоп и помчалась вперед, слыша сзади топот ног лошади Афанасьича, который ехал следом.

Щеки ее горели не столько от быстрой езды, сколько от злости на Палевского, который нарочно унизил Швайгена в ее присутствии, смутил ее саму и вообще вел себя крайне бесцеремонно.

Вдруг под копытами несущейся во весь опор лошади захлюпала вода. Обманчивая яркая зелень луга, как и предполагал Афанасьич, оказалась болотом. Докки растерянно посмотрела по сторонам и придержала послушную Дольку, которая тут же перешла на мелкую рысь.

— Не останавливайтесь! — скомандовал рядом до боли знакомый низкий голос.

Пока Докки оглядывалась на него, Палевский подхлестнул ее кобылу. Долька рванула во всю прыть и за несколько минут примчала свою всадницу в рощу. За ними под деревья въехал генерал и, перехватив кобылу за повод, остановил ее.

— Что вы себе позволяете?! — вспылила вконец разъяренная Докки.

Она поискала глазами Афанасьича, которого почему-то не было поблизости, и увидела его на дороге в обществе свиты Палевского.

— Я сам поехал за вами, — сказал генерал, перехватив ее недоуменный взгляд, брошенный на слугу. — Удирая от меня, вы въехали в болото.

— Я не удирала от вас! — процедила Докки. — Вы слишком много о себе возомнили!

— Еще как удирали, — заявил он. — После того, как я застал вас флиртующей со Швайгеном…

— Я с ним не флиртовала! — возмутилась она. — Мы просто разговаривали, когда появились вы и самым отвратительным образом вмешались в нашу беседу.

— Вы держались с ним за руки и улыбались ему так нежно, что, право…

— Это мое дело! — огрызнулась Докки, про себя вынужденная признать, что со стороны ее приватный разговор с бароном действительно мог выглядеть как нежное свидание. Но никто, и в первую очередь Палевский, не имел права ее за это осуждать.

— Вас совершенно не касается, с кем и как я общаюсь, — раздосадованно продолжила она.

— Очень даже касается, если это один из моих офицеров, — ответил он. Холод из его глаз не исчезал. Чувствовалось, что он не на шутку разозлился; хотя выражение его лица и голос были очень спокойны, но от этого его слова звучали еще зловеще. — Я не могу позволить своим командирам вместо несения службы волочиться за дамами.

— Он не волочился, — обиделась Докки. — Он всего лишь поздоровался со мной, проезжая мимо. Или офицеры во время исполнения своих обязанностей не имеют права приветствовать знакомых?

— Держа за руку и склоняясь так близко к вам? И что же — он сделал вам предложение руки и сердца или всего лишь клялся в вечной любви? — с язвительной ухмылкой поинтересовался Палевский.

— Вам этого никогда не узнать!

— Отчего же? — его насмешливый тон выводил Докки из себя. — Ежели в ближайшее время от него не последует рапорт с прошением о женитьбе, то речь шла о любви, которую мой полковник обещал вам… Навсегда?.. Или до начала боевых действий?..

— Вы не смеете так говорить! Барон Швайген — благородный человек!

— А это скоро выяснится. Только учтите, — Палевский наклонился к ней так близко, что Докки — как вчера в саду — почувствовала на себе его дыхание, — Швайген должен получить мое разрешение на женитьбу, но перед этим я должен буду рассмотреть не только материальное обеспечение этого брака, но и его пристойность. Что означает проверку доброй нравственности и благовоспитанности предполагаемой жены.

Она задохнулась от гнева. Ее рука вскинулась, намереваясь влепить ему пощечину за оскорбление, но он успел перехватить ее запястье. Глаза его сверкнули в кружевной тени деревьев, когда он в то же мгновение привлек утратившую самообладание Докки к себе и прижался губами к ее губам.

Она не успела опомниться, как вдруг оказалась в его объятиях. Палевский так крепко сжал ее в своих руках, что она не могла шевельнуться. И хотя он с силой прижимал ее к себе, он не причинял ей боли, и его объятие нельзя было назвать грубым. Она было испугалась и растерялась, но он не дал ей возможности прийти в себя, неумолимо и настойчиво припав к ней губами, что Докки, в полном замешательстве и от его внезапного поступка, и от собственных ощущений, совершенно запуталась в захлестнувших ее чувствах. Только что испытываемое негодование переплелось с влечением, страх растворился в наслаждении, голова закружилась, тело ослабло в его руках, а губы дрогнули, пытаясь ответить на его поцелуй — пылкий, требовательный и упоительно сладостный.

Но это же ее и отрезвило и заставило резко отвернуть голову. Она уперлась руками в его грудь, желая оттолкнуть его и высвободиться из его объятий.

Он сразу отпустил ее. Чуть прищурившись, он молча наблюдал, как она, отведя свою лошадь на несколько шагов в сторону, стала поправлять шляпку, сбившуюся набок. Ее руки дрожали и с трудом справлялись с лентами.

«Уезжай, — мысленно попросила она его. — Уезжай, дай мне возможность побыть одной и успокоиться!»

Но он не двигался. Еще какое-то время он молчал, а потом сказал ровным голосом:

— Вот, значит, как…

И задумчиво добавил:

— Впрочем, я должен был догадаться.

Докки, которая никак не осмеливалась на него посмотреть — ей было стыдно и неловко, вспомнила, как он оскорбил ее перед этим злосчастным поцелуем, и вновь разозлилась. Она вскинула голову и наткнулась на его взгляд. Гнев и насмешка в его глазах растаяли вместе со льдом. Теперь они напоминали прозрачное озеро, мерцающее на глубине еле уловимыми бликами. Докки прерывисто вздохнула, чувствуя, как этот спокойный, проникновенный взор переворачивает ее душу.

— Ежели вы опять намекаете на мою безнравственность, то теперь, после того, как вы… — и запнулась, подбирая слово, — …вы схватили меня, можете со всем основанием объявить меня легкомысленной и падкой на мужчин.

— Приношу свои извинения, madame la baronne, — подчеркнуто вежливо сказал он.

Она вздрогнула. Извиняется за поцелуй?! О, Боже! Это было гораздо хуже и намного оскорбительнее его заявлений о ее безнравственности.

«Этот поцелуй для него ничего не значил! Он смеялся надо мной или проверял меня, — ужаснулась Докки. — А я, глупая, растаяла…»

Она не намеревалась принимать его извинения. Надменно отвернув голову и подобрав поводья смирно стоявшей Дольки, Докки всем видом показала, что не желает более его слушать.

— Не за… м-м… свою горячность, — продолжал Палевский, словно догадываясь, о чем она думает. — За намеренно несправедливые и недостойные слова в ваш адрес. Я глубоко сожалею, что произнес их.

Ей сразу стало легче. Он хотя бы осознал, как был неправ, когда… Вдруг до нее дошло, что он сказал.

— Намеренно несправедливые? — тихо уточнила она.

— Намеренно. Я ревновал, хотя мне не стоило этого делать. Ведь у Швайгена нет никаких шансов? — полувопросительно-полуутвердительно добавил он.

— Ревновал?! — ахнула Докки, поймав себя на том, что, как попугай, повторяет его слова.

— Можете представить — ревновал, — ухмыльнулся он, и ей совсем не понравилась эта его ухмылка, с которой он то ли смеялся над собой, то ли готовил для нее очередную каверзу.

— Ведь я и предположить не мог, что моя дама, с которой мы расстались только на рассвете, будет столь ласково принимать знаки внимания другого мужчины.

«И поделом тебе», — подумала Докки.

Она очень сочувствовала Швайгену, но сейчас даже была рада, что Палевский застал их вдвоем. Если у генерала немножко поубавится самомнения, это определенно пойдет ему на пользу.

— Я не ваша дама! — возразила она.

— Этой ночью были моей, — ласково напомнил он. — И надеюсь, впереди у нас еще много ночей…

— Вы совершенно невозможны! — двусмысленность его слов заставила ее вспыхнуть.

— Очень возможен! — будто ненароком он подъехал к ней ближе. — Еще как возможен! И вы узнаете это, как только представится случай.

Докки попятила кобылу назад и вдруг сообразила, что за их разговором и объятиями наблюдал по меньшей мере с десяток зрителей. «Афанасьич!» — в панике охнула она и, круто развернувшись, посмотрела на дорогу. Но дороги не было видно за деревьями. Оказывается, они заехали в рощу дальше, чем она предполагала.

— Неужели вы могли подумать, что я осмелюсь поцеловать вас на глазах у своих офицеров? — опять этот насмешливый тон.

Она поджала губы, ничуть не сомневаясь, что он может осмелиться на что угодно, не считаясь ни с какими условностями.

«Если бы он действительно считал, что барон сделал мне предложение, а я его приняла, то поцелуй на виду был бы лучшим способом отвратить от меня Швайгена и заставить разорвать со мной все отношения, — невольно подумала Докки. — Мало того, для самолюбия самого Палевского эти объятия при всех были бы лучшим доказательством победы над Ледяной Баронессой. Но только в том случае, если он неблагородный человек. А что он за человек? Вот сейчас он нарочно меня оскорбил, довел почти до бешенства, потом признался в содеянном и извинился. При этом — незаметно для меня самой — заехал за деревья, чтобы никто не видел, как он меня целует. А я… я так не отчитала его за дерзость — за оскорбительные слова, за поцелуй… До чего же я слабохарактерная! Все от всех терплю, все всем прощаю», — Докки расстроилась при мысли, что уже простила Палевскому его гадкое поведение, хотя он даже не поинтересовался, приняла ли она его извинения.

«Видимо, ему и не нужно спрашивать — он и так все видит, поскольку читает меня, как раскрытую книгу, — была вынуждена признать она. — Я же не понимаю его и никогда, видимо, не пойму. Его мысли, мотивы его поступков для меня являются полной загадкой: он то говорит дерзости и двусмысленности, то заботится о моей репутации, ревнует и насмехается надо мной, ухаживает и отталкивает…»

Тем временем Палевский подтолкнул своего коня по направлению к ней, но Докки была начеку.

— Нам пора возвращаться, — быстро сказала она, вновь пятясь от него.

— Как прикажете, madame la baronne, — неожиданно покорно согласился он, хотя выражение его глаз говорило совсем о другом. — Исключительно по вашему настоянию. Я же вовсе не хочу с вами расставаться.

Докки передернула плечами и развернула кобылу. Палевский последовал за ней. Когда они выехали на опушку рощи и Докки направила лошадь к тропинке, он сказал:

— Поднимайтесь в галоп.

— Что? — удивилась она. — Зачем?

— Болото, — пояснил он. — Не настоящая топь, но лучше ее быстро преодолеть, иначе лошадь может завязнуть.

«И вместо того, чтобы спокойно объяснить, почему он хлестнул кобылу, накинулся на меня из-за Швайгена», — обиженно подумала Докки, подгоняя Дольку и слыша сзади топот копыт его коня.

Когда они выехали на твердую почву, она поехала было к сумрачному Афанасьичу, во все глаза наблюдающему за ней и генералом. Недовольный вид слуги не сулил Докки спокойной дороги домой. К счастью, на выручку ей пришел ничего не подозревающий Палевский.

— Я провожу вас до Вильны, — не терпящим возражений тоном заявил он.

Из двух зол меньшим сейчас был Палевский, поэтому Докки не противилась его сопровождению, надеясь, что при офицерах он будет вести себя прилично. Она покосилась на его спутников, боясь увидеть любопытство и ухмылки на их лицах. Но военные — человек шесть-семь — терпеливо стояли поодаль, усиленно делая вид, что не замечают ни ее саму, ни того внимания, которое проявлял к ней их командир.

Докки задумалась, что это — следствие уважения к Палевскому или лишь опасение крутого нрава своего начальника, склонилась к последнему и неожиданно для себя восхитилась его властью и сильным характером. Кто еще смог бы одним словом отослать Швайгена, без объяснений оставить свою свиту посреди дороги, а самому то мчаться за ней в рощу, то сопровождать до Вильны, не боясь ни осуждения, ни пересудов, ни возражений? Она посмотрела на генерала, ехавшего рядом с ней, и вновь залюбовалась его непринужденной, легкой посадкой в седле, четким и красивым профилем под черной шляпой, украшенной плетеной золотом петлицей с пышным плюмажем из белых, черных и оранжевых перьев.

«Как хороша и как к лицу ему военная форма», — признала Докки, украдкой разглядывая ладную фигуру Палевского в темно-зеленом, почти черном, без морщинки мундире с золотыми эполетами на плечах. Светло-серые суконные панталоны обтягивали его крепкие ноги в высоких черных сапогах, замшевые перчатки облегали сильные изящные кисти рук, уверенно сдерживающих разгоряченного скачкой гнедого. В который раз она поймала себя на мысли, как необычайно лестно и радостно ей находиться рядом с ним, ловить на себе взгляд его необыкновенных прозрачных глаз, притягательных и пленительных.

Меж тем Палевский завел с ней обычную светскую беседу, хотя Афанасьич со свитой генерала ехали позади на порядочном расстоянии от них. Этот любезный разговор на нейтральные темы поначалу — вопреки всякой логике — ужасно раздражал Докки. Она никак не могла успокоиться после их ссоры и его поцелуя, втайне надеясь и даже желая, чтобы Палевский продолжил с ней флиртовать и пикироваться, что ей, несмотря на его отвратительное поведение, очень нравилось.

Граф же, несколько отстраненным тоном, будто рядом с ним находилась случайная светская знакомая, обсудил с ней погоду, достопримечательности Вильны, затем описал пожар, что случился недавно в одной из близлежащих деревень, и стал рассказывать о прусском генерале Фуле[17] — известном теоретике военных действий, перед всякой войной создающем точно разработанные планы, из которых пока не выходило ничего путного.

— Он служил в Пруссии у короля Фридриха-Вильгельма, — говорил Палевский. — Перед войной с Бонапарте Фуль, по своему обыкновению, составил план сражений с французской армией, который гарантировал Пруссии небывалую победу при полном разгроме корсиканца. Через шесть дней после начала войны в двух сражениях, произошедших в один и тот же день, вся прусская армия была уничтожена. Генерал Фуль, узнав об этом, начал хохотать. Как вы думаете, отчего ему было так весело?

— Радовался победе Бонапарте? — предположила Докки.

— Отнюдь. Он смеялся над прусской армией, потому что эти «болваны», — как он назвал прусских генералов, — не сражались в точности по его плану.

— А план был на деле хорош?

— Возможно, — улыбнулся Палевский. — Беда в том, что противник, как ни странно, обычно действует по собственным расчетам, упорно не желая считаться с планами другой стороны, направленными на его уничтожение. Хорош был бы Бонапарте, ежли б наряду с прусскими генералами воевал по указке Фуля. Теперь этот гениальный стратег в советниках у нашего государя.

Вдруг он замолчал и с интересом посмотрел на Докки.

— Отчего вдруг я вам это все рассказываю?

— Поддерживаете светскую беседу? — лукаво улыбнулась она.

— Светские беседы с дамами обычно выглядят по-другому, — усмехнулся граф, рассказал еще несколько анекдотов о Фуле, а потом поведал о любопытной сцене, сегодня им увиденной.

— Утром, проезжая одну деревню, мы были удивлены поведением деревенской девушки, которая стояла на обочине в красивом новом наряде и кланялась всем проезжающим мимо солдатам в ноги. Мы решили, что это своего рода гостеприимство, хотя русских здесь не очень-то жалуют. Вскоре, однако, выяснилось, что девушка эта — невеста, а невесты, по местному обычаю, должны поклониться всем, кого встречают в этот день, в ноги.

— Надеюсь, там проезжала не вся наша армия, — фыркнула Докки. — Иначе ей бы пришлось кланяться без остановки несколько дней.

— К ее счастью, мимо нее проходил один эскадрон, — улыбнулся Палевский и посмотрел вдаль, на небо, на котором собирались темные тучи.

— Хорошо бы до вечера не начался дождь, — сказал он. — Мне нужно заехать еще в два полка.

— А, у вас намечаются маневры, — вспомнила Докки. И покосилась на Палевского, лицо которого теперь показалось ей усталым; на его скуле резко выделялся тонкий шрам.

— Вы хоть успели поспать после бала? — вырвалось у нее.

— Нет, не ложился, — ответил он. — Только заехал на квартиру переодеться в полевую форму. Маневры, да, послезавтра, с раннего утра. Мы все надеемся, что государю рано или поздно надоест находиться в армии и он вернется в Петербург, но ему очень нравятся смотры и парады, которые он может здесь проводить хоть каждый день.

Докки на память пришла история о наградах, которыми царь одаривает отличившихся во время маневров.

— Зато вы таким образом сможете получить орден, а солдаты — по пять рублей, — пошутила она.

— Я желал бы меньше почета, но больше отдыха, — сказал Палевский. — В бою и то легче. Там хоть никто не следит за тем, как у тебя застегнуты пуговицы. Впрочем, — он усмехнулся, глаза его лукаво сверкнули, — даже лучше, что мне не пришлось сегодня ложиться — все равно проворочался бы, вспоминая некую даму, напрочь лишившую меня сна.

Она сердито на него покосилась, а он рассмеялся:

— Виноват, виноват! Только не обижайтесь на меня опять, madame la baronne! Клянусь, я этого больше не переживу!

— Сами постоянно меня провоцируете, — проворчала Докки, невольно посмотрев на его губы, которые недавно так нежно, но с такой затаенной страстью касались ее. У нее сбилось дыхание, а он, успев перехватить ее взгляд, мгновенно разгадал ее мысли. Его глаза засветились.

— Все своим чередом, madame la baronne, — мягким голосом, с чуть заметным оттенком самодовольства, сказал он.

«Играет со мной, как кот с мышью, — похолодела Докки. — Это не может так продолжаться. Я этого просто не вынесу!»

Наконец перед всадниками показалась долина, в которой лежала Вильна. У развилки офицеры свернули направо и остановились, вновь терпеливо поджидая своего генерала, который, прежде чем направиться по своей дороге, взял руку Докки и, отогнув отворот перчатки, прижался губами к тыльной стороне ее запястья.

— До встречи! — на прощанье он окинул ее таким взглядом, что она — в который раз за сегодняшний день — залилась румянцем.

Палевский ухмыльнулся, коротко поклонился, резко развернул свою лошадь и поскакал прочь. За ним потянулись офицеры, а к Докки уже спешил Афанасьич, который, едва успев подъехать, сразу буркнул:

— Этот, что ль, генерал?

Глава XI

— Как вы поскакали по лугу-то, двинулся я было следом, а он меня не пустил, нет, не пустил. Стой, говорит, здеся, я сам твою барыню нагоню. Не дал, значит, мне, черт, за вами-то. Сказал, что отрезал. Жеребца своего закрутил и за вами понесся. Ну, думаю: куда мне с таким тягаться? — с нескрываемым уважением в голосе говорил Афанасьич. — И вам ничего плохого сделать не сделает, потому как сразу видать, что его благородие, да и при службе, при армейских. Я и остался, чтоб в ваши дела не лезть и не мешать при случае. Дело молодое, конечно. Не генерал — орел! Глаза-то как горят — такому поперек не становись: сам спуску не даст и свое возьмет. Гляжу, хорош барин, ох как хорош! Сила у него в нутре есть немалая, душком стойкий. То-то за него бабы все взбаламутились. Это вам не Вольдемаришка-бездельник какой и не прочие липкие да склизкие, вроде князя этого разбитного, или никакие, что немец этот — как его там — не выговоришь. Так что у вас с ним, барыня?

— Ничего особенного, — пробормотала Докки.

— Так-таки и ничего?! Да вы пунцовая из рощицы-то явились! Целовались аль что? — Афанасьич встревожился. Докки обычно рассказывала ему о поклонниках и о своем к ним отношении. Нынешняя ее уклончивость скорее указывала на то, что к генералу она относится серьезнее, чем к кому-либо другому.

— Вот что скажу, барыня: он-то хорош, но что у него с намереньями? Прежде венца надобно решить, что за человек, как с ним что будет. Дело серьезное.

— Не знаю, что за намеренья, — призналась Докки. — Я вообще ничего не понимаю. Он то ли ухаживает за мной, то ли что другое…

— Что другое нам не надо! — осерчал Афанасьич. — Что другое пускай к девкам в очередь. Вы барыня серьезная, жизнью побитая, вам любовь да ласка нужны, не баламуты всякие, вот что вам скажу. И не посмотрю, что генерал. Своей гривой тогда в другом месте пусть трясет.

Любовь да ласка… Докки вспомнила объятия Палевского, его поцелуй и вздохнула. «Он не женится на тебе! Никогда!» — так говорила Мари, и это понимала сама Докки.

«Не женится. Играет со мной, развлекается. Как сам сказал: вечная любовь — до начала военных действий. Сколько у него было таких, как я — вдовушек, светских дам? — думала она, вполуха слушая рассуждения Афанасьича о беспутных офицерах. — Даже если представить невозможное и он попросит моей руки — что я могу ему сказать, как ответить? Отказать и потом всю жизнь сожалеть, что страх перед замужеством лишил меня счастья? Но с чего я решила, что может быть счастье с Палевским? Я его совсем не знаю, а то, что мне известно, — его упрямство, самомнение, желание верховодить во всем, подчинять, — все это не сулит мирной жизни. Принять предложение, потому что он будоражит мою кровь и приятно целуется? Глупости это все. Да он и не женится на мне. На что ему? Возьмет в жены молодую и скромную барышню, которая будет смотреть ему в рот и терпеть его характер. Но как я смогу с ним расстаться?..»

Когда они приехали домой, родственницы с Вольдемаром в одеждах для выхода и в весьма взвинченном состоянии ожидали Докки в гостиной.

— Мы опаздываем на обед к министру, ma chèrie Евдокия Васильевна! — укоризненным тоном встретил ее Ламбург.

Докки совсем забыла об этом обеде. Она не хотела ехать, пыталась отговориться усталостью, но Вольдемар, всем видом показывая, что без нее не сдвинется с места, добился-таки ее согласия отправиться с ними к министру. Ей пришлось быстро привести себя в порядок после верховой прогулки, переодеться, и вскоре их компания входила в дом, занимаемый важным чином, приглашение к которому с таким трудом было выхлопотано Ламбургом.

Гостей было много, с большинством из них баронесса была знакома, а присутствие на вечере Катрин Кедриной сулило бы приятное времяпрепровождение, не будь Докки так измучена ночными кошмарами и встречей с Палевским. На этом обеде не должен был быть граф — он находится в полках, его и не было, что вновь вызвало в ней противоречивые чувства облегчения и досады.

«Главное, не думать о нем», — решила Докки, освободившись от общества Вольдемара, который со своими сослуживцами по министерству завел деловые разговоры, и направляясь к Катрин, также заметившей ее и теперь шедшей навстречу.

— Как хорошо, что вы здесь, Докки, — сказала Катрин с улыбкой. — Меня уже утомили все эти разговоры о войне, чинах и женихах. Лучше расскажите, каким образом вы оказались вместе с Палевским на ужине после бала. Все только об этом говорят, а мы с мужем ездили в имение к родственникам и пропустили не только сам бал, но и столь знаменательное событие.

— Ничего знаменательного, чистая случайность, — с усмешкой ответила Докки, надеясь, что ее голос звучит небрежно и легкомысленно, и быстро соображая, каким образом представить вчерашнюю ситуацию, чтобы та выглядела забавной шуткой. — Во время котильона моего кавалера подозвал начальник, и я рисковала остаться без партнера. Генерал Палевский из любезности предложил составить мне пару, хотя, как я поняла, вовсе не собирался танцевать. А потом, поскольку не успел никого пригласить на ужин, попросил меня стать его спутницей.

— Сколько случайностей, — многозначительно заметила Катрин. — Насколько я знаю Поля, у него не бывает случайностей, все рассчитано до мелочей. Он не полагается на судьбу, как многие, а предпочитает сам ею руководить.

«Даже если происходит что-то непредвиденное, как наша сегодняшняя встреча, например, то Палевский моментально обращает это в свою пользу, просчитывая собственные ходы и возможности, которые можно извлечь из сложившихся обстоятельств», — подумала Докки, полностью согласившись с прозвучавшим высказыванием.

— О, у графа действительно хорошо получается всем и вся руководить, — рассмеялась она, желая показать, что не относится серьезно ни к Палевскому, ни ко вчерашнему происшествию.

— Общество на все лады обсуждает ваши отношения, особенно взбудораженное его заявлением при всех, что он добивается вашего расположения, — продолжала Катрин. — Такого от Палевского никто не ожидал.

— Он пошутил, — сочла нужным уточнить Докки. — Была не очень ловкая ситуация, когда его величество…

— Его величество может поставить кого угодно в неловкую ситуацию, — кивнула ее собеседница, — но только не Палевского. Граф всегда найдет выход из любой ситуации — он весьма остер умом и вполне способен без подобных заявлений удовлетворить любопытство государя или кого другого. Раз он ответил столь вызывающе, а не более уклончиво, значит, на то у него есть определенные причины, — хмыкнула Катрин, но тут же сделалась серьезной.

— Теперь дамы, весьма задетые его вниманием к вам, вовсю сплетничают, а некоторые офицеры делают ставки, — простите, что я так откровенна, но должна вас предупредить, — за какой срок Палевский растопит Ледяную Баронессу.

Докки слушала Катрин, только теперь полностью начиная осознавать, в какой водоворот событий и слухов оказалась втянутой из-за ухаживаний Палевского.

«Как понять, поневоле или нарочно он сделал меня объектом всеобщего внимания? — пыталась сообразить она. — Нарочно — ради удовлетворения собственного самолюбия он хочет увенчать себя очередными лаврами победителя женских сердец? Или поневоле — просто потому, что каждый его шаг, каждое увлечение вызывает нездоровый интерес всего общества?..»

— …Но теперь ситуация осложнилась приездом из Москвы графини Сербиной с дочерью, — Катрин показала на представительную даму средних лет, дорого, но безвкусно одетую, рядом с которой стояла очень красивая и очень молоденькая девушка, почти девочка. — Дальние родственницы Палевского. Эту юную барышню прочат ему в жены. Говорят, семьи Сербиных и Палевских чуть ли не сговорились о браке между генералом и молодой графиней Надин. Вроде бы матери все устроили, отцы поддержали — ну, сами знаете, как это бывает.

— Сомневаюсь, что графа Палевского можно женить таким образом, — с трудом выговорила Докки. Отчего-то голос Катрин стал ей неприятен, и звучными молоточками застучало в висках. Кедрина же, не заметив смятенного состояния баронессы, продолжала:

— Если ему все равно, на ком жениться, он прислушается к совету матери — он к ней очень привязан, и мнению отца, которого весьма почитает. Девушка молодая, красивая, хорошего происхождения и с приличным приданым. Что еще нужно мужчине? Вы же знаете, как они падки на внешность, а невинность для них — что мед для пчел. Посмотрите на нее — сама непорочность и чистота.

Докки машинально взглянула на юную графиню — тоненькую, с изящной едва сформировавшейся фигуркой, белокурыми волосами и большими небесно-голубыми глазками, одетую в кружевное белое платье, придававшее девушке поистине ангельский вид.

— Вроде бы Палевский уже дал согласие жениться, — говорила Катрин. — По крайней мере графиня Сербина — я имею в виду мать — на это всячески намекает. Они только сегодня утром приехали в Вильну, а днем на прогулке эту историю мне уж поведали во всех подробностях все встреченные мною дамы, — Катрин покачала головой. — Графиня — женщина простая, недалекая, но цепкая и с характером. Она-то такого жениха из своих рук не выпустит и сделает все, чтобы выдать за него свою дочь и в самое ближайшее время, — можете быть уверены. Поэтому, chèrie Докки, — обратилась она к своей приятельнице, — хотя я не имею права вмешиваться в вашу жизнь, тем более советовать что-то, но будьте осторожнее с Палевским. Я отношусь к нему с уважением, даже испытываю большую приязнь — он близкий друг моего мужа, но мужчины так ненадежны и эгоистичны, когда дело касается женщин.

Докки почти спокойно заверила Катрин, что, хотя Палевский интересный мужчина и легендарная личность, она сама никогда не воспринимала его как объект для каких-либо отношений. Те же случаи, которые в последнее время невольно способствовали ее более близкому знакомству с генералом, получили некоторую значимость исключительно благодаря скучающим дамам, которым здесь больше нечем заняться, кроме как распространением сплетен.

Ей казалось, этот мучительный вечер никогда не закончится, но вот она уже входила в свой дом, с облегчением скидывая с себя плащ с капюшоном и стягивая на ходу перчатки.

Столь значимый для Ламбурга обед запечатлелся в памяти Докки смутными и подчас бессвязными эпизодами, состоящими из тихого перезвона посуды, перемен безвкусных для нее блюд, отрывков невнятных разговоров, бесформенных пятен лиц и очертаний фигур присутствующих. На мужской половине стола статские вели какие-то долгие беседы исключительно о министерствах, чинах, продвижениях по службе, милостях государя; военные рассуждали о грядущей войне и все тех же чинах, продвижениях по службе и милостях государя. Дамы во главе с хозяйкой дома обсуждали моды и сплетничали.

Докки помнила разве, как почти все — кто украдкой, кто открыто — разглядывали ее завистливыми и осуждающими, реже — сочувственными взглядами, перешептывались между собой, вновь поглядывали и перешептывались. И как от них не отставали и ее родственницы, вовсю судачившие друг с другом и соседками, то и дело поминая Докки насквозь фальшивыми улыбками. И как несколько часов она могла любоваться всеми прелестями будущей графини Палевской и слышать ее мать, сидевшую с дочерью неподалеку. Сербина-старшая нарочито не замечала баронессы и ни разу не посмотрела в ее сторону, разговаривая со своими соседками вполголоса, но таким странно-свистящим тембром, что до Докки отчетливо доносилось каждое слово этой дамы.

— Всю весну в Москве гуляли свадьбы, — авторитетно рассказывала графиня своим жадно внимающим слушательницам, перечисляя, кто на ком успел жениться и кто с кем сговорен. Перебрав внушительный ряд счастливых пар, она интимным голосом сообщила, что все молодые дамы, недавно вышедшие замуж, беременны.

— И то — что с этим делом тянуть? — одобрительно вещала она. — Война скоро, мужья в армию пойдут, как там все сложится — неизвестно, а потомство уже заложено. Потому и свадьбы теперь не откладывают, и женихов всех быстро разбирают. Для девиц на выданье срочно шьются подвенечные платья, чтобы, как кто обручится, — без задержек к алтарю идти да перед разлукой успеть друг дружкой вволю насладиться.

— А приданое собрать? — спросила одна из дам. — Время требуется…

— За приданым дело не станет, — решительно заявила Сербина. — Заботливые родители заранее все готовят. Для Надин у меня и кружева лежат, и шали, и добра всякого накуплено-приготовлено. Что до остального — деньги да несколько деревень давно выделены. Зять мой в обиде не останется, — многозначительно сказала она. — За то и жену больше ценить будет.

— От поспешности тоже добра не жди, — вмешалась ее соседка. — Ежели мужчина привык к свободной жизни, то и после свадьбы не угомонится. Вон мне рассказывали: холостяки женились, а потом стали устраивать за городом пикники. Жен своих туда не приглашают, на их место цыганок берут, пьют, в карты играют и ничего не стесняются.

— Я вам так скажу: умные матери закрывают глаза на некоторые шалости жениха до свадьбы. Холостым мужчинам, как известно, многое позволено. При невесте же, тем более молодой жене, им придется распрощаться со своими развлечениями на стороне. Во всяком случае, — продолжала Сербина, — я не потерплю, чтобы мой будущий зять, — она говорила о зяте с такой уверенностью, будто свадьба действительно была решена, — позволял себе пренебрегать моей дочерью. Да он и сам не захочет этого делать: зачем ему будут нужны какие-то… гм… гулянки, если дома его ждет такое сокровище.

Слушательницы с пониманием кивали, а юная графиня — бессловесное, робкое существо — только заливалась краской. Очертив таким образом круг обязанностей и приоритетов будущего зятя, остаток вечера Сербина посвятила всевозможным достоинствам своей дочери, а также более подробному перечню состава приданого, которое прилагалось к молодой графине.

Палевского Сербина упоминала несколько раз, называя его «мой мальчик, граф Поль», но осторожно и только в рассказах о том, каким чудесным ребенком он рос, как с детства был привязан к своей кузине Надин самыми нежными чувствами, живописно описывая их совместные юношеские игры и проказы. Хотя, учитывая разницу в возрасте между юной графиней, которой теперь едва исполнилось шестнадцать лет, и Палевским, начавшим военную службу примерно в такие же годы, было не совсем понятно, когда они могли успеть наиграться друг с другом.

«Впрочем, меня это не касается, — говорила себе Докки, то и дело выпрямляя свою и без того прямую спину и гордо держа голову, все еще тяжелую, отдающую болью в висках. — Мне нет дела ни до Палевского и его предполагаемой невесты, ни до торжествующих взглядов сплетниц и пренебрежительного вида Сербиной».

Докки непринужденно улыбалась, обменивалась репликами с соседками, делала вид, что внимательно слушает хозяйку дома, которая говорила ей что-то о своем сыне и о ломоте в суставах, пробовала каждое блюдо и с нетерпением ожидала конца вечера.

Но ей предстояло еще одно испытание на выносливость. По пути домой Вольдемар настоял, чтобы она ехала в его экипаже, и всю дорогу громогласно рассказывал о своих успехах на служебном поприще и о вовремя представленной министру искусно составленной записке, которую тот весьма одобрил, отметив глубокомыслие какого-то подпункта.

— Так что, ma chèrie Евдокия Васильевна, — назойливо гудел над ее ухом Ламбург, — мне обеспечено скорое повышение, да-с. Правда, министр не совсем понял вчерашний эпизод на бале, когда граф Палевский во всеуслышание заявил, что добивается вашего внимания. Ведь мой начальник некоторым образом в курсе того, что я намерен остепениться, и, должен признаться, весьма, весьма одобряет мой, как он отметил недавно, столь разумный выбор в вашем лице. Да-с. Но я объяснил министру, что то была лишь галантность учтивого кавалера, показавшая превосходные манеры и тонкое обхождение его превосходительства, генерал-лейтенанта графа Палевского. А теперь, в свете приезда в Вильну невесты графа и вскоре ожидаемой свадьбы, недоумение министра окончательно рассеялось, и он особо подчеркнул ваше знакомство со столь высокопоставленными особами, как его превосходительство граф Палевский, а также знаки внимания, оказанные вам его величеством, нашим государем императором, да-с…

«О, Боже! — твердила про себя Докки. — Дай мне силы все это вынести! Хотя одному Ему известно, зачем я все это выношу, почему терплю…»

Она молча кивала Ламбургу, более не вникая в его рассуждения, не сводя глаз с окна, за которым надеялась вот-вот увидеть знакомую улицу, ее временное жилище, где можно будет — за весь этот долгий утомительный день — наконец укрыться в своей комнате, освободиться от общества неприятных ей людей и вволю то ли посмеяться, то ли поплакать над собственными глупыми рассуждениями, сомнениями, страхами и не менее глупыми тайными надеждами на какое-то призрачное счастье, которое ей в этой жизни никогда не суждено испытать.

«Все на свете имеет свой конец, — вздохнула Докки, проходя к лестнице, ведущей на антресоли, где располагалась ее спальня. — Конец обеда, дня, моим мукам, увлечением Палевским…»

Конечно, ей предстояло еще помучиться, пока она полностью не освободится от тяги к этому недостойному мужчине, который избрал ее своей игрушкой на короткое время, оставшееся ему до женитьбы на ангельском белокуром создании.

«Хотя это только разговоры, — напомнила она себе. — Как ни была бы решительна графиня Сербина в своем стремлении устроить будущее дочери, с Палевским ей не совладать, ежели он сам того не захочет. Но, как сказала Катрин — а я с ней соглашусь, — мужчины падки на красоту и невинность. Он вполне может соблазниться этой юной девочкой, которую специально для него сюда привезли…»

Тут в ее висках так пребольно застучали знакомые молоточки, что Докки была вынуждена ухватиться за перила, испытывая неодолимое желание присесть прямо на ступеньках, которые она успела преодолеть лишь наполовину.

— Сестра, погодите, не уходите, — окрикнула ее Алекса. — Сегодня пришло письмо от maman, но я не успела вам о нем рассказать!

— Завтра, — сказала Докки, не расположенная более выносить ничье общество. — Завтра.

— Прошу вас, сестра, — Алекса подскочила к ней, подхватила под руку и настойчиво потянула вниз — в гостиную.

— Подай нам чаю, — сказала она Афанасьичу, который еще стоял в прихожей, куда выходил встретить свою барыню.

Он проводил Докки встревоженным взглядом, словно почувствовал ее боль и смятение, а Алекса тем временем усадила ее в кресло и достала из ридикюля письмо. Мари отправила барышень ложиться спать, сама с торжественным видом пристроилась на диванчике, что должно было бы насторожить Докки, но не теперь, когда ее мысли занимало совсем другое.

— Maman очень обеспокоена, — доверительно сообщила Алекса, разворачивая бумагу. — Она пишет, в Петербурге все обсуждают наше здешнее житье. Вот…

Алекса нашла нужное место в письме:

— «Сказывают, все офицеры в Вильне заместо службы пьют, играют и распутничают. Сплошь гулянки, праздники да волокитство по пословице: „Игуменья за чарочку, сестры за ковши“. Мы волнуемся за нашу дорогую дочь, потому как ее вдовство может привлечь повес всех мастей вместе с охотниками за чужими состояниями. К счастью, monsieur Ламбург также в Вильне, и его присутствие отвратит от нее нечестивых вертопрахов. Но всегда найдутся смельчаки, которые попытаются соблазнить Докки пылкими речами и красивыми жестами, тем опорочить ее доброе имя, погубить репутацию или, женившись на ней обманно, заполучить в свои руки как ее саму, так и ее собственность…»

— Вот так! — воскликнула Алекса и на минуту замолчала, пока в гостиную вносили подносы с чайником, чашками и сладостями.

Невестка собственноручно разлила чай и придвинула к баронессе чашку, в нетерпении ожидая ее реакцию на письмо госпожи Ларионовой. Но Докки молча взяла свой чай, положила сахар и стала его медленно размешивать, вовсе не желая обсуждать как напускную заботу своей матери, так и ее оскорбительные высказывания в адрес собственной дочери.

— Мы с Мари разделяем озабоченность Елены Ивановны! — не дождавшись ответа Докки, воскликнула Алекса. — И видим, как вас обхаживают любители поразвлечься, которые, как выяснилось, связаны словом с другой.

— Если ты еще не знаешь, мы должны тебе сообщить, что Палевский, оказывается, помолвлен, — продолжила Мари, впиваясь взглядом в Докки. — Сегодня приехала его невеста с матерью.

— Это графиня Сербина так представляет ситуацию, — устало ответила Докки. — Палевский еще не помолвлен с ее дочерью. Но я не понимаю, какое отношение имеют ко мне эти слухи, как и сам Палевский — с невестой или без.

— Да все знают, что он склоняет вас к связи. Он сам заявил это во всеуслышание государю! — не выдержала Алекса. — Мы не можем спокойно наблюдать за тем, как вас соблазняют и губят вашу репутацию! Если вы станете его очередной любовницей…

— Моя репутация, мои связи, мои любовники вас не касаются, — медленно сказала Докки.

— Как же это! А ваша родная племянница? Она страдает, что о ее тетке ходят все эти разговоры, что на нее заключаются пари — да-да, пари! — Алекса с неприкрытой ненавистью посмотрела на Докки. — На Натали падает пятно вашего позорного поведения, как и на нас всех. Вы думаете только о своих удовольствиях — уводите чужих женихов, вступаете в постыдные связи, становитесь притчей во языцех всего общества. Нам скоро на улицу нельзя будет выйти, чтобы на нас не показывали пальцем из-за вашего безнравственного поведения.

Докки закрыла глаза. «Все, не могу, больше не могу это выносить», — тоскливо подумала она, слыша, как в разговор опять вступила Мари.

— Может быть, Докки следует как можно скорее обвенчаться с Вольдемаром? Тогда все сплетницы замолчат, — сказала она.

— Ей вовсе не нужно выходить замуж за Ламбурга, — возразила Алекса. — Ему нужно лишь ее состояние и связи.

«Ну конечно, вы же сами рассчитываете на мое состояние, — в Докки вдруг поднялась волна негодования. — Не дай бог, оно уплывет в чужие руки».

— Алекса, вы сами всем рассказывали, что Вольдемар и Докки помолвлены. Ежели они поженятся, это будет естественным поступком, — напомнила Мари. — Графу Палевскому тогда придется оставить кузину в покое, и ее репутация…

— Я рассказывала это, чтобы к Докки не приставали другие мужчины, — перебила ее Алекса. — Но кто мог предположить, что она сама начнет поощрять ухаживания офицеров? А история с Палевским и вовсе вышла за рамки всех приличий. На глазах у всех он увел ее от Вольдемара и усадил с собой за стол. Недаром даже государь был поражен таким вопиющим нарушением нравственных устоев. Мы с maman — она, конечно, предполагает, что здесь может происходить, — считаем, что Докки следует умерить свое кокетство, вспомнить, что она вдова уважаемого генерала, и вести себя соответственно. То есть ей не подобает…

Докки встала.

— Вы мне надоели, — тихо сказала она.

Алекса запнулась и встревоженно переглянулась с Мари.

— Chèrie, — невестка опомнилась и порывисто протянула руки к Докки, — сестра… Мы лишь переживаем за вас!

— Вы мне надоели, — повторила Докки. — Мне неинтересны как ваши фальшивые переживания, так не нужна и ваша лицемерная забота. Я — взрослая самостоятельная женщина и сама буду решать, как мне себя вести, с кем общаться и кого слушать.

Она прошла по гостиной, машинально потирая пальцами виски. Родственницы провожали ее опасливыми глазами и явно не ожидали, что обычно мягкая и молчаливая Докки воспротивится их увещеваниям и тем более выскажет это вслух.

— Докки, chèrie, — промямлила наконец Мари. — Но ведь о тебе ходят такие разговоры…

— Да, — осторожно поддакнула ей Алекса. — А на пустом месте разговоры не возникают, как известно.

Видя, что Докки молчит, она более уверенным голосом продолжила:

— Вы дали повод и напрасно упорствуете…

— Тебе лучше нас выслушать и сделать выводы, — Мари с готовностью подхватила слова своей новоприобретенной подруги.

И тут Докки впервые в жизни вышла из себя. Она круто развернулась, отчего ее виски пронзило острой болью, и ледяным взглядом обожгла блюстительниц нравственности.

— Это вы с Жадовой начали распускать обо мне сплетни, злословить по поводу каждого моего шага! Вы не могли пережить, что мужчины обращают больше внимания на меня, чем на ваших глупых, тусклых дочерей и на вас самих, — процедила она, уже не желая сдерживаться. — Ваши зависть, ненависть, ложь мне надоели, как и ваши истерики, ваши интриги и ваше общество. Видеть вас более не желаю!

Мари и Алекса онемели. Весь их запал мгновенно пропал, едва они вспомнили, в чьем доме и на чьи деньги живут.

— Но… куда нам?! — ахнула Алекса, определенно жалея, что забылась, в праведном негодовании устроив выговор невестке. — Вы не можете с нами так поступить!

— Это вам только можно меня оскорблять и указывать, как мне должно себя вести? — ядовитым тоном спросила Докки. — Одна, — она посмотрела на Мари, — всеми правдами и неправдами вытянула меня в Вильну. Другая, — она перевела глаза на Алексу, — приехала ко мне без приглашения и притащила сюда Вольдемара, распространяя ложные слухи о нашей помолвке. Вы обе со своими дочерьми пользовались моим гостеприимством, моими связями, моими средствами, и при этом вы же за моей спиной объединились со сплетницами, поливая меня грязью и завидуя моему успеху в обществе. И еще позволяете себе устраивать разбирательство, обвиняя меня, по сути, в том, что я молода и нравлюсь мужчинам.

Докки перевела дыхание и со всей силой сцепила дрожащие пальцы, пытаясь успокоиться.

— Но все бы ничего, если б не Палевский, да? — продолжила она уже более спокойным голосом. — Действительно: как это я посмела позволить Палевскому пригласить себя на танец и ужин?! Какое преступление, какая безнравственность! А отправься я с ним на прогулку — вы меня бы сразу назвали падшей женщиной?

— Но у него несерьезные намерения, — робко отозвалась Мари. — И теперь, когда приехала его невеста…

— Приглашение на танец не является свидетельством серьезных или несерьезных намерений, — оборвала ее Докки. — Но ваше воспаленное воображение дорисовало нужную картину. Как хорошо, что приехала графиня Сербина с претензиями на руку Палевского для своей дочери, не правда ли? Пусть лучше он достанется ей, чем мне…

Докки прерывисто вздохнула, понимая, что наговорила много лишнего. «Все равно, что метать бисер перед свиньями, — подумала она. — Доказать им что-то невозможно, да и незачем…»

— Не пугайтесь, я не выкину вас на улицу, хотя вы того заслуживаете, — сказала она. — Я уеду сама. Дом оплачен на месяц вперед, до четырнадцатого июня, сегодня — первое число, так что в вашем распоряжении осталось две недели. Потом — как хотите: съезжайте или продлевайте съем.

— Но как мы это сделаем без Афанасьича?! — ужаснулась Мари.

— Он передаст вам необходимые документы, — Докки решила быть твердой до конца.

— А экипаж? У нас только дорожная карета, — вспомнила кузина.

— Оставлю вам коляску. — Сама она легко могла обойтись без коляски. Такую уступку ей было сделать нетрудно.

— Кстати, — добавила Докки, — не советую вам здесь надолго задерживаться. По слухам, которые вы так любите, в любой момент может начаться война.

— А деньги? — спросила Алекса — она привыкла получать содержание от свояченицы. — Вы же оставите нам…

— Деньги? — Докки на мгновение заколебалась, но, вспомнив, что ей наговорила Алекса, с мстительным удовлетворением сказала:

— Попросите у мужа или любимой маман — возможно, они смогут выслать вам необходимую сумму. В крайнем случае у вас найдется немало драгоценностей, часть которых вы можете заложить без ущерба для себя. Прощайте!

Она повернулась и вышла из гостиной, невольно отметив, что родственницы переживали по поводу дома, экипажа, денег, но только не о том, что лишаются ее общества. Им даже не пришло в голову извиниться перед ней за оскорбительные речи — видимо, потому, что считали себя вправе осуждать ее и обвинять во всяческих прегрешениях.

«Вот и все, — мысленно усмехнулась Докки, — небольшое увеселительное путешествие в Вильну привело меня к разрыву с кузиной, очередной ссоре с семьей, к потере репутации и сердца. Славная получилась поездка…»

Мари и Алекса еще какое-то время сидели вдвоем в гостиной, шепотом обсуждая происшедшее, потом удалились в свои комнаты, и Докки их более не видела, приказав слугам немедля собираться в дорогу. Она написала несколько коротких записок знакомым о своем отъезде и, не дожидаясь рассвета, выехала из города.

«Это не просто похоже на бегство, — размышляла Докки, глядя из окна кареты на темные пустынные улицы. — Самое настоящее бегство — и все это так и воспримут. Но мне уже все равно, кто, как и что подумает».

Она вспоминала отъезд из Петербурга, дорогу в Вильну, все события, происшедшие здесь, и ее не оставляло ощущение, будто она была подхвачена каким-то неведомым течением, и ее закрутило в нем, понесло, то сталкивая с людьми, то разводя с ними — со всеми встречами и расставаниями, случайностями и закономерностями, любовью, ненавистью, обидами, непониманием… И теперь она никак не могла понять, выбросило ее в конце концов на берег или несет дальше — к новым переживаниям и новым страданиям, которые никак не хотели ее оставлять.

Город спал. Только возле караульных будок ходили, мерно перекликиваясь, патрули. И где-то сейчас спал ли, бодрствовал ли человек, о котором запрещала себе думать измученная душа Докки, — в некой комнате некоего дома, находящегося среди сотен других домов на десятках извилистых улочек Вильны, города, постепенно — за поворотами дороги, за деревьями, за полями, за рекой и холмами — исчезающего навсегда из ее жизни.

Книга II

Столкновение

Вам все вершины были малы

И мягок самый черствый хлеб…

Марина Цветаева

Глава I

Докки стояла у окна кабинета в небольшом, деревянном, еще крепком барском доме в Залужном, уныло разглядывая через пыльное в грязных подтеках стекло запущенный двор. Там буйствовали сорняки, валялись какие-то доски, разбитые бочки, ржавое колесо от телеги, прогнившие мешки. Перед крыльцом разлилась огромная лужа — следствие дождей, которые с небольшими передышками шли последние несколько дней.

— Кхм, — кашлянул за ее спиной управляющий Семен Легасов — крупный мужчина лет тридцати пяти. Он пригладил пятерней свою нечесаную голову и сказал:

— Озимые пропали все почти, яровые вон под дождем гниют, скотина от ядовитого сена передохла, яблони град побил… Кхм…

Докки вздохнула. Ей давно нужно было приехать сюда — еще в прошлом году, когда пошли жалобы на Легасова, но она все откладывала и откладывала свой приезд, надеясь, что ее письма заставят управляющего более ответственно относиться к своим обязанностям. И сейчас, вместо того чтобы столько времени провести в Вильне, с немалым раздражением на себя думала Докки, ей следовало сразу отправиться в Залужное и разобраться с делами поместья.

Царящие здесь разруха и грязь подтверждали, что управитель неспособен навести самый простой порядок, сравнение отчетов, полученных от Букманна, с учетными книгами показало, что ее нагло обворовывали, разговор со старостой деревни не оставил никаких сомнений в немилосердном обращении Легасова с крестьянами и полном пренебрежении к их нуждам.

— Вы уволены, — сказала она Легасову. — Собирайте вещи, и чтобы завтра вас здесь не было.

— Но как же, барыня?! — искренне удивился он. — Не покладая рук я здеся тружусь, а вы приезжаете и мне с бухты-барахты такое заявляете? Так не пойдет…

Легасов с самого ее приезда решил, что с барыней будет легко справиться. В Петербурге при устройстве на службу он держался почтительно и даже подобострастно; теперь в его голосе слышалось пренебрежение. Всем своим видом и поведением управитель выказывал презрение к умишку молодой женщины, ничего не понимающей в серьезных делах.

— Вам, барыня, головку-то забивать хозяйственными хлопотами не пристало. Заботы — это для мужиков, а для вас ленточки да наряды — на балах там красоваться, али еще где, — заявил он, едва она приехала в Залужное. — Передохните здеся чуток — да в столицу, к дамочкам-кавалерам.

Докки молча слушала его, проходя по дому — грязному, обветшалому, с заляпанной жирными пятнами мебелью, закопченными потолками и паутиной во всех углах. Барскую спальню занимал сам Легасов вместе с ключницей — крепкой румяной деревенской бабой, визгливой и наглой. Неохотно, считая комнату своей, они были вынуждены уступить ее баронессе, и слугам пришлось изрядно потрудиться, наводя там порядок.

Запущенным оказался не только дом, но и приусадебное хозяйство. У построек протекали крыши, в стене конюшни зияла огромная дыра, сараи и амбар стояли с покосившимися воротами; разоренный сад, плодовник и заросший огород представляли и вовсе жалкое зрелище. В деревне царили нищета и разорение. Жалоб же на управляющего и ключницу поступило к Докки в эти дни немыслимое количество — и от дворни, и от крестьян, и от соседей.

— Как я рада, что вы приехали, баронесса, — говорила ей соседка Марья Игнатьевна — пухленькая пожилая дама в огромном накрахмаленном чепце, наливая чай из самовара. — Уж ваш-то Легасов что тут творит, такое творит… Давеча вон из моего пруда рыбу уволок. Пришел с мужиком, сеть забросил и карпов штук двадцать выловил. Мой пастух увидел, мне и доложил. Карпов-то не жалко — я всегда по-соседски поделюсь, но он же тайком вытащил, будто свое. И сосед наш — Дворов Захар Матвеич жаловался. Мол, у него все яровые Легасов лошадью потоптал. По дороге крюк надобно делать, так ваш управитель напрямик, прямо по полю ездил. Куда ж такое терпеть?

Староста деревни, сжимая шапку в огромных натруженных ладонях, исподволь завел разговор, что управляющий отбирает последнее, крестьян палками колотит, а его самого по «роже отмордовал» не единожды и ни за что.

Докки пришла в ужас от увиденного и услышанного, и теперь, набрав достаточно доказательств злоупотреблений Легасова, вызвала его в библиотеку, чтобы объявить свое решение. Не ожидавший увольнения управляющий в который раз начал ссылаться на неурожаи, на ленивых мужиков, недоброжелательных соседей и временные трудности, а в итоге намекнул, что может по-своему ублажить барыню, верно, соскучившуюся по мужской ласке. Докки ожидала чего-то подобного, замечая, какими бесстыжими глазами посматривал на нее Легасов эти дни. Он отпускал в ее адрес двусмысленности, при случае пытался до нее дотронуться или к ней прижаться. Она злилась, но молчала, демонстративно не обращая внимания на его поползновения, думая, что он не осмелится делать ей непристойные намеки. Теперь же, вспыхнув от негодования, Докки велела ему сей же час убираться вон, если он не хочет попасть под суд за воровство.

Вскоре Легасов был выдворен из поместья, и Афанасьич лично проследил, чтобы получивший отставку управляющий вместе со своими вещами не прихватил чего лишнего. Ключница поголосила, но быстро успокоилась, обозвав бывшего полюбовника пройдохой и «чертом окаянным», Докки же закрылась в библиотеке и рассеянно уставилась в бумаги, перед ней лежавшие.

«Я совсем не разбираюсь в людях, — думала она. — Жду от них порядочности, а получаю противное. С мужчинами и вовсе не знаю, как себя вести. Как это все неприятно и гадко!»

Она встала и вновь подошла к окну, зябко обнимая себя за плечи и всматриваясь в затянутую низкими тучами даль. Снаружи заморосил мелкий дождь, тихо застучал по стеклу, забрызгивая его крохотными тусклыми капельками, которые сделали расплывчатыми двор, постройки, кусты и деревья, и серое хмурое небо… Сами капельки тоже расползлись в мутные пятна, и Докки поняла, что это слезы, вдруг набежавшие на ее глаза, превратили окружающий ее мир в одно неясное, невразумительное и безжизненное пространство.

Возбуждение от лихорадочного побега из Вильны, похожего на мятеж, через несколько часов дороги сменилось безотрадной тоской, не оставляющей ее с тех пор ни на минуту. Докки почему-то полагала, что время и расстояние, смена обстановки и новые занятия помогут ей обрести прежнее спокойное состояние духа, но этого не происходило, отчего она впадала в еще большую меланхолию, которой не было видно конца и которая засасывала ее в какой-то беспросветный омут. В имении было много дел, но она не могла отдаться им в полной мере, мыслями постоянно возвращаясь к ссоре с родственницами, к неприятной и нелегкой ситуации, сложившейся в Вильне вокруг нее, и к Палевскому, который был не меньшей, а, может быть, даже самой большой болью.

Все это время она пыталась разобраться в случившемся, чтобы понять, каким образом она умудрилась попасть в такую переделку — благодаря ли собственной опрометчивости, глупости и бесхарактерности, или то была роковая цепь событий, которые шаг за шагом привели к плачевному концу изначально увеселительную поездку.

С родственницами было все более или менее ясно. Они привыкли использовать Докки в своих целях, и когда она случайно оказалась у них на пути, не замедлили ей на то указать, считая, что она, как всегда, покорно примет все упреки и поступит так, как они считали должным.

«Сама виновата, — самоедствовала Докки. — Я всегда им уступала и шла навстречу их просьбам, желаниям и требованиям, а они привыкли принимать это как данность. Но стоило мне поступить, как хочу я сама, да еще обзавестись парой поклонников, как последовала незамедлительная реакция, которую, в общем-то, следовало ожидать».

Она то и дело возвращалась к последнему разговору с Мари и Алексой, то огорчаясь, что была столь резка с ними и так близко к сердцу восприняла их слова, то, вновь вспыхивая от гнева при воспоминании об их оскорбительных заявлениях, жалела, что не поставила на место дерзких дам более точными и язвительными репликами. Или вдруг начинала сомневаться в справедливости своих мыслей, выискивая огрехи в собственном поведении, которое ей уже не казалось безукоризненным.

О Палевском Докки старалась не думать, но это было невозможно, и вскоре ей пришлось признать, что она не просто увлеклась им, а самым непостижимым образом умудрилась в него влюбиться — чуть не с первого взгляда, как девчонка, потеряв голову при одном виде красивого офицера. Здесь, в Залужном, когда она ужасно тосковала по нему, эта истина открылась ей со всей очевидностью. Докки не могла понять, как произошло, что она, взрослая, рассудительная женщина, много повидавшая и пережившая на своем веку, всегда сохранявшая душевный покой и ясную голову, столь неразумно отдала сердце мужчине, которого и видела-то всего несколько раз.

Конечно, она влюбилась не в нарядную форму или статную фигуру, и не в интересное лицо — она встречала мужчин и красивее графа. Тот же князь Рогозин имел более эффектную внешность, которая не производила на Докки даже тысячной доли того впечатления, как только один взгляд Палевского. Ей нравилось и волновало в нем все — ум, обаяние, его решительность, даже самоуверенность, что в сочетании с мужественностью и силой, им прямо-таки излучаемыми, представляли собой гремучую смесь, от которой сердце Докки не смогло уберечься.

«Он совершенно не достоин моей любви», — гордо твердила она, напоминая себе о том, что Палевский флиртовал с ней от скуки, видел в ней лишь короткое развлечение и что надеяться на какие-либо чувства с его стороны, тем более предполагать, что он мог иметь серьезные намерения, было бы верхом глупости. Уехать из Вильны было единственно верным решением. Куда унизительнее и тяжелее было бы находиться там и наблюдать, как он ухаживает за своей невестой, не обращая на нее внимания, или — что еще хуже — продолжает с нею флиртовать, одновременно готовясь идти под венец с юной графиней Сербиной.

Докки оставалось уповать только на время, которое поможет ей освободиться от этого безнадежного и мучительного чувства, хотя именно оно впервые за многие годы дало ей возможность ощутить себя по-настоящему живой. Увы, вся прелесть того упоительного волнения, какое она испытала при встречах с ним, сменилась такой болью и пустотой в душе, что порой они казались невыносимыми.

Чтобы как-то отвлечься, Докки энергично взялась за хозяйство. С раннего утра до позднего вечера она разбиралась в бумагах и счетах, объезжала поместье, разговаривала с крестьянами и навещала соседей. Но даже насыщенные занятиями и встречами дни не помогали ей сбросить с себя груз воспоминаний, а усталость не приносила долгожданного освобождения от преследующих ее мыслей — блаженного сна, в котором можно было бы забыться.

Афанасьич, однажды посмотрев на ее осунувшееся от страданий и бессонных ночей лицо, по привычке предложил найти успокоение в «холодненькой». Докки же предпочла пить на ночь травяные отвары, приготовленные по его особому рецепту, — они только и помогали ей заснуть.

— И чего так надрываться? — не раз говорил с укором Афанасьич, взирая на горы бумаг на столе или отправляясь с ней в очередную поездку по имению. — Дела не убегут, а поправить все и сразу все равно не получится. Только маету себе и другим создаете.

Докки в душе с ним соглашалась, но продолжала себя изнурять, заодно погоняя изрядно распустившихся дворовых, заставляя их чистить дом и приводить в порядок приусадебное хозяйство.

— Обленились, — констатировал Афанасьич, наблюдая, как здешние слуги всем скопом неловко пытаются поставить обвалившуюся деревянную балюстраду крыльца или нехотя пропалывают огород.

— Обленились, — соглашалась с ним Докки, понимая, что едва она отсюда уедет, без должного надзора все работы сразу прекратятся. Поэтому она написала письмо Букманну с просьбой подыскать как можно скорее надежного и умелого управителя для Залужного, а то и подумать о продаже поместья, пока оно что-то еще стоит.

Именно об этом она размышляла по дороге в усадьбу соседки Марьи Игнатьевны, приславшей записочку с просьбой навестить ее, как только у баронессы найдется немного времени. Докки не слишком стремилась в гости — все эти разговоры о погоде и сплетни надоели ей еще в Вильне, но Афанасьич, считая, что барыне следует развеяться, настоял на поездке.

Неожиданно Докки понравилось беседовать с Марьей Игнатьевной, как и находиться у нее в гостях в уютной гостиной, заставленной громоздкой старинной мебелью и цветами в горшках. Сама хозяйка, которую Докки знала всего ничего — за все эти годы видела ее пару раз и толком с ней никогда не общалась, — была дамой говорливой, добродушной и приветливой.

— Слыхала я, выгнали вы Легасова, — такими словами встретила ее Марья Игнатьевна, усаживая за стол, где стоял кипящий самовар, пузатые чашки, вазочки с разнообразным вареньем и блюда с пирогами. — И правильно!

Едва Докки подивилась про себя скорости распространения слухов в этой местности, как соседка пояснила:

— Он заезжал к Захар Матвеичу, соседу нашему. Его дом аккурат по дороге в город стоит. Так Легасов к нему и заворотил, да. Скандал устроил: мол, оклеветали вы меня перед барыней. Дворов его взашей и выгнал — чтоб духу твоего, говорит, здесь не было, а баронесса все правильно сделала. Сенька-то Легасов ему и сказывает: барыня б меня не выгнала, ежели б я ее ублажил, но мне, мол, эти столичные дамочки не нужны. Так его Матвеич приказал кнутом огреть! — она тоненько хихикнула, отчего мелко затряслись ее пухлые щечки и несколько подбородков.

Докки побелела от мысли, что вновь стала объектом сплетен, но Марья Игнатьевна ее быстро успокоила.

— Да вы не переживайте так, душечка! — воскликнула хозяйка, пододвигая к гостье чашку с чаем. — Кто ж ему поверит?! Охальник этот Легасов. Сам с Нюркой-ключницей жил, а по сторонам ой как глядел — и на девок, и на барышень. Ваш управитель, без надзору-то, барином себя возомнил, а сам по природе мужик нахальный, вот и осмеливался на кого нельзя заглядываться. Я вам вот что скажу, душечка, у вас глаза хорошие: печальные, но чистые, — она чуть наклонилась в сторону Докки. — Я в людях разбираюсь, сколько лет — слава те Господи! — прожила на этом свете. У вас положение вдовое, да и возраст такой, что мужчины липнут. К барышням невинным опасно без намерений, а к одиноким женщинам — самый раз. Я сама в двадцать с небольшим вдовой стала, знаю. Красоты во мне особой никогда не было, а мужчины все равно крутились, потому как удобно было с одинокой-то. Сплетни ходили про меня, не скрою, но на чужой роток платок не накинешь, а я сама по себе строга была. Кавалеров своих ненужных гоняла, а потом одного встретила, который по-людски со мной обошелся и замужество предложил. Так я потом без малого тридцать годков при муже припеваючи жила, пока не похоронила. Вот теперь кукую. У меня дочь в Москве с семьей, я к ней на зиму езжу, а летом тут, на приволье. Опять же за хозяйством нужно присмотреть…

Соседка явно не подозревала ее в распутстве, а, напротив, понимала, как легко вдове стать объектом сплетен. «Посторонний человек ко мне добрее относится, чем родные», — с грустью думала Докки, слушая Марью Игнатьевну, которая рассказывала ей о своей дочери, внуках, родственниках и соседях.

— Так вы из Вильны, значит, душечка, — без передышки перешла на новую тему хозяйка, усердно потчуя гостью пирогом с вишнями, пышками и заварными пирожными. — У нас из Лужков — вы, верно, знаете, городок неподалеку — родственница одной моей приятельницы с дочерью в Вильну поехала. Говорила, дочку замуж только там можно выдать. Конечно, в высокое общество она не попала, но кое с кем там познакомилась и дочку просватала, пишет. За какого-то молодца — штабс-капитана. Свадебку в июле сыграют, он уж и об отпуске договорился. Не титулованный, конечно, не богач, но деревеньку ему отец дает, да и невесте приданое собрали… Сказывает, женихи там нарасхват — со всей России, мол, барышень свезли — столько в Москву на зиму не выбираются…

«Поменьше бы амбиций у Алексы с Мари, для своих дочерей тоже могли бы кого найти, — подумала Докки. — Посмотрим, как без меня они женихов сразу обретут…»

— А вы себе там никого не приметили? — с улыбкой спросила Марья Игнатьевна. — Такая вы миленькая да ладненькая.

Докки чуть улыбнулась в ответ и покачала головой, а самой вдруг вновь привиделись серо-зеленые, искрящиеся насмешкой глаза…

Она вздохнула и поднялась, благодаря за гостеприимство, но была отпущена радушной хозяйкой лишь после того, как для нее была собрана полная корзина гостинцев с парниковыми огурцами, клубникой и лимонами.

— У вас, душечка, такого нет, я знаю, — приговаривала Марья Игнатьевна, поднося соседке соленых рыжиков с прошлого урожая, моченые яблоки, вишневую наливку — «сама делала, душечка!» — да только что выловленных из прудов живых карпов, толкающихся в деревянном ведерке.

В почтовый день в поместье пришло два письма: одно — от Ольги, другое — от Катрин. Докки долго вертела в руках письмо из Литвы. Она не давала Кедриной своего адреса — они никогда ранее не переписывались, да и сблизились относительно недавно: сначала зимой в Петербурге, а теперь — в Вильне.

«Верно, взяла адрес у моих родственниц, — Докки было мучительно не только смотреть на письмо, но и держать его в руках. — Почему Катрин решила написать мне? Предупредить меня о новых сплетнях, заключенных пари? Сообщить о женитьбе Палевского?..»

Докки разволновалась, хотя не было ничего необычного в том, что Катрин захотела таким образом продолжить их знакомство. Им всегда доставляло удовольствие общество друг друга, и Докки лишь из стеснения — она всегда боялась показаться навязчивой — не оставила приятельнице адрес Залужного. Катрин же была куда более уверенным в себе человеком и вполне могла разузнать местонахождение поместья, чтобы обменяться новостями с баронессой.

Страшась узнать из письма что-то такое, о чем она не хотела знать, Докки сначала вскрыла письмо от Ольги, которое, как она и предполагала, повествовало о размеренной и привычной столичной жизни.

«Скучно — вот слово, наиболее характеризующее мое теперешнее состояние, — признавалась Ольга. — У нас все еще гостит сестра бабушки, и они целыми днями предаются воспоминаниям о своей молодости и привольном житье-бытье при дворе императрицы Екатерины, когда состояли фрейлинами при ее величестве. Я уже знакома со всеми подробностями дворцовых интриг и увеселений вплоть до празднеств в честь коронации Екатерины Алексеевны, в которых мои бабушки никак не могли принимать участия по причине малолетства.

Я все больше музицирую и читаю (должна признаться — новые романы отчаянно унылы и изобилуют повторениями предыдущих). Иногда выбираюсь на прогулки, реже — на приемы. Погода стоит до отвращения холодная, а общество питается все теми же сплетнями, какие ходили еще до Вашего отъезда, поскольку весь двор, обычно снабжающий нашу столицу свежими слухами, все еще в Вильне.

Петербург пуст, и мне крайне не хватает Вашей компании, как и заседаний вечеров путешественников…»

Докки, поглядывая на лежащее на столе письмо Катрин, быстро добежала глазами до конца послания Ольги, приняла ее заверения в дружбе и приветы от княгини, а также надежду подруги на то, что родственницы баронессы и г-н Ламбург не слишком донимают ее своим присутствием.

«Ничего, скоро всем все станет известно», — обреченно подумала Докки, чуть дрожащими руками взяла послание от Катрин и, пропустив обычные приветствия, наткнулась на следующие фразы:

«Отъезд Ваш до сих пор занимает все умы праздной публики. Ваши родственницы отвечают уклончиво, намекая на некие личные обстоятельства, вынудившие Вас покинуть Вильну столь неожиданно, что еще более возбуждает всеобщий интерес. Не стал исключением и Палевский, который недавно обедал у нас — в узком кругу друзей и сослуживцев. Он как-то вскользь осведомился у меня о причине Вашего исчезновения и отпустил невнятное замечание — что-то насчет женской взбалмошности или упрямства. Это позволило мне сделать для себя некоторые выводы, в частности, что Ваш отъезд не только не остался им незамеченным, но и весьма его задел. Впрочем, Поль никак не был расположен поддерживать разговор о Вас. Выглядел при этом он, как всегда, невозмутимо, но в глазах его промелькнуло довольно мрачное выражение, напоминавшее грозовую тучу, снабженную молниями и громом.

Палевский теперь редко бывает в обществе, ссылаясь на занятость, что выглядит вполне правдоподобно. Графиня Сербина всем сетует на то, что граф не может сопровождать ее с дочерью на увеселения и празднества, отчего они везде вынуждены появляться без него. И хотя в речах графини по-прежнему содержится намек на решенную свадьбу, многое утверждает меня в мысли, что брачный сговор существует более в ее воображении, нежели на самом деле…»

Далее Катрин описала некоторые события светской жизни Вильны, упомянула о грандиозном бале, намечаемом на днях на даче графа Беннигсена, где она намеревалась непременно побывать.

«С Вашим отъездом родственницы Ваши несколько приуныли, поскольку без любезной всем баронессы, которую все всегда рады видеть, их мало кто приглашает на свои званые вечера. Ваши дамы обычно появляются в сопровождении monsieur Ламбурга, который всяческими ухищрениями добывает билеты на общественные увеселения, увы, не самого высокого уровня. Впрочем, Ваша кузина похвалялась, что они идут на бал к Беннигсенам — как я поняла, благодаря полковнику Швайгену, по доброте душевной постаравшемуся помочь своим знакомым…»

Докки, необычайно взволнованная, уронила листок на колени и откинулась в кресле.

«Он не только заметил мое отсутствие — он мрачен и задет моим отъездом, — с радостью и даже неким ликованием подумала она, преисполненная благодарности к приятельнице, которая сочла необходимым упомянуть о Палевском. — Итак, он еще не женат и, судя по словам Катрин, надежды и планы Сербиных пока далеки от осуществления…»

Она встала и в смятении заходила по комнате, вдруг отчаянно пожалев, что поддалась мгновенному порыву и уехала из Вильны в самый разгар развития своих взаимоотношений с Палевским. Вероятно, она сделала непоправимую ошибку, разорвав все нити, их связывающие, и тем уничтожила все шансы на…

«На что? — потерянно размышляла она. — На „любовь до начала боевых действий“? Или на что-то более важное и серьезное?»

Перед ее глазами возникли необычайно яркие картины: вот он смотрит на нее своими чудесными глазами на виленской площади, танцует с ней вальс, почти не замечает на ужине у Санеевых, но на виду у всех подъезжает на Бекешиной горе и провоцирует на ссору; улыбается уголками рта при встрече в городе; на бале отсылает Рогозина, чтобы самому стать ее партнером, флиртует с ней в саду и во всеуслышание заявляет, что добивается ее внимания; ревнует, говорит колкости и целует в той роще…

«Madame la baronne», — она будто наяву услышала его низкий ласкающий голос и встрепенулась, задрожала, охваченная волной непреодолимого желания увидеть его, прикоснуться к нему, ощутить на себе его взгляд и улыбку…

«Это наваждение, которое пройдет со временем или… нет», — думала она, отправляя Катрин и Ольге коротенькие письма, в которых постаралась с иронией описать свою жизнь в поместье, а также отъезд из Вильны.

«Беззаботное времяпрепровождение и приятное общество, в том числе и Ваше, — сообщила она Катрин, — грозило затянуть мое пребывание в Литве на неопределенно долгий срок, потому мне пришлось поступить с собой самым безжалостным и решительным образом — быстро собраться и покинуть Вильну, дабы наконец попасть в поместье, где меня ожидали весьма важные, не терпящие отсрочки дела. Зато теперь я веду вполне здоровый образ жизни: ложусь рано, встаю еще раньше, в полную грудь дышу деревенским воздухом, вкушаю свежую деревенскую пищу, хлопочу по хозяйству и развлекаюсь общением с гостеприимными и премилыми соседями, кои меня здесь окружают.

Что касается генерала Палевского, то не думаю, что туча в его глазах была связана с моим отъездом — скорее, гроза проявилась в его взгляде при мысли об очередных маневрах или параде, хотя, конечно же, мне было бы лестней думать о себе как о причине его немногословности и сдержанности, столь ему несвойственных. Впрочем, чтобы в полной мере поддержать представление графа о женской „взбалмошности и упрямстве“, можете передать ему от меня приветы и всяческие пожелания…»

Хотя Докки и продолжали мучить всевозможные сомнения по поводу отношения к ней Палевского и оправданности собственного отъезда из Вильны, после письма Катрин ей стало гораздо легче на душе, и будущее, хоть и полное неопределенности, уже не казалось столь мрачным и безысходным.

Шли дни, и как-то поутру Докки с Афанасьичем отправились верхами на дальние луга, засеянные, по бумагам, клевером, которого там не оказалось.

— Я писала Легасову, чтобы он отвел место под клевер, — сказала Докки Афанасьичу.

— Бумага все стерпит, барыня, — ответил ей слуга, — а окромя, как на бумаге, клевера-то и нету…

Они поехали домой и были уже близко от усадьбы, когда Афанасьич вдруг привстал на стременах, прикладывая ладонь козырьком ко лбу и всматриваясь в даль.

— Кто-то там мчится, лошадь не жалея?

У Докки куда-то ухнуло сердце, когда она увидела на дороге, ведущей к их дому, верхового, скачущего во весь опор. Издали нельзя было разглядеть толком ни лошадь, ни всадника, да и выглянувшее из-за тучек солнце слепило глаза, потому она толкнула ногой Дольку и понеслась по тропинке, стремясь поскорее разглядеть, кто там так спешит к ее дому.

С первого же дня жизни в Залужном Докки, едва завидев на дороге всадника или экипаж, вздрагивала, хотя ужасно глупо было с ее стороны втайне ждать того, кто никогда сюда не приедет. Всякий раз она твердила себе, что Палевский и не заметит ее отсутствия, а если заметит, то лишь пожмет плечами и тут же забудет о ней. Она напоминала себе, что он занят службой, не знает, где она, да и не желает этого знать, и даже если он и поинтересуется, то ему все равно не скажут, и он никогда не сможет ее здесь найти. Так она уговаривала себя и была уверена, что эти рассуждения верны, но ничего не могла с собой поделать и волновалась, как только кто-то проезжал по дороге. И теперь, зная, что он спрашивал о ней и мог получить ее адрес, Докки отчаянно погоняла кобылу, летя за своим сердцем к усадьбе, где, может быть, в эту минуту о ней спрашивает тот, кого она вопреки всем здравым рассуждениям ждала и молила увидеть…

Афанасьич, вскричав, чтобы барыня не гнала, поскакал за ней, и вскоре они влетели во двор дома, где собралась толпа дворовых, а в центре ее на взмыленной лошади, что-то выкрикивая, крутил верховой.

Велико было разочарование Докки, когда она увидела вместо статного офицера взъерошенного подростка в съехавшей на затылок шапке, восседавшего на мосластой лошадке. Придержав Дольку, Докки перевела дыхание, Афанасьич же грозно обратился к парнишке:

— Чего носишься как окаянный, случилось что, иль попусту народ баламутишь?

Тот порывисто оглянулся и выпалил:

— Война!

Толпа задвигалась, зашумела, бабы заголосили.

— Погодь! — Афанасьич покосился на Докки, которая с встревоженным видом вслушивалась в их разговор. — Говори толком, откуда слухи такие, кто прислал.

— Барин мой, Захар Матвеич, — пояснил мальчишка, сдернув с себя шапку. — Он известия получил и меня отправил по соседям. Сказывал: давай, Федька, скачи, оповести всех, что война, мол.

— А сам-то он где, дома?

— Не, барин наш сам в город поехал, разузнать подробнее — что да как. А меня — по соседям. Чтоб оповестил, говорит.

— Молодец, Федька, — кивнул Афанасьич и обратился к дворовым:

— Ну, узнали — теперь за работу. Там у нас армия стоит — сами с войной-то разберутся. Бабы, подайте кто мальчонке квасу да бубликов, что ль, — пускай подкрепится и дале скачет.

Народ, переговариваясь, начал расходиться, бабы засуетились вокруг гонца, а Афанасьич помог оцепеневшей Докки сойти с лошади, приговаривая:

— Не переживайте, барыня, все образуется. Может, слухи это. А ежели и война, так наших молодцов на границе полным-полно, побьют француза — и все дела.

Докки, хоть и знала, что войны не избежать и что в армии даже ждут ее с нетерпением, испытала сильнейший шок при известии о ее начале. В Вильне — совсем рядом с границей, находились ее родственницы, друзья, там же был Палевский, который будет воевать и подвергаться огромной опасности.

Она медленно вошла в дом и рухнула в кресло.

— Афанасьич, там же Алекса и Мари с девочками! Успеют они выбраться? О, я их бросила, бросила одних, без денег! — причитала она. — Как я могла так ужасно с ними поступить?! Что теперь будет?! Никогда себе не прощу, никогда!

Она вскочила с кресла и лихорадочно заходила по комнате, обдумывая, как ей поступить.

— Надо ехать за ними! — воскликнула она. — Нужно немедленно выезжать, чтобы забрать их из Вильны.

— Успокойся, барыня! — прикрикнул на нее Афанасьич и усадил обратно в кресло. — Нечего тут припадки разводить!

— Я не развожу припадки, — сказала Докки, у которой внутри все обрывалось при одной мысли, как страшно теперь там, в Вильне. — Но я должна…

— Ничего вы не должны, — сурово оборвал ее слуга. — Они и без вас справятся — чай, не дети малые. Ежели у них мозгов не хватило вовремя съехать, что вам теперь за них трусить? Сами взрослые, и слуги у них, и кареты, и лошади. И бездельник с ними — Вольдемаришка. Выберутся!

— А деньги на дорогу? — жалобно спросила Докки. — Я ж их без денег оставила…

— Скажу я вам, барыня, без церемониев: они из вас веревки вьют, а вы им все готовенькое преподносите. Я за ваш карман отвечаю и знаю: они все на ваши деньги покупали и своих не тратили ни копейки. И одежу свою, и шляпы, и морожные-пирожные-сласти — все за ваш счет. Так что деньжат своих ваши сродственницы сберегли, хватит им и на дорогу, и на все другое. Некуда вам ехать и незачем. А что до генерала-орла этого, — тут Докки встрепенулась, но Афанасьич так выразительно на нее посмотрел, что она лишь поджала губы, — ему сейчас не до вас, и дамочки в припадке ему не нужны. Мужеское дело воевать — у него голова другим забита. Что случится — то случится, и вы тут ничего изменить не можете, токмо молиться. С места срываться некуда и незачем, вот вам весь мой сказ.

Докки закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Афанасьич был прав во всем. Сейчас, немного успокоившись, она поняла, что ехать в Вильну по меньшей мере бесполезно. Вряд ли она застанет там Мари и Алексу, а если они имели глупость задержаться в городе и после объявления о войне, то там находится и армия, и государь, которые, конечно, не дадут французам ступить на нашу территорию. Она сходила с ума от страха при одной мысли о Палевском — ведь генералы могут угодить под пулю или снаряд, как любой солдат, но ее вояж в Вильну ничем ему не поможет, вряд ли она его сможет увидеть. Он будет сражаться и рисковать своей жизнью, и изменить это было не в ее власти.

После обеда она велела заложить карету, чтобы ехать к Марье Игнатьевне — Докки надеялась узнать подробности о войне, а сидеть дома в неведении у нее не было терпения. Едва она сошла с крыльца, как во двор завернул экипаж, из окна которого выглядывала соседка.

— А я к вам собиралась, — сказала Докки, поздоровавшись с ней и показывая на свою стоявшую у дома карету.

— Хорошо я вовремя успела приехать, — отвечала ей Марья Игнатьевна, — а то б разминулись.

Расположившись в гостиной, соседка вывалила на Докки ворох новостей, которыми успела запастись и спешила ими поделиться.

— Моя приятельница из Лужков записку прислала. Накануне, поздно ночью родственница ее с дочкой из Вильны воротились. Сказывают, Бонапарте без объявления границу перешел и на нас идет с силой неслыханной. Они как узнали о войне — сразу поехали оттуда, и народ весь из города повалил — кто куда. Дочка ее рыдает — жених на войну пошел, теперь когда свадьба еще будет. А потом заехала я к Захар Матвеичу за новостями — он как раз из города приехал. Говорит, французы реку пограничную перешли и по нашей земле на Вильну надвигаются. Ходят разговоры, что наборы рекрутов будут большие, да поборы для армии — и зерна, и сена, и мяса. Тут молебен в церкви по случаю войны устраивают, так я за вами, душечка, заеду, чтоб вместе. И вот что вам скажу: в такие моменты думаешь: хорошо вдовой быть аль одинокой — сколько сейчас матерей, жен да невест голосят по своим мужчинам, которые воюют, и неизвестно, вернутся ли с войны этой окаянной…

Докки только кивала, надеясь, что родственницы ее в числе других оставили Вильну, сердце же ее обливалось кровью при мыслях о Палевском, по которому она и поголосить в открытую не может, а лишь молча терзаться, уповая на лучшее.

Во время службы в местной церкви, битком набитой народом, многие плакали об участи солдат, которым предстояло пасть во имя спасения отчизны. «Паки и паки преклониша колена!» — пропел священник, и все присутствующие преклонили колени, мысленно вторя молитве, прославляющей верность и мужество русских воинов и просившей Творца Небесного способствовать успеху праведной борьбы с врагом, пришедшим на русскую землю, «доколе ни единого неприятельского воина не останется в ней»…

Докки усердно молилась, с трудом сдерживая слезы, Марья Игнатьевна тоненько всхлипывала рядом, а после молебна, поминутно промокая покрасневшие глаза большим накрахмаленным платком, пригласила «душечку-баронессу» с собой — распить бутылочку рябиновой настойки, прибереженную специально на тяжелый день, чтобы «душу успокоить и облегчение на нее снискать».

Под настойку она рассказала Докки об очередных новостях и слухах, которые впитывала, как губка, из всевозможных источников.

— Вильна, говорят, уже под французами, а наша армия отступает к Свенцянам. Русские жители, боясь Бонапарте, те края покидают — высылают имущество и сами следом едут. Говорят, у него войска — миллион, а сам он еще и мужиков к бунту подбивает, мол, работы прекращайте и хозяев своих гоните. Мои, вон, тоже наслушались, что всех мужиков в армию заберут, а французы-де вольные обещают. Паника и беспорядок кругом назревают, душечка, помяните мое слово. Что там да как будет — неизвестно, а французы, считай, под носом. Уж думаю, не податься ли мне пока в Москву, к дочери, от всего этого безобразия подальше.

Докки слушала ее и разглядывала карту Виленской губернии, которую где-то раздобыла Марья Игнатьевна. Вильна находилась в четырех днях пути от Лужков — ближайшего города, лежащего к юго-западу от Залужного. Свенцяны были еще ближе. Докки вспомнила о лагере в Дриссе, о котором упоминал Палевский, и нашла это место на Двине, на севере губернии. Туда от Свенцян по прямой чуть более ста верст. Было неизвестно, будет ли давать наша армия сражение у Свенцян, пойдет вновь на Вильну, отступит ли в Дриссу, и главное — куда пойдут французы. Палевский говорил, что Бонапарте не воюет по планам противника, а придерживается собственных. С одинаковым успехом французы могут преследовать нашу армию, пойти ей наперехват или остановиться в Вильне, ожидая наступления русских.

Можно было предполагать всякое, но Докки очень хотелось надеяться, что государь сможет договориться с Бонапарте, как-то урегулировать все взаимные претензии. Тогда французы вернутся за Неман, и не будет ни войны, ни сражения, в котором — если оно состоится — погибнут тысячи, десятки тысяч солдат. Но в последующие дни пришли тревожные новости о занятии неприятелем Гродно и отступлении армии под командованием князя Багратиона к Минску, что свидетельствовало о наступлении Бонапарте по всей границе. Первая Западная армия, как говорили, продолжала отходить к Двине.

— Душечка, я уезжаю и вам не советую здесь оставаться, — заявила Марья Игнатьевна, заехав как-то к Докки. — Жалко, конечно, добро оставлять, но самое ценное я упаковала и завтра с утра к дочери отправляюсь. Может, сюда французы и не дойдут, но лучше я об этом узнаю в Москве, чем обнаружу их в своем доме. В моем возрасте стоит избегать всех этих треволнений. Скажу одно: ежели мне, кроме потрясения и грабежа дома, больше ничего не грозит, то вам, душечка, придется гораздо хуже, потому как вы сами должны догадываться, что завоеватели с женщинами обходятся по законам военного времени. Ежели хотите, можете поехать со мной.

Но для Докки Москва была совсем не по пути. Поблагодарив Марью Игнатьевну за любезное приглашение, она пожелала ей счастливого пути, пообещав, что уедет из Залужного как можно скорее.

— Поспешите, душечка. Не ровен час, французы здесь появятся, — соседка попрощалась с Докки, расцеловав ее по русскому обычаю, и уехала.

— Надобно убираться отсюда, — заявил Афанасьич, едва услышал последние новости о французах и отъезде соседки в Москву. — Завтра поутру тоже тронемся. А дворовым да крестьянам оставим наказ: ежели кто хочет, пущай в Ненастное перебирается, там все разместятся.

Он приказал слугам паковать вещи и, вызвав старосту деревни и дворню, объявил о решении барыни.

— Разве ж их сдвинешь с места? — докладывал он Докки. — От своего добра не уйдут, конечно, но в случае чего будут знать, где можно схорониться от французской напасти.

На следующее утро Докки оставила Залужное и направилась в Петербург, а не в Ненастное, где ранее планировала провести лето. В военное время лучше было находиться в большом городе, где быстро становятся известны все новости, чем питаться слухами и изнывать от неведения и тревоги в уединении отдаленного поместья.

Глава II

Перед выездом Афанасьич с кучером разузнали о короткой дороге в Петербург. Местные жители утверждали, что нет смысла ехать через Полоцк, который находился восточнее, — иначе пришлось бы сделать приличный крюк на своем пути. Все советовали отправляться через Друю — городок на севере губернии, до которого было примерно столько же верст, сколько до Полоцка, но в сторону Пскова, что значительно сокращало время в пути.

Потому они поехали прямиком на север, оставив Полоцк справа, и в первый день преодолели большую часть расстояния до Друи, несмотря на то и дело моросящий дождь. Дорога была свободной в отличие от восточного направления, куда — в экипажах, повозках, телегах, пешком — тянулись вереницы беженцев из западных земель. На ночь остановились на постоялом дворе, откуда собирались выехать на рассвете, наслушавшись разговоров о приближении французов, — тревожные вести заставляли спешить, чтобы выбраться в безопасные места.

Утром, когда запрягали лошадей, Афанасьич с сомнением сказал:

— Может, зря мы не поехали через Полоцк — как-то мне не по себе. Не нравятся все эти разговоры. Вот, думаю, не поворотить ли нам тоже на восток, барыня?

— Может, и зря, — согласилась с ним Докки. — Но до Друи нам осталось ехать всего ничего, до Полоцка же теперь — вдвое дольше.

Окрест было тихо, а стотысячная русская армия не могла пройти незаметно, о ее появлении мгновенно бы распространились слухи по всей округе. Докки поделилась этими мыслями со слугой, добавив, что, вероятно, войска еще где-то в районе Свенцян, а если сюда и двинутся, то вряд ли смогут быстро пройти сто с лишним верст. Французы же идут следом, а не впереди русских.

— Тогда скоренько едем, — сказал Афанасьич, препровождая барыню к карете. — Перекусим по пути, чтобы не задерживаться и поскорее оказаться за Двиной.

Вскоре они были в дороге. Лошади, отдохнувшие за ночь, бодро бежали, кучер весело щелкал кнутом; за ночь ветер разогнал тучи, небо было ясным, не считая нескольких кучерявых облачков, висевших на горизонте, а солнце, поднимающееся с востока, обещало теплый, погожий день.

Докки смотрела в окно экипажа, пытаясь сосредоточиться на предстоящей дороге, на возвращении в Петербург, отбрасывая прочь ненужные мысли.

«Первым делом справлюсь о Мари и Алексе, — думала она, любуясь умытым дождем лесом, тянувшимся по обочине, — потом навещу Ольгу, разузнаю последние новости…»

Приглушенные раскаты грома отвлекли ее от составления планов на будущее. Она выглянула в окно, не понимая, откуда взяться грому на почти чистом небе, как и темным облачкам дыма, которые поднимались где-то вдали из-за леса и на высоте медленно растворялись в голубизне утреннего воздуха. Будто где-то там горит лес, но откуда было взяться пожару после дождей, льющих всю последнюю неделю? Тем временем деревья на левой стороне дороги сменились лугами, перемежаемыми островками рощ и длинными перелесками, доходящими почти до обочины. Грохот же усиливался, и становилось ясно, что это не гром, а что-то другое, похожее на хлопки фейерверка, что потрескивало, щелкало все ближе и ближе. Карета замедлила ход, а впереди, в низине, на огромном лугу, открывшемся за березовой рощей, сновало множество разноцветных фигурок всадников. Они врассыпную куда-то скакали, сталкивались между собой, расходились и вновь сходились. Не веря своим глазам, Докки уцепилась за поручень кареты, с ужасом осознавая, что идет сражение и что она, желая как можно дальше уехать от французов и от войны, прямиком попала на место боевых действий.

Экипаж остановился. К Докки подбежал взволнованный Афанасьич — он ехал на козлах с кучером.

— Барыня! — воскликнул он. — Впереди дорога забита, не проехать.

Докки вытащила из футляра зрительную трубу, которую в дороге держала под рукой, и спрыгнула на обочину. Перед ними, перегораживая путь, стояли телеги, фуры, брички, коляски, а вдали виднелись река и мост, въезд на который был забит такими же телегами, фурами и экипажами, с черепашьей скоростью переползающими на ту сторону.

— И не свернешь, не объедешь, — Афанасьич в сердцах сплюнул, чего никогда не позволял себе при барыне и что свидетельствовало о крайней степени его беспокойства. — И возвращаться нельзя. Я пойду, разузнаю, что да как, а вы, барыня, на дороге-то не стойте, опасно, лучше внутри, в карете.

— Иди, иди, — сказала Докки. — Я посмотрю пока. Мы ж далеко.

— Для пули шальной не далеко, — пробормотал он, хотя они стояли далеко, и никакая пуля на такое расстояние долететь не могла.

Афанасьич ушел, а Докки навела на луг трубу, так кстати некогда подаренную ей одним из гостей ее салона. Было так страшно и так увлекательно смотреть на поле боя, что захватывало дух, хотя открывшаяся перед ней картина представлялась совершенно нереальной и невозможной.

«Будто действие в театре», — подумала она, завороженно наблюдая, как белые, желтые, зеленые, серые, красные, синие всадники на темных, рыжих, серых лошадях беспорядочной гурьбой мечутся по лугу. Докки отличала французов только по непривычным шапкам с пышными «не нашими» султанами и по тому, что они нападали с левой стороны, тогда как правая должна была быть нашей. Тонко пели трубы, сообщая какие-то команды, развевались знамена, ветер доносил дальние обрывки криков и скрежета, а фигурки все двигались и бросались из стороны в сторону. Верно, в этих скачках и столкновениях был какой-то смысл, но Докки не понимала его, только осознавала, что идет настоящее сражение, вот этим хаосом, этой суетой так непохожее на строгую размеренность и четкость парада. Она вспомнила разговор генералов на ужине, когда Палевский сказал, что война — это не парад, и с ним спорил Ламбург, в жизни не побывавший ни на одном поле боя.

«Да, здесь не до вытянутого носка, правильного поворота и начищенных пуговиц на обмундировании. И когда солдаты падают, это значит, они ранены или убиты, а не просто решили передохнуть… Потому что это не учения, а битва с настоящим противником, который хочет убить и убивает…»

Вглядываясь в толпы верховых, в бегающих по лугу испуганных лошадей, потерявших своих всадников, она с горечью размышляла о том, как трудно и долго вырастить, но как легко и быстро убить человека, только потому, что кому-то захотелось повоевать, захватить чужую землю и установить на ней собственные порядки. Она думала, как несправедлива и жестока жизнь, в которой столько страданий и горя. И старалась не думать о том, что где-то вот так же сражается Палевский, может быть, на этом лугу, и так же рискует в любую минуту быть убитым.

Справа на пригорке что-то опять загрохотало, и она только теперь догадалась, что это пушки. Она перевела трубу на кромку луга, где поднимались фонтанчики дыма, и увидела что там, среди дальних перелесков, двигаются крошечные разноцветные квадраты. Их было много, до ужаса много, а они все появлялись и появлялись — впереди, из-за полосы леса, слева, из-за рощ, — заполняя все видимое пространство и надвигаясь на этот луг, где все еще суетились и скакали пестрые фигурки.

«Это французы! — ахнула Докки. — Французы, вся их армия — вот она, и идет сюда, и скоро заполонит и этот луг, и дорогу, и леса…» Она посмотрела направо, где должны были стоять русские части, и не увидела не то что войска — там не было даже отрядов, которые могли бы хоть как-то противодействовать той грозной, страшной, колоссальной силе, сюда идущей. Но еще стреляли с пригорка пушки, не видимые ей из-за деревьев, еще сражалась кавалерия на лугу, а у рощи перед рекой она с облегчением заметила несколько наших эскадронов или батальонов конницы; один отряд на рысях несся на луг в подкрепление к сражающимся. Но их было мало — ужасно мало! — по сравнению с полчищами марширующей массы французов, все вытекающей из темной дали — огромного войска, сжимающего полукольцом все открытое пространство.

Она оглянулась на тот берег реки в надежде увидеть подходящие войска, но там было пусто, не считая повозок, которые уже бодрее переезжали мост.

— Барыня, — окликнул ее кучер кареты Степан. — Садитесь, мы продвигаемся.

— Поезжай, я догоню пешком, — сказала Докки, посмотрев на дорогу. Стоящая впереди кибитка отъехала недалеко — на несколько саженей — и опять встала.

Степан щелкнул языком и встряхнул поводьями. Лошади шагом двинулись к кибитке, а Докки медленно пошла по обочине, наблюдая за тем, как отряд перешел на галоп, на скаку рассыпался веером и с размаху налетел на толпы сражающихся всадников.

«Но почему они не отходят?! — мысленно причитала она, видя, как с противоположной — французской — стороны выскочило несколько конных неприятельских отрядов. — Они не справятся с этой громадной армией! Они все погибнут!»

— Барыня! — к ней подскочил сердитый Афанасьич. — Нечего здесь разгуливать! Пошли быстро!

— Что такое? — спросила Докки, почувствовав тревогу слуги, будто что-то могло быть тревожнее того трагического зрелища, которое разворачивалось перед ними на лугу.

— Пошли, пошли, — он схватил ее за локоть и потащил за собой.

— Никогда себе не прощу! — бормотал Афанасьич. — Никогда! Эк я вас подвел, барыня, никогда себе не прощу!

— Да что такое случилось?

— А вы не видите? Привез я вас прямо под пули, к врагу в лапы… Ох-хо-хо, — прокряхтел он, подводя ее к карете. Докки увидела, что стременной седлает Дольку, а у экипажа ждет зареванная Туся.

— Быстро переодевайтесь в верховое платье, — сказал Афанасьич. — Туська, дура, прекрати реветь! Иди, барыне помогай!

— На мосту то болван какой с фурой застрянет, то телеги с ранеными пропускают. Когда еще подойдем туда, — пояснил Афанасьич, помогая Докки подняться в карету. — Поедем верхами, иначе можем не успеть перебраться. Армейцы мост порохом начиняют, взрывать будут, чтоб француза остановить. Надобно успеть перебраться — хоть по мосту, хоть вплавь — как угодно, но уйти отсель.

— Но я могу и в дорожном платье ехать верхом, — запротестовала Докки, которой совсем не хотелось сейчас впопыхах переодеваться в амазонку в тесноте кареты.

— Юбка не годится — все наружу будет, — резко сказал Афанасьич. — Нельзя, чтоб на вас всякий сброд глазел. Опять же без сапог ноги свои сотрете. Сменяйте одежу!

Он впихнул в карету горничную и захлопнул за ней дверцу.

— Не поеду я на лошади, страшно, — всхлипывала горничная, помогая Докки облачиться в амазонку и сапожки. — Барыня, скажите ему, что я не поеду!

Слуги боялись Афанасьича больше, чем хозяйку, потому порой пытались воздействовать на него, прибегая к помощи Докки.

— Как он скажет, так и сделаешь, — ответила она Тусе, понимая, что Афанасьич не просто так решил уезжать отсюда верхами. Известие, что мост будут взрывать, ее также сильно обеспокоило, но почему-то она волновалась не только за себя, но и за тех всадников, которые сейчас сражались и гибли за нее, за Тусю, за Афанасьича, Степана и всех других людей, которые стояли, шли, ехали, жили — и здесь, и поблизости, и далеко — по всей России.

— Ну, скоро там? — снаружи послышался голос слуги.

— Иду! — Докки повесила на шею кожаный шнурок с зрительной трубой и вышла из кареты. Афанасьич уже подводил к ней Дольку. Кобыла неспокойно прядала ушами и заводила глаза, напуганная грохотом выстрелов, оживлением на дороге и той тревогой, которая передавалась ей от людей.

Афанасьич подсадил барыню в седло и уселся на своего коня.

— Понял, Степан? — говорил он кучеру. — Оседлаете всех запасных — сколько седел хватит, — вещи привяжете. Как увидишь, что не успеваете на мост, распряжете лошадей. Прохора, Туську, Ваньку да Макара посадите верхами — и на ту сторону. Не тяни до последнего, бросай эту карету да бричку — обойдемся. Главное — выбраться отсель. Если что — потеряемся али как, — встретимся по дороге на Псков, будем друг о друге спрашивать по постоялым дворам. Денег я тебе дал на случай чего.

— Понял, Егор Афанасьич, все понял. Не боись, все сделаем, — отвечал ему Степан.

Слуги стояли полукругом около Докки и Афанасьича, взволнованно поглядывая то на них, то на луг, где все сражались наши с французами.

Афанасьич кивнул и поехал по обочине. Докки последовала за ним, попрощавшись со слугами и вновь уставившись на поле боя, предоставив кобыле самой пристраиваться в хвост коня Афанасьича. Замыкали кавалькаду два стременных, которых Афанасьич взял в сопровождение, ведя на поводу лошадь, навьюченную поклажей.

Продвигались шагом, потому как перейти на более быстрый аллюр на забитой транспортом и людьми дороге не представлялось возможным. Они почти подъехали к мосту, когда Докки увидела, как из небольшого перелеска, отделенного от дороги распаханным полем, показался русский эскадрон и поскакал на французов, теснивших наш левый фланг. Едва она обрадовалась подмоге, как заметила, что со стороны неприятеля из-за островка деревьев выскочил конный отряд, и понесся по краю поля к реке, огибая луг.

— Французы, — завопил кто-то на дороге. — Французы с тыла!

На пути всадников был тот перелесок, где еще несколько минут назад стоял наш эскадрон и где теперь не было никого, кто мог бы их остановить. Неприятельский отряд свободно продвигался вперед, направляясь к небольшой группе русских верховых, стоящих на возвышении у реки, неподалеку от незащищенного теперь перелеска. Это были, по всему, офицеры высшего командного состава. На то указывали их треугольные шляпы с плюмажами, черные мундиры с эполетами, зрительные трубы в руках. Казалось, они не видели приближающихся ним французов, которые растянулись на скаку, — впереди неслось с десяток всадников, за ними — группа чуть больше, основная часть отряда отставала еще на пару десятков саженей.

Докки остановилась, наблюдая за происходящим в зрительную трубу, от бессилия до боли закусывая губу. Народ на дороге заволновался, зашумел. Какие-то мужики побежали в сторону русских офицеров — предупредить, хотя было очевидно, что и верхом не успеть это сделать.

И когда всем чудилось, что французы вот-вот нападут сзади на ничего не подозревающих командиров, те вдруг развернулись и понеслись навстречу врагам, на ходу обнажая сабли. Они столкнулись с первыми всадниками, закружились в беспощадной схватке. На солнце засверкали клинки оружия, отблесками запрыгали в глазах Докки, и она вдруг с потрясением и ужасом узнала в одном из этих отчаянных, бесстрашных воинов Палевского. Сначала ей показался знакомым высокий гнедой конь с белыми носочками на передних ногах, на котором сидел офицер, мчавшийся впереди маленького отряда. Она пыталась лучше разглядеть всадника: увы, черты его лица было разглядеть невозможно, но сердце ее так забилось, так почувствовало, что это он, а взгляд отличил фигуру, посадку в седле, движения по тем неуловимым признакам, которые она никогда бы не смогла объяснить ни себе, ни кому другому. И мгновение спустя она была совершенно уверена, что это — Палевский, и мысль, что сейчас, на ее глазах, в этой неравной битве он может погибнуть, привела ее почти в исступление. Не осознавая, что делает, Докки воскликнула: «Палевский!» Бросив трубу, она повернула Дольку и поскакала было в сторону сражения, но Афанасьич успел перехватить повод кобылы.

— Куда?! Стой! Не пущу! — вскричал он, с силой дергая уздечку, отчего Долька заржала и чуть не встала на дыбы. Афанасьич посмотрел на помертвевшее лицо своей барыни и быстро сказал:

— Вона подмога идет! — кивком головы он показал на эскадрон, во весь опор мчавшийся на выручку своим командирам. В считаные мгновения — но Докки они показались вечностью — к сражающимся офицерам подоспела внушительная помощь. Они смяли авангард французов, опрокинули их, понеслись дальше, лавиной налетев на основные силы вражеского отряда. Еще несколько минут ожесточенной схватки, и французы повернули, понеслись назад, наши солдаты бросились за ними в погоню. Докки не смотрела туда, где шло преследование, а напряженно вглядывалась в группу офицеров, что осталась на месте стычки. Одного сняли с лошади и уложили на траву, двоих стали перевязывать прямо в седле. С невиданным облегчением она увидела среди живых и невредимых Палевского. Он сидел на гнедом, без шляпы, показывая рукой, все сжимающей обнаженную саблю, куда-то на луг, где еще продолжался бой.

— Будет, будет, пошли, — раздался у нее над ухом голос Афанасьича. Он потянул Дольку за повод к мосту и, лавируя между тяжело груженной фурой и очередной телегой с ранеными, перевел ее на другой берег реки. Докки не заметила этого, как не сразу поняла, что плачет, отчего все вокруг стало расплывчатым и мутным.

Она не хотела уезжать от моста, но Афанасьич настаивал, и Докки нехотя согласилась, потому что невесть откуда взявшаяся артиллерийская рота стала разворачивать на этом берегу орудия и потому, что на лугу русские отряды начали отходить, и еще потому, что она не могла так очевидно поджидать Палевского за мостом.

Афанасьич забрал у Докки зрительную трубу, сунув ее в седельную сумку, и направил лошадь к дороге, по которой вперемешку тянулись телеги с крестьянскими семьями и ранеными, экипажи и военные фуры.

«Главное — он жив и здоров», — твердила себе Докки, когда легким галопом скакала за Афанасьичем по обочине, все переживая ужас, охвативший ее при виде этой схватки и сражающегося Палевского. Она пыталась думать о другом — о том, например, куда подевалась вся русская армия, почему Палевского с небольшими силами оставили на растерзание полчищам французов, о том, как храбро сражались наши солдаты, о слугах, застрявших на том берегу. Но мысли ее вновь и вновь возвращались к генералу, и ей казалось, она до смерти не забудет, как он с обнаженной саблей врезался в гущу отряда противника, как с ходу рубил и колол бросившихся на него французских солдат, отражал их удары и не боялся ни Бога, ни черта.

Ей невыносимо хотелось его увидеть, поговорить с ним, убедиться, что он не ранен, но она не могла и не смела этого себе позволить. Она напоминала себе, что на Палевском лежит огромная ответственность за солдат и за это сражение, что на него наступают французы, что он ужасно занят, и ему совершенно не до любезничания со знакомыми дамами, путающимися под ногами даже в этой глуши. Но больше всего Докки боялась, что он, заметив ее, лишь поздоровается и уедет, а то и вовсе не узнает. И тогда она останется наедине не только со своей болью от его равнодушия, но и лишится последних крох тех тайных и призрачных надежд — пусть даже они были глупыми и невозможными, — которые остались у нее после встреч и разговоров с ним в Вильне и письма Катрин.

Душа ее тянулась назад, а они ехали вперед, обгоняя тянувшиеся по дороге повозки, и сердце ее страдало еще больше, когда она видела растерянных, испуганных мирных жителей, покидающих родные места, и раненых, лежащих и сидящих в телегах, бредущих вдоль обочины дороги.

— Баронесса! Евдокия Васильевна! — услышала она знакомый голос и, поворотясь, увидела на одной из повозок с ранеными барона Швайгена. Он сидел с краю, свесив ноги, с перебинтованной наспех грудью, на которой проступили кровяные пятна.

— О, господи! — ахнула Докки и придержала Дольку, заворачивая ее к телеге. — Барон! Александр Карлыч!

— Как я счастлив видеть вас, — он улыбнулся, хотя улыбка его была кривой от боли. — Какими судьбами вы здесь?

— Мы ехали в Друю, — сказала Докки. — И случайно попали…

Она подъехала к барону и шагом пошла рядом. Какой-то верховой, который ехал подле барона, — похоже, денщик, уступил ей место у телеги.

— Что у вас за рана? Как вы себя чувствуете? — спросила она.

Он поморщился.

— Ничего страшного, пустая царапина. По ребрам скользнуло. Коня моего убило — вот его жалко. А у меня пустяк — заживет скоро. Я хотел остаться с полком, но бригадный командир отправил меня в госпиталь.

— И правильно сделал, — сказала Докки. — Я могу вам чем-то помочь?

— Одно ваше присутствие исцеляет меня, — галантно ответил Швайген. — Ну это же надо — как встретились! Так вы видели, как мы бились? Разметали мы французов! — с гордостью добавил он.

— Да, видела, — кивнула она.

— Но их так много, французов, — добавила Докки, подумав, что одним корпусом не разметать огромную неприятельскую армию.

— Много! — рассмеялся он. — Еще бы не много. Но мы их хорошо потрясли!

— А где наша армия? — осторожно спросила Докки, боясь услышать в ответ, что она разбита.

— Организованно отступает к Дриссе, — с сарказмом сказал Швайген, и было заметно, что мысль об этом его раздражает. — А мы прикрываем ее отход. Че-Пе в этих делах мастак.

— Так этот бой с французами…

— Искусный маневр, призванный задержать их движение. Они сейчас были вынуждены приостановить свой марш, развернуться, — объяснил барон. — Мы отойдем, взорвем мост, оставив их за рекой. Пока они опомнятся, пока наведут переправу — считай, день выиграли. Раньше завтрашнего утра им отсюда не выбраться.

— И ради этого было устроено сражение? — поразилась Докки.

— Ну, конечно, — кивнул Швайген.

— Вы, ваше благородие, — вмешался в их разговор один из раненых, сидевших в телеге, — скажите барышне, что мы, может, и отступаем, но только по воле генералов. А солдаты все в бой рвутся, ну и Че-Пе наш, конечно. Не генерал — орел!

Это был солдат средних лет в кирасирской форме. Одной рукой он держался за борт телеги, вторая — забинтованная — лежала у него на коленях. Ему страсть как хотелось поговорить, и это было видно, потому как, не дав барону ответить, он продолжил:

— Надобноть знать нашего Че-Пе, — и в голосе его слышалось откровенное восхищение своим генералом. — Помню, при дивизии когда он еще был, прошли мы с ним двести верст за три дня, чтобы успеть к армии присоединиться, и никому не показалось это чем отличным, хотя кто другой бы не поспел, нет, не поспел. Только Че-Пе, потому как способности у него к войне отличные. Вот и таперича в арриргад его поставили, потому как он по обстоятельствам нужным и горячим будет, и головы не потеряет. Врага сдержит столько, сколько потребуется, и уйдет вовремя — сметливый, но осмотрительный. И о солдатах завсегда заботится, и раненых не бросает…

Докки было и приятно, и неловко слышать слова солдата, потому она спросила:

— А госпиталь где? Куда вас везут?

— На север куда-то ж, аль на восток, — отозвался другой раненый, с замотанными бинтами головой и плечом.

— А то, — сказал первый. — Слышь-ка, французы как сегодня оплошали. Ну, пущай смотрят да учатся, как малыми силами можно распорядиться, да пример порядка и дерзости показать…

— Я с вашим Че-Пе на дуэли чуть не подрался, — вдруг со смешком прервал солдата Швайген и посмотрел на враз встревоженную Докки.

— Глупости какие! Вот выдумали — дуэль! — выдохнула она.

— А че ж не подрался, ваше благородие? — поинтересовался раненый.

— Он принес мне свои извинения, — сообщил своим слушателям барон и лукаво улыбнулся Докки.

— А, ну тогда ладно, — сказал солдат. — Коли извинился. Это вам, ваше благородие, повезло. Не хотел бы я с Че-Пе состязаться.

— После того, как генерал меня так жестоко разлучил с вами, — пояснил Швайген, обращаясь к Докки, которая никак не могла представить Палевского, извиняющегося перед бароном. Он мог попросить прощения у дамы, но совсем другое — все эти мужские самолюбивые дела. «Неужели он решил уйти с пути Швайгена и не мешать ему за мной ухаживать? — мысленно ахнула она. — Неужели это было связано с приездом в Вильну юной Надин?!»

Предположить, что он все же женился в оставшиеся до начала войны дни, было трудно, но не невозможно. Найти попа да обвенчаться можно и за пару часов. Докки старалась не вспоминать об ангелоподобной графине, но теперь слова Швайгена воскресили в ее памяти разговоры о якобы невесте Палевского. «Если Катрин и показалось, что сговора не было, все же она не может наверняка этого знать», — мрачно подумала Докки.

— Он сказал, что был неправ, столь резко отсылая меня, — пояснил Швайген, — поскольку офицеры его корпуса, конечно же, должны обладать светскими манерами, что обязывает их непременно приветствовать знакомую даму, даже если она встречена ими во время исполнения служебных обязанностей.

— О! — только и нашлась что сказать Докки, пораженная столь витиеватыми извинениями Палевского, более похожими на издевку.

«Не понимаю, — подумала она. — Получается, он вовсе не отказывался от меня… Впрочем, то, что он принес извинения барону, ни о чем не говорит…»

— Вот так закрутил! — хихикнул первый раненый, внимательно слушавший разговор Швайгена с Докки. — Он порой такое скажет, что сразу и не поймешь.

— А вы уехали, и так неожиданно, — говорил Швайген, не обращая внимания на словоохотливого соседа.

— Я предупреждала вас, что дела меня требуют в поместье, — мягко сказала Докки.

— Да, но я был ужасно огорчен вашим отсутствием, — сказал он и скривился, поскольку телегу сильно тряхнуло на выбоине.

Докки тоже невольно поморщилась, переживая за барона, который, верно, испытывал сильную боль.

— Вы плакали, — вдруг сказал он. — У вас глаза покраснели.

— Я испугалась, когда увидела сражение, — призналась Докки. — И очень переволновалась.

— Да, зрелище не для женских глаз, — согласился Швайген.

— Скажите, а вы случайно не знаете, как мои родственницы? Успели ли они выехать из Вильны?

— Я заезжал к ним — они как раз собирались покинуть город. Это было на следующий день после известия о переходе французами границы.

— Ну, слава богу! — обрадовалась Докки. — Я так волновалась…

Вскоре на дороге появились кавалерийские части, отступающие от реки. Отряды догоняли и объезжали повозки, некоторые офицеры, завидев полковника, подъезжали справиться о его самочувствии. Из их разговоров Докки, все еще ехавшая рядом с телегой, узнала, что сражение закончено, что все перебрались через реку, мост взорван, и артиллерийская рота, прикрывавшая отход войск и палившая по неприятелю с другой стороны реки, также отходит.

— Они только орудия стали подкатывать, чтоб по нашим пушкарям бить, ну те и свернулись быстро, как Че-Пе велел. Сзади идут, — рассказывал один молодой гусарский офицер. — Французы на бивуаки становятся за полем, дальше не пошли. Шерстнев с эскадроном их на этой стороне караулит.

— Потерь много? — спросил Швайген.

— Нет, терпимо, — отвечал ему офицер, покосившись на Докки. — Французы куда больше понесли.

Потом подъехал другой офицер, третий. Докки обратила внимание, что они все были возбуждены и веселы, оживленно обмениваясь впечатлениями о проведенном бое, о том, как они гоняли французов, отступали и вновь бросались в атаку.

«Неужели им не страшно? — думала Докки, наблюдая за довольными лицами военных, которые с жаром обсуждали сражение, шутили и смеялись. — Неужели они действительно испытывают это странное упоение смертельной опасностью, или то лишь напускная бравада, которая позволяет им скрывать собственные страхи?»

Только что все эти теперь улыбающиеся люди сражались с врагом, проливали кровь, гибли, чудом спасались и сейчас отступали, преследуемые огромной неприятельской армией. Было невозможно объяснить то веселье, какое, видимо, находили в этой ситуации офицеры, солдаты и даже раненые, которые кривились, стонали от боли, но вместе с тем пребывали в непонятном для Докки радужном настроении.

— Слыхали, как Хвостов отличился? — Офицеры обсуждали какого-то Хвостова, ротмистра второго эскадрона, который был поставлен прикрывать левый фланг, но заскучал и решил, что именно его участие в бою решит исход дела в нашу пользу. Он повел эскадрон в гущу сражения, а в это время там появились французы и напали на Че-Пе (как все называли Палевского) со штабом.

— Че-Пе на них как понесся, так французы уж сами были не рады, что пошли на вылазку.

— Что ж он не отступил? — поинтересовался Швайген, который не видел этого инцидента. — Ежели французов много было, штабные с ними не справились бы, полегли.

— За штабными как раз пушки к мосту повезли, — пояснил кто-то. — Перебили бы артиллеристов французы-то, не останови их Че-Пе. Он как увидел, что Хвостов в атаку полетел, вызвал резервных гусар туда, а пока те выезжали, тут французы объявились. Чудодей наш Прыткий их авангард и придержал, пока гусары подоспели.

— Получит теперь Хвостов от Че-Пе, — рассмеялся кто-то.

— Да уж, на орехи достанется!

Докки с интересом слушала эти разговоры, объясняющие многие непонятные ей вещи, в частности, каким образом французы смогли напасть на командование и почему оно оказалось без прикрытия. Одновременно она чувствовала себя несколько неуютно среди офицеров, явно мешая обмениваться им друг с другом своими армейскими переживаниями и событиями, да и Швайгену, очевидно, хотелось с ними пообщаться поболе, чего он не мог сделать, стесненный ее присутствием. Поэтому, улучив момент, она попрощалась с бароном и пожелала ему и остальным раненым, едущим вместе с ним в телеге, скорейшего выздоровления и удачи.

— Храни вас Бог, — сказала она и протянула Швайгену руку.

Он сжал ее пальцы, но едва склонился, чтобы поцеловать узкую полоску открытой кожи на ее запястье между перчаткой и манжетой амазонки, как солдат с раненой рукой вдруг воскликнул:

— Вон Че-Пе наш! Гляньте-ка!

Все, в том числе и Докки со Швайгеном, оглянулись. По противной стороне дороги быстрым галопом к ним приближалась группа офицеров во главе с Палевским. Возницы повозок поспешно брали влево, пропуская важную кавалькаду, у которой был какой-то слишком беззаботный для командиров корпуса вид, особенно у Палевского. Он ехал с непокрытой головой, видимо, потеряв шляпу во время стычки с французами, и улыбался, на ходу перекидываясь репликами со своими спутниками. У Докки перехватило дыхание, когда она его увидела, — в полевой запыленной форме, с развевающимися от скачки короткими прядями волос и этими невозможными, блестящими светлыми глазами. Она попыталась забрать свою руку у Швайгена, но тот не выпустил ее, а Палевский уже находился совсем близко.

— Ох, молодцом его превосходительство, — крякнул раненый кирасир и пригладил усы здоровой рукой.

«Как дети, — рассердилась Докки на Швайгена, продолжавшего демонстративно держать ее. — Друг перед другом устраивают представления». Но, вспомнив о его ране, она не могла сердиться на него, лишь подосадовала, что Палевский вновь увидит ее вместе с бароном.

Тем временем граф, проезжая мимо повозки со Швайгеном, придержал коня, скользнул по Докки таким же отстраненным взглядом, как некогда на виленской площади, будто не узнавал ее, и спросил у барона:

— Что, полковник?

Голос его звучал хрипловато.

«Верно, сорвал, командуя своими эскадронами», — подумала Докки, убитая равнодушием генерала.

— Царапина, по ребрам, — ответил барон.

— Значит, скоро вернетесь в строй, — кивнул Палевский, мельком посмотрел на руку Швайгена, сжимавшую пальцы Докки, и в следующее мгновение в упор взглянул на смутившуюся от неловкости баронессу. Она поневоле вспыхнула, а Палевский подчеркнуто любезно склонил перед ней голову.

— Madame la baronne, — только и сказал он. Докки даже не успела кивнуть ему в ответ, как он уже обращался к раненым на этой и ближайших телегах, жадно ловившим каждое его слово:

— Ну что, удальцы? Побили французов?

— Побили, ваше превосходительство! — раздался нестройный, но радостный отклик солдат.

— Залатают вас, опять вместе будем сражаться, — улыбнулся он, и все раненые враз оживились, подхватывая уверенную, беспечную улыбку своего генерала.

— Поскорее бы, — сказал какой-то лежачий раненый с соседней телеги.

— Скоро, скоро, — сказал Палевский, — оглянуться не успеете. Только перетерпеть немного. Бывайте здоровы, ребятушки, еще встретимся! Бог в помощь!

Он в прощальном жесте поднял руку и тронул гнедого, который, тряхнув головой, поскакал дальше по дороге. За Палевским потянулась его свита, на ходу кивая Швайгену и бросая любопытные взгляды на Докки.

— И сразу полегчало, — сказал сосед барона. — Доброе слово всему приятно.

Докки поспешно распрощалась со Швайгеном, наконец поцеловавшим и отпустившим ее руку, и поехала вперед, переживая эту мимолетную, такую долгожданную встречу с Палевским. Еще недавно отчаянно желая увидеть его, теперь она о том ужасно жалела, поскольку поняла: если их знакомство могло что-то значить для него в Вильне, то теперь и она, и та мирная жизнь стали настолько далекими за эти недели войны, что были отодвинуты им куда-то на самый задний план.

Глава III

Они доехали до развилки дорог и направились прямо, на север, тогда как поезд с ранеными и военные отряды сворачивали направо.

— Может, подождем здесь слуг? — чуть погодя спросила Докки у Афанасьича.

— Нечего их ждать, — сказал тот. — Дальше отсель убраться след. Догонят.

Докки только кивнула, не желая вступать в пререкания с и без того взвинченным и расстроенным Афанасьичем, который все никак не мог успокоиться, что привез ее на место сражения армий.

«Он, верно, еще обижен, что Палевский меня проигнорировал», — подумала Докки, зная, как самолюбиво воспринимает слуга любые проявления неуважения или равнодушия к барыне. Сама она находилась в странно оцепеневшем состоянии, даже не пытаясь найти оправдания холодности Палевского — де, он занимается своим «мужеским делом», как говаривал Афанасьич, и ему не до деликатничанья с ее нежными чувствами. Или ему опять не понравилось, что Швайген держал ее за руку? Но он же должен был понимать, что это случайность.

«Ах, как глупо все! — говорила она себе. — И чего я ждала? Что он, увидев меня, растает, бросится ко мне, обмирая от счастья? Как глупо — все эти мои надежды, мои мечты… Как глупо!»

Ей казалось, она все бы сейчас отдала, лишь бы очутиться в Петербурге, в своем доме, закрыться в спальне, дать волю вдруг закипевшим слезам, просившимся наружу, выплакаться, а потом забыть, забыть все, что с ней произошло за последние недели, и вернуться к той спокойной, умиротворенной и пустой жизни, которую вела до недавней поры.

— Эй, эй, погодите! — позади вдруг раздался чей-то крик и топот копыт. — Стойте!

Докки обернулась и увидела скачущих к ним нескольких военных. На какое-то мгновение в ней встрепенулась надежда, но тут же притихла, и она мысленно отругала себя за невольное ожидание чуда.

— Что им надобно? — проворчал Афанасьич, недружелюбно глядя на приближающихся всадников. — Чего кричат, чай, не глухие…

— Куда едете? — спросил их, приблизившись, один из офицеров, одетый в белый мундир с аксельбантом.

— В Друю, — нахохлившись, сказал Афанасьич.

— Туда ехать нельзя, французы на Динабург и Друю идут.

— Французы ж вон там остались, — не желал сдаваться слуга, кивая в ту сторону, откуда они приехали. — За рекой.

— Их много, — ответил на это офицер. — Они и за рекой, и у Динабурга, и у Минска.

— Тьфу, — сплюнул Афанасьич, вновь забывшись, за что получил сердитый взгляд от офицера, которого, казалось, шокировало такое поведение слуги при своей хозяйке.

— Сударыня, позвольте сопроводить вас в безопасное место, — он обратился к Докки с удивившей ее настойчивостью в голосе.

Она недоуменно приподняла брови.

— Право, это слишком большая честь для меня, — сказала она. — Вы можете просто подсказать нам безопасное направление на север. Мы едем в Петербург и…

— Позвольте, мадам, — офицер сделал жест рукой, приглашая ее следовать обратно в сторону развилки. — Мне надобно проследить, чтобы вы были доставлены в целости и сохранности.

Он кивнул своим спутникам, те развернули лошадей и поскакали назад, а сам офицер с легким поклоном и соответствующим движением рукой повторил:

— Прошу вас.

Докки переглянулась с Афанасьичем. Понимая, что в подобной ситуации не следует спорить с военными, она повернула кобылу и поехала за верховыми. Слуги последовали за ней, офицер скакал сбоку. Не доезжая развилки, передние всадники, а за ними и Докки со своим сопровождением свернули влево на лесную тропинку, выведшую их через вспаханные поля к пустой деревеньке, миновав которую, по проселочной дороге, идущей через луга, они достигли березовой рощицы. Сбоку, на опушке расположились военные, к которым направились провожатые старшего офицера, сам же он поехал прямо в рощу. Докки и Афанасьич, вновь переглянувшись, последовали за ним и через несколько минут оказались на поляне, где на поваленном стволе березы сидели еще какие-то офицеры, а перед ними стояли бородатые казаки в мохнатых шапках и взволнованный господин в статском мундире, горячо говоривший:

— Откуда же я знал? Воля ваша, все думали, что французы идут. Вот я и…

— По бумагам вы закупили фураж неделю назад и тогда же свезли в магазин, — сказал один из офицеров. — А подводы где взяли?

— Да я… — статский замялся. — Э… подводы были…

Офицер перебил его, ткнув в лист ведомости, которая лежала у него на коленях:

— Все подводы к тому времени в армию забрали. За ложь и воровство под суд пойдете.

Тот испуганно оправдывался, а Докки тихо сказала Афанасьичу:

— Не понимаю… Этот вроде как арестован, а нас зачем сюда?

Тут казаки переступились, и между ними в образовавшемся просвете Докки заметила офицера в белом мундире, что привез их сюда. Он о чем-то докладывал военному, сидевшему отдельно ото всех на складном стуле.

«Верно, рассказывает, как доблестно поймал злоумышленников, а то и шпионов, направлявшихся в Друю», — подумала Докки, пытаясь разглядеть этого начальника — его загораживала спина их провожатого. Ей было видно лишь колено над пыльным сапогом да край эполета. Но когда офицер наконец отошел, она увидела, что на стуле вразвалку сидит Палевский и смотрит прямо на нее уже не тем отстраненным и равнодушным взглядом, а острым и напряженным.

Если она не упала в обморок, то только потому, что после всех переживаний этого долгого утра у нее не нашлось сил на новые волнения. Она лишь пораженно уставилась на Палевского, а он встал и направился прямиком к ней. Казаки посторонились, пропуская его, и через несколько секунд он стоял возле вконец растерянной Докки.

— Madame la baronne, вот и вы, — сказал он, снимая ее с седла. Она оперлась на его плечи, когда он взял ее за талию, и с его помощью спрыгнула на землю. Тут оказалось, что ноги ее почему-то не держат, и она бы упала, не поддержи ее Палевский в своих объятиях.

Он был так близко. И это тогда, когда она уж не чаяла его вновь увидеть. Докки показалось бы, что это сон, если бы она не чувствовала, как ее держат его сильные руки — крепко и нежно, и не видела, что его прозрачные глаза сердито смотрят на нее. Они молча взирали друг на друга, пока это молчание не прервал возмущенный голос Афанасьича:

— Ты, ваше благородие, руки-то свои при себе держи. Отпусти барыню! Слышь, что говорю?

Палевский вздохнул и, продолжая обнимать Докки за талию и прижимая ее к своему боку, бросил через плечо:

— Слышу, слышу. Не бойся, ничего с твоей барыней не случится.

И повел Докки с собой, все обхватывая ее стан. Вскоре она обнаружила себя сидящей на его стуле, и только тогда заметила, что офицеры и тот статский куда-то подевались. Дольку уводил какой-то солдат, за ним ехали стременные и Афанасьич, продолжающий сверлить Палевского глазами и ворчать что-то себе под нос.

— Сколько вас? — спросил генерал у казаков, присаживаясь возле Докки на ствол березы и беря ее за руку.

— Да, почитай, полк, — ответил один из них. Он старался не смотреть на Докки, очевидно смущенный ее присутствием.

— Отдыхайте до вечера, — сказал Палевский. — А потом смените эскадрон, что дежурит у реки.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — казак поспешно удалился с поляны в сопровождении своих товарищей.

Докки осталась наедине с Палевским.

— Цербер у вас, а не слуга, — сказал он — от него явно не укрылись недовольные взгляды Афанасьича — и склонился над ее рукой, прижался губами к тыльной стороне запястья, как когда-то под Вильной, в их последнюю встречу.

У нее побежали мурашки по коже, когда она почувствовала его дыхание и теплые губы, ее целующие. Испугавшись, что Палевский заметит ее волнение, она потянула к себе руку, он не стал удерживать ее (к немалому огорчению Докки), а выпрямился и, нахмурившись, резко спросил:

— Как вы здесь оказались?

— Нас остановил какой-то офицер и привез сюда, — объяснила Докки, думая, что он сердится из-за того, что она свалилась на его голову.

«Или потому, что я была со Швайгеном и держалась с ним за руку? — засомневалась она. — Тогда, в Вильне, он заявил, что ревновал меня. Может быть, и сейчас…»

Она посмотрела на его сердитое лицо и быстро добавила:

— Я не поняла, почему нас задержали. Верно, это был какой-то патруль, который заворачивает путников, едущих в Друю, хотя впереди нас ехала бричка, и ее не остановили. Или я со слугами выглядела подозрительно? Но вы ведь объясните им, что знаете меня и…

— Это я приказал вас найти и доставить ко мне, — в его голосе послышалась досада.

— Вы приказали?! — ахнула Докки и неимоверно обрадовалась его словам. Надежды, с которыми она совсем недавно распрощалась, вновь в ней ожили.

— Странно, что офицер не сказал мне о вашем распоряжении, — сказала она. — Признаться, я решила, что мы заехали куда-то не туда или что нас арестовали.

— Зная ваш упрямый характер, я предупредил своего адъютанта, чтобы он вам ничего не говорил, — ответил Палевский.

— У меня вовсе не упрямый характер, — обиделась Докки. — И я не понимаю, почему нужно было скрывать от меня, что это вы велели…

«Ну, почему, — подумала она с горечью. — Почему он злится на меня? Сам послал за мной, а теперь обвиняет в дурном характере и вообще ведет себя так, будто вовсе и не хочет меня видеть…»

— Упрямый, — повторил он. — И непредсказуемый. Взбалмошный. Поэтому я решил, что вам лучше не знать, к кому вас сопровождают.

Докки только открыла рот, чтобы ответить как надлежало этому невозможному человеку, но он не дал ей этого сделать и резко спросил:

— Как вы оказались на пути армий?

— Мы ехали в Петербург, — поколебавшись, сказала она, осознавая, как неубедительно со стороны выглядит ее ответ. — Не ожидала встретить вас, — добавила она поспешно, чтобы он не подумал, что она искала с ним встречи.

— Я тоже не ожидал! — рявкнул он, не скрывая своего раздражения. — О чем думала ваша голова, когда вы поехали в свой Петербург? Вы что, не знали, что идет война? Что армия отступает, а французы идут следом?

— Но я не думала, что французы зашли так далеко! — стала оправдываться Докки, задетая его словами. — Говорили, что они в Свенцянах и…

— Вся округа знает, что идут французы, — перебил он ее. — Все уходят из этих мест, а вы преспокойно направляетесь в Петербург. Задержись вы чуть, прямехонько попали бы в руки французов. Вы это хоть понимаете?!

— Теперь понимаю, — обиженно сказала она. — Но когда мы выехали…

Палевский обреченно вздохнул.

— Все едут на восток, вы же, как всегда, поперек течения, — сказал он устало.

Ей же вдруг понравилось, что он сердится. И не только оттого, что его глаза при этом красиво сверкали, но и потому что причиной его злости была она, Докки. Раз Палевский так волновался, то, возможно, он не так уж и равнодушен к ней, как хотел показать на дороге у телеги с ранеными. Она невольно улыбнулась своим мыслям.

— Не вижу в этом ничего смешного, — Палевский заметил ее улыбку. — Сейчас вы поедете со мной — до моста через Двину верст тридцать. К вечеру, думаю, доберемся. Переправлю вас на тот берег.

Пробыть с ним почти целых полдня — это показалось ей настоящим подарком судьбы, особенно после всех ее страданий во время разлуки и терзаний по поводу невозможности их встречи. Но она вспомнила о слугах, которые направлялись сейчас в Друю, и сказала ему об этом.

— Не волнуйтесь, — ответил ей Палевский. — Туда французы еще не дошли и вряд ли появятся там в ближайшие дни.

— Но ваш адъютант сказал, что ехать в Друю опасно, — сказала Докки.

— Ему нужно было привезти вас ко мне, — он пожал плечами. — Годился любой предлог, чтобы вы с ним поехали.

Она только вскинула на него глаза, не в силах сердиться за подобное самоуправство. Палевский улыбнулся.

— Я хотел вас видеть, — сказал он и только собрался что-то добавить, как вдруг повернул голову и крикнул: — Ну, что там у вас?

— Ваше превосходительство, — из-за деревьев выглянул офицер. — Карты привезли.

— Наконец-то! Давайте их сюда.

Офицер подошел и положил на ствол березы стопку карт.

Палевский стал их просматривать, а Докки не отводила глаз от него. Его волосы были взлохмачены, на подбородке проступила щетина, что придавало ему немного разбойничий вид. На нем не было шейного платка, верхние пуговицы мундира расстегнуты, и под ним виднелся край воротника белой сорочки. Один эполет был поломан, вернее, рассечен, и Докки испугалась, что он ранен. Она с беспокойством посмотрела на него, но он легко двигал плечом, разворачивая свои карты, которые, казалось, для него сейчас были важнее всего.

— Хорошо, — наконец удовлетворенно сказал Палевский. — Вот эти передайте начальнику штаба корпуса, остальные — в бригады.

Когда офицер ушел, он повернулся к Докки.

— Армии не хватает карт местностей, по которым она проходит. Сколько угодно планов Азии и Африки, но о картах Виленской и Витебской губерний никому и в голову не пришло побеспокоиться. Вот так мы готовились к войне.

— Вы не ранены? — Докки осторожно коснулась его разрубленного эполета — сейчас ее это волновало куда больше карт. — Это в стычке с французами, которые напали на вас сегодня?

— Вы видели?! — вскинулся он так сердито, что она сразу осеклась. «Ему нельзя напоминать о том, что я была на дороге во время сражения, — подумала она. — Он сразу начинает раздражаться, будто одна мысль об этом для него невыносима».

— Не ранен, — сказал он, вновь посмотрел за деревья и кивнул головой.

На поляне показался другой офицер, который принес им флягу с водой, две кружки и ломти хлеба с вяленым мясом.

— Горячая еда будет вечером, — извинился Палевский перед Докки. — Сейчас по-походному. Перекусим и поедем.

Но перекусить ему толком не дали. На поляне то и дело появлялись офицеры с докладами, на которые он отвлекался, и вопросами, на которые был вынужден отвечать. Потом привели пленного француза, и Палевский расспрашивал его о численности неприятельских корпусов, о резервах, о каких-то Удино и Мюрате. Докки, впрочем, особо не прислушивалась, а за обе щеки уплетала и хлеб, и мясо. Палевский с ухмылкой подталкивал к ней все новые ломти с таким видом, будто ему доставлял удовольствие ее аппетит. Делай так Вольдемар или кто другой, ее бы это раздражало — Докки не переносила фамильярности. Но то, что именно Палевский так заботится о ней, переполняло ее счастьем. Как и его признание, что он хотел ее видеть.

«Еще час назад я чувствовала себя безгранично несчастной, — думала она, — а теперь купаюсь в блаженстве, превращаясь в восхищенную глупышку, которая тает от одного его взгляда. Впрочем, оно того стоит».

— Наелись? — спросил он, когда Докки отказалась от очередного куска мяса.

— Благодарю вас, — ответила она и улыбнулась в ответ на его улыбку.

— Вы редко улыбаетесь, — сказал Палевский, не спуская с нее глаз. — А мне так нравится, когда вы в хорошем настроении.

— Мне тоже нравится, когда вы в хорошем настроении, — рассмеялась она. — Увы, в основном я видела вас в прескверном состоянии духа.

— Вы также не баловали меня приветливостью.

— Сами виноваты, — парировала она. — Вы постоянно провоцировали меня на ссору.

— Вот уж поистине, кругом виноват, — насмешливо сказал он и встал, протягивая ей руку. — Пора двигаться.

Докки с сожалением окинула взглядом поляну, где на какое-то время забыла о своих печалях. Казалось, ему тоже не хотелось отсюда уходить, но он сжал ее руку и крикнул, чтобы подавали лошадей.

Она почувствовала себя крайне неуютно, когда выехала с Палевским на дорогу, где его ждали офицеры, а мимо проходили эскадроны отступающего корпуса. И все, конечно же, глазели на нее.

— Не волнуйтесь, madame la baronne, — сказал он, заметив ее смущение. — Они так смотрели бы на любого человека, оказавшегося в моей компании, а уж присутствие дамы вызывает еще больший интерес.

— Но мне от этого не легче, — пробормотала Докки, бессознательно выпрямляя спину и поднимая подбородок.

— Они успокоятся, когда увидят, что вы меня покинули, — насмешливо добавил он.

Она покосилась на него, пытаясь понять, ждет ли он их расставания или не прочь продлить эту встречу. Он хотел видеть ее, но, возможно, времени, проведенного в ее обществе, ему вполне достало, и теперь он мыслями опять в своих военных делах, и ее присутствие только мешает ему отдаться им полностью.

— Если вы останетесь со мной, я буду за то только благодарить судьбу, — бархатным голосом сказал он, будто прочитал ее мысли.

Докки покраснела.

— Невозможный вы человек, — простонала она и посмотрела по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не слышит. Но свита Палевского деликатно держалась сзади, отставая от них на несколько саженей. Где-то там ехали ее стременные и Афанасьич, смирившийся, что его разлучили с хозяйкой.

— Дело ваше, барыня, — сказал он, улучив момент, когда Палевский задержался с офицерами и слуга смог к ней подъехать. — Мужчина он, конечно, видный и с характером, но опасный. Помяните мое слово, опасный, потому как себе на уме и очень хваткий. С ним ухо востро надобно держать, вот что я вам скажу.

Докки была полностью согласна с Афанасьичем, но отдавала себе отчет в том, что ей уже поздно волноваться по этому поводу. Видеть его, слышать, находиться рядом — было для нее таким счастьем, что она не хотела заранее думать, как сможет расстаться с ним и жить без него.

«Это будет после, — говорила она себе, — а теперь я хочу насладиться каждой минутой, с ним проведенной. Все эти его шуточки, двусмысленности, которые он так любит высказывать, доставляют мне не меньшее удовольствие, чем ему, даже если я от этого ужасно смущаюсь. Его же взгляды, улыбки, слова уводят меня в мечтах куда-то так далеко… Да, мне придется потом опуститься на землю, но это будет только потом…»

Она посмотрела на довольное лицо Палевского и только теперь сообразила, что он по-прежнему с непокрытой головой.

— А что с вашей шляпой? — спросила она.

— Шляпа валяется на поле боя, растоптанная копытами лошадей, — ответил он. — Но не беспокойтесь, в обозе у меня есть запасная. Присутствие женщины, помимо удовольствий, которые оно сулит, — продолжил он, понизив голос, — приносит и немалую практическую пользу. Например, она всегда заметит непорядок в туалете мужчины и обратит на это его рассеянное внимание.

Докки рассмеялась.

— Нет, вы действительно невозможны! На каждое мое слово у вас находится ответ.

— Мне доставляет удовольствие находить ответы именно на ваши слова, — ухмыльнулся он. — И вы так очаровательно сердитесь!

Она покосилась на него, скользнула глазами по его пыльному мундиру, задержавшись взглядом на сабле, висевшей у него на боку. Сабля была большой, на вид тяжелой, в потертых кожаных ножнах, позолоченный эфес которой на перекрестье украшала затейливая вязь «За храбрость». По разговорам военных она знала, что такими саблями офицеры награждались за боевые заслуги и ценились эти сабли выше любых орденов.

— А где ваша золотая сабля с алмазами? — поинтересовалась она.

— Для французов было бы слишком большой честью быть убитыми столь драгоценным клинком, — Палевский шутливо ей поклонился, глаза его блеснули. — Но при случае я непременно покажу ее вам…

— Почему наша армия отступает? — Докки, смутившись, поспешила сменить тему разговора.

— Как-то я рассказывал вам о великом стратеге — генерале Фуле, который, соорудив планы по разгрому Бонапарте в Пруссии, теперь ходит в советниках у нашего государя…

— Помню, — кивнула Докки.

— По его рекомендации наша армия разделена надвое, а на Двине построен оборонительный лагерь, призванный перегородить дорогу неприятелю, если тот вздумает там проходить.

— А Бонапарте знает об этом лагере?

— Разумеется! Такое строительство скрыть невозможно. Оно длится не один год. Туда проводились дороги, возводились укрепления…

— То есть если вся наша армия засядет в этом лагере, то французы смогут легко занять оставшиеся без защиты территории, — сообразила Докки.

— Они уже это делают, — сказал Палевский. — Французы же, но находящиеся при нашем государе, назвали лагерь образцом невежества в науке построения оборонительных сооружений.

— А командование армией?

— Выражалось мягче, но суть сводилась к одному: выбор как места для лагеря, так и сами укрепления не могли быть плодом здравого ума. Я там был и видел все невыгоды постройки. Позади укреплений находится река, а вокруг леса, где французам — если они вообще захотят устраивать там сражение — удобно будет сосредоточить свои войска, окружить и осадить нашу армию, которая окажется в ловушке. С ближайших возвышений территория лагеря полностью просматривается, сообщения внутри затруднены — словом, наихудшего для нас места сражения выбрано быть не могло. К тому же лагерь находится в стороне от стратегических направлений, и ежели Бонапарте решит пойти на Петербург или Москву, то легко обойдет его.

— Но зачем же тогда наша армия туда отходит?

— Так решил государь, — скупо ответил Палевский и похлопал своего коня по шее, чуть взъерошив его гриву у холки. Докки невольно покосилась на его сильную, чуткую руку в перчатке, ласкающую коня, и вспомнила, как приятно было ей чувствовать его прикосновения.

«Да что же это со мной творится? — смятенно думала она. — Мне мало быть в его обществе. Я мечтаю оказаться в его объятиях, хочу, чтобы вот эти руки обхватили меня и прижали к своей груди, а вот эти губы — целовали…»

Она покраснела от своих мыслей и испугалась их. Чтобы успокоиться и сосредоточиться на разговоре, Докки перебрала повод уздечки, с некоторым трудом вспомнила, о чем они беседуют, и сказала:

— После Аустерлица стало понятно, что его величество… хм… далек от военного искусства. Многие считали, что он более не будет вмешиваться в дела армии.

— Мы все на это надеялись, — признался Палевский. — Но государю нравится быть с войсками, мало того, он считает это своим долгом, а в итоге получается сумятица и полная неразбериха. По советам или предположениям своего окружения его величество дает войскам диспозиции, невозможные или ошибочные на данный момент, в то же время военный министр, который вроде как является командующим армией, не зная об этих приказах, отдает другие распоряжения, противоречащие предписаниям государя. Я то и дело получаю от одного и другого указы, по которым должен совершать противные друг другу действия. Недавно государев адъютант привез мне предписание отправиться в местечко, отстоящее на несколько десятков верст в стороне от пути следования армии. В нем было расписано к какому дню и даже часу я должен туда прибыть, хотя не объяснялось, зачем мне следует туда идти и что там делать. Барклай-де-Толли, напротив, оставил меня в арьергарде для сдерживания французов, чтобы у нашей армии было время дойти до Дриссы.

— И что же вы предприняли? — спросила Докки, пораженная хаосом в руководстве войсками.

— Написал государю, что, желая в точности исполнить его волю, двигаюсь по указанному маршруту, — усмехнулся Палевский. — Но просил при этом прислать кого-то на мое место ввиду близости неприятеля, а также дать указания, каким образом мне следует поступить, ежели противник не останется на месте и не продолжит идти по следу отходящей армии, а начнет преследовать меня. После этого его величество отдал мне новое распоряжение, оставляя меня на той позиции, которую я занимал.

— Как вы искусно вышли из положения! — невольно восхитилась Докки. — У вас явные дипломатические способности.

— Приходится приспосабливаться, — рассмеялся он. — Без дипломатии не продержишься. Нужно исполнять волю государя, приказы командующего и при этом помнить о французах, которые идут следом, и рассчитывать свои силы. Но я рад, что вы оценили мои скромные успехи на дипломатическом поприще. Если бы вы еще отдали должное и некоторым другим моим достоинствам…

— Да уж, скромность точно не относится к числу ваших добродетелей, — фыркнула Докки.

— Скромность у мужчины, да еще и солдата? — он насмешливо изогнул бровь. — Побойтесь Бога, madame la baronne. Хорош бы я был, если б робел, жеманничал и краснел по каждому поводу.

«Это было бы ужасно, — мысленно признала Докки, поймав его лукавый взгляд. — Вернее, это был бы совсем другой человек, который, несмотря на интересную внешность, вряд ли привлек бы мое внимание, как и внимание множества других женщин. Его дерзость и самоуверенность, подкрепленные острым умом и ощутимой властностью, притягивают меня куда больше, нежели любезное обхождение, деликатность или угодливая назойливость прочих. Хотя Рогозин, например, тоже отличается редкой самоуверенностью, но князю недостает ни ума, ни вот этого до мозга костей мужского духа, характера, который в изобилии присутствует у Палевского. Потому Рогозин вызывал лишь раздражение, в то время как сила и обаяние Палевского опутывают и влекут за собой, и я не нахожу в себе ни сил, ни желания им противиться…»

Она посмотрела в его манящие ясные глаза, устремленные на нее, отчаянно желая знать, о чем он сейчас думает, улыбнулась и сказала:

— Тогда будем считать, что отсутствие в вас скромности — ваше немаловажное достоинство.

Они давно съехали с пыльной дороги и теперь шагом двигались вдвоем по тропинке, которая тянулась параллельно тракту за редким рядом кустарников и деревьев. Было чуть позже полудня, солнце стояло высоко, то и дело показываясь из-за небольших облачков, и день был бы жарким, если бы не довольно прохладный ветерок. К счастью, в спешке Докки надела сизо-голубую амазонку из плотной ткани, в которой было не холодно. Машинально разгладив складку юбки на колене, она покосилась на Палевского. Он же, прищурившись на солнце, обдал ее таким взглядом, что Докки смутилась.

— У меня много достоинств подобного рода, — с очаровательной улыбкой заявил он. — И я надеюсь, что вы с ними познакомитесь поближе и определите все их преимущества.

— Ежели представится такая возможность, — кокетливо ответила она и сама поразилась своему игривому тону. — И ежели я смогу их в должной мере оценить…

— Я вам помогу, — он подъехал ближе и склонился к ней с седла. — И разыщу возможность. Среди моих достоинств есть, в том числе, предприимчивость и…

— Ваше превосходительство! — послышался голос одного из адъютантов. Палевский извинился и отъехал, а она продолжила путь по тропинке, заметив, как позади нее на расстоянии двух-трех саженей появилось два офицера из свиты графа — тот адъютант, что привел их с Афанасьичем в березовую рощу, и еще один — совсем юный и ужасно говорливый. До нее доносился его по-юношески высокий голос, взахлеб обсуждающий утреннее сражение, какие-то проблемы с походными кузницами и хорошенькую барышню, им на днях виденную.

Впрочем, Докки не прислушивалась к беседе своих сопровождающих. Отметив заботливость Палевского, не оставившего ее одну на тропинке, она стала вспоминать подробности их разговора. Не приходилось гадать, о каких своих достоинствах он не успел ей сообщить: было понятно, на что он намекает, и теперь она терзалась размышлениями по поводу того, желает ли он именно ее или просто рад любой женщине, встреченной им в походе. Еще ее смущало, что он не вспоминает об ее отъезде из Вильны, который, как она знала, не прошел для него незамеченным. Видимо, он недолго сокрушался по поводу ее отсутствия и даже не попытался найти ее, хотя при желании мог узнать адрес Залужного у Катрин Кедриной.

«О чем я думаю?! — спохватилась Докки. — Меня опять более всего волнуют и терзают личные переживания, при этом я совершенно упускаю из виду, что он на службе и отвечает за жизнь тысяч солдат и офицеров, за судьбу страны в конце концов, которая сейчас воюет. Когда я уехала из Вильны, до нападения французов оставалось менее двух недель. Если бы он и захотел отправиться за мной, то все равно не смог бы отлучиться ни из корпуса, ни от государя и своего командования. И даже теперь, когда он только покинул поле сражения, где сам чуть не пострадал, когда сзади наседают французы, а у него столько важнейших дел, я по-детски хочу, чтобы он был все время рядом, чтобы улыбался мне и флиртовал со мной, желал меня, будто мы на мирной верховой прогулке, а не на войне».

Она покачала головой, стыдясь собственного эгоизма, и посмотрела в просвет деревьев на дорогу, где неспешной рысью, бряцая оружием и удилами, все двигались бесконечные, вытянутые попарно кавалерийские отряды — усталые, но веселые солдаты в ярких запыленных мундирах на утомленных, в грязных потных подтеках лошадях.

«И Палевский — их командир», — с гордостью и восхищением подумала Докки, все более осознавая всю полноту его власти и значительности.

Услышав впереди топот копыт, она встрепенулась, но вместо Палевского навстречу ей двигались три незнакомых офицера. Докки съехала на край тропинки, чтобы их пропустить. Двое молча проехали мимо, кидая на нее любопытные взгляды, но один придержал коня и поклонился.

— Что за таинственная дама, чье пребывание здесь тщательно всеми скрывается? — с усмешкой обратился он к ней, весьма дерзкими глазами осматривая ее с головы до ног. — Позвольте представиться: полковник Шевелев, офицер по поручениям при штабе армии.

Он ждал, что она назовет себя, но Докки лишь вскинула бровь и сделала надменное лицо, намереваясь осадить бесцеремонного офицера.

— Не имею чести быть с вами знакомой, — ответила она холодно, оскорбленная как его выходкой, так и вызывающими взглядами.

Его ничуть не смутило ее сдержанное негодование.

— Мадам, что за условности во время войны? — игриво сказал он. — Сегодня мы живы, завтра — нет, так почему бы не проявить некоторую снисходительность к защитникам Отечества, хотя бы к одному из них?

Докки искоса посмотрела на щеголеватый вид полковника — чистенькую, с иголочки амуницию, белоснежные перчатки — и подумала, что уж его-то трудно причислить к защитникам Отечества, и вряд ли его блестящая сабля когда-либо покидала свои ножны.

Она промолчала, начиная сердиться на Палевского, что он оставил ее одну, как к ней подоспели офицеры, ее сопровождающие.

— Шевелев, езжайте-ка по своим делам, — резко сказал адъютант графа. — Вы получили пакет, так поспешите его доставить в Главный штаб.

— Не ерепеньтесь, Матвеев, — набычился штабной. — Нам нужно еще кое-что уточнить у Палевского, а он, говорят, находится в артиллерийской роте. Здесь же я лишь задержался поприветствовать даму.

— Дама не расположена к вашим приветствиям, — выдвинулся вперед юный офицер. Глаза его сверкали, а рука тянулась к рукояти сабли.

— Вы, штабс-капитан, не вмешивайтесь не в свое дело, — Шевелев бросил на него снисходительный взгляд мужчины, старшего по возрасту и чину, чем привел юношу в еще большую ярость.

— Это мое дело! — воскликнул он. — Дама находится под моим покровительством и защитой!

Матвеев с трудом сдержал усмешку, штабной расхохотался, а Докки послала ободряющую улыбку растерявшемуся от собственных слов штабс-капитану, который догадался, что сморозил глупость, и густо покраснел.

— Вы, Грачев, не доросли еще покровительствовать дамам, — презрительно фыркнул Шевелев. — Вам…

— Полковник, — адъютант Палевского остановил штабного взглядом. — Вы искали его превосходительство?

Он кивнул за свое плечо, и Докки, оглянувшись, увидела, что к ним галопом приближается Палевский. Ее сердце встрепенулось, и в который раз она залюбовалась его легкой посадкой в седле и решительным видом. Кисти серебристо-черно-оранжевого шарфа, опоясывающего талию, развевались от скачки, золотое генеральское шитье на воротнике и обшлагах мундира сверкало на солнце. Офицеры моментально вытянулись, не сводя глаз с приближающегося командира. Докки заметила, с каким восхищением смотрел на Палевского юный штабс-капитан и уважением — адъютант. Штабной суетливо одернул мундир, его спутники, отдавая честь, потеснились в сторону, пропуская генерала.

«Настоящий полководец, лидер, которому все рады повиноваться, — думала она, наслаждаясь осознанием того, что этот поразительный человек сейчас спешит присоединиться к ней и на данный момент ищет ее общества. — И это не сон, это происходит на самом деле, истинное чудо из чудес…»

Приблизившись, Палевский осадил своего гнедого.

— Что происходит, господа? — требовательно поинтересовался он. Его пронзительные глаза скользнули по Докки и сурово обвели до сих пор пунцового Грачева, нахмуренного адъютанта и пришедшего в замешательство Шевелева.

Штабной кашлянул.

— Помимо пакета нам было еще поручено доставить пленного офицера, ваше превосходительство, — сообщил он. — Но начальник штаба Еремин сказал…

— Правильно сказал, — перебил его Палевский. — Пленный был отправлен в Главную квартиру. Что еще?

— Все, ваше превосходительство, — пробормотал Шевелев. — Только главнокомандующий…

— Все в бумагах, — заявил Палевский. — Я вас более не задерживаю, тем более что вас с нетерпением ждут в штабе армии.

— Так точно, ваше превосходительство, — штабной отдал честь, развернул коня и поскакал вперед. За ним последовали его сопровождающие.

— Матвеев? — граф посмотрел на адъютанта.

— Пытался навязаться даме, — лаконично доложил тот.

Палевский понимающе ухмыльнулся, кивком отпустил офицеров и повернулся к смятенной Докки.

— Вас ни на минуту нельзя оставить одну, — глаза его насмешливо сверкнули, но в голосе слышалась ласка.

— Вот и не оставляли бы, — отозвалась она сердито.

— Я бы с радостью, — признался он, — но дела…

Они двинулись по тропинке. Докки ждала, что он обвинит ее в кокетстве, но Палевский только хмыкнул:

— Этот Шевелев — известный волокита. Я надеялся, что вас не заметят, но штабные видели вас со мной на поляне и, видимо, уже всем проболтались.

Докки встревожилась.

— Не хватало еще сплетен обо мне в армии!

— Никто не знает вашего имени, — Палевский явно пытался ее успокоить.

— Но кто-то мог видеть меня в Вильне, — напомнила она ему.

— Тогда пойдут разговоры, — признал он. — Ну, одним слухом меньше, одним больше…

— И то правда, — согласилась Докки. Сплетни о ней все равно уже ходят, а радость от встречи и общения с Палевским стоит гораздо больше очередных разговоров.

— Соскучились без меня? — вдруг спросил он, наклонившись к ней с седла.

Она хотела сказать, что ей не дали скучать, но передумала и лукаво произнесла:

— Конечно, вы же оставили меня в одиночестве.

— Зато вернувшись, застал возле вас целую компанию, — припомнил он. — Видимо, мне не дождаться, когда вы признаетесь, что вам без меня скучно и никакое другое общество не сможет восполнить моего отсутствия.

— А зачем вас вызывали? Какие-то сложности? — спросила она, уходя от столь легкомысленного разговора, который мог завести их невесть куда.

— Наши сложности пока на том берегу реки, — сказал Палевский и усмехнулся, показывая, что прекрасно понял ее уловку. — Замучили штабные курьеры — то им скажи, да это доложи. Возят туда-сюда пакеты… Командующий армией прислал конвой за французским пленным, но перед этим того затребовали к государю. Еще нужно было уточнить нашу новую диспозицию, решить проблему с походными кузницами, отправить в госпиталь одного офицера — он получил удар саблей по ноге, но никак не хотел уезжать из корпуса.

— А где находится госпиталь?

— За Двиной, — ответил он и нахмурился. — Интересуетесь, где Швайген?

— В том числе, — рассердилась Докки. — Человек ранен, а вы…

— Рана у него легкая, ничего с вашим полковником не случится. И мне не нравится, что я постоянно встречаю вас с ним и каждый раз вы держитесь за руки.

— Вы еще припишите мне этого штабного…

— Штабного не припишу — знаю, вы не виноваты, но я слишком часто застаю вас со Швайгеном.

— Не часто, а всего второй раз!

— И одного раза многовато.

— Вы не можете запретить мне разговаривать со знакомыми, в том числе держать их за руки, — завелась Докки, недовольная собственническими заявлениями Палевского. Ей была приятна его ревность, но он не имел никакого права накидываться на нее из-за обычного рукопожатия.

— Представьте, что мы с вами поменялись местами, — мягко сказал Палевский.

— То есть? — она недоуменно вскинула брови.

— Почему-то мне кажется, ежели б вы то и дело заставали меня с какой-нибудь дамой, которую я держал бы за руку и нежно ей улыбался, вам это тоже не очень-то понравилось.

Он был прав.

«Ну, да, конечно, — укорила себя Докки. — Мне бы это точно не понравилось. Я бы ужасно ревновала его, как ревную сейчас ко всем женщинам в его прошлом и будущем. Но я не могу в этом так легко признаться, как это делает он. Никак не могу признаться!»

— Вы тоже здороваетесь с дамами, — уклончиво сказала она. — И я вовсе не намерена на вас из-за того злиться.

— Ой ли? — хмыкнул Палевский, искоса взглянув на нее, но не стал продолжать эту тему, а завел разговор о государе, чье присутствие в армии, судя по всему, раздражало генералов куда больше, чем преследующие их французы.

— Он приказал взять под арест одного пехотного полковника, чей полк на марше имел несчастье попасться на глаза его величеству. Проезжая в коляске мимо солдат, государь остался крайне недоволен тем, как они шли. То есть не маршировали, оттягивая носок, и не держали оружие с поднятым локтем. При этом как-то не учитывалось, что люди за эти дни оставили за собой более двухсот верст, находясь в походе с рассвета до заката. Государь заявил, что подобная суровость по отношению к командиру, распустившему дисциплину в своем полку, видите ли, необходима при настоящих обстоятельствах. Можно только представить, какие кары обрушились на мою голову, ежели бы государь увидел сейчас меня без шляпы, в пыльном мундире с полусрубленным эполетом. Наверное, сослал бы на каторгу…

— Вы шутите? — фыркнула Докки.

— Ничуть. Ежели б вы знали страсть нашего государя к муштре, то отнеслись к моим словам куда серьезнее. К счастью, его величество укатил в дрисский лагерь, где сейчас принимает судьбоносные для страны решения: оставаться армии в этой мышеловке или отыскивать какие-то другие пути ведения войны.

— Приходится лишь надеяться, что решение будет разумным, — сказала Докки.

— Разве что надеяться. У нас же есть гениальное стратегическое укрепление Фуля, — напомнил ей Палевский. — Мы отступаем в этот лагерь без определенного плана, ожидая указаний его величества, который говорит что-то о времени, которое мы должны выиграть, о превосходстве сил французов, чья армия, как теперь выясняется, чуть не вдвое превышает нашу. Что вызывает вопросы, в частности, почему мы, зная о грядущей войне, не подготовились к ней, не собрали надлежащие войска, не продумали действия в случае ее начала, а лишь маршировали да выполняли предписания, составленные иностранцами и государевыми адъютантами, не имеющими понятия о военных делах.

Докки помрачнела, раздумывая об услышанном. Ранее ей представлялось, что та блестящая армия, которую она видела на параде в Вильне, мгновенно разгромит французов, если они осмелятся вступить на нашу территорию. Когда пошли слухи об отступлении, она думала, что это какой-то стратегический маневр, призванный обмануть противника и нанести ему вскоре сокрушающее поражение. Но теперь все указывало на то, что война будет не только долгой, но и тяжелой, и чем это все закончится — одному Богу известно. Бонапарте, играючись, захватил почти всю Европу, а русская армия и в австрийской, и в прусской кампаниях была им наголову разбита, после чего последовал унизительный для России мирный договор с Францией. Ежели еще и государь продолжит командовать нашими силами, то казалось неизбежным проигранная война.

— На нашей стороне климат и пространство, — тем временем говорил Палевский. — Уже сейчас французы вынуждены рассредоточивать свои силы, чтобы идти за двумя армиями.

— Я как раз хотела спросить, почему у нас вдруг оказались две армии? Ведь если их объединить, то, наверное, мы могли бы на равных сразиться с Бонапарте?

— Увы. Даже объединенная армия будет на порядок меньше французской. Разъединили Западную армию на две опять же по плану Фуля. Одна должна была сидеть в дрисском лагере в ожидании противника, второй предписывалось нападать на французов в открытом поле и их «тревожить». При этом как-то не учитывалось, что вокруг лагеря густые леса, через которые армия без дороги не сможет даже продраться, не то что маневрировать. Ну и, конечно, никто не может заранее предполагать, куда пойдет Бонапарте. Впрочем, — добавил он, взглянув на расстроенное лицо Докки, — сейчас даже к лучшему, что наши армии разъединены. Сражение мы пока дать не можем, преследуя же две армии, французы, как я уже говорил, разъединяют и свои силы. Мы быстро отступаем, они пока присматриваются, наблюдают за нашими действиями. Потом Бонапарте придумает какой-нибудь свой неожиданный ход. Например, пойдет между нами клином, чтобы попытаться разбить нас поодиночке. Но мы еще посмотрим, как это у него получится.

— Странно, что армии были собраны возле Вильны, ежели предполагалось отступление на Двину.

— Никто этого не понимает, — усмехнулся он. — В Литву переводились магазины с оружием и продовольствием, которые теперь или сожжены, или оставлены неприятелю, потому как вывезти все вряд ли представилось возможным. Нам теперь не хватает ни еды, ни фуража, к тому же везде идет повальное воровство. Комиссионеры по снабжению получают средства на закупку необходимых для армии припасов, но деньги кладут себе в карман, а пустые магазины сжигают под предлогом приближения неприятеля. Вы видели на поляне одного из них — якобы он неделю назад закупил провиант, но, услышав о приближении французов, сжег его. И все знают, что он лжет, поскольку к этому времени почти все подводы в округе забрали в армию и ему просто не на чем было свозить те десятки пудов зерна и сена, которые записаны в его бумагах. То есть он уничтожил пустой магазин, а средства, на то выделенные, присвоил себе.

— И что теперь с ним сделают?

— Я предложил сжечь его вместе с магазином.

Докки с ужасом вскинула глаза на Палевского. Он улыбнулся.

— Пошлем бумаги в суд. Хотя какой теперь суд? Выйдет сухим из воды. А на войнах всегда наживались и будут наживаться. Таким людям нет дела ни до чего, лишь бы уворовать: у своих, у французов, еще у кого — без разницы.

Глава IV

Они остановились на короткий привал у одной из речушек, коими изобиловали здешние места. Докки догадывалась, что Палевский, как и его солдаты, продолжал бы ехать без задержки, но, щадя ее силы, — а она действительно притомилась, — дал ей возможность привести себя в порядок и размять ноги. Подобная забота во время похода казалась особо ценной, поскольку занятость его была очевидной. И во время пути, и на привале генерала не оставляли в покое как подчиненные, ожидающие его распоряжений по многочисленным проблемам, так и командование, от которого беспрестанно приезжали курьеры с пакетами.

Палевский ловко расправлялся с бездной наваливающихся на него дел, что свидетельствовало как о большом опыте, так и изрядной гибкости его ума.

— Никогда не думала, что у генералов столько забот, — призналась Докки, когда они вновь отправились в путь. — Мне почему-то казалось…

— …что генералы лишь красуются мундирами и наградами, — усмехнулся Палевский. — Расхожее мнение. Впрочем, лучше бы оно таким у вас и оставалось. Думаю, все эти походные будни не слишком интересны.

— Отчего же? Напротив, — заверила его Докки. — Я узнала вас совсем с другой стороны и, по правде говоря, не могу не отдать должное вашим умениям, о которых и прежде была наслышана.

Она не просто отдавала должное его дарованиям, она восхищалась ими. Его самоуверенность, прежде ее обескураживающая, возникла не на пустом месте и исходила от сознания собственных сил и способностей, которыми он был сполна наделен. Палевский в полной мере заслуживал любовь и уважение, даже преклонение, которое испытывали к нему и его друзья, и сослуживцы, и подчиненные. Было так естественно полюбить его, и она не могла бы отдать свое сердце более достойному человеку.

Он посмотрел на нее испытующим взглядом, и Докки вспыхнула, сообразив, что своими словами вновь дала ему возможность подтрунивать над собой. Но Палевский помолчал, а затем сказал:

— У вас изумительные глаза, они так мягки, когда вы покойны, так сверкают, когда вы гневаетесь, но почему-то всегда печальны.

Докки растерялась, не ожидая подобного комплимента, а поэтичность, которую он вдруг выказал, поставила ее в еще больший тупик.

— Хм, — смущенно кашлянула она.

Годы, проведенные в свете, научили ее принимать комплименты и отвечать на них. Обычно она отделывалась шутливым протестом, ироничным откликом или строгой отповедью — в зависимости от выражений и ситуаций, при которых они были произнесены. Еще в Вильне она могла с легкостью парировать слова Палевского, но сейчас у нее не поворачивался язык обернуть их шуткой, поскольку он говорил серьезным и искренним тоном. Ей было необыкновенно приятно услышать комплимент из его уст, но она никак не могла решить, как ей следует ответить, чтобы не показаться глупой или неблагодарной, объяснять же, почему у нее печальные глаза, и вовсе было невозможно.

— Вам к лицу цвет вашей амазонки, — продолжал он, так и не дождавшись ее ответа, и окинул ее таким взглядом, что она порозовела.

— Впрочем, вы всегда одеваетесь с большим вкусом, — добавил он.

— У меня есть для того возможности, — сказала она, чтобы хоть что-нибудь сказать, но поняла, что намек на собственные средства был сделан ею некстати, и запнулась.

— Согласитесь, вкус нельзя приобрести за деньги.

— Но они позволяют пользоваться услугами хорошей модистки, — пробормотала Докки, хотя в глубине души считала, что никакая портниха не способна изменить дурной вкус богатых клиенток, которым и деньги не помогали выглядеть элегантно.

Чтобы не продолжать разговор о модистках — это вряд ли могло представлять интерес для Палевского, Докки заговорила о лошадях, зная, что эта тема увлекает любого мужчину. Так и оказалось. Обсудив достоинства и недостатки известных верховых пород и сойдясь на том, что темные масти лошадей предпочтительнее светлых, они весьма оживленно побеседовали о музыке и живописи, во многом, как выяснилось, имея общие предпочтения. В литературе — также дуэтом — были заклеймены Коцебу, Измайлов и Шаховской, отдано должное Карамзину, древнегреческим трагедиям и английским романам. Но если Корнеля они одновременно поставили выше Расина, то не сошлись во взглядах на «Страдания юного Вертера». Палевский назвал героя романа скучающим бездельником и нытиком, Докки же относилась к Вертеру с немалым сочувствием. В итоге они признали, что в России, увы, нет писателей подобного уровня, затем увлеченно обсудили некоторые моменты «Левиафана» Гоббса и перешли к истории, в которой Палевский обладал превосходными знаниями.

— Дарий Первый, — говорил он, — собрал огромное войско и напал на скифов. Те были вынуждены отступить в глубь своих территорий, прибегая к излюбленной тактике выжженной земли и изматывания врага. Скифы уходили, угоняя с собой скот, уничтожая траву и засыпая источники. Одновременно конницей они нападали на отдельные отряды персидской пехоты и их истребляли. Долгое преследование скифов истощило армию Дария, и он, не имея достаточных запасов продовольствия, как и возможности вступить с противником в открытый бой, отступил и вернулся домой без победы. Но такую войну можно вести, только имея большие территории, какие есть у нас. Царь Петр Алексеевич использовал скифскую тактику в войне со шведами.

— После Аустерлица, — сказала Докки, — Бонапарте якобы заявил, что европейские государства, затевая войну с Францией, могут поплатиться не только своими провинциями, но и собственным существованием. Лишь побежденная Россия может удалиться в свои степи.

— Пруссия потеряла половину своих земель, и в любой момент Бонапарте может ее полностью стереть с карты, — кивнул Палевский. — С Россией воевать сложнее. Нам есть куда отступать. Французская тактика известна: одно-два больших сражения и почетный мир. Мы же сейчас всячески избегаем прямого столкновения. И хоть ретируемся под давлением обстоятельств — о нарочном заманивании противника речь пока не ведется, — с армией уходят и местные жители, которые уносят не только свои пожитки, но и провизию, уводят с собой скот. Французы тянутся за нами в глубь страны и без битв уже лишаются своего огромного войска, рассеивая силы не только в погоне за двумя нашими армиями, но и из-за походных неурядиц, болезней и отсутствия пропитания.

— Но таким образом мы можем довести их до Сибири, — Докки представились все западные и центральные губернии, занятые французами.

— Государь заявил, что готов отступать до самого отдаленного уголка России, — усмехнулся Палевский.

— «Не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не спасешься», — припомнила она. — Сначала нам непременно нужно проигрывать войну, чтобы затем одержать победу.

Ей очень нравился этот мирный и занимательный разговор, выявивший не только эрудицию Палевского, но и глубокое понимание многих затронутых вопросов. Его интересы, в отличие от многих военных, не ограничивались узким кругом служебных занятий.

— А чем вы занимаетесь в Петербурге? — спросил он. — Посещаете какие-то собрания, ходите в театры?

— Всего понемножку, — отвечала Докки. — Я не большая любительница театра, но иногда с удовольствием слушаю оперу. Прежде заезжала на литературные вечера, но количество плохих поэтов с каждым разом удваивалось, и для меня превратилось в пытку выслушивать их кошмарные элегии и сонеты.

— Могу себе представить, — Палевский рассмеялся. — Наш юный штабс-капитан Грачев — вы его видели — сочиняет стихи с бесконечными зефирами, пастушками, дубравами и фимиамом, увлеченно рифмуя «наслаждение — уединение», «трепетать — воздыхать». И все свои творения любит зачитывать вслух. Как видят его с бумагой в руках, все начинают разбегаться кто куда… А свои вечера вы устраиваете?

— Да, устраиваю. Небольшой круг знакомых и гостей.

— И о чем на них ведется речь? Политика, философия или, напротив, моды, рукоделие? — В его тоне ей послышалась снисходительность, потому она вспыхнула и сказала:

— Путешествия.

— Путешествия? — Палевский поднял бровь, и Докки подумала, что у него есть несколько отвратительных привычек, среди которых не последнее место занимают его вечные насмешки и вот эта манера чуть что изгибать бровь. Хотя было нужно признать, выглядел он при этом очаровательно.

— Путешествия, — повторила она, имея все основания гордиться своим салоном. — У меня собираются люди, увлеченные странствиями по разным местам. Одни делятся своими впечатлениями от поездок, другие с удовольствием их выслушивают.

— Так вы любите путешествовать? И какие места вы успели посетить?

— Я нигде не бывала, — с горечью ответила Докки. — Только мечтаю увидеть мир, и потому мне так занимательны рассказы о странах, о которых я имею представление лишь понаслышке.

— Вас притягивает экзотика? Восток, Вест-Индия или…

— Я бы очень хотела увидеть Европу, но все эти годы там идет война, и даже во время перемирий я так и не решилась туда поехать.

Тут ее прервали, поскольку прибыло сообщение от эскадрона, оставленного следить за передвижениями противника.

— Французский авангард пытался переправиться через реку, но отступил после небольшой стычки с моим отрядом, — сообщил ей Палевский и повернулся к подъехавшему офицеру. Тот просил дозволения отправиться со своими солдатами на помощь заградительному эскадрону.

— К вечеру их сменят казаки, — сказал генерал. — Вы продолжаете отступать вместе с корпусом.

Офицер пытался уговорить его изменить решение, но Палевский был непреклонен и, едва тот удалился, сказал Докки:

— Подполковник славится своей неустрашимостью, но все его стратегические и тактические способности ограничиваются приказом «Вперед!». Ежели его отправить сторожить французов, он на них тут же и нападет. Дерзость похвальна в бою, но когда она заменяет рассудок, то становится опасной и бессмысленной. Хорошо, мне прислали казаков — я просил о том командующего. От них ничего на свете укрыться не может: везде все высмотрят, обо всем дадут знать, да и дерутся необыкновенно.

— Ваше превосходительство! — на тропинке появился адъютант Матвеев, ведя в поводу оседланную крупную вороную кобылу. — Прибыл нарочный. Вас срочно вызывают.

Палевский спешился с усталого гнедого и без всякого усилия вскочил в седло свежей лошади.

«Все-то он может и все умеет», — подумала Докки, следя за ним восхищенными глазами.

Тем временем Матвеев увел гнедого, а Палевский обратился к Докки.

— Мне надобно ехать в штаб армии, — сказал он. — Вас сопроводят до моста через Двину и переправят на тот берег. Я постараюсь вернуться скорее, чтобы успеть попрощаться с вами, но все может быть.

Он взял руку Докки и прикоснулся губами к ее запястью. Она даже не успела почувствовать его поцелуй, как Палевский уже мчался вперед и вскоре исчез из виду, а к ней подъехал адъютант и предложил следовать за ним.

— Куда орел подевался? — спросил Афанасьич, поспешив занять освободившееся место подле своей барыни. Впереди них ехал Матвеев с младшим офицером; стременные и выделенный для баронессы эскорт из десятка солдат следовали сзади.

— Вызвали к начальству, — рассеянно ответила Докки, погрузившись в собственные думы.

Сомнения и неуверенность, мучительное беспокойство и боль расставания — все вновь ожило в ней после внезапного отъезда Палевского. Только что ей казалось, что у них есть время, как оно неожиданно истекло, и многое между ними так и осталось упущенным и недосказанным. Докки корила себя, что не воспользовалась в полной мере, не оценила и не насладилась непредвиденным подарком судьбы — этой встречей с Палевским, так быстро закончившейся. Хотя генерал и проявил к ней явный интерес, а его забота и внимание позволяли надеяться, что она перестала быть для него «ледяной баронессой», ради тщеславия и корысти разбивающей чужие сердца, ей хотелось мечтать о большем. О том, что было несбыточно — сейчас и потом.

«Ну и что, — говорила она себе, — что из того, если мы обнаружили общие интересы, если нам есть о чем поговорить, если мы иногда понимаем друг друга с полуслова? Я чувствую, что нравлюсь ему, но тем больнее осознавать, что счастье могло бы улыбнуться, не будь оно невозможно по очень многим причинам».

Афанасьич более не задавал ей вопросов, замолчал, и Докки была ему за это благодарна. Она не сомневалась, что он знает о ее чувствах к Палевскому — угадал их еще в Вильне, получил им подтверждение в Залужном, когда она так тяжело переживала разлуку с графом, а сегодня в них окончательно убедился. Мрачный вид слуги, его задумчивость и непривычно беспокойное выражение глаз — все указывало на то, что он понимает ее страдания и сам мучается из-за невозможности взять на себя хотя бы часть ее боли или облегчить ее.

Напрасно она всматривалась в проезжающих по дороге всадников, каждый раз надеясь, что один из них окажется Палевским. Он так и не появился ни на пути следования корпуса, ни когда сопровождающие их офицеры свернули влево на дорогу, ведущую к мосту. Докки то и дело будто невзначай оглядывалась, но в конце концов была вынуждена смириться с тем, что граф уже не появится.

На закате они добрались до переправы, где увидели лишь останки недавно сожженного моста. Матвеев в замешательстве посмотрел на обуглившиеся опоры и вытащил из планшета карту.

— Следующий мост выше по течению, примерно в десяти верстах отсюда, — он задумался, изучая по карте дороги, туда ведущие.

Докки похлопала по шее измученную Дольку.

— Наши лошади не смогут сегодня пройти еще десять верст, — тихо сказала она Афанасьичу, встревоженная неожиданным препятствием на пути. Здесь, в безлюдье, она чувствовала себя крайне неуверенно.

«Все было бы по-другому, будь рядом Палевский, — затосковала Докки. — Он-то всегда придумает выход из любого, даже самого неприятного и опасного положения. Такой сильный, такой надежный…»

— Посмотрим, — хмуро ответил Афанасьич. — Не дойдут — остановимся где по дороге. Французы вроде далече остались.

Докки представила себе, как они ночуют на сырой земле в лесу, и ей стало совсем не по себе.

— Придумаем что-нибудь, — Афанасьич обернулся на дорогу, по которой они приехали.

— Считай, дела все наши разрешены, — вдруг сказал он и кивнул назад.

Докки повернула голову и увидела всадников, во весь опор скачущих в их сторону. Среди них — она не сразу поверила своим глазам — был Палевский. Сердце ее чуть не выпрыгнуло из груди, она даже не пыталась сдерживать радость.

— О, это он! — прошептала Докки, генерал махнул рукой своей свите, офицеры придержали лошадей, а он поспешил к ней.

— Не гадала уж вас увидеть, — сказала Докки, чуть задохнувшись от переполнившего ее ощущения счастья.

— Ежели я говорю, что постараюсь, то я очень стараюсь, — взгляд его лучился улыбкой.

— Не мог же я расстаться с вами, не попрощавшись как следует, — тихо добавил он, так выразительно посмотрев на ее губы, будто собирался поцеловать ее, как тогда, в роще.

Докки часто вспоминала тот их единственный поцелуй, не раз мечтала вновь оказаться в его объятиях и почувствовать его губы на своих губах, и теперь внутри у нее все задрожало при мысли, что он хочет того же. Она вспыхнула и невольно оглянулась на Афанасьича, который усердно рассматривал останки моста. Палевский же, внимательно за ней наблюдающий, довольно хмыкнул, сжал и отпустил ее руку и посмотрел на реку.

— Балбесы, — беззлобно, но с некой досадой в голосе сказал он. — Должны были сохранить часть мостов для армейских надобностей, а сожгли почти все. Особенно отличился один из флигель-адъютантов государя, которому было поручено в случае необходимости истребить переправы. Пылая усердием, он поспешил исполнить задание, умудрившись сжечь не только мосты, но и провиантские магазины во всей округе, тогда как французов здесь еще не было и близко. Интересно, где государь находит этих остолопов?

— Вероятно, ему нравится окружать себя усердными исполнителями, — смеясь, предположила Докки, которую уже не страшило ни отсутствие моста, ни прочие затруднения. Рядом с ней находился Палевский, и все остальное было уже неважно.

— И красноречивыми, — добавил он. — Поскольку, убежден, каждому своему поступку они умеют придать красивую наружность и доказать, что все, ими сделанное, имело все основания быть сделанным именно так, а никак иначе.

Палевский развернул свою лошадь и жестом пригласил Докки ехать с ним.

— Тут недалеко до квартиры, которую для меня обустроили, — сказал он. — Барская усадьба, оставленная владельцами. Не все успели вывезти, так что можно будет переночевать с некоторыми удобствами. Вы еле держитесь, устали, — в голосе его прозвучала нежность, которая растрогала Докки и придала ей сил.

Она действительно с трудом сидела на лошади — как ни любила верховую езду, выдержать целый день в седле было непросто. И могла только удивляться, как Палевский столь легко переносит этот напряженный поход, всюду успевает, носится взад и вперед и даже не выглядит усталым. Она же была голодна, у нее болела спина и затекали ноги, хотя все это казалось неважным по сравнению с радостью, которую она испытывала, находясь в его обществе.

Они отправились в путь и вскоре въехали в распахнутые ворота просторного двора, в глубине которого стоял желтый с белыми колоннами барский дом, по второму этажу опоясанный балконом с фигурной балюстрадой. У круглой клумбы, полной пенистых шапок бело-розовых пионов, притулилась развалившаяся телега, груженная пустыми книжными шкапами. Дорога перед особняком и газоны были захламлены мешками, тряпками, ящиками, бочками и разномастной мебелью, в спешке брошенной хозяевами. По двору ходили солдаты, подбирая и перетаскивая мебель в дом.

— Мы со штабом расположились в левом крыле, а вам предоставим правое, — сказал Палевский, снимая Докки с лошади. — Разместим со всем доступным комфортом. Поужинаете и пойдете отдыхать.

Она только кивнула, пытаясь устоять на онемевших ногах, что оказалось возможным лишь благодаря крепкой руке генерала, поддержавшей ее за талию. К ним подбежал младший офицер — забрать лошадей.

— Долька, — Докки нашла в себе силы потрепать потную шею измученной кобылы, выдержавшей столь долгий и утомительный путь.

— С ней все будет в порядке, — успокоил ее Палевский. — Сейчас и оботрут, и накормят, и напоят.

Он хлопнул по крупу свою вороную.

— И за Прозерпиной проследят.

— Прозерпина? — Докки издала смешок, Палевский рассмеялся:

— Приходится оправдывать свое прозвище.

Коней увели, Афанасьич с сумками, снятыми с вьючной лошади, пошел в дом. Генерал довел Докки до парадной двери и сообщил, что через полчаса будет ужин.

— Разносолов не обещаю, но найдем, чем подкрепиться, — улыбнулся он ей и повернул обратно во двор, а Докки медленно поднялась на второй этаж, где в отведенной ей комнате хлопотал Афанасьич. Это была большая полупустая спальня с массивной кроватью в центре, вынести которую в двери можно было лишь распилив на части.

— Сейчас застелю нашими простынями, — сказал слуга, распаковывая сумки. — Одеяла и подушки вам принесли, не ахти какие, но сойдет для военного времени. Печку растоплю и воду согрею. Во дворе чан видел подходящий, вам помыться.

Докки без сил опустилась на один из разномастных стульев, поставленных в ряд вдоль стены, и вытянула ноги.

— Не хлопочи сильно, — сказала она. — Тоже ведь устал.

— Мое дело служивое, — возразил Афанасьич. — Опять же мужику легче перенести и дорогу, и неурядицы всякие, нежели женщине. Намаялись, поди, целый день на лошади. Ну, ничего, сейчас отдохнете.

Он вышел из комнаты, а Докки сняла сапожки, переобулась в легкие комнатные туфельки и надела домашнее платье, предусмотрительно уложенные горничной, а когда принесли воду, наскоро умылась и причесалась, скрутив волосы в узел на затылке.

— Орел вас уж поджидает, — сообщил Афанасьич из-за двери.

Докки, чувствуя себя куда бодрее, вышла в коридор и увидела Палевского. Он стоял на лестничной площадке, облокотившись о перила, и она чуть не споткнулась под его взглядом, которым он окинул ее лицо и фигуру.

— Вы так прелестны, madame la baronne! — шепнул он ей, едва она приблизилась. Докки зарделась, как юная барышня, а он, пожимая ее пальцы, своим низким волнующим голосом, от звука которого ее кожа покрывалась мурашками, продолжил:

— Божественное видение, при виде которого так легко потерять голову.

— Вы-то ни при каких обстоятельствах ее не потеряете, — пробормотала она.

— Наверное утверждать сие невозможно, — ответствовал он и склонился, целуя ее руку.

«Как всегда — насмешничает, — подумала Докки, тая от прикосновения его губ. — И поступает по всем правилам обольщения: улыбки, взгляды, комплименты, прикосновения… И прекрасно понимает, что это действует безотказно на чувствительные женские сердца. Обворожителен до невозможности…»

Его волосы были еще влажны — за эти полчаса он успел привести себя в порядок, побриться и переодеться в чистое. На выцветшем полевом мундире красовались целые эполеты, шею обвивал черный платок, сапоги сверкали. Докки покосилась на свое свежее, но не глаженое муслиновое платье, вспомнила небрежно скрученный узел волос и отсутствие чепчика на голове — он был порядочно измят в сумке, что она решила его не надевать.

— Ступай! — вдруг сказал Палевский, глядя ей за плечо. Докки поворотилась и увидела в коридоре Афанасьича, настороженно на них взирающего.

— Ступай, здесь я в ответе за твою барыню, — повторил генерал таким тоном, что Афанасьич, заворчав, скрылся за дверью своей комнаты.

— Не слуга — дуэнья, — хмыкнул Палевский.

— Он мне очень предан, — пояснила Докки.

— Я так и подумал, — он еще раз сжал ее руку и сказал уже серьезно: — Внизу собрались мои штабные. Воодушевленные присутствием дамы, они расстарались на славу при подготовке ужина. Мне придется их вам представить. Но ежели вы против, еду принесут в вашу комнату.

Докки еще днем поняла, что ее появление в корпусе Палевского все равно не останется незамеченным. Даже если ее не узнают, слухи все равно пойдут. Теперь было уже поздно прятаться ото всех. Кроме того, для нее была дорога каждая минута, проведенная в обществе графа.

— Нет, нет, — сказала она. — Мне будет приятно познакомиться с вашими сослуживцами.

— Тогда пойдемте.

Он помог ей спуститься по лестнице и ввел в столовую, где у большого обеденного стола стояли офицеры. При виде Докки они вытянулись, и Палевский представил ей начальника своего штаба, заместителей, адъютантов и еще нескольких офицеров из командования корпусом и бригадами. Ее усадили на лучшее место, Палевский сел рядом, и они приступили к ужину, который оказался, по мнению голодной Докки, выше всяких похвал. Был и горячий суп, и жареное мясо, гречневая каша с уткой, свежие овощи, теплый, только испеченный хлеб и вино.

— Из хозяйских подвалов, — объяснил Палевский, наливая в высокие бокалы, обнаруженные в доме, красное терпкое на вкус вино.

Помянув павших товарищей, выпили за победу над французами, за сегодняшнее успешное сражение. Докки поразилась про себя, вспомнив, что только утром наблюдала за боем. События этого долгого дня отодвинули схватку на лугу куда-то далеко-далеко. Говорили о французах, о Бонапарте, об отступлении русской армии, о походных проблемах и распоряжениях командования. Докки, уже немного разбираясь в этих военных делах, с интересом прислушивалась к разговорам, не забывая отдавать должное еде, которую ей то и дело подкладывал на тарелку Палевский, выбирая для нее самые лучшие куски.

— Можете представить, весь эскадрон несколько часов искал эту лошадь, — рассказывал один из командиров и, обернувшись к Докки, пояснил: — У одного офицера отвязалась и убежала запасная лошадь. Он так был убит этой потерей, что солдаты и офицеры эскадрона бросились ее искать по всему лесу.

— Такая ценная лошадь? — удивилась она.

— Да обычная лошадь, — со смешком сказал кто-то, — просто ее некогда поцеловала дама сердца подполковника, потому он этой лошадью крайне дорожил.

Докки была растрогана.

— Как это мило, — сказала она. — И что, нашли ее?

— Нашли. Подполковник был счастлив, эскадрон — тоже, потому как смог вернуться на марш.

— Ежели бы вы поцеловали мою лошадь, я бы тоже ею весьма дорожил, — склонившись к ней, прошептал Палевский. — Хотя предпочел, чтобы вместо лошади вы поцеловали меня.

Докки смутилась и строго посмотрела на него, стараясь скрыть, как приятны ей эти слова. Его глаза улыбались.

«Ох, что же он со мной делает?» — подумала она и попыталась сосредоточиться на разговоре офицеров, который зашел о каком-то улане, зачисленном сегодня в один из эскадронов. Как поняла Докки, этот улан был артиллеристом, но желал служить в кавалерии. Он ушел из своей роты и записался в уланский полк, где по стрижке волос его уличили и еще в Вильне приговорили к смертной казни за дезертирство. Приговор не успели привести в исполнение — в город вступил неприятель. Этот бедолага попал в плен, бежал, добрался до нашей армии, явился в штаб и чистосердечно все рассказал. За такую преданность улан был прощен и зачислен в кавалерийский полк, как того желал.

Обсуждая сегодняшний бой, офицеры со смехом вспоминали стычку штаба с французами, и Докки поинтересовалась, почему всем было так весело после боя.

— Даже раненые с радостью о нем говорили, — сказала она.

— Потому что остались живы, — просто ответил Палевский.

— Неужели не страшно? Мне кажется, я бы умерла от ужаса, если бы мне пришлось с кем-то сражаться и знать, что я могу быть убита или искалечена.

— Страшно, конечно.

Докки с сомнением уставилась на него, не веря, что он может чего-нибудь бояться.

— Тяжело перенести ожидание своего первого боя, тот томительный страх перед неизвестностью, несущей смерть, — сказал Палевский. — Впервые участвуя в сражении, не понимаешь, что происходит и что нужно делать, не говоря о том, как тяжело кого-то убить. Но время и опыт помогают выносить опасность, учат контролировать страх, а осознание того, что если убьешь не ты, то убьют тебя самого или твоего товарища, придает сердцу смелость, а руке — твердость. И когда ты несешься на врага, то в тебе невольно зажигаются пыл и ярость, становится и весело, и страшно. Удивительное ощущение, при котором обостряются все чувства, в жилах вскипает кровь, появляется азарт и необыкновенный прилив сил.

— Весело и страшно, — повторил какой-то офицер. — Именно так. После боя страх проходит, но возбуждение не оставляет еще какое-то время.

Докки с жадностью слушала эти откровения, которые помогали ей понять, что испытывают солдаты во время боя, так потрясшего ее воображение. И, конечно, ей хотелось хоть немного постичь движения души человека, для которого война была и делом жизни, и призванием.

К концу ужина — от обильной пищи, выпитого вина, усталости — все расслабились, почувствовали себя свободнее. Молодые офицеры на дальнем конце стола — среди них был знакомый Докки штабс-капитан Грачев — обменивались шутками, смеялись, припоминая смешные истории, не раз слышалось имя Хвостова — «героя» сегодняшнего сражения.

— Кстати, что с Хвостовым? — спросил у Палевского один из генералов. — Получил?

— Получил, — усмехнулся Палевский. — Клялся, что больше не будет.

— Как дети, — улыбнулся другой офицер. — Чуть не расплакался, и все твердил, что должен был остановить французских улан, иначе те своим отрядом разгромили бы весь наш корпус.

— Сколько ему? — поинтересовался кто-то.

— Девятнадцать вроде.

— Далеко пойдет, — рассмеялся офицер.

Откуда-то появилась гитара, и Грачев, то и дело сбиваясь и путаясь в аккордах, стал наигрывать какие-то мелодии, затем ломающимся тенорком спел песенку о засохшем цветке, «что на груди моей лелеет воспоминанья страсти нежной, и до сих пор огнем пылает душа моя в дали безбрежной…».

Судя по веселым подтруниваниям присутствующих, было ясно, что слова эти Грачев сочинил сам и что именно он и является тем штабным поэтом, о котором ей рассказывал Палевский.

Граф меж тем говорил старшим офицерам, что в Главной квартире вроде бы приходят к выводу о негодности дрисского лагеря.

— Злополучная затея была с самого начала, — сказал начальник штаба.

— Надеюсь, мы уйдем с этого места, — сказал Палевский. — Государь все катается по лагерю и допрашивает всех на предмет его годности. Большинство, кроме разве Фуля и его сторонников, высказывается за оставление Дриссы и отступление армии к Витебску для соединения с войском Багратиона.

— Но тогда откроется путь на Петербург, — нахмурился полковник.

— За Двиной собираются оставить корпус для охраны дороги на север, — пояснил Палевский.

— А что с Багратионом и где французы?

— Багратион отступает к Миру, Даву у Минска и, говорят, его уже занял, Макдональд у Динабурга, ну, а за нами идут, как известно, Удино и Мюрат, слева от них — через Вилькомир — движется Ней.

— Большой размах, — заметил один из офицеров. — А где Бонапарте?

— Вроде бы в Вильне.

Докки невольно вспомнила оживленную Вильну, толпы людей на улицах, прогулки, парады, балы… Представить, что в этом городе теперь французы, а в том дворце, где проживал государь, обосновался Бонапарте, было трудно, если не невозможно.

Офицеры заговорили о государе и его пребывании в войсках.

— Он готовит какой-то приказ по армии, который заканчивается обещанием: «Я всегда буду с вами и никогда от вас не отлучусь», — усмехнулся Палевский. — В главном штабе все в ужасе.

Докки незаметно наблюдала за Палевским, который, небрежно облокотясь на спинку стула, рассказывал об интригах в Главной квартире, о том, что статс-секретарь Шишков вместе с Балашовым пытаются удалить государя из армии, потому как это единственное средство спасти отечество от захвата французов, а русские войска — от полного разгрома.

Переливы гитарных струн, мягкий неяркий свет от зажженных свечей, бросающих неровные отблески на стены, на силуэты офицеров, сидящих вокруг стола, их негромкие голоса, сладкий запах пионов, букет из которых стоял в центре стола, — все создавало особую чарующую атмосферу, в центре которой был Палевский, и погружало Докки в блаженное состояние, делающее этот вечер неповторимым и незабываемым.

— Грачев, перестаньте наконец терзать гитару и мучить наши уши, — заметил кто-то и обратился к Палевскому: — Павел Петрович, будьте любезны, усладите наш слух.

Докки в недоумении подняла брови, Палевский пожал плечами и ухмыльнулся.

— Ну, ежели вы того желаете, — он протянул руку, а Грачев, обескураженный нелестными словами в свой адрес, но явно к ним привыкший и переносивший их стоически, передал гитару соседям, и кто-то перебросил ее через стол генералу. Палевский просчитанным движением руки легко поймал ее за гриф, откинулся на стуле и уверенно перебрал струны.

— «Красотку»! — попросил один из генералов, улыбнувшись Докки.

— «Красотку»! — поддержали другие и оживились, зашумели, удобнее устраиваясь на своих местах.

— Этот романс написал Павел Петрович — и стихи, и музыку к ним, — сообщил баронессе сидевший рядом офицер.

— Сам?! — Докки потрясенно уставилась на Палевского.

«О, боже, — подумала она, — он еще и поэт, и музыкант! Сплошные дарования. Это уже чересчур, пожалуй…»

— «Красотку» так «Красотку», — согласно кивнул граф, настраивая струны и пробуя их звучание. Наконец легко взял аккорд, другой, третий, с привычностью музыканта пробежался по струнам чуткими пальцами.

Постой, красотка, не спеши,

Позволь напиться мукой сладкой.

Ты нежных прелестей загадкой

Зажгла огонь моей души…

Голос Палевского звучал низко и сильно, а бархатная хрипотца придавала его пению особое волнующее очарование. Он пел и смотрел на Докки, и в глазах его плясали смешинки и… нежность. Она же, совершенно плененная его игрой и пением, облокотилась на стол, подперев щеку рукой, чуть покачиваясь в такт незатейливой, легкой и мелодичной песенке, и улыбалась ему в ответ.

О поцелуе я молю, —

Палевский выразительно посмотрел на ее губы, —

От страсти я изнемогаю,

К твоим стопам стихи слагаю

И взор очей твоих ловлю.

Поверь, голубка, без тебя

Тоскливы дни, постылы ночи.

О, неужель, ты не захочешь

Взять, что дарю тебе, любя?

«Тоскливы дни, постылы ночи…» — повторяла про себя Докки, любуясь его красивым лицом, пленительными, прозрачными даже при свете свечей глазами, крепкой шеей, видневшейся в расстегнутой стойке воротника мундира, упиваясь его обворожительным голосом, который обволакивал ее невидимой паутиной щемящего и сладостного чувства, унося в благословенные дали, полные неги, уюта и счастья.

О, что скрывает твой покров?

Охвачен пылким я желаньем,

Твой взгляд блаженства обещаньем

Дразнит, волнует мою кровь, —

Палевский игриво перебирал струны, все не отводя от Докки взгляда.

Постой, красотка, не спеши

Я песнь тебе пою, ликуя,

Но нежных слов, тебя милуя,

Не прошептал еще в тиши…[18]

Понизив голос, он нарочито протянул последнюю строчку, взял еще один аккорд и утихающей россыпью струнного перепева закончил романс.

Слушатели задвигались, зааплодировали, кто-то крикнул «браво», Грачев попытался пропеть «постой, красотка, не спеши», но сфальшивил и сконфуженно замолчал.

Докки совершенно размякла, не в силах вернуться в настоящее. В ней все звучала гитара, голос Палевского, напевающий «охвачен пылким я желаньем», и виделись его серо-зеленые глаза, устремленные на нее.

— Вы засыпаете, — услышала она и почувствовала сильную руку, взявшую ее под локоть. — Позвольте проводить вас, madame la baronne.

Он помог ей встать, и Докки, пожелав офицерам спокойной ночи, послушно пошла с ним к лестнице.

— Вам понравилась песня? — спросил Палевский.

— Очень понравилась, — призналась она. — Чудесная мелодия и стихи. Оказывается, вы еще и в этом преуспели.

— Балуюсь иногда, — признался он, прижимая к себе ее руку и ласково перебирая пальцы, отчего у Докки тут же закружилась голова.

Они медленно поднимались по темной лестнице, и она необычайно остро ощущала его близость.

«Неужели он сейчас поцелует меня?!» — думала Докки, чрезвычайно на то надеясь. Казалось, мечта ее осуществится. Остановившись на площадке, Палевский привлек ее к себе, рука его обвилась вокруг ее талии, и она почувствовала его дыхание совсем рядом со своими губами.

— И что было так долго сидеть? Уж третий раз воду грею, — вдруг раздался рядом ворчливый голос Афанасьича, нарочито громко зашаркавшего по скрипучему полу. Докки вздрогнула и отпрянула от Палевского, он же с явной неохотой выпустил ее из своих рук.

— Нет девки, чтоб прислужила вам. Так вспомнишь Туську добрым словом, — сказал Афанасьич и, подойдя ближе со свечой в руках, заявил: — Вам, барыня, на боковую пора. Притомилась, поди, в дороге-то.

— Сейчас иду, — Докки была ужасно раздосадована по всему не случайным появлением Афанасьича, который не хотел дать ей возможности побыть наедине с Палевским. Она понимала тревогу слуги, но считала, что он уж слишком усердствует со своей заботой. Коротко вздохнув, она повернулась к Палевскому.

Тот же ровным голосом, ничуть не выказывая огорчения от нарушенного уединения, попрощался, пожелал madame la baronne сладких и приятных сновидений и поцеловал ее руку. Докки пробормотала ответное «спокойной ночи» и пошла к своей комнате, дверь которой Афанасьич уже распахнул и, едва она переступила порог, тут же за ней и притворил.

Она еще постояла у входа, прислушиваясь к быстрым удаляющимся шагам Палевского, тяжелой походке Афанасьича, занимавшего соседнюю с ней комнату, чтобы быть в случае чего у нее под рукой. Она отчаянно сожалела, что им пришлось так быстро расстаться, хотя внизу генерала все равно ждали товарищи и он не мог надолго с ней задержаться. И пока она раздевалась, мылась и готовилась ко сну, все думала о том, что могло бы произойти, будь они одни в этом доме.

«Он поцеловал бы меня», — предполагала Докки, представляя, как его руки обнимают ее и прижимают к своей груди, а его губы нежно и легко касаются ее губ, как во время их единственного поцелуя. Она знала, что ей было бы тепло и приятно находиться в его объятиях, вдыхать его запах, чувствовать его ласковые прикосновения. Только от одной этой мысли по всему ее телу разливалось необыкновенное томление, вызванное неодолимым влечением к этому человеку.

Но еще она знала, что ему было бы недостаточно одних объятий — взрослый мужчина, он не стал бы ограничиваться только пожатиями рук и поцелуями, а захотел бы большей близости, той, одна мысль о которой была для нее ненавистна.

«Я не хочу этого и не перенесу это, — думала Докки, завершая свой туалет и облачаясь в ночную кофту. — Даже лучше, что у нас нет возможности быть вместе, потому что рано или поздно я все равно оттолкнула бы его и тем обидела. Он разозлился бы и с полным основанием посчитал бы меня той Ледяной Баронессой, которая сначала разжигает, а затем отвергает мужчин. И было бы нестерпимо горько вспоминать о том, что разрушило наше теплое общение, как и невыносимо тяжело переносить отчуждение, которое неизбежно возникло бы между нами…»

Она заплела волосы, спрятала их под чепчик и забралась в мягкую постель — блаженный миг для усталого, измученного тела. В комнате приятно пахло травами, которые пожег здесь Афанасьич, чтобы комары и другие насекомые не тревожили ее сон. За высоким французским окном, выходящим на балкон и заботливо прикрытым гардинами, было тихо и сумеречно. Еще какое-то время Докки с тоской размышляла о превратностях судьбы, не позволяющей ей быть с любимым человеком, но вскоре решительно отогнала угнетающие мысли, стала думать о Палевском и наконец заснула, видя перед собой его поразительные глаза и ласковую чарующую улыбку.

Глава V

Ей снился бой. В полной тишине по лугу метались разноцветные всадники, а она почему-то стояла там, в самом центре, среди кавалеристов, размахивающих саблями. Ей казалось, это русские солдаты, но то были французы, и они окружали ее, молча сжимая круг, и она уже могла разглядеть их лица, почему-то заросшие бородами, и лохматые казачьи шапки на головах. Они приближались, надвигались на нее, и когда, кажется, не было никакой возможности спастись, их круг разорвал Палевский. Он выскочил перед ней верхом на гнедом, с обнаженной саблей в руке, в мундире с разрубленным эполетом, и грудь его была перевязана ослепительно-белым бинтом, на котором расплывались огромные кровавые пятна…

Докки проснулась. Она лежала, прислушиваясь к тишине и частому биению сердца, гулким стуком отдающегося в груди, медленно приходя в себя от страшного сновидения. Взгляд ее скользнул по потолку, стенам, обстановке, еле различимой в темноте комнаты, а в памяти калейдоскопом картинок сменялись события прошедшего дня. Вот солдаты скачут на лошадях, над рощей у реки поднимается дымок от пушечных выстрелов, из-за перелеска показывается отряд французов, на переправе — затор из телег, по лесной дороге движется обоз с ранеными, среди берез на поляне допрашивают гражданского. И Палевский — то стоит со своей свитой на лугу и руководит боем, отдавая приказания охрипшим от крика голосом, то мчится навстречу врагам с оголенной саблей в руке, то насмешливо кривит губы, увидев ее с бароном…

Докки вздыхала, ворочалась с боку на бок, не в силах найти удобную позу, и сон не шел к ней, а воображение услужливо вызывало в памяти все детали их встречи, езду по обочине дороги, разговоры, его неожиданное появление у сожженного моста, ужин, струнный перелив гитары…

Думая о нем, она тонула в тех же ощущениях, что испытывала в его присутствии, когда теряла голову под его пронзительными взглядами, купалась в звуках его голоса — бархатного, проникновенного, остро чувствуя его близость, почти осязаемо, так, что кожу начинало покалывать, а внутри все плавилось и загоралось огнем. И ей не давала покоя мысль, что он сейчас где-то в этом доме, может быть, в одной из соседних комнат, и тоже думает о ней.

«Интересно, испытывает ли он то же волнение и этот жар, который снедает меня?» — гадала Докки, опять ворочалась, и когда наконец поняла, что не сможет заснуть, встала, завернулась в большую шаль и вышла на балкон. Снаружи было темно, свежо и тихо, только изредка фыркали невидимые лошади, привязанные где-то у коновязи, вдали разносился приглушенный лай собаки, да на горизонте виднелись крошечные огни бивачных костров вставшего на отдых корпуса.

Докки поплотнее закуталась в шаль и облокотилась о балюстраду, вглядываясь в ночное небо и редкие бледные точки звезд, мерцавшие в просветах меж облаками.

«Что будет завтра? — думала она. — Конечно, мы расстанемся. Он пойдет дальше с армией и будет воевать, а я… я уеду в Петербург, чтобы жить воспоминаниями об этом дне, проведенном с ним, бояться за него, переживать, со страхом ждать вестей о сражениях и надеяться на новую встречу».

Сердце ее болезненно сжалось при мысли, что эта встреча может быть последней, вспомнился только что виденный сон, в котором Палевский появился в окровавленных бинтах…

«Нет! — ужаснулась она и онемевшими пальцами ухватилась за перила. — Только не это! Я не переживу, если с ним что-то случится, не переживу… О, как жаль, что у нас не было возможности побыть хотя бы несколько минут наедине, поцеловаться на прощание! Как он пел: „позволь напиться мукой сладкой…“ — а мы не успели и глотнуть…»

Позади раздался шорох; Докки в тревоге оглянулась и увидела, как на темной стене дома ожило и качнулось белое расплывчатое пятно, поднялось, отделилось и направилось к ней. Она не успела испугаться, потому что через мгновение поняла, что пятно это — белая сорочка, в которую был облачен высокий мужчина. Он приближался, и Докки, еще не разглядев его лица, уже знала, что это Палевский. Сердце ее перевернулось, застучало быстро-быстро, внутри волной поднялась ликующая радость. Он не спал, а был здесь — на этом балконе, рядом, влекомый желанием быть с ней. Она с жадностью смотрела на него, впитывая в себя все черточки его усталого лица, на прядь вьющихся волос, упавшую на лоб, сорочку, выпущенную поверх панталон и расстегнутую на груди, отчего его плечи выглядели еще более мощными и крепкими. Он подошел и встал перед ней. Глаза его напряженно смотрели на нее. У Докки ослабели ноги и не нашлось ни сил, ни желания протестовать, когда он все так же молча шагнул к ней и прижал к своей груди.

Все получилось быстро. Вот только они стояли на балконе, а через миг он на руках внес ее в комнату, положил на кровать, не переставая покрывать ее лицо и шею ненасытными поцелуями.

— Я ждал вас, — жарко шептал он, развязывая ее чепчик, распуская волосы и погружая в них свою ладонь, меж пальцев пропуская пряди ее волос. — Так ждал…

Палевский нашел ее губы и раскрыл их своими; она жадно впитывала его тепло, влагу и дыхание, потрясенная новым для нее ощущением, упоительным и сладострастным. Его прикосновения околдовывали, туманили ее сознание, вызывая в душе и теле ответный порыв, и она льнула к нему со всей накопившейся в ней страстью и нежностью. Его руки сжимали ее тело, ласкали, порой слишком смело, приводя в замешательство, но, добровольно войдя в долгожданные объятия, Докки теперь не могла и не хотела их останавливать. Он же прижимался к ней все настойчивее, и ей нравилась и не страшила тяжесть и сила его разгоряченного тела. Она не заметила, как он сбросил сорочку, но с радостью обнаружила, что дотрагивается и гладит его обнаженные плечи и спину, под шелковистой кожей которых перекатывались крепкие мышцы, и ей казалось, что не может быть ничего более прекрасного, чем эти мгновения их близости.

А Палевский уже не только целовал и обнимал ее, он пытался войти в нее. Докки, плавясь от собственного желания, думала, что готова к этому испытанию, но вдруг, помимо воли, в памяти ее ожили воспоминания о ночах с мужем, и все в ней, как некогда, восстало против ожидаемого надругательства. Пыл ее угас, она замерла, чувствуя, как все внутри сжимается и немеет.

— Пустите меня, пустите, — говорил он, обжигая своим дыханием. — Прошу вас… я знаю, вы тоже хотите меня… — и вновь пытался протолкнуться через ее оцепеневшие мышцы.

На удивление, это не причиняло ей боли, и он не был груб или резок, хотя и упорен в своем стремлении овладеть ею. Она ощущала его — живого, горячего, страстного, и ей будто передались страдания, которые он испытывал от невозможности удовлетворить страсть. Он покрылся испариной, дыхание стало хриплым и прерывистым, а она отчаянно хотела подарить ему то, чего он так жаждал.

«Мне не нужно удовольствие, — думала Докки. — Пусть мне будет плохо, пусть тяжело и неприятно — я вытерплю, вынесу это. Я не хочу мучить его и сделаю все, только бы ему было хорошо…»

Она в паническом усилии попыталась расслабиться, но так и не смогла ничего поделать со своим телом, которое не пускало его в себя. Он же вздохнул, что-то пробормотал ей в шею, содрогнулся и со стоном откинулся в сторону, переводя дыхание.

Докки помертвела. Когда ее муж освобождался от своего желания, немилосердно наваливаясь на нее всей тяжестью, потом, из-за того, что не мог проникнуть в нее, говорил ужасные вещи, отвешивал пощечины и уходил, хлопая дверью. Она всегда со страхом и надеждой ждала этого момента, чтобы остаться в долгожданном одиночестве. Но теперь она до боли сожалела, что в этот единственный раз не смогла дать Палевскому то, что ему было нужно, и доставить ему радость и наслаждение. Докки лежала неподвижно, так и не опустив поднятую до талии ночную кофту, напряженно ожидая, что он сейчас уйдет, и тогда она сможет привести себя в порядок, свернуться клубочком и постараться забыть все, что произошло в эту злосчастную ночь. Докки жаждала остаться одна, хотя предстоящее одиночество теперь представлялось невыносимым.

«Конечно, он уйдет, уйдет навсегда, и если и вспомнит меня когда, то с отвращением и досадой, — обреченно думала она. — Ах, зачем, зачем мы встретились, зачем я полюбила его, зачем пробудила в нем желание и вошла в его объятия? Ведь знала — знала же! — что не смогу дать ему ничего, кроме разочарования? На что надеялась, зачем играла с огнем, зачем дала ему возможность убедиться в моей несостоятельности?.. Все, теперь все кончено, и больше никогда, никогда он не посмотрит на меня…»

Палевский зашевелился и встал с кровати. Докки проводила взглядом его темный силуэт, душа ее тревожно и больно сжалась, на глаза навернулись слезы, и тут с ней случилось то, чего она никогда не могла позволить себе при муже: она заплакала. Заплакала беззвучно, горько, мучительно. Слезы накапливались в уголках ее глаз, переполняли их и бежали, катились соленым потоком по вискам, волосам — вниз, на подушку. Она закусила губу, чтобы ее страдание случайно не вырвалось наружу, закрыла глаза, чтобы не видеть, как он уходит, и только молила про себя, как когда-то: «Не терзай меня, оставь одну, чтобы я могла свободно выплакать свою боль…» Но одновременно — в самом потайном уголке своей души — она умоляла его остаться, не покидать ее и знала, что этим чаяниям не суждено сбыться.

Она слышала, как он ходит по комнате, и представляла: вот он собирает свои вещи, одевается… Но вместо ожидаемого шороха одежды, раздался плеск воды в чане, а потом он подошел к ней и влажным полотенцем стал обтирать ее тело — там, где было липко и стыдно. Ей оставалось только надеяться, что в темноте он не заметит ее слез, и хотя ей было бесконечно неловко и даже неприятно выносить эти его прикосновения, она покорно терпела их, не вырываясь и не понимая, зачем Палевский это делает и почему он еще здесь.

«Неужели он хочет унизить меня еще больше, чем я уже унижена?» — пыталась понять она. И когда он вновь отошел, Докки решила, что он все же уйдет, и вновь начала мысленно заклинать его об этом.

Но он не ушел. Он вернулся к ней и лег рядом, а его руки обхватили ее и прижали к своей груди. От неожиданности она вздрогнула, а Палевский губами собирал ее слезы, осушал ее лицо, целовал глаза. И она не выдержала его нежности и теплоты и самым постыдным образом — навзрыд — расплакалась в его объятиях. Слезы душили ее, выплескивались наружу, она содрогалась в рыданиях, будто стремилась излить из себя весь ужас своего замужества, годы одиночества и оплакать предстоящую ей пустую и беспросветную жизнь. Он же шептал ей какие-то ласковые слова, баюкал в своих руках и прижимал к своему сильному и надежному телу, пока она не выплакалась и не затихла.

Когда Докки успокоилась, ей стало невыносимо стыдно за свои слезы и за проявленную так некстати слабость. «О, Господи, — думала она, прильнув к груди Палевского и уткнувшись лицом ему в шею. — Что он теперь будет думать обо мне? Я не смогла дать ему наслаждения и к тому же устроила истерику… А он не ушел… Как мне хорошо с ним!.. Это чудо, что здесь… Но почему он не ушел? Почему остался и почему так терпелив со мной?..»

Вопросы мучили ее. И она боялась, что у него тоже есть вопросы и он начнет их задавать. Но Палевский молча касался губами ее волос, гладил ее спину и плечи под кофтой, которая задралась уже почти до самой шеи. Докки же была готова лежать, вот так прильнув к нему, хоть целую вечность.

Наконец он пошевелился и чуть отстранился. Она испуганно вцепилась было в него, но, как оказалось, он всего-навсего захотел стянуть с нее кофту — и сделал это довольно ловко, после чего перевернул и прижал Докки спиной к своей груди, вновь крепко обхватив руками.

— Так почему вы сбежали от меня из Вильны? — вдруг спросил он.

Докки растерялась.

— Э… Я не… — начала она и запнулась, не зная, что ему сказать и вообще как себя теперь с ним вести и что говорить.

— Сбежали, сбежали, — он нежно откинул спутавшиеся пряди волос с ее лица и шеи, целуя и легонько покусывая ее кожу.

— Мне нужно было поехать в имение, — пробормотала Докки. От его прикосновений мысли ее разбегались, и она не могла сосредоточиться на разговоре. Те места, до которых он дотрагивался, начинали гореть, внутри же все таяло.

— Это вы можете рассказывать другим, — Палевский чуть сдавил зубами мочку ее уха, отчего у нее перехватило дыхание. — Вы исчезли на следующий день после того, как я поцеловал вас.

«И после того, как в Вильне появилась графиня Сербина с прелестной Надин», — подумала она и вновь напряглась. Он это почувствовал и легонько сжал ее.

— Вы — маленькая глупышка, — сказал он ласково. — Вы испугались себя и меня и сбежали, чтобы я не мог достать вас.

Едва Докки подумала, что при желании он мог ее найти, Палевский, будто прочитав ее мысли, добавил:

— У меня не было возможности покинуть корпус, а потом началась война. Я надеялся только на то, что у вас хватит ума держаться подальше от военных действий.

В его голосе послышался упрек, и она поспешила ответить:

— Я объяснила вам, как оказалась на этой дороге.

— Разве? Вы больше отмалчивались. Впрочем, не вовремя затеянная поездка в Петербург привела вас ко мне, и с моей стороны было бы грешно на это жаловаться.

Его рука медленно заблуждала по ее обнаженному телу, и Докки казалось невероятным, что она все еще лежит в его объятиях и даже не чувствует себя слишком смущенной. Ее невероятно обрадовали, хотя и удивили его последние слова, свидетельствующие, что ему по-прежнему приятно ее общество, несмотря на разочарование, которое он, несомненно, должен был испытывать после неудачной попытки их близости. Но едва она расслабилась от этой мысли, как он спросил:

— Вам было больно?

Ей было неловко говорить об этом, но он имел право знать.

— Нет, — тихо сказала она. — Вы не причинили мне боли.

— А с вашим мужем?..

— Да, — ее вновь начало охватывать оцепенение.

Он что-то пробормотал и сильнее прижал ее к себе.

— Он был груб с вами?

— Он был… — она начала говорить, но замолчала, не в силах рассказать ему, какой ужас и какую боль испытала в первую брачную ночь. И почему после этого не могла переносить близость с мужем.

— Он был неприятен мне, — прошептала она.

— Он бил вас?

— Да, — чуть слышно сказала Докки — ей было стыдно признаваться в этом.

Палевский вздохнул, и она почувствовала, как затвердели его мышцы.

— Почему вы вышли за него замуж? — спросил он наконец.

— Я… Я не хотела становиться его женой, — ответила она. — Меня заставили.

— И поэтому вы все эти годы провели в одиночестве?

— Я не хотела больше выходить замуж. И не вступала ни с кем в связь. Не могла, — добавила она, вспомнив разговоры сплетниц.

— Я знаю.

Она удивленно вскинулась.

— О, господи, вы ведь даже не умели целоваться, — сказал он.

— Не умела? — растерянно переспросила Докки.

— Не умели, — подтвердил он. — Я это понял еще тогда, в роще у болота.

— И потому извинились?., — пробормотала она.

— Я был неправ, — кивнул он. — Не мог предположить, что вы так неопытны и что…

— …что у меня не было любовников за годы вдовства.

— И это тоже. Я ревновал вас к Швайгену, к этому типу, называвшему себя вашим женихом, к Рогозину, вообще ко всем мужчинам, которые крутились возле вас в Вильне и которые, как я думал, были в вашей жизни до меня.

«Если он ревновал меня, — Докки необычайно согрело его признание, — значит, я ему нравилась, очень нравилась сама по себе, а не потому, что он хотел добиться благосклонности Ледяной Баронессы».

Она знала, что мужчины могут быть собственниками и ревновать без любви, как это было с ее мужем, который любое проявленное ею внимание к знакомым — будь то обычный светский разговор или обмен приветствиями, — расценивал как измену. Но у Палевского не было причин считать ее своей, потому его ревность могла быть вызвана только чувством — пусть не любви, но и не равнодушия.

Эти мысли, как и его руки, которые делали что-то невероятное с ее телом, заставили ее почувствовать себя необыкновенно счастливой.

— И вот впервые после замужества вы оказались наедине с мужчиной, — продолжал Палевский, — который вынудил вас…

— Нет! — горячо воскликнула Докки, не желая, чтобы он думал, что заставил ее лечь с ним в постель. — Я сама этого захотела! Но я надеялась…

— Вы надеялись, что со мной будет по-другому, а я не оправдал ваших надежд?

— С вами — по-другому, — заверила она его. — Мне… мне очень хорошо с вами. Я сама виновата… — голос ее поник. И она тихо добавила:

— Мне очень жаль…

— Вы не виноваты, — сказал он. — Вы совсем не виноваты и не должны так думать. Ваш печальный опыт заставлял вас бояться и избегать близости с мужчиной. Потому мое нетерпение вызвало в вас невольный отпор. А я… когда вы оказались в моих объятиях, и я понял, что вы желаете меня, оказался не в силах контролировать себя. Но сейчас… сейчас мы попытаемся сделать все так, как надо.

Палевский нежно, но решительно повернул ее к себе и склонился над ней, и Докки опять почувствовала его пыл и желание…

На этот раз он был невероятно терпелив с нею и ласкал до тех пор, пока она не потеряла голову и не загорелась таким огнем, что забыла обо всех своих страхах и сомнениях. И она смогла дать ему наслаждение и сама получила небывалое удовольствие от новых ощущений, о существовании которых прежде не подозревала.

Изнеможенные, они заснули в объятиях друг друга. Но еще несколько раз он будил ее, и она с радостью принимала его ласки, не желая пропустить ни мгновения этой единственной ночи, когда они могли быть вместе.

— Барыня, вставайте, уезжать пора, — разбудил ее голос Афанасьича, глухо доносившийся из-за двери.

Докки с трудом разлепила веки и рукой попыталась дотронуться до Палевского, но нащупала лишь прохладные простыни. Она повернула голову в ту сторону, где лежал он. Его место было пусто. Докки мгновенно проснулась и медленно, подтянув ноги, села, озираясь, все еще в надежде, что он где-то здесь. Увы. В комнате не было ни его одежды, ни его самого.

— Встаю! — крикнула она слуге, не в силах поверить, что он ушел, ушел незаметно, пока она спала. На какой-то миг ей почудилось, что эта ночь с ним ей всего лишь приснилась, но смятая постель, впадина на подушке, где покоилась его голова, ее полное истомы тело — все говорило о том, что он был здесь, с ней, наяву.

Она медленно поднялась с лежанки (ей было больно даже пошевельнуться) и заходила по комнате, разминая мышцы, только теперь сообразив, что на ней надета ночная кофта. «Когда я оделась? Когда он ушел? — пыталась она понять. — Почему не попрощался со мной, почему не разбудил?..» Тут ей смутно привиделось — и это воспоминание стало оживать, как на рассвете — да, тогда в окно, меж раздвинутых занавесей, просачивался серый предутренний свет, — она была разбужена прикосновениями Палевского. Вернее, он уже был в ней… Докки покраснела, когда припомнила это. Как чудесно было ей, сонной, размягченной, ощущать те тягучие неторопливые движения, которыми он сопровождал свои объятия и поцелуи. Она будто парила в воздухе, пребывая в коконе неги и блаженства, созданном его теплом и силой. А потом — да, теперь она четко это видела — он, уже одетый, склонялся над ней и целовал ее, целовал долго, в губы, в шею, в грудь, и крепко сжимал в объятиях. Затем натянул на нее кофту, еще раз крепко поцеловал и вышел — не оглядываясь — на балкон, а она вновь заснула…

— Барыня, — в дверь опять застучал Афанасьич. — Я вам горячей воды принес. Тут у входа оставлю.

Он погремел ведром и ушел, а Докки, приоткрыв дверь, забрала воду и вылила ее в остывший чан.

«На моем теле нет ни одного места, которого бы он не коснулся, — думала она, поливая себя водой. — Как жаль, что мне приходится смывать следы этой ночи. Ах, как же прекрасна, оказывается, может быть близость с мужчиной! Нет, не просто с мужчиной — только с ним, с любимым…»

Она вспомнила, как стонала и трепетала в его объятиях, как изгибалось ее тело от его вездесущих губ и рук, как его чуткие и нежные пальцы ласкали ее там, где было так неловко, но так приятно их ощущать, и как — незаметно для нее — они вдруг оказались внутри, преодолев сопротивление ее к тому времени порядком расслабленных мышц. После этого он уже смог сам погрузиться в нее, и для Докки это полное слияние их тел стало подлинным чудом и откровением. Он будто растворился в ней и стал ее частью, и она обрела недостающую до сей поры долю себя.

«Ну почему, почему мы не встретились раньше?» — закручинилась она, невольно переносясь мыслями в свое прошлое, к ненавистной брачной ночи, когда было так много отвращения, боли и крови и когда ее преследовало чувство безысходности и отчаяния. Теперь она понимала, что все могло бы быть иначе, если бы…

«Неизвестно, женился бы он на мне, будь мы даже знакомы в молодости», — размышляла Докки, расчесываясь, закалывая волосы и разглядывая себя в маленьком зеркальце дорожного несессера. Под глазами появились тени — следствие усталости и почти бессонной ночи, но в них угадывалось сияние — отблеск украденного у судьбы кратковременного счастья. Губы немного припухли, будто… «…будто их всю ночь целовали», — усмехнулась она и невольно вспомнила, как после того, когда у них все получилось, и она лежала, прильнув к его груди, он сказал:

— Пока вы не можете в полной мере испытать всю полноту удовольствия от любовной близости — это приходит только со временем и с опытом. Но в какой-то момент это откроется для вас, и я буду счастлив разделить вместе с вами тот восторг, который вам предстоит пережить.

Докки не понимала, что он имел в виду. Ей казалось, что нет и не может быть большего блаженства, чем то, какое она ощущала в его объятиях. Но его намек на будущее обрадовал ее тогда — ведь сама она не смела ни о чем загадывать. Теперь она попыталась уразуметь, каким образом они смогут быть вместе, если идет война, а им предстоит расставание.

«Он все устроит, — наконец, как ей показалось, поняла она, одеваясь, собирая свои вещи и скручивая смятые простыни — свидетели ее грехопадения. — Неужели он предложит мне следовать с ним — с обозом, как это делают жены военных, сопровождая своих мужей в походах?»

Искушение было велико, едва Докки представила, как они вместе проводят если не дни, то ночи. Но это было невозможно — на глазах у всей армии ехать с Палевским, будто она его жена. Одно дело — случайная встреча и единственная, даже пусть не единственная — две, несколько ночей. И совсем по-другому будет выглядеть превращение в его постоянную спутницу, официальную любовницу.

«Нет, он не унизит меня таким предложением, — решила она. — А если вдруг выяснится, что он рассчитывает на это… Это было бы хуже и больней, чем неизбежная разлука».

Докки окинула взглядом прибранную комнату, застегнутый саквояж и решительно распахнула дверь, готовясь к встрече с Палевским, и при одной мысли, что они сейчас встретятся, у нее начинали дрожать руки. Она понятия не имела, как себя вести и как держаться с мужчиной, с которым провела страстную ночь любви.

— Вы готовы? — Афанасьич топтался у лестницы. Он глянул в ее сторону, отвел глаза и, уставившись куда-то мимо, сказал:

— Сейчас принесу, что перекусить, и двинемся. Армейцы уходят, нам тоже пора.

Докки недоуменно свела брови. Она думала, что к завтраку спустится в столовую, в которой они вчера ужинали, но Афанасьич, будто догадавшись, пробурчал:

— Орел уж ускакал. Вызвали куда, али что — не знаю. Идите в комнату, я мигом.

Докки вернулась к себе и в растерянности опустилась на стул.

«Уехал! Он уехал! — она уставилась на свои руки, сложенные на коленях. — Когда он вернется? И вернется ли? Или это — все?..».

Вскоре Афанасьич принес ей чашку чая и бутерброды. Пока она ела, он рассказал, что корпус выступил на рассвете и уходит на восток, что Палевскому привезли пакет, после чего тот «чертом на коне сломя голову умчался», выделив сопровождение, которое проводит их до моста через Двину.

— Когда уехал генерал? — только и спросила она тихим голосом, с трудом впихивая в себя хлеб с мясом. Есть не хотелось, но следовало подкрепиться перед дорогой.

— Пару часов назад, — сказал Афанасьич. — Аккурат я пошел наших лошадей смотреть, а тут он мне навстречу. Барыню, говорит, сейчас свою не буди, дай ей еще часик отдохнуть. А потом, говорит, вас проводят. Офицер нас там, внизу, дожидается.

«Вот так, — подумала Докки. — Он все устроил, как я и предполагала. Только не берет меня с собой, а выпроваживает за реку». И хотя еще несколько минут назад она боялась, что Палевский может предложить ей место в своем обозе, теперь ее накрыла волна обиды и разочарования, что он этого не сделал.

Она быстро поела, пока Афанасьич выносил саквояжи из ее комнаты, и вскоре спустилась во двор, где находились солдаты и стояли оседланные лошади.

— Баронесса, — к ней направился адъютант Матвеев. — Лошади готовы, и ежели вы желаете…

— Да, да, — в замешательстве кивнула Докки — ей казалось, все знают, с кем она провела эту ночь, и потому смотрят на нее, отчего ей захотелось как можно скорее уехать отсюда.

Афанасьич подвел Дольку к крыльцу и подсадил барыню в седло. Докки невольно охнула — ей было больно сидеть верхом — и с опаской покосилась на слугу. Он молча повернулся к своей лошади. «Он — знает, — ахнула она. — Он знает или догадывается, что я ночью была с Палевским…»

Ее мышцы могли болеть и после целого дня, накануне проведенного верхом. И Афанасьич в другое время непременно бы сказал что-то вроде «перетерпи, барыня» или проворчал бы, что женщине и так нелегко путешествовать, а уж верхом и подавно. Но он молчал, верно, не желая смущать ее упоминанием о болезненных ощущениях, которые появились не только от верховой езды, к которой она была гораздо привычнее, чем к…

Докки покраснела, поспешно подобрала повод и тронула кобылу, направляя ее за офицером, который верхом ждал их у выезда со двора. Солдаты тоже сели на лошадей и поехали следом. Их было человек пятьдесят.

— Вчера наша свита была гораздо малочисленнее, — заметила Докки, обращаясь к Афанасьичу и стараясь держаться как можно непринужденнее. Но, едва договорив, сообразила, что вчера еще все было по-другому. Мысль, что Палевский выделил для ее сопровождения столько солдат только потому, что она теперь перешла для него в другой статус — статус любовницы, неприятно ее задела.

— То мы с армией шли, — ответил Афанасьич. — Сегодня войско поутру снялось, а мужики окрестные безвластие почуяли, шастают по округе и покинутые дома грабят. Тут управляющий один приезжал, помощи просил. Сказывал, мужики в семи верстах отсюдова усадьбу барина своего уехавшего громят. Ну, армейцам-то теперь не до мужиков, порядок некогда наводить. Наш генерал ему так и сказал: не до тебя, французы на подходе. А сам для нас тут же отряд снарядил: мол, барыню в целости и сохранности чтоб доставили на ту сторону, где порядок.

Слова «наш генерал» были сказаны не случайно — обмолвки были не в привычках Афанасьича. Он будто говорил, что принял Палевского, и это приятно согрело сердце Докки. Слуга всегда настороже относился к ее кавалерам, и признание им генерала многого стоило, особенно после этой ночи. Он определенно знал — Докки была в том уверена, — что она провела ночь с Палевским, и давал ей понять, что не осуждает ее поступок.

Конечно, она была вольна поступать по-своему, но Афанасьич слишком много для нее значил, и Докки всегда прислушивалась к его мнению, а его поддержка всегда была необходима ей, как воздух. Особенно сейчас, когда она уезжала от Палевского и не знала, свидятся ли они вновь и когда это может произойти. Ее снедала горечь при осознании, что она не смогла увидеть его перед отъездом, хотя после некоторого раздумья Докки пришла к выводу, что так даже лучше: невозможно было представить, как бы они расставались на глазах у всех. Ей легче уехать отсюда в его отсутствие, чем изображать обычную знакомую, сухо желающую счастливого пути. Верно, когда он целовал ее перед уходом на рассвете, то тем и прощался с ней. Она же была такая сонная, что не осознавала того, и теперь отчаянно жалела, что Палевский ее не разбудил и не дал как следует насладиться их последними минутами.

«Впрочем, мне и этого было бы мало, — призналась Докки самой себе. — Я бы не смогла полностью насытиться им, чтобы потом расстаться без сожаления. Мне всегда будет не хватать его».

Она вспомнила, как ночью он назвал ее по имени.

— Дотти, — сказал он тогда, и это имя удивительно ласково прозвучало в его устах.

— Докки, — поправила она, расстроившись, что он не запомнил, как ее зовут. — Меня зовут Евдокия — Докки.

— Докки зовут Ледяную Баронессу, — ответил Палевский. — Холодную и неприступную. Женщина в моих объятиях — теплая и отзывчивая. И имя у вас должно быть такое же теплое. Для меня вы — Авдотьюшка, Дотти, и только для меня.

— А как мне называть вас? — она была растрогана его словами.

— Поль, Павел, — он пожал плечами.

Докки очень нравилось его имя — Поль, но так, верно, называла его юная Надин и прочие женщины в его жизни. «Ах, глупости какие!» — подумала она.

— Поль, — сказала она вслух и поцеловала его. — Павел…

Докки встряхнула головой, отгоняя воспоминания, оглянулась на чужой дом, где провела лучшие, самые счастливые часы своей жизни, и поскакала по дороге, стараясь не думать о том, что ждет ее впереди.

Книга III

Водоворот

Вы побеждали и любили

Любовь и сабли острие…

Марина Цветаева

Глава I

Через четыре дня на постоялом дворе на пути к Пскову они встретились со слугами, оставленными за рекой во время сражения.

— Успели мы экипажами через мост перебраться, — рассказывал кучер Афанасьичу. — Потом через Друю напрямик к Пскову поехали. Расспрашивали о вас по дороге. Намедни узнали, что были верховые — барыня с тремя сопровождающими. Ну, мы и припустили вас догонять.

— Молодец, Степан, — кивал Афанасьич, устраивая измученную Докки в карете. — Теперь нашей барыне передышка будет. Намаялась верхами сколько дней.

Докки с наслаждением опустилась на подушки и вытянула ноги. Слуги ее целыми и невредимыми выбрались из опасного места, сама она сидит в дорожной карете, в которой так удобно путешествовать и где наконец можно побыть одной, скрывшись от наблюдательного ока Афанасьича, расслабиться и предаться собственным раздумьям и воспоминаниям.

В тот день до самой Двины она ждала быстрого топота копыт, догоняющего ее по дороге, и знакомого силуэта всадника в сверкающих эполетах. Даже распрощавшись с провожатыми и перейдя мост, Докки надеялась, что Палевский догонит ее, но его не было, и чем дальше они уезжали, тем тяжелее было осознавать разлуку с ним. Ей нестерпимо хотелось говорить о нем, и она с трудом удерживалась, чтобы не рассказывать Афанасьичу, как любит графа, как уповает на ответное чувство, мечтает о новой с ним встрече и как переживает и боится за него. Но так и не решилась поделиться своими переживаниями со своим преданным слугой, да и Афанасьич больше отмалчивался, не вспоминал Палевского, не упоминал о прошедшем, а если и говорил, то только о предстоящей дороге, выказывал беспокойство об отставших слугах и был весьма озабочен тем, как барыня перенесет долгий путь верхом. Его попытки найти для нее экипаж оказались безуспешными: всех окрестных лошадей забрали для нужд армии, а их собственные верховые не были приучены ходить в упряжи.

Но вот она в своей карете и едет в Ненастное, а не Петербург, желая в уединении поместья обрести подобие душевного спокойствия и обдумать все, что с ней произошло.

Ненастное было куплено на средства, доставшиеся Докки от мужа. Помимо Залужного и нескольких доходных домов в Петербурге покойный барон имел немалую сумму в ценных бумагах и драгоценностях, к последним питая особую склонность. В первые же месяцы вступления в наследство, Докки продала часть облигаций и аляповатых украшений и по рекомендации Букманна приобрела это поместье. И если поверенный более отмечал высокую доходность Ненастного и относительную близость к Петербургу, то Докки скорее покорила его красота: и сам дом, и огромный старинный парк, вокруг которого простирались боры с высоченными корабельными соснами. Неподалеку были и смешанные леса, полные ягод и грибов, и прозрачные озера, изобилующие рыбой, заливные луга и просторные пашни. Ненастное продавали наследники знатного вельможи, не способные иным путем разделить доставшуюся им вотчину, еще в ХVI веке дарованную их предку за усердную службу. В прошлом веке барский дом был перестроен и ныне представлял собой изысканное двухэтажное каменное здание с террасами, балконами, высокими окнами до пола, с анфиладой украшенных лепниной и позолотой комнат и фигурным паркетом из дорогих пород дерева. По советам Букманна были увеличены имевшиеся здесь оранжереи — в них на продажу теперь разводились экзотические фрукты и орхидеи, выделены места для выращивания саженцев редких растений, расширены плантации мозеля[19], плодовых кустарников и деревьев. Была обустроена также конная ферма для развода упряжных рысаков, приобретены стада голштинских[20] черно-пестрых коров — и все это хозяйство процветало, существенно увеличивая и так весьма значительные поступления от Ненастного.

Перемены коснулись и парка. Он был расширен и большей частью переделан в английском стиле. Тенистые березовые, липовые и еловые аллеи, просторные и светлые лужайки, цветники с самыми разнообразными растениями, розарии, террасы каскадных прудов, там и сям разбросанные фонтанчики с золотыми рыбками, плетеные трельяжи, боскетные[21] залы, гроты и беседки, скамьи с изогнутыми спинками в самых уютных и красивых уголках делали парк необычайно живописным и удобным местом для отдыха.

Оставшееся время траура Докки прожила в этом поместье и с тех пор проводила в нем каждое лето, не уставая любоваться его красотой и всегда с нетерпением предвкушала приезд сюда. Но теперь, хотя она безумно устала от дороги и мечтала оказаться дома, все ее мысли занимала неожиданная и такая счастливая встреча с Палевским.

«Поль, — с нежностью думала она, покачиваясь на мягких рессорах удобного экипажа. — Павел… Павел и Дотти…»

Ей очень нравилось ее новое имя. С детства ее называли Докки, и она привыкла к звучанию этого имени, не замечая его холодности. И поняла это только той ночью, когда Палевский так ласково произносил: «Авдотьюшка, Дотти». И как ей казалось, равнодушный человек, ищущий лишь развлечения, не был бы так терпелив и нежен с нею, не придумывал бы для нее ласкательных имен, и это давало некоторую надежду на будущее. Поэтому настроение у нее сейчас было совсем другим: ее уже не снедало то отчаяние, какое она испытывала, уезжая из Вильны и находясь в Залужном. Хотя Докки по-прежнему ужасно беспокоилась за Палевского и скучала по нему, ее согревали воспоминания о дне, проведенном с ним, и о той волшебной ночи, которая была подарена ей судьбой, и надежды на новую встречу…

«Если… если с ним ничего не случится», — думала Докки, холодея при одной мысли, что война может не пощадить и этого молодого, красивого и сильного мужчину.

Они благополучно добрались до Ненастного, откуда Докки сразу написала Ольге и своей матери, что с ней все в порядке и она находится в новгородском поместье. Отдав необходимые визиты вежливости соседям, она коротала дни в ленивой праздности, вновь и вновь перебирая в памяти счастливые часы встречи с Палевским. Ей почти не приходилось заниматься хозяйством — на то был отличный управитель Тимофей Захарович, отставной военный, живущий с семьей в отдельном доме на территории усадьбы и отлично справляющийся со своими обязанностями.

Уединение ее порой нарушали только наезды окрестных помещиков, зазывавших баронессу к себе то на обеды, то ужины. Докки было неловко отказываться от радушных приглашений, дабы не прослыть надменной и гордой столичной дамой. Также ей приходилось устраивать ответные приемы, первый из которых она запланировала на конец будущей недели. Впрочем, соседи были людьми приятными, а Докки хотелось занять себя чем-то, кроме прогулок, чтения, игры на фортепьяно и… бесконечных дум о своем возлюбленном в утренние, дневные и прочие часы.

Как-то днем, когда она сидела на террасе в кресле-качалке и лакомилась малиной со сливками, Афанасьич, по утрам пропадающий на озере вместе с управляющим, с которым водил дружбу (оба они были страстными рыболовами), сообщил, что французами взяты Динабург и Борисов.

— Захарыч сказывает, наша армия отступила к Полоцку. Куда их несет? — проворчал он. — Ну как французы на Петербург повернут?

— Дорогу на север перекрывает какой-то корпус, — сказала Докки, памятуя о рассказе Палевского за ужином. — А Бонапарте, скорее всего, пойдет за нашей армией: он же ищет сражения.

— Ага, он ищет, а мы избегаем, — хмыкнул в ответ Афанасьич и положил перед ней на столик письма. — Почта пришла.

Докки отставила вазочку с ягодами и взяла письма — от матери, Мари и Ольги Ивлевой. Она пробежала глазами послание от Елены Ивановны, в котором сообщалось, что Алекса с Натали благополучно прибыли в Петербург и что родственники крайне недовольны поведением Докки в Вильне, как и ее отношением к невестке и племяннице.

«Вы оставили их без средств в чужом городе накануне войны, — писала Елена Ивановна, — и они чудом смогли выбраться до прихода французов. Также мы весьма удручены известием о том, что Залужное брошено на произвол судьбы, и теперь если оно не обворовано собственными же мужиками, то уж верно разграблено французами».

Весьма обрадовавшись, что с ее родственницами все в порядке, и по привычке не обращая внимания на выговоры матери, Докки отложила это письмо и распечатала следующее.

«Chèrie cousine, все были весьма заинтригованы твоим исчезновением и строили на то разные предположения, вплоть до некой роковой страсти, толкнувшей тебя на столь спонтанное действо. Конечно, мы, как могли, разубеждали в этом знакомых, сами весьма удрученные твоим отъездом, особенно я, потому как оказалась лишена общества своей любимой подруги, — писала Мари, будто не было промеж ними той последней ссоры. — Мне безумно не хватает тебя в Петербурге, как недоставало и в Вильне, когда я осталась в обществе Алексы и этой ужасной Жадовой…»

«Какое лицемерие!» — Докки только качала головой, читая подробнейший рассказ о том, как эта «гадкая» Жадова обвинила Ирину в кокетстве с ухажерами ее собственных дочерей, а Алекса объединилась с Аннет против Мари уже из-за барона Швайгена, который вновь, по словам кузины, ухаживает за Ириной, чему крайне завидует Натали.

Как и предполагалось, дамы перессорились из-за женихов, объединяясь в противоборствующие группировки, но это не помогло им в достижении преследуемых целей: ни одна девица так и не получила предложения руки и сердца и не обрела желанного жениха.

«А потом началась война и им всем пришлось в спешке покидать Вильну», — думала Докки, пропуская долгие описания свидетельств непорядочности Жадовой и Алексы, их интриг против Мари, а также в подробностях расписанные знаки внимания Швайгена, которые он якобы оказывал Ирине. Как писала кузина, «не начнись так не вовремя война, я уверена, уже благословляла бы свою дочь на брак с этим чудесным молодым человеком».

Докки позволила себе усомниться в чаяниях Мари, которая в последующих строках обвинила виленское общество в снобизме, поскольку их с Алексой без баронессы перестали приглашать на престижные приемы, и на бал к Беннигсенам они попали только благодаря «необыкновенной любезности и заботе нашего славного полковника Швайгена».

Особое место в письме кузина уделила графине Сербиной с дочерью, встреченным на этом бале. По словам кузины, «милая Надин была очаровательна в белоснежном платье из дымки[22] и прекрасно смотрелась в паре со своим женихом, генералом Палевским — он не отходил от нее весь вечер и несколько раз с ней танцевал. Говорят, они были бы уже обвенчаны до конца месяца, не напади на нас французы. Ах, эта война! Кто ее только придумал?!»

Прежде Докки бы решила, что Мари пишет ей о Палевском и его «невесте» по своей бестактности и недалекости, но теперь не была в том уверена. И если кузина нарочно преувеличивала значение увиденных сцен и услышанных разговоров, а то и вовсе их сочиняла, то легко достигла своей цели: Докки весьма задело упоминание о Палевском и Надин, хотя она и пыталась успокоить себя тем, что граф, скорее всего, оказывал учтивость родственницам, сопровождая их на бал и приглашая свою бессловесную кузину на танец, чем не преминули воспользоваться сплетницы, чуть не поженив их на словах. Докки не могла поверить, что, имея невесту, Палевский вступил в связь с другой женщиной, хотя такое не было редкостью в высшем свете. Она же знала о себе, что никогда не станет любовницей женатого мужчины.

Письмо в ее руках дрожало, но она все же дочитала его до конца. К счастью, Мари более не упоминала о Палевском, описывая неожиданное известие о начале войны.

«Едва мы узнали о ней, то начали готовиться к отъезду, хотя до последней минуты не верилось, что наша армия покинет этот город. Ирина очень хотела увидеть сражение, но нам, как всегда, не повезло: все русские (поляки-то, конечно, остались) вдруг в лихорадочной спешке ринулись из Вильны — кто куда. Мы не успели оглянуться, как город вдруг опустел. Нанять почтовых оказалось невозможным, поэтому Алекса и Натали поехали со мной, как и Вольдемар, который весьма сетовал на то, что вынужден стеснять нас своим присутствием…»

Далее следовало описание дальней дороги, бесконечные проблемы и трудности, подстерегающие путешественников в пути, а также подробные рассказы о бесконечных ссорах Мари с Алексой.

«…ты же знаешь, какая она — твоя невестка, — писала кузина. — В Петербурге мы простились крайне холодно и теперь лишь издали здороваемся, когда встречаемся на Проспекте».

Письмо заканчивалось признанием в вечной дружбе, надеждой на скорое свидание, а также переживаниями за судьбу полоцкого поместья «chèrie cousine», которое теперь под французами, и один Бог знает, что от него осталось.

Докки совсем не удивило, что как ее мать, так и Мари, поглощенные своими делами, не выразили и капли тревоги за нее саму, более беспокоясь о ее собственности.

«Я их интересую только как мостик в общество и источник средств, — думала Докки, разворачивая письмо от Ольги. — Верно, случись что со мной, они быстро утешатся, став моими наследниками, и такой исход событий стал бы для них наиболее благоприятным». Она передернула плечами, стараясь — как всегда это делала — не углубляться в характер и причины такого отношения к ней родных, и сосредоточилась на письме подруги, которая в первых же строках своего послания выражала радость по поводу благополучного отбытия Докки из-под Полоцка.

«Мы с бабушкой за Вас ужасно волновались, особенно когда узнали, что те места, где находится Залужное, уже под французами, — сообщала ей подруга, — и бесконечно обрадовались, получив от Вас весточку из Ненастного».

После упоминания последних событий, в частности, нападения Бонапарте и отступления наших войск невесть куда, Ольга описала свежие сплетни Петербурга, в которых не последнее место занимала поездка Докки в Вильну.

«Все обсуждают этот Ваш вояж, и с гораздо большим энтузиазмом, чем прочие новости, — прочитала Докки. — Признаться, мы с некоторым удивлением услышали, что Ваше имя связывают с графом Палевским, и для многих наших дам это невероятное событие даже затмило известия о войне. Ваши милые родственницы рассказывают всем, как Вы бросили их в Вильне накануне вторжения французов, хотя легко догадаться, что они не могут простить вам близкого знакомства с Палевским. От них не отстает княгиня Сандра, описывая, как вы на глазах у собственного жениха, коим вдруг стал мсье Ламбург (что было для нас не менее неожиданной новостью), флиртовали с генералом. Бабушка моя только посмеивается и все время поминает ту приписку в Вашем письме из Вильны, в которой Вы дали весьма нелестную характеристику Палевскому. Она утверждает, что на женщину, у которой есть глаза, Поль не может произвести невыгодного впечатления».

Ольга сообщала также, что Катрин Кедрина приехала в Петербург, а бригада ее мужа с недавнего времени прикомандирована к корпусу Палевского.

«Катрин тому весьма рада, поскольку Григорий Ильич находится в дружеских отношениях с графом. Конечно, она крайне переживает за мужа — ведь корпус Палевского всегда сражается на самых опасных и трудных участках военных действий. Вместе с тем Поль является одним из самых разумных и умелых военачальников; в отличие от многих других он не отдает бессмысленные приказы и просто так не рискует жизнью своих подчиненных. Кстати, о боевых подвигах генерала Палевского в Петербурге уже ходят легенды и, говорят, на него готова очередная реляция[23].

Катрин также с облегчением узнала, что у Вас все благополучно».

«Любопытно, что рассказывает Катрин Ольге о моих взаимоотношениях с Палевским?» — подумала Докки, поднялась с кресла и возбужденно заходила по террасе.

— Что дома случилось? — поинтересовался Афанасьич, появившись на террасе.

— Все живы и здоровы, — пробормотала она. — Все то же самое.

Но Афанасьич не уходил. Видя, в каком взволнованном состоянии пребывает его барыня, он ждал разъяснений и получил их.

— Весь Петербург перемывает мои кости с подачи Мари и Алексы!

— Пускай перемывают, ежели им делать нечего, — ответил он. — Стоит из-за того так дергаться?

— Они всем говорят, что я их бросила! — воскликнула Докки.

— Вещи, что ль, чтоб их бросать? — насупился слуга. — Меньше в голову берите, целее будете.

— О, зачем только я поехала в эту Вильну?! — в сердцах простонала Докки, но тут же осеклась. Ведь именно там она познакомилась с Палевским, и с ее стороны было бы глупо сетовать на это. Что ни произойдет в будущем, она никогда не пожалеет, что судьба свела ее с ним. Более страшило то, что этого могло никогда не произойти.

— Бесполезное занятие жалеть о том, что уж случилось, — у Афанасьича, как всегда, на все был ответ.

Докки согласно кивнула и опять уселась в кресло, понимая, что ей не стоит обращать внимания на досужие разговоры. Свет всегда питался сплетнями и находил в том немалое удовольствие. Все ссоры, скандалы, семейные неурядицы моментально становились известны; многие замужние дамы и вдовы имели любовников и не скрывали этого, а мужчины запросто появлялись в обществе со своими очередными пассиями, при условии, разумеется, что их избранницы принадлежали к высшему свету. Такое положение вещей никого не смущало, и в первую очередь тех, кто стал предметом обсуждения — это отнюдь не мешало им вести тот образ жизни, какой их устраивал.

По сравнению с великосветскими скандалами, разводами, разъездами, внебрачными детьми и любовными связями, тот факт, что Ледяная Баронесса в Вильне удостоилась ухаживаний графа Палевского, был для обывателей событием любопытным, но ничуть не из ряда вон выходящим. Ее же отъезд из Вильны и вовсе не являлся предосудительным, как бы Мари и Алекса ни пытались его обставить. Если бы она покинула город вместе с Палевским — это было бы для света куда занимательнее. Но, учитывая, что он остался в Вильне, а она уехала одна, интерес общества к новой сплетне должен был быстро угаснуть.

Докки собрала письма и отправилась в библиотеку. В коротком ответе матери она сообщила, что ее отъезд из Вильны был запланирован и вызван делами в полоцком поместье, и что Алекса — вполне взрослая женщина, которая уже давно должна была научиться отвечать сама за себя, а не рассчитывать на ее помощь, тем более зная о надвигающейся войне. Для Мари также была составлена сухая записка, в которой выражалась формальная радость по поводу благополучного прибытия в Петербург. Зато в письме Ольге Докки насмешливо описала свое пребывание в Вильне в обществе родственниц и их нападки на нее из-за знакомства с Палевским.

«Один танец графа со мной вызвал настоящую бурю среди известных Вам дам, — писала Докки. — Увы, он не знал, что ему следовало уделять внимание не мне, а другим особам, имеющим на него свои виды. Чтобы пресечь его возможный интерес ко мне, был пущен слух, что Вольдемар является моим женихом (что господин Ламбург ни в коем разе не опровергал, хотя его предложение мной не было принято). Кроме того, пошли разговоры, что я ищу себе богатого мужа, чтобы прибрать к рукам еще одно состояние. Все это, по мнению сплетниц, должно было отвратить от меня графа Палевского, что вероятнее всего и произошло бы, не отправься я в Залужное, тем предоставив всей милой компании самой разбираться с генералом, который, судя по всему, так и не оправдал их надежд…»

Ольга, со свойственным ей чувством юмора, поймет и в должной мере оценит сарказм этого письма, и Докки позволила себе всласть поиронизировать над ситуацией, сложившейся вокруг нее в Вильне.

«Я бы тоже посмеялась, — мрачно призналась она себе, — не окажись я тогда в центре этих интриг и сплетен. Со стороны же все действительно выглядит довольно забавно. Да и мне, по прошествии времени, смешно вспоминать ту кутерьму с погоней за женихами, устроенную родственницами, и их завистливые на меня нападки».

В конце письма она, как в прошлый раз, сделала приписку, что ее предубеждения насчет графа рассеялись, и на самом деле он оказался куда приятнее и достойнее, нежели ей ранее представлялось.

«Впрочем, — писала Докки, — наше кратковременное знакомство не позволяет мне судить о нем более обстоятельно, особенно если учесть, что оно на том оборвалось и вряд ли будет когда-либо продолжено…»

Ей было нелегко высказывать на бумаге собственные опасения насчет возможного развития взаимоотношений с Палевским — она ужасно боялась, что их общение закончилось на той ночи по разным причинам, о самой страшной из которых — что с ним может произойти на войне — она старалась вообще не думать.

Передав приветы Думской и Катрин, Докки поневоле задумалась о последствиях, грозящих ей от пребывания мужа Катрин в корпусе Палевского. Кедрин наверняка узнает от офицеров, что граф почти целый день провел в обществе некоей баронессы (о том, что за этим днем последовала еще и ночь, и кто-то об этом если и не знал, но догадывался, она предпочитала не уточнять даже в мыслях), а затем поделится этим известием со своей женой. То же могли сделать и другие военные в письмах к родным и друзьям. Неминуемое распространение слухов было лишь вопросом времени. С другой стороны, Палевский мог — при желании на то — узнать ее адрес у Кедрина, который не раз бывал с женой в доме баронессы. Все это время Докки втайне мечтала и даже надеялась, что Палевский каким-то образом даст о себе знать, сокрушаясь, что не оставила ему адреса, который он, впрочем, и не спрашивал. И мысль о том, что, возможно, в городском доме, среди кучи записок и приглашений, поступивших за время ее отсутствия, лежит и весточка от Палевского, привела ее почти в исступление.

«Он наверняка считает, что я в Петербурге, — встрепенулась она, а я сижу здесь, мечтаю, извожусь от тоски и переживаний, что ничего не знаю о нем, хотя в Петербурге, возможно, находится письмо от него…»

Она чуть не застонала, поражаясь собственной недогадливости, и поспешно набросала записку дворецкому городского особняка, в которой просила переслать в Ненастное всю накопившуюся за время ее отсутствия почту, и так же поступать с новой корреспонденцией. Но в следующую минуту перед ее глазами вдруг возникла почти явственная картина, как из почтовой кареты по вине какого-нибудь нерадивого почтаря на ходу вываливается и падает в лужу на дороге пакет с пришедшими ей письмами, а лошади и экипажи вминают рассыпавшиеся письма в грязь…

«Поеду в Петербург, — решила Докки, но едва собралась отдать распоряжение об отъезде, как вспомнила, что в Ненастном должен состояться прием, и приглашения на него уже разосланы. — Несколько дней потерплю, а потом сразу уеду…»

Она разорвала в мелкие клочья записку к дворецкому, прочие письма запечатала и велела отвезти на почтовую станцию.

Оставшиеся до приема дни Докки занималась исключительно вычислениями, за какое время письма из армии могут дойти до Петербурга. По округе тем временем стали ходить весьма тревожные слухи о наступлении французов на север.

— Занят Полоцк, и они идут к Себежу, — сообщил как-то Докки вездесущий Афанасьич.

— Себеж далеко от нас, — Докки подошла к карте Витебской губернии, разложенной на столе.

— Вильна тоже была далеко от Залужного, а потом чуть не попали к нехристям в лапы, — заметил слуга. — Воля ваша, барыня, но думаю, пора нам отсюда в Петербург перебираться подобру-поздорову.

— Поедем после приема, — ответила она, сама находясь в нетерпеливом желании уехать в город, где в прихожей ее дома на круглом ореховом столике лежит серебряный поднос, куда швейцар складывает полученную почту.

— Все лучше с людьми, — тем временем размышлял Афанасьич. — Что тут, в глуши? В глуши хорошо, ежели спокойно. А когда не ровен час французы? Одно беспокойство, скажу я вам. Надобно велеть слугам паковать ценные вещи и готовиться к отъезду.

Докки склонна была с ним согласиться. Ведь не выберись они тогда из Залужного, задержись — даже не на день, на несколько часов, — все могло сложиться по-другому. Тот край уж под французами, и неизвестно было, когда его освободят, потому что русская армия продолжала отступать в глубь страны. Но теперь ее не столько заботило разорение поместья, сколько письма на ореховом столике в Петербурге, как и желание увидеть в столице знакомых, которые всегда были в курсе самых последних известий и от которых она в любой момент могла узнать новости с полей сражений.

На прием в Ненастном собралось человек тридцать. За обедом и после в гостиной мужчины, как водится, говорили о политике и войне. Дамы, а также стайка барышень, среди которых затесались два молодых человека, красовавшихся в военной форме и на днях отбывающих в армию, также были озабочены войной и наступлением французов.

— Дела совсем плохи, — сразу по приезде сообщил один из соседей — полковник в отставке, некогда прошедший австрийскую кампанию и имевший много приятелей в действующей армии, с которыми состоял в переписке. — Мне пишут, Первая Западная оставила Витебск и отступает к Смоленску. По одним слухам, туда же с юга пробивается Багратион, по другим — он окружен и разбит. К северу от Полоцка на корпус Витгенштейна наступают полчища французов, и неизвестно, что там станет. Ежели неприятель одолеет Витгенштейна, путь на Петербург будет свободен и через неделю французы могут оказаться в Новгороде. Государь еще в Полоцке покинул армию и уехал в Москву… Говорят о царском манифесте, но в этой глуши разве узнаешь в срок, какие новости? Хорошо, друзья меня не забывают, сообщают известия.

Докки помнила, что государь не намеревался покидать армию. Если он все же оставил войска, значит дела обстоят совсем плохо.

— На днях увожу семью в Вологду, — тем временем продолжал сосед. Его жена тревожно поглядывала на своих двух юных дочерей, примостившихся у клавикордов.

— Мы тоже начали паковаться, — сказал другой сосед. — Дойдут сюда французы — все пустые дома обнаружат. Мы их хлебом-солью, как в Европе, встречать не будем. А не придут, так в родные места всегда вернемся.

— Ох, как страшно! Я ужасно боюсь, что здесь могут быть французы! — воскликнула одна из дам и сочувственно обратилась к Докки:

— У вас имение где-то под Полоцком?

Докки кивнула.

— К счастью, я вовремя оттуда уехала, — сказала она.

— Расскажите нам о сражении, которое вы видели! — попросили барышни. — Это так интересно!

— Ничего интересного, — покривила душой Докки, хотя на самом деле зрелище боя было захватывающим.

Она никому не рассказывала о том, как по дороге попала на место боя, но слуги поделились пережитым с дворней Ненастного, и весть об этом случае быстро распространилась в округе.

— Скорее, страшно, — сказала она.

— Это была армия Барклая-де-Толли? — поинтересовался кто-то. — Мы не слышали о том, что она вступала в бой. Говорили только об отступлении.

— Велись бои, сдерживающие наступление французов, чтобы дать время нашим войскам отойти, — Докки ощутила себя знатоком военного дела. — Мы попали на стычку нашего арьергарда с авангардом французов.

— А сколько их было? Как все происходило? Как вы там оказались? — со всех сторон посыпались вопросы, и Докки пришлось коротко описать сражение, которое ей довелось наблюдать. Ее слушали с жадностью, интересуясь всеми подробностями, а едва гости узнали, что в арьергарде был кавалерийский корпус генерала Палевского, их восторгу не стало предела.

— Генерал-лейтенант Палевский, — со знанием дела закивали мужчины. — Прекрасный командир, незаменим в арьергарде. Блестящий полководец!

— Граф Палевский! — ахнули дамы. — Герой Аустерлица!

— Поль Палевский! — застонали барышни. — Сам Поль Палевский! Вы его видели? Он и впрямь такой красивый, как о нем рассказывают?

Докки несколько растерянно восприняла шквал восхищений Палевским, одновременно переполняясь за него гордостью.

«Будто я имею какое-то отношение к его популярности, — думала она, — или к нему самому, не считая той ночи…»

Ей потребовалось немалое усилие, чтобы сохранить спокойствие и невозмутимое лицо. Странное ощущение охватило Докки, когда она осознала, насколько он популярен и как высоко стоит в глазах многих людей, в то время как она не только запросто общалась с ним, но даже находилась в объятиях столь знаменитой личности. На память ей пришел ужин после бала в саду, когда она стояла с Палевским и к нему подходили важные особы, желая его поприветствовать. Было лестно быть его спутницей, но тогда Докки еще не воспринимала Палевского как легендарного героя, видя в нем только мужчину с бездной достоинств и… недостатков.

Тем временем полковник стал рассказывать об австрийской кампании.

— Палевский был тогда совсем молод, — говорил он. — Он взял на себя командование дивизией, когда его командир был убит, и с честью справился с тяжелейшим положением, в каком находились наши войска, благодаря своим талантам, находчивости и отчаянной смелости. Граф был ранен, но остался в строю.

— Ранен?! — заохали дамы.

«Верно, после Аустерлица у него появился этот шрам на скуле, — подумала Докки. — И тот рубец на плече, который я почувствовала, когда…» Она все же смутилась и незаметно оглянулась, чтобы убедиться, что никто не заметил ее волнения, но все внимание гостей было приковано к рассказчику, который с огромным уважением отзывался о Палевском и с восхищением описывал его подвиги.

— Служил я тогда в пехотном полку, — сообщил своим слушателям полковник. — Должны мы были держать оборону, чтобы дать другим отойти, но потрепало нас изрядно, признаться. Солдаты не выдержали, побежали было назад, и командиры удержать их никак не могли. Свист пуль, грохот, взрывы… Тут — как из-под земли — Палевский. Лицо в крови, черное от сажи, на коне взмыленном, только глаза бешено сверкают. «Стойте, черти!» — ох, простите, сударыни, — поклонился он дамам. — «Стоять, кричит, стоять на месте, до команды не отходить!» Солдаты враз и остановились — власть его почуяли. У него характер, что кремень, — за версту силой своей держит.

Он закашлялся с хриплым присвистом, отпил поспешно поднесенного ему вина и сказал:

— Ранило меня там в грудь, но позже уже. А тогда мы французов все ж остановили — не дали им прорваться. И все Палевский. Порядок навел и подмогу прислал, иначе разметали бы нас тогда, ежели б не он…

После ухода гостей Докки еще долго не могла успокоиться, взбудораженная разговорами о Палевском.

«Как получилось, что он выбрал меня?» — размышляла она, выходя в парк и неспешно прогуливаясь по освещенным луной дорожкам. Обычную женщину, не обладающую ни особой красотой, ни притягательностью и шармом, чем славились великосветские дамы вроде Сандры Качловской, Жени Луговской или французской маркизы, о которых с неожиданной ревностью вспомнила Докки. Связь с этими роскошными женщинами знаменитого красавца генерала выглядела куда естественней, чем необъяснимое увлечение им скромной и чопорной Ледяной Баронессой. Неожиданно все происшедшее в Вильне и у Двины показалось Докки чем-то нереальным, сном, приснившимся однажды, за которым последует неизбежное и горькое пробуждение.

«Но это было — было! — напомнила себе она. — И ничто теперь не сможет отнять у меня воспоминаний о нем, как и о той ночи, которая была настоящей и осязаемой…»

— Как только пойдут известия о приближении французов к этим местам, немедля перебирайтесь в Петербург, — сказала она Тимофею Захаровичу на следующее утро.

Через час дорожная карета, запряженная четверкой лошадей, уносила баронессу по направлению к Северной столице.

Глава II

— Мы с Василием Михайловичем пришли в ужас, когда нам рассказали о вашем поведении в Вильне, — говорила Елена Ивановна, с осуждением глядя на дочь. — В обществе до сей поры только вас и обсуждают. Не думали мы, что вы решитесь так опозорить нас.

Докки сцепила руки на коленях и молча слушала мать, стараясь сохранять спокойствие. Она приехала в Петербург накануне вечером, а сегодня с утра к ней заявились Елена Ивановна, Мишель и Алекса. Брат — обрюзгший, с нездоровыми мешками под глазами, следствие не столько возраста, сколько непутевого образа жизни, — угрюмо кивал в такт словам матери. Алекса сидела с торжествующим видом, с трудом сдерживая победную улыбку на тонких губах.

— Мало того, что вы скомпрометировали себя бесстыжим флиртом с офицерами, так еще оставили своих родных в Вильне перед самой войной на произвол судьбы, без средств, без помощи и поддержки. Сами отсиживались в безопасном месте, в то время как Алекса и Натали чудом спаслись от французов.

«Интересно, что она бы говорила, не успей я уехать из Залужного? — подумала Докки. — Утверждала бы, что там безопасно? Или посчитала, что я заслуженно наказана Господом за все свои прегрешения?»

— Не представляю, как вы теперь сумеете оправдаться в глазах брата за подобное отношение к его жене и дочери, — продолжала госпожа Ларионова.

— Я была вынуждена заложить жемчуга — свадебный подарок Мишеля, — напомнила свекрови Алекса. — Теперь их не выкупить обратно — в Вильне французы, и кто знает, где теперь этот лавочник?

— Жемчуга?! — ахнула Елена Ивановна, будто впервые о том услышала, хотя Докки не сомневалась, что история пребывания Алексы в Вильне и ее отъезд оттуда были не раз обсуждены во всех подробностях.

Невестка принялась описывать, в каком ужасном положении оказались они с дочерью после того, как Докки уехала из Вильны. Им не хватало денег даже на еду, приходилось себе во всем отказывать, а Натали была вынуждена пойти на бал в старом платье.

— Когда пришло известие о войне, — говорила Алекса, — из-за отсутствия средств мы не смогли нанять почтовых лошадей и нам пришлось ехать с Мари Воропаевой, что было безумно утомительно.

«Лошади, на которых они добирались до Петербурга, кстати, тоже мои, — отстраненно подумала Докки. — Забери я их с собой вместе с коляской — на что имела полное право, — им не на чем было бы уехать из Вильны, а почтовых лошадей и вовсе было не сыскать днем с огнем. Но о том почему-то все успешно забывают».

— О, как подумаю, что вы могли оттуда не выбраться, — мне становится страшно! — воскликнула Елена Ивановна и вновь обратилась к дочери: — Я не ожидала, что вы так эгоистичны и способны столь жестоко отнестись к своим родным. Ваше же распутство и вовсе стало притчей во языцех. Забыв о собственном возрасте и вдовстве, о верности светлой памяти безвременно ушедшего барона фон Айслихта, вы увлекали молодых людей, которые могли составить достойную партию Натали, преследовали генерала Палевского на глазах всего общества.

Докки невольно передернула плечами при упоминании покойного мужа. «Мне теперь всю жизнь следует хранить его светлый образ в своей памяти? — ее охватило раздражение. — И как все перевернули: в Вильне Алекса и Мари утверждали, что Палевский хочет склонить меня к связи, соблазнить и погубить. Сейчас выясняется, это я его добивалась».

Ей очень не хотелось вступать в перепалку с родственниками. Ее оправдания им не нужны — они будут верить в то, во что хотят верить, преследуя собственные цели. Все эти годы речь шла об обязательствах Докки по отношению к родителям и брату. Теперь у них появилась возможность присовокупить к этому еще ее «безнравственное» поведение и прочие проступки, чтобы заставить окончательно почувствовать себя перед ними виноватой. Донельзя утомленная нападками матери и осуждающими взглядами брата с невесткой, Докки вздохнула и все же сказала:

— Вы вольны думать все, что вам угодно, madame. Должна заметить, я с удивлением выслушала ваши нелепые упреки, основанные на слухах, злонамеренно искаженных и слишком далеких от правды, чтобы можно было придавать им хоть какое значение.

Мишель сделал скептическое лицо, Алекса вспыхнула, а Елена Ивановна картинно развела руками и язвительным тоном воскликнула:

— Так это не вы бросили Алексу и Натали в Вильне?! Не вы флиртовали с офицерами и не…

— Довольно, madame, — поморщилась Докки, чувствуя, что выдержка может покинуть ее в любую минуту. — Я вас внимательно выслушала и более не желаю обсуждать все эти сплетни. На этом, надеюсь, наш разговор окончен. Всего доброго!

Она встала, показывая, что готова распрощаться с визитерами, но те остались сидеть, обмениваясь возмущенными взглядами.

— Вы забываетесь! — Лицо Елены Ивановны в порыве негодования покрылось красными пятнами. — И я вам еще не все сказала! Вы бросили Залужное, которое, верно, теперь разграблено французами…

— Полагаете, мне следовало там остаться и защищать поместье с вилами в руках, одним своим видом напугав неприятельскую армию и тем остановив ее наступление? — горько усмехнулась Докки.

Мать не нашлась с ответом, только сверлила дочь гневными глазами.

— Вот так она вела себя и в Вильне, — громко зашептала Алекса Мишелю. — Теперь ты понимаешь, каково мне было с ней?

Докки сделала вид, что не услышала слов невестки, и направилась к дверям.

— Докки, черт! — Мишель побагровел и встал.

— Ты не смеешь так разговаривать с нами, — заявил он, насупившись. — Ты виновата, кругом виновата! Из-за тебя я чуть не потерял жену и дочь, ты опозорила нас в глазах общества своим поведением…

Но Докки уже выходила из гостиной, предоставив дворецкому проводить гостей к выходу. Щеки ее горели, когда она опустилась в кресло в библиотеке. Впервые за много лет она осмелилась открыто противостоять родственникам, до сих пор уверенным в том, что ей следует беспрекословно подчиняться их бесконечным желаниям и требованиям.

«Зачем только я приехала сюда?» — досадовала она, хотя понимала, что ей было не избежать подобного разговора, когда бы она ни вернулась в Петербург — сейчас или осенью. Но ей было бы гораздо легче перенести упреки родных, получи она хоть какую весточку от Палевского. Увы, разочарованию ее не было предела, когда, едва войдя в особняк и еще в шляпке и перчатках бросившись к ореховому столику, она не обнаружила среди множества писем и записок, накопившихся за время ее отсутствия, того единственного письма, которое так жаждала увидеть. Потом она полночи уговаривала себя, что их короткое знакомство не позволяет Палевскому вступать с ней в переписку, что он слишком занят, чтобы найти время на отправку записок знакомым дамам…

«Разве он обещал писать мне?» — с трудом справляясь с захлестнувшим ее отчаянием, укоряла себя Докки за ложные надежды, растревожившие ее душу. Палевский вообще ничего не обещал ей, и теперь ее мучили сомнения: не слишком ли многого она ожидала от него? Он провел с ней одну ночь, не предполагая хоть сколь-нибудь продолжительной связи, скорее воспринимая все как легкую случайную интрижку во время войны. Она же упрямо отказывалась принять этот очевидный факт, напридумывала себе бог весть чего и жила воспоминаниями о его нежности, которыми подпитывала свои упования на новые встречи с ним.

— Госпожа Ивлева и госпожа Кедрина, — объявил дворецкий, заглянув в библиотеку. — Ваша милость примет… или?

— Да, проводи сюда, — Докки оживилась, приказала подать чаю и поспешила навстречу подругам.

Вскоре дамы, переполненные радостью от встречи, а также новостями, которыми жаждали поделиться друг с другом, расселись вокруг чайного столика, накрытого расторопными слугами.

— Бабушка гостит у друзей на Васильевском острове, — сказала Ольга. — Я с ней не поехала — как чувствовала, что вы приедете, и едва получила вашу записку, как помчалась к вам.

— А я как раз направлялась к Ольге, — добавила Катрин. — Мы столкнулись в дверях и отправились сюда уже вместе.

— И правильно сделали, — Докки взяла чайник и разлила подругам чай в бело-розовые чашки тонкого китайского фарфора.

— На улице мы видели ваших родственников — они как раз усаживались в экипаж. Верно, встреча была не самой приятной: они не выглядели довольными, а в ваших глазах до сих пор горит мятежный огонь, — заметила Ольга.

Докки улыбнулась и кивнула.

— Пытались наставить меня на путь истинный. Им не дают покоя сплетни о моем пребывании в Вильне…

— …которые они же сами и распускают, — усмехнулась Катрин.

— Ну да бог с ними! Расскажите, как вы провели эти месяцы. Должна признать, вид у вас весьма цветущий, — Ольга откинулась в кресле, держа чашку с чаем в руках.

— Лето и парки Ненастного всегда благотворно сказываются на моей внешности, — отшутилась Докки, вкратце описала свое пребывание в Залужном и поспешный отъезд в Ненастное. Виденное ею сражение и встречу с Палевским из рассказа она выпустила, а свой приезд в Петербург объяснила опасениями, что французы продвигаются на север.

— Мне хватило этих страхов еще в Залужном, — сказала Докки. — Поэтому, услышав, что французская армия заняла Полоцк и направилась в сторону Себежа, я решила отъехать еще дальше — на этот раз в Петербург.

— Лучше держаться подальше от военных действий, — кивнула Ольга. — Даже если французы и не пойдут на север, находясь в поместье, вы изволновались бы, питаясь всевозможными и противоречивыми слухами. Здесь же все всегда в курсе последних событий — курьеры из армии прибывают каждый день и привозят точные сведения о положении на фронтах. У Катрин и вовсе такое множество знакомых в Главном штабе, что, похоже, сообщения сначала докладываются ей, а уж после — начальству.

Подруги рассмеялись. Катрин, с улыбкой присовокупив, что хочет поддержать свое реноме, сообщила:

— Вчера пришли известия, что корпус Витгенштейна разгромил французов к северу от Полоцка, а сегодня ко мне заезжал знакомый из штаба с рассказом, что армии наши наконец встретились под Смоленском и теперь там ожидается генеральное сражение.

— А есть известия от Григория Ильича? — поинтересовалась Докки, с волнением ожидая ответа Катрин.

Та улыбнулась:

— Пишет мне почти каждый день — когда только успевает. Он же с Палевским идет в арьергарде. Я, конечно, ужасно беспокоюсь за мужа, а он, напротив, кажется, только рад, что теперь не по-пустому отходит с армией, а сражается. Хотя в письмах сообщает не столько о военных действиях, сколько о жаре, которая всех измучила, о недостатке провианта, добычей которого якобы и занимается арьергард, забирая по округе со складов оставленное в них продовольствие и переправляя его в армию. Здесь же говорят, что за это время корпус Палевского имел чуть не дюжину или более боев, не считая мелких стычек.

Докки слишком хорошо понимала переживания Катрин. На войне пуля или снаряд может настичь любого, не разбирая, солдат это или генерал. Но Докки упрямо надеялась, что командование находится в относительной безопасности, хотя это было глупо, — ведь она сама видела, как французы пробрались в тыл и неожиданно напали на командование корпуса.

«Бедняжка Катрин, как это страшно, когда муж на войне, — думала Докки. — Муж или… возлюбленный. Как это страшно — жить в ожидании известий, не зная, жив ли, здоров ли. Все эти мужские игры в войну, — в ней неожиданно поднялась волна гнева. — Убивают друг друга — зачем, почему, для чего?..»

— Князь Вольский зачитывал письмо от своего приятеля из штаба графа Барклая-де-Толли, — тем временем говорила Ольга. — Тот описал один из боев, когда наша армия стояла на высотах и имела возможность наблюдать за сражением в низине корпуса Палевского с передовыми частями французов. Пишет, зрелище это было настолько захватывающим, даже величественным, и все были потрясены необыкновенным искусством, с каким Палевский командовал своими полками. Кстати, — она вдруг поворотилась к Докки, — будьте готовы встретить здесь своего приятеля.

— Что за приятель? — спросила Докки, внезапно разволновавшись.

«Это не может быть он, — сердце ее чуть не выскочило из груди. — Ведь Ольга сама сказала, что он на войне, где-то под Смоленском. А если… Что, если его вызвали к императору? Или он взял отпуск? О, Господи! О чем я думаю? Какой отпуск во время войны?!»

— Барон Швайген, — сообщила Ольга, чуть порозовев. — Он был ранен, находился сначала в госпитале где-то под Псковом, а потом приехал долечиваться к родственникам в Петербург. Вы успеваете застать его здесь — кажется, он только на следующей неделе отправляется в армию. Я вспомнила о нем — ведь он служит под началом Палевского, — скороговоркой добавила она.

— Ах, Швайген, — выдохнула Докки, одновременно радуясь возможности увидеть его и испытывая немалое разочарование, что этим знакомым оказался всего лишь барон, а не некий граф.

— Благодаря случайности, по которой выяснилось, что вы являетесь нашей общей знакомой, у нас с ним появилась и общая тема для разговоров. Он сказывал мне, что вы встретились с ним неподалеку от Двины, — продолжала Ольга.

— Да, мы… виделись там, — Докки стало неловко. Ее попытка скрыть от подруг встречу с отступающей армией не увенчалась успехом. Поэтому она шутливым тоном добавила:

— Убегая от французов, — с моим-то везением! — по дороге мы прямиком попали на место сражения. Признаться, я была напугана до смерти, и только хладнокровие моего слуги позволило нам благополучно выбраться с того места. Так что лишний раз стараюсь не вспоминать о том случае.

— Никогда не видела сражений! Кедрин ни разу не брал меня с собой на свои войны. Думаю, это не самое приятное, хотя, возможно, увлекательное зрелище, — Катрин с интересом посмотрела на смущенную Докки и вдруг воскликнула:

— А, так это вы ехали с Палевским на глазах всего корпуса?

— Докки с Палевским? — удивилась Ольга.

Катрин довольно хмыкнула.

— В корпусе среди офицеров ходят легенды о появлении во время марша к Дриссе некоей дамы, которой сам Че-Пе уделял немалое внимание.

Докки насторожилась, с толикой облегчения заметив, что и самой Катрин имя этой дамы неизвестно.

— Как я ни пытала мужа в письмах, он так и не признался, что за таинственная спутница была у Поля, — с лукавой усмешкой сказала Катрин и спросила:

— Так он простил вам исчезновение из Вильны?

— По-видимому, простил, — пробормотала Докки и, понимая, что подруги ждут разъяснений, добавила: — В виденном мной сражении участвовал корпус графа, и мы потому и встретились. Случайно. И он помог мне со слугами добраться до переправы через Двину. Тогда-то, проезжая мимо поезда с ранеными, я и повстречала барона Швайгена.

— Каких только совпадений в жизни не случается, — кивнула Ольга. — О нем здесь только и говорят.

— О Швайгене? — удивилась Докки.

— О Палевском. Он выказывает такие выдающиеся способности при сражениях с французами, что ежели б все командующие их имели, то русская армия была бы непобедима.

Докки покосилась на Катрин, но та уже заговорила о государе, который на днях вернулся из Москвы, из чего можно было сделать вывод, что ночь, проведенная с Палевским, пока не стала достоянием гласности. «Впрочем, рано или поздно слухи пойдут, и я должна быть к этому готова», — Докки украдкой промокнула салфеткой вдруг повлажневшие ладони.

— Вы слышали, верно, о манифестах, призывающих к созданию народного ополчения? — говорила Катрин. — В Москве, сказывают, они произвели огромное впечатление, но здесь многим не понравился их сдержанный тон. Де Бонапарте не был разруган, как положено. Некоторые опасаются, что его величество может пойти на мирные переговоры с французами.

— На переговоры?! — ахнула Ольга. — Но это невозможно!

Все знали, сколь недовольно общество как заключенным несколько лет назад унизительным Тильзитским договором и последовавшей за ним континентальной блокадой, разорявшей страну, так и самим поведением Бонапарте, обращавшимся с Россией, словно господин с холопом. Если сейчас — когда французы заняли столько западных земель России — будет предпринята попытка заключения мира с Францией, то последствия этого шага могут стать для государя весьма нежелательными.

— Судя по всему, его величество к тому не склонен, — Катрин пожала плечами, показывая, что удивляться ничему не приходится. — На место Барклая-де-Толли прочат графа Кутузова, поскольку все страшно возмущены отступлением наших армий, военного министра кто во что горазд обвиняют в измене. Кутузов выбран начальником петербургского ополчения, государю же все равно придется кого-то назначать в руководство объединенных армией, поскольку Багратион с Барклаем вместе не уживутся.

Обсудив военные дела, дамы заговорили о светской жизни в Петербурге, поведав Докки новости столичного общества последних месяцев.

— Работают театры — ставят нечто очень патриотическое, и все валом валят на какую-нибудь трагедию вроде «Дмитрия Донского». Французский театр, напротив, пустует. Кстати, сейчас здесь находится мадам де Сталь проездом из Москвы. Наши шутники утверждают, что стоило ей лишь появиться в России, как Бонапарте последовал за нею сюда. Ее принимают в салонах, хвалят в лицо, а за глаза, по обыкновению, обвиняют в безнравственности и легкомыслии, сравнивая ее известность с Коцебу: мол, оба популярные писатели, но оба не стоят того, чтобы ими восхищались.

Докки невольно улыбнулась, осознавая, как ей не хватало общения с подругами.

— Я очень рада, что вы вернулись, — будто угадав ее мысли, сказала Ольга. — Ужасно соскучилась по вашему обществу и вашим вечерам, которые, как все надеются, возобновятся.

— Чем еще заниматься в Петербурге, если не наслаждаться беседами с интересными людьми? В Вильне, увы, все разговоры сводились к обсуждению потенциальных женихов, их чинам да состояниям.

— Для Мари с Алексой, верно, это были самые занимательные обсуждения, — предположила Катрин.

— Вы угадали, — рассмеялась Докки.

После ухода Ольги и Катрин она еще долго сидела на месте, уставившись в одну точку, растревоженная разговорами о Палевском. «Интересно, знает ли о том Швайген?» — рассеянно думала она, не столько вспоминая беседу с подругами, сколько Палевского, мучительно желая оказаться рядом с ним и завидуя всем тем, кто мог в эту минуту видеть его и слышать.

Ее раздумья прервал дворецкий, возникший в дверях библиотеки.

— Госпожа Воропаева, — доложил он.

— Проси, — обреченно кивнула Докки. Ей вовсе не хотелось видеться с Мари, но было невозможно не принять ее.

— Chèrie cousine! — воскликнула Мари, едва появившись на пороге, и с распростертыми объятиями поспешила к Докки. Та приняла ее весьма холодно.

— Чем обязана? — баронесса показала гостье на кресло, сама присела напротив — на диван.

— Но, chèrie, ты же понимаешь, как я скучала по тебе и как рада вновь с тобой свидеться, — обиженно поджала губы Мари, почувствовав изменившееся отношение Докки. — Надеюсь, ты забыла ту нашу небольшую размолвку в Вильне? Я вовсе не хотела тогда тебя обидеть — напротив, я переживала за тебя и хотела помочь. Хотела как лучше.

— Неужели? — насмешливо подняла брови Докки, но Мари, не заметив иронии в голосе кузины, с жаром продолжила:

— Мне ужасно жаль, если ты тогда уехала в обиде на меня. Но это все Алекса! Она вела себя недостойно, и я это потом поняла, когда они объединились с Жадовой и начали плести свои отвратительные интриги. Ну, ты же знаешь эту Жадову!

И Мари торопливо, словно боясь, что не успеет высказать все, что хотела, затараторила о том же, что уже описывала в своем письме и что, судя по всему, до сих пор волновало ее: о нестерпимой обстановке в Вильне, сложившейся после отъезда Докки, об интригах и сплетнях, дележе женихов и так не вовремя начавшейся войне, которая разрушила все ее планы.

— По дороге в Петербург мне приходилось терпеть бесконечные поучения Алексы. Она вела себя так, будто чуть не из милости взяла нас с Ириной с собой в дорогу, — жаловалась она. — Когда же я не выдержала и напомнила ей, что карета моя, а лошади принадлежат тебе, она надулась и заявила, что это упряжка ее семьи, и я не имею к ней никакого отношения.

«Как я могла так долго не замечать, что Мари столь недалекая и мелочная женщина? — думала Докки, с трудом вынося трескотню кузины. — Нет, я понимала, конечно, что она неумна, порой завистлива и навязчива, но я жалела ее и была привязана к ней. И считала, что и она дорожит нашей дружбой, пока… пока я была нужна и не переходила ей дорогу…»

Мари же, перечислив все трудности дороги в условиях войны и в компании «этой вздорной» Алексы и ее невоспитанной дочери, стала рассказывать, как защищала свою любимую кузину от нападок невестки и притязаний той на имущество Докки.

— …я ей и говорю: Залужное вам не принадлежит, а она чуть не в крик: оно обещано в приданое Натали!

«Ах вот еще почему все проявляли такое беспокойство по поводу судьбы этого поместья», — догадалась Докки. За всеми событиями она подзабыла, что ее родные рассчитывали получить Залужное в приданое Натали, упирая на то, что у Докки нет детей, что племянница — ее единственная наследница, а имея собственность, та сможет сделать удачную партию. Докки отвечала уклончиво, но про себя склонялась к мысли, что вполне может поступиться Залужным, если у Натали появится достойный жених, который сумеет правильно распорядиться столь весомым приданым. До замужества племянницы она не собиралась передавать имение родственникам, иначе, попав в руки Мишеля, оно скорее всего тут же будет заложено.

Было очевидно, что кузина нарочно упомянула этот разговор с Алексой о Залужном, чтобы настроить Докки против невестки, считающей передачу полоцкого имения ее дочери делом решенным. Мари отчаянно завидовала Натали, которой достанется целое имение, в то время как в приданое Ирине была обещана лишь некоторая денежная сумма.

— Когда же они узнали, что Залужное под французами, а о тебе ни слуху ни духу, — продолжала бубнить Мари, — то начали подсчитывать, что получат в наследство. Я как раз встретила твою невестку на Проспекте в ювелирной лавке. Они с Натали присматривали себе дорогие украшения, и Алекса так, между прочим, сказала, что разорение Залужного по сравнению с остальным твоим состоянием — невеликая потеря.

«А что ты делала в ювелирной лавке, когда у тебя не было денег даже на поездку в Вильну? — с раздражением подумала Докки. — Тоже решила присмотреть драгоценности, которые сможешь купить на наследство от меня?»

По завещанию ее состояние делилось между родителями и семьей брата, а кузине назначалось весьма приличное содержание и кругленькая сумма на приданое Ирины. Некогда Докки намекнула, что Мари с дочерью не будут обойдены в случае ее смерти, но, похоже, кузина весьма переживала, что собственность баронессы достанется не ей, а Мишелю и Алексе.

«Как стервятники, — с раздражением отметила Докки. — Одни уже примеривались тратить мое состояние в надежде, что я сгину где-то под Полоцком, вторая испереживалась, что ей достанется меньше, чем остальным. Могу только представить, как они взовьются, если я отпишу наследство не им, а кому-то другому».

Эта мысль показалась ей занятной.

«Конечно, я оставлю им средства, и все равно они спустят их на ветер, но всю недвижимость отдам…» — Докки задумалась было, но, так и не найдя подходящей для того кандидатуры, откинула эти мысли, напомнив себе, что сама еще вполне молода и здорова, чтобы заранее подбирать себе наследников.

Краем уха она слушала Мари, которая вновь пустилась в обсуждение, как она говорила, «недоразумений», возникших между ней и Докки в Вильне.

— …я и не думала, что ты заведешь себе любовника, — стрекотала кузина, глядя на нее беспокойными глазами. — Я ведь тебя знаю. И знаю твое отношение к мужчинам. Просто я… я беспокоилась о твоей репутации, поскольку Жадова с Алексой вовсю сплетничали о тебе. Мне с самого начала было ясно, что ты лишь немного пофлиртовала с бароном Швайгеном, а потом с Палевским. Молодые интересные офицеры… можно понять твое легкое увлечение… С их стороны тоже не было ничего серьезного. Я так и сказала Алексе: наша Докки, хоть и хорошенькая, вряд ли сможет заинтересовать собой такого видного мужчину, как Палевский.

«О, Боже, что она несет?!» — мысленно ахнула Докки, пытаясь вникнуть в суть нелепых рассуждений кузины.

— Барон хотел проводить время в нашей компании, но ему было неловко обнаруживать свою склонность к Ирине при других барышнях, равно как и общаться с несносными девицами Жадовыми, поэтому он…

— К сожалению, ко мне сейчас должен прийти поверенный, — остановила ее Докки и выразительно посмотрела на часы.

— О, chèrie cousine, не смею тебя задерживать, — Мари нехотя подхватила свой ридикюль и выразила надежду, что вскорости вновь встретится с дорогой подругой.

— Непременно, — сказала Докки, зная, что, по мере возможности, впредь будет избегать как общества кузины, так и прочих своих родственников.

Оставшись одна, она без сил опустилась в кресло. Никакого поверенного она не ждала, придумав первый попавшийся предлог, чтобы избавиться от Мари.

«Все, более не буду их терпеть», — сказала она себе и отрешенно погрузилась в воспоминания, которые помогли бы ей поверить в то, что, несмотря на разборчивость Палевского, окруженного первыми столичными красавицами, она нравилась ему в достаточной степени, чтобы вызвать в нем желание и страсть. Пусть даже только на одну ночь.

Глава III

— Пивал я в Оппенгейме ниренштейнское[24] вино, — говорил господин Гладин, которого в свете звали Рейнцем за известное пристрастие к рейнским винам. — Но показалось оно мне не так хорошо, как гохгейнское.

— Не скажите, — возражал кто-то из мужчин, составляющих кружок подле столика с закусками. — Гохгейнское вино, конечно, весьма славно, но и ниренштейнское приятно на вкус.

— Гохгейнское считается лучшим из рейнских вин, особливо ежели старое, из погребов…

— Что находится в центре Лондона? — спрашивала известная в Петербурге насмешница графиня Логачева, устроившись на диванчике посреди гостиной.

— Вестминстерское аббатство? Парламент? Тауэр? — наперебой восклицали ее слушатели, но графиня только качала головой на каждый ответ. Когда, перебрав известные лондонские достопримечательности и получив отрицательные ответы, все сдались, графиня торжествующе заявила, вызвав общий смех:

— Буквы «нашь» и «добро»[25].

— …неподалеку на холме видел я российский и китайский маяки, — рассказывал примостившийся в эркере окна заядлый путешественник Жорж Трубин по прозвищу Сибиряк, вернувшийся недавно из очередных странствий по Сибири. — Представьте, конный караульный стоит на специально сооруженном каменном возвышении на разноцветном холме…

— Как это — разноцветном? — спросил кто-то.

— А потому что в холме этом залежи темно-зеленой яшмы, которая значительными местами выходит на поверхность.

— Значит, зеленые пятна, а не разноцветные…

— Именно что разноцветные, — хихикнул Сибиряк. — Яшма-то, хоть и зеленая, но полупрозрачная, испещренная красными жилками.

— Только посмотрите, как все к вам сразу слетелись, — улыбнулась Ольга, принимая из рук Докки чашку с чаем.

— На удивление, — согласилась Докки и с удовольствием обозрела гостиную, заполненную гостями. Третьего дня она разослала записочки с приглашениями на очередной «Вечер путешественников», хотя предполагала, что многие их завсегдатаи, не ожидая приезда баронессы в Петербург, на этот день приняли приглашения в другие салоны. Но неожиданно почти все откликнулись и в назначенное время появились в ее доме, горя явным желанием возобновить приятное для себя общение в кругу единомышленников.

— Все устали от обсуждений политики и войны, — сказала Ольга. — Теперь, куда ни придешь, только и говорят что о наших отступающих армиях да о Бонапарте. Ваш вечер — приятное исключение.

На собраниях любителей путешествий изначально сложилось негласное правило: не обсуждать политические и светские новости, а также хозяйственные, личные и семейные проблемы. И хотя дамы порой вполголоса с удовольствием делились друг с другом какими-нибудь пикантными сплетнями, а мужчины могли затеять жаркий политический диспут, это рассматривалось скорее как отрадная вольность, какую иногда можно себе позволить в нарушение традиций.

— Так вы виделись с бароном Швайгеном? — чуть погодя спросила Ольга.

— Мельком, — Докки встретила его накануне на Проспекте, когда он с каким-то своим товарищем направлялся в Главный штаб. — Обещался заехать сегодня. О, вот и он, — сказала она, увидев в дверях гостиной знакомое лицо.

Швайген улыбнулся, заметив хозяйку дома, и быстрым шагом направился к ней. Он сильно похудел после ранения, был бледен лицом, но держался бодро.

— Вы лечитесь более месяца, а мне сказывали, что ранение у вас легкое, — мягко попеняла ему Докки.

— Пустяковое, — весело сказал барон. — Увы, от таких ранений порой случается лихорадка, что со мной и произошло. Но теперь полным ходом иду на поправку, так что рана моя — дело прошлое. Расскажите лучше, как вы выбрались с того места. Без осложнений?

Докки чуть не пролила чай, который в этот момент наливала для Швайгена.

— Э-э… — начала она, судорожно пытаясь сообразить, что сказать.

Барон, вернувшись в свой полк, все равно узнает, что она ехала в сопровождении Палевского: ведь ее видели многие офицеры. Ее уклончивый ответ в его глазах будет выглядеть подозрительно.

— Э-э… — она протянула чашку Швайгену и самым непринужденным тоном продолжила: — Мы поехали к Двине, но мост оказался сожжен.

— Как же? — удивился он. — Нас по той дороге довезли до целехонького моста и по нему переправили на тот берег. Верстах в пяти от того места, где мы с вами встретились.

— В пяти верстах? — переспросила озадаченная Докки. Она прекрасно помнила, как Палевский сказал ей, что до Двины тридцать верст. И вдруг поняла и внутренне возликовала: он не отправил ее к ближайшему мосту, а повез с собой, чтобы провести вместе с ней больше времени. Теперь она припомнила, что обоз с ранеными по дороге куда-то исчез, а она того не заметила.

«Он потащил меня с собой, — с упоением думала она. — Он не хотел со мной расставаться. Разве когда его вызвали к начальству, он действительно отправил меня к мосту, а мост успели сжечь. И мне ужасно повезло, что тот государев адъютант оказался таким остолопом и уничтожил переправу, благодаря чему стало невозможно перебраться на другой берег и…»

Докки почувствовала, как начали гореть ее щеки, схватила свою чашку и склонила к ней лицо.

— Верно, вы заблудились там, — тем временем говорил ничего не подозревающий Швайген.

— Chèrie baronne, позвольте обратиться, — к ним очень кстати подошел Рейнец. — Вы не помните, как называлась эта гостиница в Гарце, на вершине горы, о которой рассказывал нам как-то господин Крафтманн? Что-то связанное с Вальпургиевой ночью.

— Господин Крафтманн? — Докки обрадовалась передышке, давшей ей возможность несколько прийти в себя. — Ах, да, она называется «Hexentanzplatz»[26]. Насколько я помню, именно напротив нее — через ущелье — находится знаменитая скала с ровной площадкой наверху, где, по преданию, ведьмы собираются на шабаш.

— «Танцевальная площадь для ведьм»? — рассмеялся барон. — Хотел бы я пожить в гостинице с таким названием!

— И не испугались бы нечистой силы, которая, верно, водится там в изобилии? — развеселилась Ольга.

— В приятной компании и нечистый не страшен, — Швайген выразительно посмотрел на Докки. Она же заметила, как враз потускнела Ольга, перехватив его взгляд. И позже, когда полковник пригласил баронессу на днях на прогулку и она не могла ему в том отказать, опечаленный вид Ольги, пытавшейся скрыть свое разочарование, не оставил у Докки никаких сомнений: ее подруга увлечена Швайгеном.

«Барон предстает в виде рокового героя, — думала Докки после ухода гостей. — Из-за него я уже лишилась одной подруги, неужели потеряю и вторую?» Но если притязания Мари на Швайгена в качестве жениха ее дочери по меньшей мере были смешны, а Ирина могла прельститься лишь его титулом и чином, то Ольге он, похоже, нравится сам по себе, и нравится достаточно сильно.

«Ольга ревнует и страдает, — Докки заходила по спальне, не в силах заснуть из-за мыслей, ее одолевающих. — И что мне делать?»

Не могла же она предложить барону уделять внимание не ей, а ее подруге? Равно как и сообщить ему, что не может ответить ему взаимностью, поскольку любит другого.

Докки потерла грудь, пытаясь избавиться от боли, которая в ней поселилась, и устало опустилась в кресло у окна, рассеянно перебирая пальцами кисти наброшенной на плечи шали и сплетая их в косички.

Столь вдохновивший поначалу рассказ Швайгена о мосте, по которому раненых переправили через реку, вдруг предстал перед ней в ином свете.

«Допустим, Палевский не желал отпускать меня, — размышляла она, — и потому сказал, что до Двины нужно проехать эти тридцать верст. Но знал ли он о сожженном мосте? Он говорил об офицере, поспешившем уничтожить переправу, но что, если ему уже было известно об этом? Не потому ли он с легким сердцем отправил меня к мосту, а сам умчался в штаб, будучи уверенным, что я никуда не денусь, буду вынуждена заночевать в той усадьбе и… Нет же! Как он мог знать, если шел позади армии и все утро сражался с французами? Но…»

Докки совершенно запуталась в своих предположениях. Даже заранее все рассчитав, Палевский не мог быть уверен в том, что она придет в его объятия. Он ждал ее на балконе, но не стучался в комнату, лишь надеясь, что она почувствует его присутствие и сама захочет провести с ним ночь.

Так что же их свело вместе — удачливое стечение обстоятельств, как она думала раньше, или же его стремление и решимость сделать все, чтобы быть с ней? Конечно, она случайно оказалась на пути следования армий, но неужели остальное — дело его рук?

Вновь и вновь перебирая в памяти события того дня, Докки все более склонялась к мысли, что едва он увидел ее, как тут же наметил себе цель и составил план, как эту цель осуществить. Она восхитилась его целеустремленностью: какая женщина может похвастаться, что мужчина ради свидания разработает столь хитроумную стратегию, несмотря на войну, на сражение, на преследующего его противника и прочие заботы, связанные с командованием корпусом и ответственностью за подчиненных? И вновь поразилась его таланту все предугадать и предвидеть. На память ей пришли слова Катрин Кедриной, утверждавшей, что у Палевского не бывает случайностей: он все рассчитывает до мелочей, не полагается на судьбу, а сам ею руководит.

Итак, увидев Докки на дороге возле раненых, он отправил следом адъютанта, поручив тому ее привезти. Скрыл местоположение ближайшего моста, отправил к другому. Даже не зная, что мост сожжен, он мог предполагать, что успеет забрать ее оттуда и поселить в доме, в котором сам остановился на ночлег.

Конечно, Палевский не мог заранее быть уверен, увенчаются ли его усилия успехом, но он чувствовал ее ответное желание, иначе вряд ли повез с собой и не пришел бы на балкон. Он все рассчитал, все устроил и даже сумел справиться с теми неурядицами, которые она доставила ему той ночью.

Все случившееся вроде бы подтверждало его неравнодушие к ней. Или… Или Палевский лишь хотел добиться ее? И — добился.

Она встала и опять заходила по комнате, пытаясь понять, почему он, — если действительно испытывал к ней какие-то чувства, — не написал ей ни строчки после их расставания. Письмо не могло затеряться: все ее знакомые регулярно получали почту из армии. Была прервана связь с армией Багратиона, но и оттуда окольными путями порой доходили весточки до родных. Изматывающее отступление Первой Западной армии все же позволяло военным на привалах черкнуть пару строчек своим родственникам и знакомым, и Палевский при желании мог прислать ей записку. Прошел уже месяц со времени их встречи, он сейчас находился под Смоленском, и все указывало на то, что он не счел нужным ей написать.

Прошедшие дни Докки то уговаривала себя, что он заботится о ее репутации и не хочет, чтобы кто-нибудь узнал об их связи, то напоминала себе о его занятости, — но все это мало помогало и никак не утешало. И только теперь, в тишине ночи, она вдруг подумала, что он, верно, и не намеревался продолжать их знакомство — ему могло быть достаточно той их встречи, и она зря надеялась на нечто большее.

«Я разожгла его любопытство еще в Вильне, — лихорадочно заметалась Докки. — Пробудила его интерес в виде Ледяной Баронессы, которую он захотел покорить, теша свое самолюбие. Когда же он поцеловал меня в роще и понял, что я неопытна…» Ей казалось странным, как он это мог понять — он всего лишь коснулся ее своими губами, и этот легкий поцелуй никак не мог… или мог… ему что-то объяснить?

«Не понимаю, — пробормотала она, присев на кресло и невидящими глазами уставившись на свечу, на которой под желтым пламенем мягкими полупрозрачными волнами стекал воск. — По утверждению Катрин, он разозлился, когда я уехала из Вильны, где он делал все, чтобы меня обольстить: был резким и нежным, дерзким и ласковым, то преследуя, то нарочито не обращая внимания. Он намеренно пробуждал во мне интерес к себе, разжигая ответное желание. И когда уже готов был праздновать победу, птичка упорхнула из подготовленных силков. Потому, встретив меня у Двины, он тотчас решил воспользоваться ситуацией и обратить ее в свою пользу. А я, влюбленная и доверчивая, покорно попалась в раскинутую им сеть. Мне ли — наивной! — было возможно распознать уловки опытного и умного мужчины? Он обманулся — обманулся, когда понял, что я не имела любовников и не смогу доставить ему то наслаждение, какое он получал от женщин, знающих, как ублажить мужчину в постели. Но не ушел от меня, плачущей, только потому, что я вновь невольно бросила ему вызов. Он, не знающий поражений, как говаривал государь, ни на поле боя, ни в дамских сердцах — читай, в будуарах, — не смог уйти от меня, не доказав себе и мне свою состоятельность, не победив и на этот раз. Только когда он удостоверился, что я полностью покорена им, он оставил меня. Кто знает, куда его вызвали? Вероятно, никто никуда его не вызывал, он просто уехал, чтобы не давать ложных обещаний при расставании. Потому и услал меня так быстро за Двину, потому и не пишет, поскольку давно, еще той ночью, поставил жирную точку в конце нашей однодневной связи…»

Докки еще долго сидела, вставала и ходила по спальне. Лишь к утру, окончательно обессилев, она смогла забыться тревожным неглубоким сном, не принесшим ей облегчения.

— Бледная какая вы, барыня, — недовольно сказал Афанасьич, прислуживая ей за завтраком. — Нельзя так себя изводить. Маетой ничего не изменишь и не поправишь, а здоровью урон. Поели б лучше.

Он с укором посмотрел на почти нетронутую еду и на осунувшееся лицо Докки.

— Я поем, — тихо ответила она и через силу стала запихивать в себя теплую булочку, которую Афанасьич успел намазать маслом. Но булочка вновь оказалась на тарелке, поскольку Докки вдруг замутило, а желудок отозвался болезненными спазмами. Она откинулась на спинку стула, пытаясь перевести дыхание и взять себя в руки.

— Позеленела что? — встревожился Афанасьич.

— Сейчас пройдет, — пробормотала Докки.

— Болит где?

— Нет, — сказала она, чувствуя, что ей стало легче. — Просто плохо спала и…

— Э, барыня, — протянул он и покачал головой. — Я уж подозревал с некоторых пор, а теперь вижу: так и есть.

— Что ты видишь? — Докки с тревогой взглянула на Афанасьича.

— То, что это пройдет через восемь месяцев. Вот что я вижу.

Она недоуменно сдвинула брови, а когда догадалась, о чем он говорит, то смутилась и испугалась, вдруг вспомнив, что у нее не было обычных недомоганий, которые должны были случиться еще во время ее пребывания в Ненастном. Из-за всех треволнений она как-то не обратила на это внимания, попросту забыла, и сейчас неожиданно поняла, что…

— Нет! — воскликнула она. — Нет! Этого не может быть!

— Значит, может, — стоял на своем Афанасьич.

Докки в волнении сжала руки. Она всегда была уверена, что бесплодна. Айслихт не раз попрекал ее этим, заявляя, что она ни на что не годится — не может ни удовлетворить мужа в постели, ни понести ребенка, как подобает примерной жене.

— Дело сделано, — сказал внимательно наблюдавший за ней Афанасьич. — Что ж теперь так переживать?

— Этого не может быть, — упрямо повторила Докки. — Просто я нервничаю и…

— Что ж я, баб в тягости не видел? — возразил Афанасьич. — Еще когда моя Татьяна понесла, замечал: и глаза по-другому смотрят, и походка меняется, да и по утрам тоже бывало, как она поест чего — тут ее и вывернет.

— А что с глазами? — удивилась Докки.

— Сияют по-особенному и будто в себя заглядывают, — пояснил он. — Вот и у вас сейчас так. Я еще в Ненастном приметил, но молчал до поры. Думал, если ошибаюсь, так что вас попусту баламутить.

— Так ты думаешь? — Докки растерянно посмотрела на Афанасьича, тот утвердительно кивнул.

«Значит, правы были те, кто утверждал, что мужчины тоже могут быть бесплодными, — подумала она, припомнив разговор между дамами на эту тему. — От Айслихта я не забеременела и за четыре месяца, а после одной ночи с Палевским… Или это потому, что я ненавидела мужа, а когда оказалась вместе с любимым человеком, то сразу понесла?»

Она невольно помотала головой, вспомнив, как Палевский был осторожен в мгновения своей страсти и делал так, чтобы предохранить ее от последствий их встречи. Только однажды он не позаботился о ней — в тот злополучный первый раз, когда все случилось так неожиданно, быстро и неудачно. Неужели именно тогда, когда у них ничего не получилось, она и попалась? Докки мысленно застонала, едва представив, в каком оказалась положении.

— И что теперь делать? — испуганно прошептала она, умоляющими глазами глядя на Афанасьича. Она слышала, что женщины могут каким-то образом освободиться от нежелательной беременности. Но одна мысль, что она убьет своего ребенка — ребенка Палевского, привела ее в ужас.

«Нет, я не смогу на это решиться! — мысленно воскликнула она. — Не смогу и не хочу! Никогда!»

Но как ей рожать, если она не замужем? И нет никакой надежды, что Палевский, даже если узнает о ее беременности, женится на ней. Он сделал все возможное, чтобы она не оказалась в такой ситуации, значит, он не хотел внебрачного ребенка от своей мимолетной связи.

— Как что? — удивился Афанасьич. — Рожать.

Докки в отчаянии закрыла глаза. В обществе встречались незаконные дети, появившиеся на свет от любовной связи мужчин с женщинами низших слоев. Таких детей их отцы или усыновляли, или брали на воспитание, затем помогая им устроиться в жизни. Для женщин все было куда как сложнее — им приходилось выдавать плод незаконной связи за ребенка собственного мужа, и Докки не раз слышала сплетни по поводу предполагаемого отцовства того или иного младенца, появившегося у некоторых светских дам. Но у нее не было мужа, имя которого она могла бы дать своему ребенку.

— Родим ребеночка, — тем временем говорил Афанасьич. — Мальчика там, аль девочку, маленькую такую. Вот счастье у нас будет…

— Но как… что я скажу? Ребенок же будет незаконным, — упавшим голосом сказала Докки.

— Как это незаконным? — он нахмурился. — Напишите орлу своему: мол, так и так. Должен жениться, а как иначе? Не со служанкой какой баловался — с барыней. Теперь только под венец одна ему дорога.

Она судорожно сглотнула, не зная, как объяснить Афанасьичу, что Палевский не намеревался на ней жениться, да и сама она никогда не сможет потребовать от него подобной жертвы, идущей вразрез с его планами и желаниями.

— Видел, видел я, к чему все идет, — продолжал Афанасьич. — Думал, сговорились вы. Я же вас знаю: ежели вы решились его до себя пустить, то серьезные чувства к нему питаете. А он, что же, просто погулять? Потому и не пишет?

Докки покачала головой.

— Не пишет, — сказала она.

— Ну и не надо нам его! — рассердился Афанасьич. — Без него обойдемся! Слава богу, средства есть, ни на кого рассчитывать не нужно. Как выяснится, что с войной и где французы, поедем в Ненастное, на природу. А как приметы появятся, за границу подадимся, чтоб соседям повод судачить не давать. Какую страну спокойную выберем — вон ваши путешественники сказывают, сколько мест хороших есть. Там и схоронимся, пока не родите да не оправитесь. А потом скажем — воспитанника нашли али родственника какого дальнего покойного мужа встретили и дитя у него взяли.

Докки немного приободрилась.

— Думаешь, получится?

— А как же! Получится непременно, — твердо сказал Афанасьич.

Она не могла написать Палевскому. Ей очень хотелось это сделать: рассказать, как она тоскует по нему, как беспокоится, как любит его. И сообщить о ребенке — его ребенке, которого носила в себе. Но это было невозможно, хотя порой она и пыталась представить, ответит он ей или нет, и как может воспринять неожиданную новость: обрадуется или, напротив, разозлится. Она боялась разочароваться в нем, если он поведет себя не как порядочный человек. Хотя куда невыносимее было думать о том, что он может взять на себя обязательства или даже жениться на ней, не испытывая к ней тех чувств, о которых она мечтала.

Ей не хотелось уезжать из России на чужбину, но она понимала, что для нее это наилучший способ скрыть свое положение и оградить будущего ребенка от сплетен, а себя — от осуждения. С Афанасьичем они решили, что нет смысла ехать в Ненастное, а нужно готовиться к отъезду за границу. Уезжать следовало в сентябре до начала непогоды и штормов на море, которым только и можно было выбраться сейчас из Петербурга в Европу.

Докки изучила карты и пришла к выводу, что безопаснее всего им будет жить в Швеции или в Англии, хотя заранее было невозможно предугадать, в какое время и в какой из этих стран может разразиться война. Было решено не брать с собой слуг, которые впоследствии могли сболтнуть о происхождении младенца, ехать вдвоем, и Докки предстояло выхлопотать заграничные паспорта для себя и Афанасьича, а также зарезервировать места на корабле, отправляющемся в то место, куда они в итоге решат поехать. Пока же Докки продолжала вести светский образ жизни, чтобы избежать толков, которые могли появиться в обществе из-за ее затворничества. Она посетила пару вечеров и выбралась на обещанную прогулку с бароном Швайгеном.

— Жду не дождусь, когда вновь окажусь в своем полку, — сообщил полковник, прохаживаясь с ней по дорожкам Летнего сада. — Идут бои под Смоленском, Бонапарте стягивает туда свои армии, и, возможно, не сегодня завтра там состоится генеральное сражение, которое я теперь пропущу из-за болезни.

Докки не понимала, почему он так рвется на войну, но благоразумно промолчала, заметив только, что, поскольку французы зашли так далеко, возможностей повоевать у барона будет предостаточно.

— Только это и радует, — ответил он. — Кстати, вы не слышали новость? Наш Че-Пе награжден Георгием второй степени и переведен в чин генерала от кавалерии.

Она невольно вздрогнула, услышав прозвище Палевского.

— Нет, не слышала, — сказала она.

— За то, что, «презрев очевидную опасность и явив доблестный пример неустрашимости, присутствия духа и самоотвержения, совершил отличный воинский подвиг, венчанный полным успехом и доставивший явную пользу», — процитировал Швайген сопроводительное письмо ордена. — Полного успеха, конечно, нельзя добиться, сражаясь в арьергарде, но явная польза общему делу принесена немалая. У Палевского уже есть Георгии третьей и четвертой степеней, теперь он получил вторую, а там, глядишь, и до первой недалеко, — с восхищением и некоторой долей зависти в голосе добавил он.

Докки переполнилась гордостью за Палевского, будто сама имела какое-то отношение к его награде.

— С ним хорошо воевать, — рассказывал тем временем барон. — Он не отдает бестолковых распоряжений, не бросает солдат на произвол судьбы, всегда окажет поддержку, да и офицеры при нем не бывают обделены наградами. Если бы я сейчас сражался, тоже, возможно, получил бы какой орден, — сказал он. Потом внимательно посмотрел на Докки.

— Признаться, в Вильне я ревновал вас к нему, — сказал он.

Докки смутилась.

— Вот уж напрасно, — пробормотала она, не зная, как еще может ответить на подобное заявление.

— Я понял, что мне не следовало этого делать, когда увидел, как равнодушно вы отнеслись друг к другу тогда на дороге, после сражения, — сказал Швайген.

Докки только вздохнула. После прибытия в свой полк барон рано или поздно узнает, что она провела после этого с Палевским целый день. «И ночь тоже», — подумала она, вновь холодея при мысли, что кто-то из офицеров мог заметить их на балконе, или как на рассвете их генерал выходил из ее комнаты, или… если Палевский похвастался одержанной победой над баронессой перед своими товарищами.

«Нет, я не имею права так думать о нем», — тут же решила Докки, хотя не раз слышала в том, что мужчины любят рассказывать друг другу о своих успехах в любовных делах, а некоторые даже заключают между собой пари на женщин, которых собираются обольстить… или обольстили. Она передернула плечами, отгоняя неприятные мысли, и услышала, как Швайген сказал:

— Я надеялся… все это время надеялся, что вы переменили свое отношение ко мне и… возможно, почувствовали нечто большее, чем дружеское отношение.

— Боюсь, — Докки запнулась на мгновение, но тут же твердо ответила: — Боюсь, я не могу оправдать ваших надежд, барон.

— Значит, мне опять не повезло, — невесело кивнул он. — Хотя мне всегда казалось, что нам легко и приятно друг с другом общаться.

— Очень приятно, — подтвердила она. — И я отношусь к вам с большим уважением и теплотой, но этого недостаточно для…

Не зная, что, собственно, он ей предлагал — связь или замужество, Докки решила не уточнять, для чего недостаточно уважения и теплоты.

«Хотя, возможно, если его намерения благородны, я делаю ужасную глупость, что отвергаю его. Он был бы неплохим мужем, а со временем я могла бы привязаться к нему…»

Она покосилась на Швайгена, вдруг замечая, что его плечи не так широки, как плечи Палевского, грудь — не так крепка… Она заставила себя отвести глаза, ужаснувшись мысли, что теперь будет сравнивать всех с Палевским, и сравнение всегда будет не в пользу других. Особенно после того, как она узнала, сколько наслаждения может дать мужчина женщине, невозможно представить на его месте кого-то другого, а себя — в объятиях не Палевского.

«Будь я циничнее и хладнокровнее, то сейчас, вероятно, ухватилась бы за любое предложение — Швайгена или даже Вольдемара — и вышла бы замуж, чтобы скрыть свой позор, — неожиданно для себя подумала она. — И сделала бы вид, что мое дитя от мужа. Нет, это было бы слишком низко, и я не смогу нести такой обман, как и не смогу жить с мужчиной, которого не люблю…»

— Докки, Докки! — кто-то позвал ее дребезжащим голосом, и она, повернув голову, увидела Ольгу с княгиней Думской, махавшей платочком, зажатым в сухонькой руке.

Когда Докки со Швайгеном подошли к ним, княгиня сказала:

— Наконец-то путешественница наша вернулась. Эк поносило вас, дорогая, — то в Вильну, то еще куда. Слышала, вы от французов еле ноги унесли…

Она взяла Докки под руку и засеменила вперед по дорожке парка, предоставив Ольге идти со Швайгеном. Докки обрадовалась встрече — она соскучилась по княгине за эти месяцы, да и неловкий разговор с бароном был очень вовремя прерван.

— Слыхала, вы там блистали, даже, мол, сам Поль Палевский не остался равнодушным к вашим чарам — Сандра Качловская до сих пор не может успокоиться, — хихикнула княгиня и похлопала смутившуюся баронессу по руке. — Так говорите, переменили к нему свое отношение?

«Не могу спокойно слышать его имя, — Докки постаралась напустить на себя равнодушный вид, хотя внутри у нее все перевернулось. — И верно никогда не научусь без волнения воспринимать любое о нем упоминание».

— И правильно, дорогая, — тем временем продолжала Думская. — Пока молода, нельзя упускать возможностей, чтобы в старости было что вспомнить. Я все говорю Ольге: чего сидишь, кукуешь в одиночестве? Замуж выходи или кавалера себе заведи, чтоб сейчас от жизни все взять, потом ведь поздно будет. Вон я бы и рада, а кто на меня сейчас посмотрит? Такой же сморчок? Тут недавно камергер один замуж звал. Из него уж песок сыплется, еле ленту свою таскает, а все туда же. И что мне с ним делать, с развалиной такой? Так ему и сказала — на что, мол, вы сдались…

— Chèrie cousine! — вдруг раздался голос Мари, и Докки с досадой увидела, как с боковой дорожки выходит пестрая компания, состоявшая из кузины, Алексы, Жадовой, их дочерей в сопровождении Вольдемара и еще пары господ в статских мундирах.

— С кем это ваши родственницы? — прищурилась княгиня, разглядывая Жадову.

— Одна их знакомая, некая мадам Жадова, — ответила Докки, наблюдая, как дамы, улыбаясь, подходят к ним.

— А, слыхала я о ней, — протянула Думская. — Кажется, весьма неприятная особа.

— Весьма, — согласилась Докки.

Ей была тягостна эта встреча, напоминающая Вильну и события, там происшедшие, но избежать ее уже было невозможно. После взаимных представлений девицы гурьбой обступили Швайгена, пеняя ему, что он не заглянул на какой-то вечер, где они надеялись его встретить, а дамы желали произвести впечатление на княгиню, вываливая на нее ворох последних светских новостей. Ламбург же ухватил за руку Докки, трубно выражая свою радость от встречи с ней.

— Я заезжал к вам несколько раз, ma chèrie Евдокия Васильевна, — возвестил он, — но так и не застал вас дома, как и не имел счастья увидеть вас у madame Ларионовой, где надеялся вновь насладиться вашим обществом после нашей долгой разлуки…

Докки заученно улыбалась и ссылалась на занятость, хотя сама сделала все возможное, чтобы избежать встречи с Вольдемаром. Она поглядывала на Ольгу, обескураженную количеством барышень, атакующих барона.

— Monsieur Швайген, — верещала Ирина, цепляясь за его локоть, — я все время вспоминаю, как весело мы проводили время в Вильне, пока не началась эта ужасная война!

— Monsieur le baron, — Натали подхватила его под второй локоть, — мы надеемся, что вы уже в добром здравии и сможете присоединиться к верховой прогулке, которую мы на днях собираемся устроить.

— Полковник, примете ли вы участие в бале, который состоится на будущей неделе? — интересовалась Лиза Жадова.

Ольга встретилась взглядом с подругой и обреченно завела глаза, в то время как Швайген, проявляя максимум галантности, пытался освободиться от настойчивых девиц.

— В Вильне nous avons fait des visites[27]… — на дурном французском говорила Алекса княгине Думской. — Там собралось неплохое общество…

— Madame Лапина тяжело переживает разлуку со своим… chèr ami… молодым Королевым. Он уехал в армию, и, говорят, она провожала его до Твери, хотя муж запретил ей уезжать из Петербурга, — слышался голос Жадовой.

— Chèrie, — Мари взяла Докки под руку и на несколько шагов отвела ее в сторону. — Я несколько раз заезжала к тебе, но никак не могла застать тебя дома. Оказывается, ты уже устраивала свой вечер, а я пропустила его. Вероятно, твое приглашение затерялось среди других моих бумаг.

— Я не посылала тебе приглашения, — сказала Докки.

— Как это — не посылала? — удивилась Мари.

— Ведь мои вечера всегда были тебе неинтересны, поскольку на них не праздно болтают, не флиртуют и не устраивают танцы для молодежи, — напомнила ей Докки.

Некогда она пыталась приобщить кузину к своему увлечению географией и путешествиями, но та не нашла в том ничего интересного. Мари не раз говорила Докки, что лучше устраивать обычные приемы, где можно было бы сплетничать, играть в карты, танцевать, музицировать — словом, заниматься всем тем, что, по ее мнению, привлечет публику, в том числе молодых людей. Докки не посчитала заманчивым это предложение и организовала вечера путешественников. Она всегда посылала кузине приглашения, но та заезжала на эти собрания редко, откровенно на них скучая. Теперь Докки попросту вычеркнула кузину из списка завсегдатаев своих вечеров.

— Я всегда очень любила бывать на твоих заседаниях! — с жаром возразила Мари. — И Ирина очень хочет их посещать.

«Потому что они стали модны в свете, — насмешливо подумала Докки. — И потому, что на другие вечера вас мало кто зовет без моего ходатайства».

— О, я столько слышала о ваших вечерах, — вмешалась Жадова с самой любезной улыбкой. — Говорят, они весьма занимательны.

— Надеюсь, что занимательны, — сказала Докки, которой по всем меркам этикета после выказанного интереса следовало пригласить Жадову. — Впрочем, у меня собирается несколько своеобразная и для кого-то непривычная публика, которую объединяет интерес к знаниям и путешествиям, а не скука, любовь к сплетням и желание обзавестись полезными знакомствами.

С этими словами она сухо кивнула, подхватила Думскую и повела ее дальше по парку.

— Вы увели меня бесцеремонно и на самом интересном месте, — делано возмутилась княгиня. — Ваша невестка мне как раз рассказывала, как вы оставили ее одну с ребенком в Вильне накануне войны. Не знала, что у Мишеля еще есть дети, кроме этой великовозрастной девицы Натали.

— Насколько мне известно, она у них единственный ребенок, — ответила Докки.

— А, так вы ее бросили с ребенком, который лишь на восемь лет вас моложе, — догадалась княгиня. — Как это мило звучит! Кстати, хочу вас предупредить: Алекса мне проговорилась, что они с Мишелем затеяли в доме ремонт с полной переменой обстановки. Боюсь, это в первую очередь коснется вас, и в самое ближайшее время.

Докки подняла брови — она слышала об этом в первый раз. Родственники не поставили ее в известность о своих планах, хотя расплачиваться за их траты придется именно ей. Она решила, не откладывая, разобраться со своими денежными делами, тем более что предстоящий отъезд за границу потребует немало расходов. «Завтра же приглашу к себе Петра Федоровича», — подумала она и оглянулась. Ольга и Швайген шли сзади, о чем-то оживленно беседуя.

— А этот молодой человек, — кивнула на них Думская. — Что из себя представляет?

— Очень славный, — ответила Докки. — Мы с ним познакомились в Вильне, и он зарекомендовал себя с самой лучшей стороны.

— Что между вами — что-то серьезное? Или рядом с графом Палевским он проигрывает по всем статьям? — ехидно поинтересовалась княгиня.

Докки вспыхнула.

— Они совсем разные, — сказала она. — Барон человек весьма доброжелательный, мягкий, приятный в общении.

— Хм… В отличие от самоуверенного и решительного графа. Должна признать, в Палевском есть все качества, которые притягивают женщин. Сколько их по нему с ума сходило! — княгиня причмокнула губами. — За один взгляд его прозрачных глаз многие душу готовы отдать. Это у них наследственное — я имею в виду глаза. Из поколения в поколение кто-нибудь их обязательно наследует. У его отца — Петра — такие же. Знаете ли вы, что я приятельствую с матерью Поля? Нина Палевская, урожденная княжна Гурина. Она помоложе меня — лет на… ну, неважно. В молодости влюбилась она в Петра Палевского и ужасно по нему страдала. Он же — как сейчас помню — красавец, высокий, статный. Характер у него крутой был, хотя сынок-то покруче будет. Так о чем я? Нина влюблена была отчаянно, а он ухаживал за Анной Мусиной… Была такая красавица в Москве. Хороша, ох как хороша! Глазищи черные, волосы — что вороново крыло, кожа смуглая — татарского рода.

Докки было невероятно интересно послушать о Палевских, но Думская увлеклась воспоминаниями о своей молодости и четверть часа — не меньше — рассказывала о московском обществе, об этой Мусиной, других дамах и кавалерах, в то время в Москве обитающих.

— Но Мусина-то умишком не шибко вышла, потому и потеряла Петра. Вроде его ухаживания принимала, но одновременно с другими крутила, все ревность его вызывала. Он помучился, помучился, да и женился на Нине. Анна рвала и метала, но уж поздно было локти кусать. Нина же — тихая такая, скромная, мягкостью своей Палевского и привлекла. Сначала дочь ему родила — Наталью, она замужем за князем Марьиным, а потом двух сыновей Петру подарила. Младший — шалопай редкий, еще и мямля: в Нину пошел. Что в женщине к месту — мужчине не годится! А Поль весь в отца, даже превзошел его и нравом, и статью. Считают, мужчине негоже быть красавцем, и я соглашусь. Главное, чтоб дух в нем был — ум и крепкость душевная. Но когда и собой хорош, и характер, да еще и герой — все действует, что колдовское зелье на наши слабые сердечки, — княгиня захихикала. — Не сосчитать, сколько страстей из-за него — из-за Поля — происходило. Барышни по нему тучами сохли, а о дамах и говорить не приходится. Какими только способами его завлечь да окрутить не пытались! Но он сам всегда выбирает, а уж если выбрал — тут только держись. Ни одна перед ним устоять не смогла. Девиц, правда, не соблазняет — в том ему честь и хвала. Ни намеков им, ни обещаний. Но что касается женщин… Вон Жени Луговская с мужем разводиться хотела, да не успела — он на войну в Финляндию уехал, на том и расстались. Потом в его пассиях ходила эта француженка, Тамбильониха. Говорили, якобы затяжелела она от него. Да все одно разошлись, а ребенок на свет так и не появился. То ли избавилась она от него, то ли нарочно придумала, чтобы Поля на себе женить, — никто толком не знает.

Они медленно шли по парку, и день был по-летнему светел и чудесен, и напоен ароматом трав и солнца, но Докки заметила лишь поникшую головку мраморной «Ночи», стыдливо отворачивающую от взглядов прохожих свое лицо, неловко прикрывая его рукой. От фигуры этой статуи веяло наивностью и горечью — возможно, некогда она так же простодушно и доверчиво, без оглядки поддалась своим чувствам и теперь пыталась спрятать ото всех свою печаль.

— И ведь не скажешь про него, что повеса он али распутник какой, как другие, у которых, что ни день, новые амуры: то цыганки, то актерки, да детей незаконных хвост тянется. При одной пассии на других не смотрел, нет, да и немного их у него было. Молва больше приписывает. А женится, так и вовсе угомонится, как отец его, который в жене души не чает и ни на кого другого ни разу за все эти годы и не смотрел. Нина все Полю невест подыскивает, но пока ни одна ему по душе не пришлась. Слышала, Сербина в Вильну свою дочку привозила. Застали вы ее там?

— А? — Докки встрепенулась от своих дум. — Да, видела как-то мельком. Молоденькая совсем и очень хорошенькая.

— Очередная кукла, — фыркнула Думская. — Его разве куклой прельстишь? Хотя, кто знает, что у мужчин в голове? Они-то больше другим местом думают. Так, говорят, Поль за вами там поухаживать решил?

— Бог знает, что он решил, — рассеянно ответила Докки. — Мы и виделись всего несколько раз. Случайно познакомились…

Она вспомнила слова Катрин и решилась спросить:

— Слышала я, в молодости он был сильно увлечен какой-то барышней, а она вышла замуж за другого.

— А, было дело, — кивнула княгиня. — Наталья Дубовина — в Москве успехом пользовалась. Чистая блондинка — льняные волосы, голубые глазки. Ангел во плоти… Все молчала да улыбалась.

«Вылитая Надин», — подумала Докки.

— Ему тогда лет… до Аустерлица еще… лет двадцать с небольшим было. Поль под Москвой где-то служил, вот и выбирался часто — все к Дубовиным в дом ездил. Разговоры пошли, что он за этой Натальей ухаживает и чуть не под венец скоро поведет. Нина мне в письмах плакалась, потому как считала, что он молод еще для женитьбы, да и не нравилась ей эта девица.

— Так графиня отговорила его жениться?

— Да нет, — хмыкнула Думская. — Вмешалось провидение. Как-то он приехал к этой Наталье, а она в саду с другим гуляет и за ручку, что ль, держится. Полю это не понравилось — развернулся и был таков. После чего к ним уж ни ногой. Нина говорила, Наталья эта потом все ему улыбалась, вернуть, видать, хотела, но Поль ни в какую. Отцу своему сказал: мол, нарочно сие было подстроено, чтоб ревность его вызвать и вынудить скорее предложение сделать. Петр сам через то прошел, так что действия сына одобрил. Но с тех пор Поль вообще перестал с барышнями знаться, и Нина уж отчаялась его женить.

«Он и меня видел то с Вольдемаром, то со Швайгеном, — Докки грустно усмехнулась, вспомнив отповедь Палевского в тот день у Двины. — Хотя после этого желание его быть со мной не исчезло. Впрочем, он не собирался делать мне предложение, так что сравнение не совсем уместно…»

— Может быть, то была случайность? — вслух сказала она. — Какой-нибудь знакомый просто взял ее за руку, а граф решил…

— Поль никогда просто так ничего не решает, — фыркнула Думская. — Ежели он говорит подстроено — значит, подстроено. Его не проведешь, Поля-то. Он всегда умом и редкой смекалкой отличался, недаром, вон, в чины какие выбился — сам проявился, своим талантом.

«Этого у него не отнимешь», — мысленно согласилась Докки.

Княгиня тем временем вновь заговорила об Ольге.

— …не могу сказать, что мне ее муж нравился, но вроде они неплохо жили, хотя и недолго. Но с тех пор я ни разу не замечала, чтобы она кем-то увлеклась.

Они, не сговариваясь, оглянулись на шедшую позади пару.

«С ней ему гораздо интереснее, чем с юными и недалекими барышнями», — Докки заметила, с каким удовольствием Швайген беседует с ее подругой.

— Может быть, у них что сладится? — задумчиво сказала Думская. — Ежели у вас с ним ничего серьезного…

— Ничего серьезного, — уверенно заявила Докки. — Ему казалось, что он увлечен мной, но, уверена, это у него уже прошло.

— Тогда я не буду возражать, ежели моя внучка с ним закрутит роман — все лучше, чем в одиночестве пропадать, — кивнула Думская. — А где один кавалер, там и другие появляются. Так, глядишь, и счастье свое найдет. И вы, дорогая, не теряйтесь, — она ласково похлопала Докки по руке. — Уж коли сам Поль на вас внимание свое обратил, остальные тотчас подсуетятся.

Докки только улыбнулась милой старой княгине, которая всем сердцем желала им с Ольгой счастья.

Глава IV

«Ни одна не устояла, — отрешенно повторяла Докки слова княгини по дороге домой и потом, расположившись в большом кресле в библиотеке. — Ни одна — и я в их числе…»

Она знала, что любит и никогда не перестанет любить Палевского, только разлука и время смогут немного смягчить боль в сердце и успокоить душу. Ей было горько осознавать, что это первое в ее жизни и, возможно, единственное сильное чувство к мужчине не оказалось взаимным. После рассказов Думской она утвердилась в мысли, что была для него лишь временным увлечением в череде женщин в его жизни. Было глупо обвинять или корить его за это. Он не обманывал ее, она понимала, на что идет, когда вступила в его объятия и приняла то, что он мог ей предложить, и в итоге получила гораздо больше, чем могла предполагать.

Докки ни секунды не жалела, что встретила Палевского и провела с ним эту одну, увы, единственную ночь. Самое прекрасное и счастливое событие в ее жизни, открывшее для нее не только блаженство любви, но и принесшее ей ребенка — настоящее чудо, о чем она не смела и мечтать. Растерянность и страх, преследующие ее с того момента, когда она узнала о своей беременности, вдруг исчезли. Она поняла, что уже любит этого еще не родившегося ребенка, а сердце ее переполняет радость и благодарность Палевскому, который невольно сделал ей самый дорогой подарок, какой только можно было придумать.

Она гнала прочь мысли о том, что никогда больше не окажется в его сильных и нежных объятиях, упорно внушая себе, что все сложилось для нее крайне удачно. Ее будущий ребенок родится не от ненавистного мужа, а от любимого человека. Ей придется уехать из страны, зато осуществится ее мечта о путешествиях, да и за границей она будет избавлена от риска случайно встретить Палевского с его очередной дамой или женой.

Но после разговора с княгиней у Докки появилась еще одна забота, о которой она ранее не задумывалась. Если ребенку передадутся приметные светлые глаза Палевских, то путь обратно, на родину будет им заказан. Все поймут, чье это дитя, и ее попытки выдать его за воспитанника или родственника мужа окажутся бесполезными и смешными. В таком случае им придется остаться жить за границей. Это страшило Докки, но она знала, что сделает все, что будет нужно ради своего ребенка и его будущего.

«Впрочем, — говорила она себе, — пусть он сначала родится. А после разберемся, что к чему».

Что до ребенка, которого, по слухам, носила маркиза Тамбильон и под этим предлогом хотела женить на себе Палевского. Докки с трудом верилось, что он отказался от собственного дитя, но если раньше ее мучили сомнения, вправе ли она скрывать от него свою беременность, то теперь была уверена, что ему незачем о том знать.

На следующий день с утра в особняк явился Букманн, которому накануне Докки отправила записку с просьбой ее навестить. Как всегда, он извлек из своего пухлого портфеля кипы бумаг и аккуратно разложил их на столе в библиотеке.

— Нашел я для Залужного верного человека — отставной штабс-капитан Петров с семьей, из мелкопоместных. С превосходными рекомендациями. Лишился предыдущего места из-за смерти владельца усадьбы, до того отлично прослужил там девять лет. Я проверил, имение существенно увеличило доходность при его управлении. К сожалению, судьба Залужного пока неясна, — он развел длинными руками и посмотрел на Докки.

— Жалко терять такого человека, — расстроилась она. — Французы же все равно рано или поздно будут разбиты.

— Но пока они приближаются к Смоленску, — Букманн вздохнул. — Петров согласен подождать какое-то время — пожить на военную пенсию и сбережения. Строго говоря, сейчас ему место найти будет трудно — война, разруха, много беженцев. Хотя… Если временно поселить его в Ненастном, чтобы ознакомился с хозяйством, помог тамошнему управителю, поучился чему новому. Думаю, он согласится с радостью и за небольшое жалованье.

— Прекрасно! — обрадовалась Докки. — Вы, Петр Федорович, всегда находите выход из положения.

— Если он есть, — согласился Букманн — он не страдал ложной застенчивостью и знал себе цену. — Впрочем, как показывает опыт, любую проблему, как правило, можно решить. Тогда, — он стал писать на листе бумаги, — я отправлю его в Ненастное к Тимофею Захаровичу, положу ему жалованье. Как только выяснится, что можно ехать в Залужное, отправим Петрова туда; ежели поместье пропадет… чего не должно случиться, но все может быть… оставим его в Ненастном на какой-нибудь должности или подыщу место в зависимости от проявленных им качеств.

— Что у меня со средствами? — спросила его Докки, едва он убрал исписанный лист. — Чем я располагаю на сегодняшний день?

— Извольте-с, — Букманн ловко извлек из левой стопки несколько документов, в которых были записаны ее доходы и расходы за этот год, и передал ей.

Докки пробежала глазами бумаги: количество десятин Ненастного, душ мужского пола, расходы на поместье, доходы; содержание петербургского особняка, прибыль от сдачи пяти домов в столице; ценные бумаги, убытки от Залужного…

— Тридцать семь тысяч за полугодие, — сказала она. — Меньше, чем за то же время в прошлом году.

— Да-с, — кивнул Букманн. — А теперь еще рекруты, поборы, налоги, инфляция — война, одним словом.

Он рассказал ей, что хороший доход принесли продажа четырехлеток с конного завода, мозеля, оранжерейных фруктов, сыра, а также краткосрочные облигации казначейства по шести процентов годовых.

— Те деньги, что мы вложили в Английский банк, также обернулись весьма успешно, — говорил он, перебирая бумаги и предъявляя Докки отчеты по ассигнациям. — Но расходы, расходы…

Букманн вновь взмахнул руками, напоминая нескладного журавля. Докки удивленно сдвинула брови, зная, что не делала больших трат, а поверенный пояснил:

— Очень много наличности съедается чеками и векселями ваших родственников. Вот, посмотрите…

Он придвинул к ней расчеты из правой стопки, и Докки мысленно ахнула, увидев, что за последние полгода по счетам брата было заплачено более сорока пяти тысяч рублей.

— О, господи! — она бегло просмотрела бумаги и часть бросила на стол. — У меня хоть что-то осталось?

— Ну, наличности маловато, — сказал Петр Федорович. — Конечно, есть неплохие сбережения в ценных бумагах, вскорости ожидаем притока денег от Ненастного, к концу года из-за войны вряд ли выправимся, да еще неизвестно, сколько средств вновь уйдет на непредвиденные расходы.

Он неодобрительно посмотрел на баронессу, поскольку давно призывал Докки ограничить выплаты по долгам родственников. Она же, ошеломленная суммой расходов, определенно превышающей ее доходы, просматривала перечень счетов из модных магазинов, от поставщиков и бесконечные векселя от заимодавцев на колоссальные суммы.

— Видимо, это связано с тратами на Натали, которую нынешней зимой вывели в свет, — пробормотала она. — Не ожидала, что это обойдется так дорого. И почему они берут деньги в рост? По нему потом приходится выплачивать огромные проценты.

— Чтобы вы не знали, на что они идут, — осторожно заметил Букманн.

— То есть?

— Хм, — он побарабанил пальцами по столу и, откашлявшись, сказал: — Мне бы, конечно, не хотелось вмешиваться в ваши взаимоотношения с родственниками, но мой долг поставить вас в известность… Помимо расходов на дом, питание, одежду, драгоценности — на что, смею вас уверить, уходят весьма и весьма значительные суммы, поскольку все делается крайне расточительно, — ваш брат… хм… немалые суммы проигрывает в карты.

— Но он же клялся, что больше не играет! — воскликнула Докки.

— Увы, играет. Мой помощник беседовал с… хм… неважно. Буквально пару недель назад господин Ларионов проиграл в доме у купца Башовитова три тысячи рублей. И это только за один вечер. Еще… хм… Михаил Васильевич завел себе даму — некую госпожу Попову, для которой снимает большую квартиру неподалеку от Проспекта, приобрел для нее слуг, экипаж, драгоценности, наряды — все на сумму в восемь тысяч триста девяносто рублей. Далее: званые обеды и ужины с самым дорогим шампанским и яствами, какие только можно сыскать в Петербурге, новые рысаки для дрожек… Расходы госпожи Александры Ларионовой меньше мужа, но наряды для себя и дочери она шьет у самой дорогой модистки и в очень большом количестве. Меха, драгоценности также стоят немало. Вот только последние приобретения: соболиное манто, салоп, подбитый горностаем, жемчужное колье, изумрудный и гранатовый браслеты, камея слоновой кости с бриллиантами, верховая лошадь для Натальи Михайловны…

Докки не верила своим ушам. Она поднялась с кресла, махнув Петру Федоровичу, чтобы он не вставал, и в волнении заходила по библиотеке.

«О, Боже, они меня разорят! — в панике думала она. — Мне же скоро уезжать, устроиться за границей, потом растить ребенка, обеспечить его будущее… Из-за их непомерных трат мы останемся вообще без средств…»

— Мне очень жаль, — сказал Букманн, наблюдая за метаниями баронессы, — но я должен был вам сообщить.

— Я очень благодарна вам, Петр Федорович, — наконец сказала Докки. — Вы все сделали правильно. Я считала своим долгом помогать семье, но вижу, что они перешли все границы в расходе моих средств. С этого дня я перестаю оплачивать их счета. Оставлю для них лишь разумное квартальное содержание, которое позволит им жить безбедно, но не более того.

Он одобрительно кивнул, и в последующие несколько часов, прервавшись на обед, они разбирались с документами и установили размер пособия, которое без ущерба для основного капитала Докки будет выплачиваться ее родителям и семье брата. Также Докки велела перевести немалую сумму в недавно созданный Комитет по делам ополчения, тем желая внести свой вклад в борьбу с французами. Остатки денежных средств следовало перечислить в Стокгольмский и Английский банки и отныне все свободные поступления отправлять туда же.

Она сообщила Букманну, взяв с него слово хранить это в тайне, что в ближайшие недели покидает Россию и вернется нескоро, но будет держать с ним связь через поверенных в той стране, где обоснуется. У Букманна имелись связи и в Швеции, и в Англии, и он обещался прислать ей адреса надежных людей, которые помогут ей с финансовыми и прочими делами.

— И еще я хочу переписать завещание, — сказала Докки.

Немало женщин умирало от родов или послеродовой горячки. Если с ней что случится — ребенок останется на руках Афанасьича, поэтому следовало заранее решить вопрос о наследовании и опекунах, чтобы ее родственники впоследствии не могли отсудить себе ничего из того, что должно было достаться ее сыну или дочери.

— Я подготовлю бумаги. Прежде состояние должны были наследовать ваши родственники, — Букманн начал складывать документы в портфель.

— Мы обсудим, что им отписать, — ответила она. — Наличные суммы или проценты от ценных бумаг.

— А вклады и недвижимость?

— На имя Егора Афанасьевича Назарова.

Букманн удивленно сдвинул кустистые брови.

— Вы хотите оставить все состояние слуге?!

— Именно так, — кивнула Докки.

— Но у него есть уже средства, да и в прежнем завещании вы оставили ему немалую сумму, — напомнил ей поверенный.

— Все — ему, — твердо повторила она. — А в случае появления у меня… детей, то состояние наследуют они, а Назаров вместе с вами — надеюсь, вы не откажете мне в этой просьбе, — назначаетесь их опекунами до совершеннолетия.

Поверенный только хмыкнул, но не стал задавать никаких вопросов, заверив баронессу, что почтет за честь принять на себя часть опекунских обязанностей над ее… хм… детьми.

«Конечно, он догадался, чем вызван мой внезапный отъезд за границу, — подумала Докки, едва Букманн ушел. — К счастью, он не болтлив и надежен».

Затем она приступила к самому неприятному: написала записку брату, в которой извещала его о нововведениях.

«Ваши неразумные расходы превысили все возможные пределы, и я не в состоянии оплачивать более ваши векселя, — сообщалось в ней. — Отныне вы будете получать только квартальное содержание, в рамки которого и должны укладывать свое проживание. Все, что будет сверх этого, — станет вашей собственной проблемой, разрешать которую стану уже не я…»

Она отослала записку и села в гостиной в ожидании визита возмущенного брата, который наверняка явится в сопровождении Алексы и матери.

— Скандал, конечно, будет, барыня, — сказал Афанасьич, когда Докки ознакомила его с принятым ею решением и причинах, его вызвавших, — но давно было пора прикрыть эту кормушку. Они видят, что вы платите безропотно, вот и распустились. Вам же нужно быть стойкой, на их выпады внимания не обращать, к сердцу не принимать и думать о ребеночке, которому все эти ваши треволнения навредить могут. Потому много их не слушайте, а в случае чего — из дому сразу выставляйте.

Он был прав, но она все равно страшилась предстоящего разговора, хотя знала, что должна его вынести.

Вскоре ей доложили о госпоже Ларионовой — мать приехала одна.

— Что за новости? — спросила она, едва появилась в дверях. — Мишель и Алекса потрясены вашей эскападой. Они переслали мне вашу записку, и должна сказать, мы с Василием Михайловичем были бы поражены вашей черствостью и неблагодарностью по отношению к собственной семье, если бы не сочли ваш поступок недоразумением, которое немедленно будет разрешено.

— Это не недоразумение, — ответила Докки и пригласила мать присесть.

Елена Ивановна предпочла бы стоять, возвышаясь над дочерью, но Докки упрямо молчала, пока мать, поджав губы, не села на ближайший диван напротив кресла, в котором расположилась баронесса.

— Итак, я уверена, вы признаете ошибочность своего заявления, — Елена Ивановна смерила дочь негодующим взглядом.

— Расходы Мишеля превышают мои доходы, — сказала Докки. — Я вынуждена оградить себя от его расточительства, которому не видно конца.

— Глупости! Это какая-то ошибка! Если Мишель и позволил себе некоторые расходы…

— Сорок пять тысяч за полгода — это вы называете некоторыми расходами?

— Не может быть! — Елена Ивановна дернулась и округлившимися глазами посмотрела на дочь. — Вы что-то напутали! Вы сами, или ваш немец поверенный. Я давно говорила, что он, верно, ворует, и его следует заменить.

— Не называйте вором человека, который таковым не является, — остановила ее Докки. — Он представил мне счета из магазинов, векселя, подписанные Мишелем, по которым легко подсчитать все траты вашего сына и невестки.

— Мишель — ваш родной брат, смею заметить. И если даже он немного не рассчитал, это не повод злонамеренно ставить его в трудные условия. При вашем состоянии…

— Оно не безгранично. А усилиями моих родственников его скоро не будет вовсе. Сначала Мишель промотал ваши деньги, затем — приданое своей жены, а последние годы успешно разоряет меня. Если бы я порой не ограничивала его траты, то уже давно оказалась бы в самом бедственном положении.

— Ничего бы с вами не случилось, — отмахнулась Елена Ивановна. — В конце концов своим состоянием вы обязаны нам.

Докки напряженно вскинула голову.

— Каким это образом я вам обязана? — тихо переспросила она.

— Мы же нашли вам обеспеченного мужа, — напомнила ей мать. — Но вы вместо благодарности за все это, — она обвела рукой вокруг себя, — осмеливаетесь обвинять брата в каких-то тратах.

— Я не просила вас искать мне богатого мужа. Напротив, умоляла не отдавать меня за него, — тихо сказала Докки.

— Мы лучше понимали, что вам нужно, — фыркнула Елена Ивановна. — Только благодаря нашим стараниям вы получили титул и состояние. Вам несказанно повезло, что у вас такие заботливые родители.

— Мне несказанно повезло, что барон оставил меня вдовой, — возразила Докки. — Что касается вашей заботы, то она относилась не ко мне. Вам были нужны деньги, и вы продали меня человеку, который пообещал взамен определенную сумму, и даже сверх того. При этом вас вовсе не заботили ни мои чувства, ни то, что барон скорее годился мне в дедушки, нежели в мужья.

— Не выдумывайте и не стройте из себя невинную жертву, — скривилась мать. — Никто вас не продавал. Да, барон выделил некоторые средства на ваше приданое и на свадьбу, что было очень любезно с его стороны — не каждый жених способен на подобную щедрость.

— Еще бы: заполучить в жены девушку в три раза его моложе! За это можно и заплатить! Что же касается некоторых, как вы заметили, средств на приданое, то после гибели мужа я нашла в его бумагах копии векселей Мишеля, денежные расписки и договор между вами, скрепленный подписями. Барон был весьма педантичным человеком.

Елена Ивановна отвела в сторону глаза, затеребила перчатки, лежащие у нее на коленях, и выпалила:

— Верно, это была рядная — мы обговаривали ваше приданое и составляли списки необходимого.

— Нет, мадам, это был не брачный договор, это была купчая на меня. За то, что вы отдаете меня ему в жены, он обязывался выплатить вам до свадьбы тридцать тысяч рублей, а сразу после венчания — еще двадцать пять «на проживание и отделку дома», — процитировала Докки — она до сих пор помнила каждое слово этого документа и тот шок, который испытала, прочитав его. Если до того момента она полагала, что родители, выдавая ее замуж за ненавистного ей барона, преследовали благую цель — устроить обеспеченное будущее дочери, пусть и такой ценой, то, разобравшись в бумагах покойного мужа, увидела, что ее просто-напросто продали.

— Ваш сын тогда крупно проигрался в карты, полностью увяз в долгах, и вы, чтобы вытащить его из той ямы, куда он сам себя загнал, предложили барону сделку. Вам очень повезло, что Айслихт не только имел средства, но и жаждал заполучить в жены девушку из старинной русской дворянской семьи для упрочения своего положения в Петербурге. Вряд ли какая другая семья отдала бы за него свою дочь, учитывая его возраст и туманное происхождение, но вы с радостью уцепились за подвернувшуюся возможность, не так ли? — Докки с презрением посмотрела на растерявшуюся мать.

— Вы неправильно поняли! — воскликнула Елена Ивановна, ее щеки приняли свекольный оттенок. — Мы преследовали исключительно благие намерения!

— Для спасения сына и собственного благополучия вы без колебаний пожертвовали дочерью, — продолжала Докки. — И при этом еще смеете ожидать благодарности с моей стороны.

— Но мы вас сделали богатой!

— Не вы, а ядро, сбросившее барона с лошади, — уточнила она. — Останься он жив, вряд ли вы могли бы и далее тянуть из него деньги. Зато как удобно было заиметь неиссякаемый источник средств в моем лице. Все эти годы я только и делала, что расплачивалась с вами за — смешно сказать! — тот кошмарный брак, который вы для меня устроили. Но вам и этого было мало. Вы считали возможным вмешиваться в мою жизнь, попрекать меня при каждом удобном случае, следить за мной и выманивать у меня все больше и больше денег.

— Никто за вами не следил! — попыталась возразить Елена Ивановна.

— А кто отправил за мной в Вильну Алексу и Вольдемара, научив их распространять эти нелепые слухи о моей помолвке с Ламбургом? Они слишком глупы, чтобы додуматься до такого. Вы устроили это! Испугались: а вдруг я найду там себе мужа, который закроет вам доступ к моим деньгам?

— Я беспокоилась о вашей репутации! До нас дошли слухи…

— Не смешите меня! — Докки откинулась в кресле, не сводя глаз с заерзавшей на месте матери. — Алекса приехала туда через неделю после меня.

Елена Ивановна, видя, что разговор безнадежно ушел в нежелательную сторону, попыталась вернуть его к делам насущным.

— Все это лишь домыслы и наветы, — сказала она, придав прежнюю твердость своему голосу. — Вы одинокая женщина, и естественно, что родные беспокоятся о вашей репутации. Ваше поведение в Вильне, да и в Петербурге — та история с князем Рогозиным, — все это дало нам основания предостеречь вас от новых губительных шагов. Что касается долгов Мишеля, то я поговорю с ним, чтобы впредь он был аккуратнее с расходами, но вы же должны понимать, как дорого обходится жизнь в Петербурге, да еще с дочерью на выданье на руках. Выходы в свет, наряды — все это стоит денег. Теперь Мишель вынужден заново обставить дом, потому что к ним ходят люди, среди которых есть несколько перспективных женихов для Натали.

— О, они могут обставлять, что угодно, только не на мои средства!

— Но вы же знаете, какие сейчас цены! Мишель вынужден во всем себе отказывать, чтобы достойно содержать жену с дочерью.

— И любовницу, — добавила Докки, — для которой он снял квартиру и полностью оплачивает ее содержание.

— Вот глупости! — возмутилась Елена Ивановна. — Мишель обожает свою жену!

— Что не мешает ему пользоваться услугами певичек, кстати, на мои же деньги. Я оставляю вам и ему квартальное содержание, но сверх того не желаю более тратить ни копейки — ни на его любовниц, ни на карточные проигрыши, ни на драгоценности и наряды для Алексы и Натали, ни на новую мебель для их дома.

Докки встала, показывая, что разговор закончен.

— Вы не смеете! — воскликнула опешившая от отпора всегда покладистой дочери Елена Ивановна. — Вы не смеете бросать брата, всю вашу семью на произвол судьбы!

— Они взрослые люди и давно должны научиться жить на собственные средства, а не на чужие.

— Но это ваш брат!

— Брат, который один раз уже фактически проиграл меня в карты. Но теперь вы не сможете меня продать, как семь лет назад.

Елена Ивановна бросила испепеляющий взгляд на Докки:

— Вы пожалеете, если семья отвернется от вас!

— Вздохну с облегчением. Тогда я с чистой совестью смогу перестать выплачивать вам содержание, которое пока не отменила из чувства дочернего и сестринского долга, — усмехнулась Докки. — Выгоду от наших родственных связей имеет только одна сторона.

Ее мать, направившаяся было к дверям, не удержалась и уже от порога заявила:

— По крайней мере вы всегда могли рассчитывать на поддержку своей семьи. Мы всегда заботились о вас и о вашем добром имени, в отличие от ваших любовников, которые на всех углах смешивают ваше имя с грязью.

— Моих любовников? — Докки удивленно посмотрела на мать.

— Да, да, ваших! Как мило: наедине называть свою любовницу Дотти, а потом похваляться своей победой и выигрывать заключенные пари.

С этими словами Елена Ивановна повернулась и ушла, а Докки застыла посреди комнаты, не в силах поверить услышанному.

В этот же день к ней приехала Алекса. Невестка жаловалась на жизнь, на мужа, который спускал все деньги, что попадали в его руки, и оставил собственную дочь без приданого, а жену — без средств. После нее заявился сам Мишель, пытавшийся то угрозами, то просьбами смягчить сестру и заставить ее пересмотреть принятое ею решение.

— Только подумай, как общество отнесется к известию, что ты и пальцем не хочешь пошевелить, чтобы помочь родному брату и его семье, — говорил он. — Всего-то делов: погасить векселя и заплатить по счетам.

— Все эти годы я помогала вам, — напомнила Докки. — Но и дойные коровы рано или поздно перестают давать молоко.

— При чем здесь коровы?! — возмутился Мишель.

— При том, что я более не в состоянии вас содержать, — ответила Докки. — Твои непомерные расходы разоряют меня.

— Вот глупости! — воскликнул брат. — У тебя доходное поместье, да и ценных бумаг предостаточно. Ты можешь часть их продать.

— Не собираюсь этого делать. Дай тебе волю, ты оставишь меня нищей.

— С твоим-то поместьем и этим особняком, — он с нескрываемой завистью обвел глазами гостиную. — Если ты их заложишь, у тебя будет куча денег. И ты еще смеешь попрекать мать своим таким удачным замужеством!

Докки промолчала и вскоре с трудом выпроводила Мишеля из дома, после чего предупредила дворецкого, что ее нет дома ни для кого из родственников в ближайшие и последующие дни.

Она готовилась к отъезду за границу, но проволочки с денежными переводами и паспортами задерживали ее в Петербурге.

— Мы поедем сначала в Швецию, — говорила она Афанасьичу. — Я бы предпочла жить в Англии, но туда слишком далеко и опасно добираться. Поселимся где-нибудь поблизости от Стокгольма — в достаточно уединенном месте, чтобы не встретить знакомых, но где при необходимости можно будет быстро связаться с поверенными или вызвать хорошего врача.

Афанасьич был согласен и на Англию, и на Швецию, и на любую другую страну, с беспокойством наблюдая, как его барыня тает на глазах.

— Опять ничего не покушали, — ворчал он и подсовывал ей настойки из трав — для сна и аппетита, которые только и помогали Докки хоть как-то себя поддерживать. Ее снедали мысли о нарочито брошенном матерью «Дотти», и она не находила покоя, пытаясь понять, каким образом это имя стало известно ее родственникам. Она не могла поверить, что Палевский заключал на нее пари и обсуждал ночь, с ней проведенную, со своими приятелями.

«Этого не может быть, — думала Докки. — Все, что я слышала о нем, говорило о его благородстве. Даже когда он расставался со своими любовницами, то не делал эти истории достоянием света. Мужчины, которые бесчестно поступали с женщинами, известны, и их имена у всех на слуху. Но среди них никогда не упоминался Палевский. Катрин Кедрина и княгиня Думская с большим уважением отзывались о нем, и я склонна доверять их мнению. Но откуда матери может быть известно, что он называл меня Дотти?!»

Бывая в обществе, она пыталась понять, что знают знакомые о ее связи с Палевским, но не замечала ни насмешливых или осуждающих взглядов, не слышала перешептываний или пересудов. Создавалось впечатление, что о «Дотти» знает только ее мать и… Кто еще? Ни Ольга, ни ее бабушка не упоминали об этих слухах, хотя уж кто-кто, а княгиня Думская всегда в курсе всех сплетен, гулявших в свете. Катрин Кедрина, чей муж был приятелем Палевского и должен бы знать об этих разговорах, также ни разу не намекнула, что та ночь у Двины стала достоянием гласности.

Тем временем русские войска оставили Смоленск и отступили на московскую дорогу, так и не дав генерального сражения. В героях ходил генерал Витгенштейн, остановивший неприятеля к северу от Полоцка, а также князь Багратион, который, по слухам, рвался бить врага, но был сдержан осторожным Барклаем-де-Толли — его ныне все называли изменником и трусом.

— Вместо того чтобы проводить совместные действия против французов, командующие двух наших Западных армий под Смоленском грызлись и делили власть, — Катрин, как всегда, была в курсе всех военных дел.

— По инициативе пылкого Багратиона, — догадалась Докки и, позвонив, приказала подать чай. С некоторых пор у подруг появилась традиция собираться днем в ее особняке, где в тиши библиотеки, без помех они могли общаться друг с другом и обмениваться последними новостями.

— Его темперамент известен, — усмехнулась Катрин. — Конечно, армии нужен один полководец. Его величество, говорят, отчаянно сопротивлялся назначению Кутузова — он терпеть его не может, но государя уговорили, поскольку светлейший имеет немалый опыт ведения войны, пользуется авторитетом в войсках и в обществе и является не шотландцем, не немцем, а русским, что в сложившейся ситуации немаловажно.

Докки кивнула — после недавнего пожалования Кутузову титула светлейшего князя за заслуги перед Отечеством в турецкой войне, все хором прочили именно его в главнокомандующие объединенных армий.

— Может быть, теперь остановят французов, — Ольга вздохнула.

Швайген несколько дней назад уехал в армию. Докки знала, что перед расставанием барон и ее подруга проводили вместе много времени. Об этом ей по секрету сообщила Думская, да и сама она видела их несколько раз, проезжая в экипаже по городу. Когда Швайген перед отъездом нанес визит Докки, то прощался с ней уже без нежных взглядов и страстных пожатий рук — тепло и по-дружески, как старый добрый приятель.

— Вы чудесный человек и очаровательная женщина, — сказал он. — И я желаю вам обрести счастье, которого — ей-богу! — вы, без сомнения, заслуживаете.

Докки была крайне тронута этими словами, заверила его, что всегда относилась к нему с большой симпатией, и пожелала ему удачи и скорейшего и благополучного возвращения с войны.

«Очень хочу надеяться, что со Швайгеном ничего не случится и у Ольги все сложится гораздо лучше, чем у меня… Только бы пережить эту ужасную войну, которой пока нет конца и края», — Докки взглянула на бледное лицо подруги.

— Все думали, что под Смоленском будет большое сражение, но наши вновь избежали его, а Бонапарте в отместку разнес город артиллерией, — меж тем говорила Катрин, доставая из ридикюля письмо. — Григорий пишет, силы по-прежнему неравны, хотя армии объединены. Он описал мне бой, когда их корпус с небывалым упорством и ожесточением дрался с превосходящим его раз в шесть противником и целый день сдерживал на месте самого Бонапарте. Это, конечно, заслуга Палевского — лишь он умеет так организовать бой и железной волей вести солдат, а те только счастливы воевать под началом такого командира.

Она аккуратно разгладила письмо мужа и добавила:

— Ожидается, что Кутузов даст то генеральное сражение, которое решит исход войны…

Глава V

И сражение произошло — в конце августа. Сначала стало известно о боях под Можайском, где наконец сошлись русская и французская армии. Потом пошли более подробные сообщения о сражении, которое длилось несколько дней, и количество погибших и раненых с той и другой сторон исчислялось десятками тысяч.

Эти волнующие дни Докки много времени проводила с Ольгой и Катрин, ужасно переживающих: одна за мужа, другая — за барона Швайгена, по всем прикидкам успевшего добраться до армии как раз к этому сражению.

Как-то Ольга, заехавшая одна, не выдержала и призналась в своем увлечении Швайгеном.

— Знаю, что в Вильне он ухаживал за вами, — сказала она. — Я никогда не посмела бы даже взглянуть на него, если б не была уверена, что вы равнодушны к нему. Он намекал мне, что вы не ответили на его чувства.

— Вы можете быть покойны, — заверила ее Докки. — Я всегда относилась к Александру Карловичу с симпатией, но исключительно дружеской. Да и он не питал ко мне более возвышенные чувства, нежели обычное расположение. Просто нам всегда было приятно находиться в обществе друг друга.

— За годы моего вдовства он первый мужчина, который затронул мое сердце, — прошептала Ольга. — И если сейчас с ним что-то произойдет…

Докки лишь ласково похлопала ее по руке, понимая, что слова сочувствия сейчас мало значат. Погибших было очень много, и с каждым днем число их увеличивалось. Она тоже была истерзана переживаниями за Палевского. Все прежние волнения по поводу его отношения к ней отошли далеко на задний план. Теперь она могла думать только о том, что с ним, и надеяться, что он жив и здоров. Докки даже немного завидовала Ольге, нашедшей в себе силы открыто признаться в любви к Швайгену. Сама она так и не рискнула рассказать о собственном кратковременном романе с Палевским и своих чувствах к нему, опасаясь, что отъезд за границу, а впоследствии появление у нее ребенка будет легко связать с ее увлечением графом.

Они сидели в библиотеке и ждали Катрин, которая опаздывала и появилась спустя почти час после назначенного времени — бледная и заплаканная.

— Григорий ранен, — сообщила она встревоженным подругам и медленно опустилась в кресло. — Мне передали из Главного штаба.

— Как он ранен? — спросила Докки, пораженная страшной новостью.

— Не знаю, — простонала Катрин. — Ничего не знаю. Пришли списки — несколько генералов убито, около десяти — ранены. В их числе — мой муж и Палевский.

У Докки потемнело в глазах. Лица Ольги и Катрин затуманились, расплылись, голоса подруг зазвучали глухо и неразборчиво. Она изо всех сил вцепилась в подлокотники кресла, мысленно приговаривая: «Он ранен, не убит, всего лишь ранен…» Но все — и она в том числе — знали, что в списки Главного штаба не попадают легкораненые, которых достаточно перевязать или наложить пару швов в полевом госпитале. В списках числятся те, кого с поля боя вынесли на носилках: порядком изувеченных, со смертельными ранами в грудь или живот, с раздробленными или оторванными конечностями, тяжелыми контузиями. Такие раненые — в большинстве случаев — умирали через несколько часов, дней или недель — от горячки или гангрены.

— Я поеду к нему, — услышала она слова Катрин. — В Главном штабе разузнаю, в каком он госпитале.

«Она собирается поехать к Палевскому?! — удивилась Докки, но тут же сообразила, что Катрин говорит о своем муже. — Бедняжка Катрин! Но ей хотя бы можно поехать к нему, а мне и в этом отказано…»

— Через друзей мужа постараюсь разузнать о бароне, — пообещала Катрин поникшей Ольге. — Его нет в списках, так что есть надежда.

— А что… что с генералом Палевским? — не удержалась Докки. — Тоже неизвестно?

Участливые взгляды подруг обратились на нее.

— Я поспрашиваю, — сказала Катрин. — Командующий корпусом слишком заметная фигура. Известия о нем быстро долетят до Главного штаба.

— Он ранен! — расплакалась Докки после ухода Катрин и Ольги. — Он ранен, может быть, при смерти…

— Ну, ну, барыня, — Афанасьич сунул ей в руки чашку с травяным настоем. — Не думайте о худшем. Он молодой и крепкий, авось обойдется.

— Какой за ним уход? Кто рядом с ним? Или он один… О, как я хотела бы быть сейчас возле него, помочь ему, облегчить его страдания…

— Лучший уход, — заверил ее слуга. — Не рядовой — чай, генерал, командир. И лекари, и обслуга — все у него есть.

— Думаешь? — с надеждой спросила Докки.

— Уверен, — Афанасьич помрачнел. — Вон, Тишка, сын мой, в солдатах погиб — как, где — ничего не известно. И могилы нет, да и как помирал — тоже не знаю. Может, ранили его, и он там на поле один лежал, кончаясь в мучениях… А барона покойного и подняли, и тело сюда доставили, потому как генерал.

Афанасьич никогда не говорил о погибшем сыне, но теперь в его голосе прозвучала такая мука, что Докки поняла, как он страдал все эти годы, представляя, как его ребенок умирал в боли и одиночестве на далекой чужбине. Она содрогнулась, полная сострадания к слуге и его сыну, и дотронулась до руки Афанасьича.

— Когда закончится война, мы непременно съездим в Австрию, на то место, — сказала она, досадуя, что не догадалась прежде отвезти Афанасьича на общую могилу, где мог быть похоронен его сын.

— Вы своего ребеночка-то пожалейте, — дрогнувшим голосом произнес он и сдвинул брови. — Ваши переживания орлу сейчас не помогут, а дите — оно все чувствует, все материнские слезы. И мысли, чтоб поехать к нему, из головы выкиньте. Родные его примчатся, заберут из госпиталя и всем обеспечат. Вам там делать нечего, да и неизвестно еще, как он ваше появление приветит. Коли сговорено что было бы, то дело другое, а так…

Он в сердцах махнул рукой. Докки всхлипнула, стараясь успокоиться. Разумом она понимала справедливость слов Афанасьича, но сердце ее саднило и обливалось кровью.

На следующий день стараниями Катрин выяснилось, что Швайгена не было ни в одном из списков погибших или пострадавших в сражении, это позволяло Ольге надеяться на лучшее. Григорий Кедрин был ранен в ногу, а Палевский — в грудь. Катрин также узнала, что госпиталь, куда повезли генералов, находится в Москве, и к вечеру выехала из Петербурга, оставив детей — сына восьми лет и шестилетнюю дочку у своей матери. Катрин должна была быть еще в дороге, когда поступили известия, что Москва занята французами, а русская армия отошла то ли к Рязани, то ли к Подольску.

— Боже мой! — причитала Ольга. — Успели ли вывезти из города раненых?! Что Катрин?! Неужели это конец?! Армия разбита, Москва захвачена?!

— Катрин узнает по дороге, что в Москву ей не попасть, — сказала Докки. Она сама пребывала в ужасной панике, но пыталась успокоить и себя, и подругу. — Раненых наверняка вывезли вместе с армией. И вообще говорят, что это сражение под Можайском мы выиграли.

— Как же — выиграли? — удивилась Ольга. — Отступили, отдали Москву…

— Мне объяснили, — сказала Докки, — что наша армия не была побеждена, потому как ее отход происходил не под давлением или преследованием французов, а преднамеренно, в организованном порядке.

Эту разницу между тактическим отходом и вынужденным отступлением битых полчаса втолковывал ей один из сослуживцев покойного мужа, которого она поутру встретила в городе. Волнения по поводу отхода русской армии и сдачи Москвы слились с тревогой за Палевского. Уверяя себя, что его никак не могли оставить в захваченном неприятелем городе, она пыталась утешиться тем, что было бы куда хуже, получи он ранение в живот. Грудь — это сердце и легкие. Задетое сердце означает мгновенную смерть, но с пораженными легкими можно выжить. У ее соседа по Ненастному во время австрийской кампании было пробито легкое. Дыхание у него было хрипловатым, иногда его мучила одышка, но он выжил — и это было самое главное.

«Только бы не началась горячка», — твердила она, зная по многим рассказам, что проникающие раны обычно воспаляются, поднимается жар, и раненые могут выжить исключительно благодаря крепкому организму и хорошему уходу.

Докки надеялась, что с Палевским находятся его мать или сестра, мечтая самой оказаться рядом с ним и иметь возможность о нем заботиться, что было, увы, неосуществимо. Ей оставалось только горячо молиться за него, всю свою любовь к нему и нежность изливая на его ребенка, в ней растущего.

В десятых числах сентября она получила на руки паспорта, и они с Афанасьичем могли уезжать из Петербурга. Была продумана сложная система пересылки писем, чтобы никто не мог догадаться, что она живет за границей. Она всем говорила об отъезде в Ненастное, куда и следовало в дальнейшем направлять для нее письма. Из поместья же управитель должен был пересылать почту в Швецию через Петра Букманна.

— Когда уезжаем, барыня? — поинтересовался Афанасьич, когда Докки сообщила ему о полученных паспортах.

— Ммм… на следующей неделе? До Швеции ходит много судов, мы сможем отплыть в любой день.

— Ну, на следующей неделе, так на следующей, — он лишь покрутил головой, но более ничего не добавил.

Афанасьич спешил уехать прежде, чем в обществе кто-нибудь заметит ее беременность. Но у нее был еще маленький срок — чуть больше двух месяцев, талия ее по-прежнему оставалась стройной, и… ей ужасно не хотелось уезжать из России. Ее безумно страшил отъезд на чужбину, в никуда, в одиночество, и ей казалось невозможным сейчас покидать отечество, находящееся в таком трудном положении, хотя она ничего не смогла сделать для него, разве что сделала пожертвования на нужды народного ополчения. И еще Докки не могла заставить себя уехать, не узнав, что с Палевским.

Он был еще жив, иначе весть о его гибели от раны мгновенно распространилась по Петербургу, но каждый новый день она со страхом выслушивала новости, которыми с ней делились знакомые или привозила Ольга. Багаж, готовый к отъезду, стоял в подвале — баулы и сундуки, набитые большей частью не одеждой — вскоре ей придется шить более свободные платья, а, в основном, книгами, которые в будущем затворничестве могли бы помочь ей скоротать время и разнообразить унылую жизнь.

С очередной почтой прибыло письмо от Катрин. Она описала, как по дороге узнала о сдаче Москвы, как случай помог ей выяснить, что ее муж находится в Твери, где она его и нашла в местном госпитале.

«У Григория рана плохая, — писала она. — Разворочено все бедро и задета кость. На днях я забираю его из Твери, где решительно невозможно находиться: госпиталь ужасен во всех отношениях, а квартира, которую мне с трудом удалось снять, до невозможности убога и сыра. Повезу его за сорок верст отсюда — в имение родственников, любезно предложивших нам кров на любое время, необходимое для выздоровления Григория. Травы Афанасьича делают чудеса (за что ему от меня нижайший поклон): всего за несколько дней гноящаяся рана почти полностью очистилась благодаря прикладкам с настоем, которыми я постоянно обрабатываю пораженные места. Жар еще держится, но лекари уверяют, что он уже не опасен.

Палевского я здесь не застала. Говорят, родные забрали его в крайне тяжелом состоянии из госпиталя и увезли куда-то на север, в Вологодскую губернию…»

Докки читала письмо вслух Ольге, стараясь сохранять внешнее спокойствие, хотя перед этим — в одиночестве, едва получила послание от Катрин, — расплакалась, прочитав удручающее известие о состоянии Палевского.

— Как жаль, — сказала Ольга. — Такой молодой и сильный мужчина, как граф Поль…

— Будем надеяться на лучшее, — голос Докки все же дрогнул, когда она произнесла эту избитую фразу.

— На следующей неделе, видимо, я уеду, — продолжила она, избегая продолжения разговора о Палевском: за прошедшее время многие из тех, кто находился в числе раненых, своими фамилиями пополнили списки скончавшихся от ран.

— Вы все же решились на отъезд? — с грустью спросила Ольга.

— К сожалению, — кивнула Докки, сославшись на сложные отношения с родственниками, которые не давали ей житья после того, как она отказалась оплачивать их расходы. Еще ее общества постоянно добивались также Мари и Вольдемар. Одна считала, что по-прежнему остается ее подругой, второй — что часто повторяющиеся предложения руки и сердца в конце концов склонят баронессу составить его счастие. Все это делало жизнь Докки почти невыносимой. Даже не будь у нее веской причины оставлять Петербург, рано или поздно она, скорее всего, сбежала бы не то что в имение, а куда глаза глядят, лишь бы избавить себя от общения с этими удивительно назойливыми людьми. «Не было счастья, да несчастье помогло», — думала она, поскольку ссора с матерью и братом помогла более-менее связно объяснить, с чего вдруг ей приспичило осенью оставлять город и перебираться в Ненастное.

Ольга, которой не раз приходилось наблюдать за поведением ее родственников, не слишком удивлялась желанию Докки уехать из Петербурга.

— От такого окружения можно и на край света удрать, — заметила она однажды, после того, как на одном вечере Докки нещадно преследовал Вольдемар, не отходя от нее ни на шаг и не давая возможности пообщаться с другими гостями. Едва Докки каким-то образом смогла от него отделаться, ее перехватила Елена Ивановна и, пользуясь тем, что дочь не могла пренебрегать ею на людях, не менее получаса старательно втолковывала ей о дочернем и сестринском долге перед семьей.

— Но вы же будете на именинах моей бабушки? — спохватилась Ольга. — Она ужасно расстроится, если не увидит вас на своем приеме.

Докки за всеми этими событиями совершенно упустила из виду, что восемнадцатого сентября у княгини Думской состоится празднование именин, которые тем пышнее отмечались, чем более лет ей исполнялось.

— Конечно, я приду, — кивнула она, не желая огорчать княгиню.

«Отъезд все время откладывается, — подумала она. — И на то постоянно находятся вроде бы серьезные оправдания. Но, положа руку на сердце, должна признать, что я сама хватаюсь за любой предлог, лишь бы не уезжать. Даже не учитываю того, что скоро моя беременность может стать заметной, а плавание по осеннему морю будет нелегким, да и опасным. Решено: мы отплываем после именин княгини… как только выяснится, есть ли какая надежда на то, что он оправится от своей раны… Или — нет…»

Погода стояла теплая, и Докки много времени проводила в садике, разбитом за домом, куда из гостиной и библиотеки вели высокие французские окна. Садик был небольшим, но тенистым и уютным, засаженным плодовыми деревьями, березами, липами и кленами, с извилистыми дорожками между подстриженной травой и клумбами, на которых сейчас цвели астры и хризантемы.

Накануне именин княгини Докки как раз гуляла там, любуясь золотистыми кронами деревьев и вдыхая терпкий горьковатый запах осенних цветов, когда перед ней появилась Ольга, явно переполненная хорошими новостями: глаза ее блестели, а на щеках играл румянец.

— Я получила письмо от барона Швайгена! — радостно сообщила она.

Докки с улыбкой смотрела на оживленную Ольгу, подумав о том, какой же славный человек этот Швайген. Нашел возможность — и желание! — написать письмо, понимая, с каким беспокойством и нетерпением его могут ждать.

— Он пишет, что армия стоит у Красной Пахры, — возбужденно рассказывала Ольга, доставая из сумочки сложенный лист бумаги. Она развернула письмо и зачитала:

«От Москвы было пошли форсированным маршем к Рязани, затем поворотили на запад — к Подольску. Шли тихо, ночами по проселкам, в то время как казачьи полки на рязанской дороге сдерживали неприятеля, который считает, что армия отходит на Бронницы. Из Подольска двинулись на старую калужскую дорогу и встали лагерем в Красной Пахре.

Со дня битвы под Можайском, в котором мой полк за четырнадцать часов отбил не менее полудюжины атак неприятеля, сам сделал несколько ответных, и только сильно поредевшим был отведен с поля боя — не было у нас толкового отдыха, коим мы теперь можем насладиться в полной мере. За время маршей люди до того намаялись, что засыпали прямо в седлах, некоторые даже падали с лошадей от усталости. Зато теперь, по расположении полка на бивуаках, мы смогли не только вволю отоспаться, но и устроить настоящую баню в сарайчике, поскольку нам повезло встать у самой деревни. Мне же удача и вовсе улыбнулась: я ночую не в палатке, а в настоящей комнате, хотя она без окон и без дверей…»

— Интересно, как он в нее попадает, — без дверей-то, — рассмеялась Ольга, на минуту прервавшись.

— Похоже, у комнаты нет стен, — предположила Докки, — хотя об этом обстоятельстве барон умалчивает.

Далее в письме говорилось:

«За можайскую победу государь произвел главнокомандующего князя Кутузова в фельдмаршалы, офицеры получили третное жалованье, а солдаты — по пяти рублей на человека. Ваш покорный слуга удостоен Владимиром 4-го класса с бантом. Это самая почетная боевая офицерская награда, каковую можно получить только в бою. Можете представить, как я был счастлив и горд ее заиметь? Ни один придворный вельможа, носящий Владимира Первого класса, не поравняется с моим Владимиром с бантом. Меж нами ходит шутка: „Лучше быть меньше награждену по заслугам, чем много безо всяких заслуг“. Многие мои товарищи также получили награды, чему я безмерно рад, ибо подобные поощрения весьма приятны и способствуют новым боевым свершениям.

От Москвы отходили мы неохотно, и ее сдача французам возбудила в армии всеобщее негодование и ропот. Многие опасаются, что занятием Первопрестольной Бонапарте вынудит государя нашего пойти с ним на переговоры, и офицеры грозятся в случае заключения мира перейти на службу в Испанию.

Отдохнув двое суток, теперь мы сожалеем, что дивизия наша переведена из арьергарда, которому выпадет честь новых сражений с противником, коих мы так жаждем. Увы, отсутствие генерала Палевского и назначение на его место нового командующего, не способного столь же умело вести сдерживающие бои, пока не сулит нам активных боевых действий, ежели только вновь не состоится большая битва. Кстати, Палевского более чем заслуженно наградили за августовское сражение орденом Александра Невского с бриллиантами — достойная награда блестящему полководцу.

Надобно сказать, весь наш корпус крайне удручен потерей Палевского, с которым мы познали столько славных побед. Сам я не видел, как он был ранен. Говорят, вынесли его без сознания с поля и в тот же день увезли в тыл вместе с генерал-майором Кедриным, задетым осколком ядра спустя пару часов…»

Докки только прикрыла глаза, представив, как окровавленный граф откидывается в седле и падает на землю… Воспоминания о сне, что привиделся ей перед тем, как она вышла на балкон покинутой усадьбы и оказалась в объятиях Палевского, все это время тревожили ее. Тогда он приснился ей с перевязанной грудью, рана его кровоточила, а на белой повязке расплывались огромные красные пятна. «Неужели в том сне дано было предугадать о его ране в грудь? — думала она. — Выходит, свыше мне был дан знак, но я не поняла его и не догадалась предупредить Палевского… Ах, но даже если бы я рассказала ему о том — разве смог бы он уберечься от боя и от ранения? Каким образом? Покинуть армию, уйти в отставку? Как глупо это все, как нелепо!»

— В конце письма барон вам кланяется, — несколько смущенно сказала Ольга. — Он пишет, если я сочту для себя возможным передать вам его поклон…

— Все правильно, — откликнулась Докки, прервав свои мысли. — Вам не стоит оглядываться на меня в своих отношениях с Александром Карловичем. И, должна признаться, я очень и очень рада, что между вами возникла взаимная привязанность и что барон не забывает вас даже в столь сложное военное время и находит возможность присылать весточки о себе.

— Ах, Докки! — воскликнула Ольга. — Раньше я не думала, что смогу так откровенно делиться с кем-то личными переживаниями, хотя всегда чувствовала, что вы — как никто другой — способны понять меня и в случае чего — простить.

— Мне не в чем вас прощать, — Докки пожала руку взволнованной подруги. — И если у вас получится обрести счастье с бароном — мне это будет только в удовольствие.

Ольга немного помолчала.

— Я так боюсь за него, — сказала она. — Не знаю, как хуже: знать, что кто-то жив, здоров и воюет, но в любой момент может быть ранен или… — она запнулась, а Докки мысленно договорила: «убит» — то слово, которое ныне все боялись произносить не только вслух, но и про себя.

— …или ранен, — как то случилось с Григорием Кедриным, например. Но теперь Катрин, по крайней мере, может быть рядом с мужем, как и надеяться, что с ним не случится ничего хуже, поскольку он уже не на войне и не подвергается ежечасной опасности. Хотя… я слышала сегодня, что князь Багратион скончался от раны…

— Багратион скончался?! — оцепенела Докки и невольно задрожала. Князь был ранен в том сражении под Можайском. Смерть от ран была частой, но услышать, что она настигла и Багратиона, оказалось страшным. «Что же с Палевским?!» — мучительно всполошилась Докки. Решение пришло само собой. «Завтра же попрошу княгиню Думскую написать письмо его матери, — сказала себе Докки. — Княгиня не откажет мне в этом. Пусть она подумает обо мне что угодно, но я должна знать, как он, иначе мне просто не перенести этой неопределенности…» Она настолько погрузилась в свои размышления, что не слышала, о чем еще говорит Ольга. Только упомянутая ею фамилия заставила Докки вздрогнуть.

— Простите, я прослушала… Вы что-то сказали о Палевском?

— Ну да, — кивнула Ольга. — Я сказала, что он здесь, в Петербурге.

Глава VI

Он здесь! Где-то в этом городе, может быть, на соседней улице или в соседнем доме. Докки почувствовала и несказанное облегчение, и невыносимую горечь: она была бесконечно рада, что Палевский жив и, видимо, здоров, раз смог проделать путь до Петербурга, но до невозможности рассердилась на него. «Он не счел для себя нужным написать мне, — лихорадочно думала она после ухода Ольги, — и позволил мне чуть ли не оплакивать его после вестей о страшной ране, им полученной».

Ольга сообщила, что Палевский приехал в Петербург накануне днем с родителями и сестрой. Они сняли дом на Английской набережной (всего в получасе ходьбы от дома Докки) и едва успели расположиться в нем, как к ним прибыл сам государь, пожелавший лично проведать героя-генерала. Его величество пригласил графа сегодня поутру прибыть ко двору для получения пожалованной за Бородинское сражение награды — ордена Александра Невского. И более того, Палевский непременно обещался быть на именинах княгини, куда были приглашены и его родственники.

Он был здесь и даже не подумал прислать ей записку, не то что навестить ее. «Это невыносимо, — Докки до боли стиснула руки. — Он не вспоминает обо мне, не хочет меня видеть…»

Назавтра ей предстоит идти к княгине, и он будет там. Еще несколько часов назад она сочла бы за превеликое счастье увидеть его, но не теперь, когда знала, что он в городе и не имеет никакого желания возобновлять с ней знакомство.

Одна ночь — и все, думала Докки. Всего одна ночь — и она стала ему неинтересна. Как любовница она оказалась никуда не годной, не умея доставить наслаждение мужчине. Зачем ему возиться с ней, когда вокруг столько женщин — более красивых, более умелых и опытных, готовых броситься ему на шею? Когда рядом не было никого другого, для его постели сошла и она, а теперь…

Докки непроизвольно положила ладонь на едва округлившийся живот и погладила, лаская своего крохотного малыша — частичку возлюбленного, которая навсегда останется с ней.

Вечером Докки должна была идти на прием к графине Мусиной, но, не чувствуя себя в состоянии вынести общество людей, послала ей записку с извинениями и рано улеглась спать, желая только набраться сил на завтрашний день, чтобы пережить его с надлежащим достоинством и терпением.

Утром к ней заявилась взбудораженная Мари.

— Chèrie cousine! — воскликнула она с порога. — Ты не представляешь, кого я вчера видела!

— И кого же ты видела? — Докки отложила книгу, которую держала в руках.

— Графа Палевского! — затараторила Мари и с упоением стала рассказывать о том, как встретила его на вечере у графини Мусиной, куда накануне не поехала Докки. Кузина попала на прием благодаря Вольдемару, который вызывался сопровождать туда «ma chèrie Евдокию Васильевну», и примчалась спозаранку, чтобы поделиться увиденным и услышанным в доме графини. Присутствие там Палевского было, конечно же, главной светской новостью.

— Он похудел на лицо, выглядит изможденным и немного бледным, но это придает ему определенный шарм, — продолжала Мари. — Мне кажется, он стал еще красивее, а его глаза… — она протяжно вздохнула. — Ирина при виде него чуть не упала в обморок. Оказывается, он нас помнит. Так любезно с нами поздоровался! Как жаль, что графиня на своих вечерах не устраивает танцы — уверена, Палевский непременно бы пригласил Ирину. Ах, впрочем, наверное, он не танцует из-за раны. Говорят, у него было ужасное ранение в груди, контузия и… что-то еще. Словом, он чуть не умер от жесточайшей горячки, с которой провалялся полторы недели. За ним ухаживали его мать и сестра. Они думали, что он не выживет. Но граф — такой молодой, такой крепкий мужчина — одолел болезнь и выкарабкался чуть не из могилы.

«В этом вся Мари, — с грустью подумала Докки. — Человек только встал с постели, а она сокрушается, что он, видите ли, не танцует…»

Сама она так и не решила, сожалеть ей о том, что вчера не поехала к Мусиной и тем лишила себя возможности увидеть его, или, напротив, ей избегать его, тем избавляя себя от лишних мучений.

Он будет у Думской, напомнила себе Докки, понимая, что встреча с ним неизбежна и ей следует продумать, как вести себя в его присутствии, чтобы не поставить ни себя, ни его в неловкое положение.

Тем временем Мари сообщила, что Палевский приехал в Петербург по приглашению государя и будет долечиваться под наблюдением лейб-медиков его величества. Вчера ему вручили орден Невского, и теперь вся его грудь увешана наградами.

— И еще он получил золотую саблю с бриллиантами, — новости вываливались из кузины, как из рога изобилия. — Пробыл у Мусиной недолго — с полчаса от силы, и уехал. Сандра Качловская — терпеть ее не могу! — все время возле него крутилась. И Жени Луговская томные взгляды на него кидала. Он был с ней в связи — ты знаешь? Но она для него дело прошлое. Надеюсь, сегодня Палевский будет на обеде у Думской. Здесь еще его родители, сестра и — помнишь? — графиня Сербина с дочерью. Они бежали из Москвы от французов, остановились было в своем имении — то ли под Владимиром, то ли еще где. Но кто знает, куда теперь пойдут французы?! Вот Сербины и подались в Петербург — к Палевским. Неужели она опять начнет сватать ему свою дочь?! Эта бледная мышка Надин совсем не годится ему в жены. Графу нужна более живая и веселая девушка, вроде моей Ирины. Жадова утверждает…

Докки вздохнула, рассеянно слушая кузину, теперь увлеченно перечислявшую качества невест, подходящих Палевскому по мнению мадам Жадовой, среди которых первое место было отведено ее собственной старшей дочери.

— Можно подумать, граф посмотрит на эту блеклую Лизу, — с презрением говорила Мари. — Кстати, Жадова рассказывает, что Палевского на марше сопровождала какая-то дама. Можешь представить: в разгар военных действий он еще успевает между боями амуры крутить. Но дама-то хороша — не постеснялась на глазах у всей армии с ним разъезжать. Верно, девка какая, без стыда и совести.

О край чашки тонко звякнула ложечка, Докки замерла, а Мари, не заметив, как побледнела ее кузина, продолжала:

— Жадова ужасно осерчала на мужа, что он ей ничего о том не написал — об этой даме. В Главном штабе вроде все о том знают. А ей сказала какая-то ее приятельница, чей сын там где-то служит.

«Странно, что разговоры о даме пошли теперь, а не летом, — в замешательстве подумала Докки. — Интересно, это те полдня, что я проехала с Палевским, превратились в „сопровождение на марше“, или речь идет уже о какой-то другой женщине?»

— Так эта его спутница и проездила с ним всю военную кампанию? — спросила она, пытаясь выведать, что еще известно кузине, Жадовой и прочим сплетницам.

— Вроде бы проездила, — Мари недоуменно пожала плечами. — Ты же знаешь этих мужчин. Жадова говорит, многие генералы с собой девок возят. Но, мол, на это и внимания обращать не стоит — женится, так при молодой жене на других уже смотреть не будет.

— Охота тебе все Жадову слушать, — поморщившись, сказала Докки. — Не понимаю, почему тебя вдруг заинтересовал Палевский, если, по твоим словам, Ирина чуть не сговорена с бароном Швайгеном. Странно, что вы не объявили о помолвке, когда он был в Петербурге.

Она насмешливо посмотрела на враз помрачневшее лицо кузины, которой теперь трудно было заявлять о склонности барона к ее дочери, поскольку тот открыто проявлял интерес к совсем иной особе.

— О, Ирина давно уже не увлечена Швайгеном, — после заминки выпалила Мари. — Мы в нем разочаровались: ужасно нудный и скучный тип. Немец, одним словом. Ты, впрочем, тоже с ним мало здесь общалась, — не смогла не съязвить она. — Гораздо меньше, чем в Вильне.

Докки промолчала, а Мари уже вспомнила следующую новость, заслуживающую упоминания.

— Правду говорят, ты перестала оплачивать счета Мишеля? Его видели в ломбарде, он закладывал драгоценности Алексы. И вроде бы продал несколько лошадей. То-то Алекса последнее время ходит ужасно злая. Ну и правильно! Уж как они на твои средства благоденствовали — для Натали и лошадь верховую приобрели, у самой дорогой модистки наряды шили. Я вот себе не позволяю… Сегодня к Думской — Алекса прямо позеленела, когда узнала, что мы приглашены на именины, — Ирина идет в старом платье, которое было приобретено еще в Вильне. На следующей неделе будет бал у графини Мусиной, так ни одного приличного платья нет. Ума не приложу, что делать! Придется обшить новыми лентами то голубое.

Она покосилась на кузину, ожидая, что та, как в прежние времена, предложит заказать Ирине модный наряд, а счет прислать ей, но Докки не собиралась более заниматься благотворительностью.

«Обратись к своей подружке Жадовой, — мысленно посоветовала ей Докки, — может, она оплатит твои расходы».

Безмерно устав от затянувшегося визита кузины, она многозначительно посмотрела на часы, Мари нехотя начала прощаться, но вдруг вспомнила, что еще не все успела обсудить.

— О, я слышала, ты на зиму глядя собираешься поехать в имение? Что тебе там делать? В Ненастном ты умрешь от скуки.

— Дела несколько запущены, — выдала ранее заготовленный ответ Докки. — Мне надобно за всем проследить.

— Вот глупости! — фыркнула кузина. — И без тебя справятся. На что там управитель? В Петербурге, конечно, нынче мало достойных кавалеров, но всегда можно найти какие-нибудь увеселения.

— Поместье интересует меня больше, чем увеселения, — заметила Докки и была весьма рада, когда наконец осталась одна. Она еще какое-то время посидела в гостиной, размышляя о даме, якобы сопровождавшей Палевского. Это могли быть слухи о ней самой, разросшиеся до невероятных размеров, но… он вполне мог встретить по дороге кого-то еще, благо беженцев было немало. Впрочем, это уже не имело значения. Для нее все было в прошлом, кроме душевных страданий и ребенка, которого она носила в себе.

Докки встала и подошла к висевшему в простенке большому зеркалу. Оттуда на нее взглянуло усталое и осунувшееся лицо.

«Сербины в Петербурге, — усмешка ее была невеселой. — Ангелоподобная Надин и еще несколько десятков юных и невинных девиц, готовых отдать руку и сердце знаменитому генералу, а также бессчетное количество дам, мечтающих об одном взгляде графа Поля Палевского. Интересно, о чем я думала, когда позволила себе им увлечься?»

С большой неохотой Докки отправилась с дневным, но, увы, обязательным визитом к княгине. При выходе из экипажа ее так замутило и затрясло от волнения, что понадобились немалые силы, чтобы войти в дом. Бледная и дрожащая, она прошла за дворецким в гостиную, где находились именинница, Ольга и несколько гостей, заехавших поздравить Думскую с днем ангела.

— О, вот и наша дорогая баронесса! — воскликнула княгиня, едва Докки появилась в комнате.

— Софья Николаевна, поздравляю вас! — Докки подошла к княгине и расцеловала ее в обе щеки, с облегчением отмечая, что Палевского здесь нет.

— Присядь, присядь, — закивала ей Думская. — Думаю, вы всех знаете и представлять вас нет нужды, разве что графине Нине Палевской, — сказала она, показывая на худощавую, небольшого роста женщину, сидящую по левую руку от княгини.

— Это мать Поля, — громким шепотом сообщила она.

— Очень приятно, — пробормотала Докки, обменялась приветствиями с другими знакомыми и затихла, гадая, известны ли графине какие-нибудь подробности знакомства ее сына с Ледяной Баронессой.

«Хотя это неважно, — остановила она себя. — Все равно я уезжаю».

Возобновился разговор, прерванный появлением Докки. Конечно же, он шел о генерале Палевском, его ранении и болезни.

— Когда я приехала к нему, он уже вставал, — тихим голосом говорила графиня. — Горячка измучила его изрядно, да и раны еще не зажили, но на поверку все оказалось не таким страшным, как мне представлялось.

— Поля ранило в грудь и бок, — пояснила княгиня Докки. — К счастью, внутренние органы оказались не задеты. Один осколок ядра пропорол ему грудь, а другой попал в бок, сломав одно ребро. Раны вызвали сильное кровотечение…

— И еще контузия от взрыва, — добавила графиня. — Он потерял сознание, и его в беспамятстве вынесли с поля боя.

— В сообщении упоминалась только рана груди, — заметил один из гостей.

— Грудь его была порядочно изранена, но бок пострадал куда сильнее, — сказала Палевская. — Полю наложили швы, но избежать воспаления не удалось, и еще по дороге в госпиталь у него началась сильная горячка, а потом совсем худо стало. Сопровождающий адъютант догадался увезти Поля из госпиталя — там было ужасно! — в свою деревню за Вышним Волочком, где организовал за ним должный уход.

— Правильный уход — первейшее дело, — заметил кто-то из гостей.

— Привели какую-то бабку, она поила его травами, козьим молоком и делала припарки. Когда мы с мужем и дочерью его нашли, он несколько оправился, но был еще ужасно слаб и мучился от сильных болей. Мы хотели дождаться, когда он окрепнет, чтобы перевезти в наше вологодское имение, но Поль захотел поехать в Петербург.

— Здесь врачи-то получше, чем какая-то бабка, — фыркнула одна из присутствующих дам. — Говорят, лейб-медик его величества теперь будет пользовать графа.

— Порой травы делают чудеса, ежели ими правильно распорядиться, — возразила другая. — Помню, дед мой ужасно мучился подагрой, так одна такая бабка в два счета поставила его на ноги, тогда как лекарь только деньги из деда тянул и потчевал его пилюлями, не принесшими ему никакого облегчения.

— От такой невежественной бабки родич мой преставился, — сказал еще кто-то.

Пока гости обсуждали преимущества и недостатки народной и современной медицины, Докки украдкой разглядывала графиню, которая, вопреки ожиданиям, ей понравилась. Раньше она почему-то представляла мать Палевского такой же неприятной и высокомерной особой, как Сербина. Хотя одно то, что графиня дружила с Думской, должно было свидетельствовать в ее пользу.

Нина Палевская оказалась весьма любезной и простой в общении женщиной, наделенной немалым очарованием. Ее нельзя было назвать красавицей, да и возраст давал о себе знать, но черты лица ее были приятны, зеленовато-карие глаза смотрели мягко и участливо. Говорила она мало, негромким голосом, держалась непринужденно, манеры были весьма изысканны и деликатны. Как Докки ни пыталась, она так и не нашла в ней никакого сходства с сыном, разве что в ее улыбке порой мимолетно проскальзывало нечто неуловимо-знакомое. К ней самой графиня не проявляла особого интереса, хотя иногда обращала на нее приветливый и вполне доброжелательный взгляд.

Тем временем разговор о врачевании был оставлен и перешел на награждение генерала орденом Александра Невского. Обсуждали церемонию вручения и речь, при этом сказанную государем.

— Говорят, его величество цитировал Горация, — сказал кто-то.

— «Если разрушится вселенная, в развалинах своих погребет его неустрашенным», — подняв для важности палец, произнесла княгиня Думская. — Именно этими словами Горация государь-император охарактеризовал нашего мальчика.

Все — кто с завистью, кто с восхищением — посмотрели на смутившуюся графиню Палевскую, чей сын своими военными подвигами заслужил столь хвалебные речи. Докки тоже несколько смешалась, с гордостью подумав об отце своего ребенка.

«Я не могла бы найти никого более достойного», — вдруг с немалой долей тщеславия подумала она.

Некоторые из гостей начали подниматься, прощаясь с хозяйкой. Докки также встала, намереваясь покинуть дом княгини.

— К обеду всех жду, — напомнила Думская и обратилась к Нине Палевской, о чем-то с той заговорив.

Докки поспешила к выходу, но не успела выйти из комнаты, как дворецкий объявил приход графа Петра Палевского и княгини Натали Марьиной — отца и сестры генерала. Докки мысленно ахнула, увидев графа — импозантного седовласого мужчину, на которого сын был похож как две капли воды. Тот же рост, та же статная фигура, те же черты лица и светлые фамильные глаза.

«Таким Поль будет в летах», — предположила Докки, невольно залюбовавшись его отцом, которому годы хотя и добавили грузности и морщин, но оставили решительную походку и импозантную внешность. Наталья Марьина походила на мать, разве имела более красивую наружность.

Докки заметила, как при виде друг друга у графини засияли глаза, а у графа смягчилось лицо и во взгляде появилась нежность.

«Интересно, дружная ли у них семья? — думала Докки по дороге домой. — Любят ли его родители своих детей так же, как друг друга? Катрин говорила когда-то, что Палевский очень привязан к своей матери и весьма почитает отца… Какое это счастье — иметь дружную и любящую семью…»

К облегчению Докки, с родителями не заявился сам генерал и тем избавил ее от необходимости находиться с ним в одной комнате, делая вид, что их знакомство не более чем шапочное. Ей осталось пережить обед, а потом она и шагу не сделает из дома до отъезда, чтобы ненароком с ним нигде не встретиться.

Дома ее встретил Афанасьич с непривычно смятенным выражением лица.

— Что-то случилось? — встревожилась Докки. Она сняла шляпку и перчатки, положила их на столик в прихожей и повернулась к слуге, который пробормотал что-то себе под нос и распахнул перед ней двери в гостиную.

— К вам посетители, — сказал он.

Докки не успела удивиться — она никого не ждала, — как на пороге появился Палевский. Он облокотился плечом на створку распахнутой двери и с легким поклоном предложил ей пройти в комнату.

— Не ожидали, madame la baronne? — язвительным тоном спросил он.

Она только широко распахнула глаза — от неожиданности и от резкости его голоса, и молча вошла в гостиную, слыша, как за ее спиной с легким шумом закрылись двери, ведущие в холл и в соседнюю диванную.

Докки не понимала, почему он так сердит, но ее охватила мучительная радость. «Он пришел, он все же пришел ко мне», — она разрывалась между желанием броситься ему в объятия и закричать, затопать ногами, припоминая все страдания, ею из-за него пережитые.

Палевский похудел и двигался несколько скованно, чуть прижимая руку к левому боку. Лицо его осунулось, как у человека, перенесшего болезнь, но глаза сверкали по-прежнему ярко. Одет он был в выцветший полевой мундир, суконные панталоны и высокие сапоги. Простота его обмундирования, придававшая ему какой-то домашний вид, казалось, еще больше подчеркивала его отстраненность и неприступность.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Докки, когда он повернулся к ней.

— Прекрасно, — процедил Палевский и уставился на нее хмурым взглядом. — Итак, madame la baronne, я вижу вас в добром здравии, цветущей и вполне довольной жизнью.

Докки лишь пожала плечами: как она может выглядеть цветущей и довольной, если все эти месяцы так тосковала по нему, а последние недели сходила с ума от беспокойства из-за его ранения?

— Я не болела, если вы это имеете в виду, — сказала она, не причисляя к болезни свою беременность, и села в кресло, жестом указывая ему на диван напротив, но он проигнорировал ее приглашение и заходил по комнате.

Докки напряженно следила за ним. Ей нестерпимо хотелось прижаться к нему, поцелуями разгладить сердитую складку на его переносице, рассказать, как ей было плохо без него, как она скучала по нему и переживала за него. И что она носит его ребенка…

Хотя он все же пришел к ней, его мрачное настроение и холодность не позволяли ей обнаружить перед ним свою радость. Она не смела ни дотронуться до него, ни признаться в чувствах, ее обуревающих, ни заговорить о тех важных для нее вещах, которыми мечтала с ним поделиться.

Но чем дольше он метался по гостиной, тем все большее разочарование и досада охватывали ее.

«Что с ним? — недоумевала она. — Он злится и чем-то недоволен, нарочито называет меня „madame la baronne“ и бросает в мою сторону раздраженные взгляды, будто находится здесь помимо своей воли и желания…»

Докки нахмурилась, напомнив себе, что это ей следует сердиться на него. Ведь это он не подавал о себе вестей несколько месяцев, а со времени прибытия в Петербург только теперь приехал к ней, да еще с таким угрюмым видом. Ей ужасно захотелось высказать ему все, что думает, но она лишь молча стиснула увлажненные от волнения ладони.

Нет, она не могла упрекать его, что он не писал ей: он не был обязан это делать. Не могла она и обвинять его в своей беременности — он-то как раз старался, чтобы этого не произошло. Что еще? Палевский не признавался ей в нежных чувствах, поэтому она не могла пенять ему на отчужденность при встрече. Как и попрекать долгой разлукой — ведь он был на войне. Но если бы он и не воевал, у нее не было права выказывать ему какие-либо претензии или осуждать его, раз они не связаны никакими обязательствами. Он поделился с приятелями своей победой над Ледяной Баронессой? Но кроме реплики, брошенной ее матерью, у Докки не было на то других доказательств.

До чего несправедливо устроен мир, глядя на него, думала она. Принимать решение, проявлять инициативу могут только мужчины, а женщинам остается только подчиняться и молча терпеть, терзаясь и надеясь.

— Верно, вы не ожидали, что я появлюсь в Петербурге? — наконец круто развернувшись, он остановился и посмотрел на нее.

— Не ожидала, — призналась Докки. — По крайней мере, сейчас. Я слышала о вашей ране и…

— Ах, ну да, конечно. Предмет для разговоров в гостиных, обмен последними новостями, — он криво усмехнулся.

— Ранение знаменитого генерала Палевского, конечно же, обсуждалось всеми, — пробормотала она.

— И вам было лестно осознавать, что этот знаменитый генерал некогда оказывал вам знаки внимания? Возможно, ваше тщеславие будет удовлетворено, если я вновь паду к вашим ногам?

Докки опешила от подобного заявления.

— Вы думаете, что наши с вами, — она замялась, не решаясь произнести слово «отношения», поскольку не была уверена, что это слово подходит к сложившимся обстоятельствам.

— …хм… наше с вами знакомство, — осторожно продолжила она, — стало возможным только благодаря моему тщеславию? Вы считаете, что я… проводила с вами время только потому, что на вас генеральский мундир, а ваше имя в обществе является легендой?

— Мне хотелось верить, что я нравлюсь вам сам по себе, — ей послышалась насмешка в его голосе.

Он подошел к ней. Глаза его, казалось, прожигали ее насквозь.

— Некогда ведь я вызывал у вас определенные чувства, — тихо добавил он. — Сохранились ли они, или полковник Швайген полностью завладел ими в мое отсутствие?

Швайген?! У Докки округлились глаза.

— Побойтесь Бога! — вскричала она. — При чем здесь Швайген?

— Ну как же, — Палевский будто нарочито изогнул бровь. — Он провел здесь почти месяц и встречался с вами. А теперь с каждой оказией передает письма в Петербург. Он пишет вам? И вы отвечаете ему?

— Он не пишет мне, — сказала Докки, не зная, радоваться ей или огорчаться, что он опять ревнует ее к Швайгену. «Дался ему этот Швайген», — подумала она, все же чувствуя некое удовлетворение: Палевский, оказывается, не так равнодушен к ней, как могло показаться.

— Ради бога, оставьте в покое Швайгена, — добавила она. — Я не состою с ним в переписке, у нас с ним ничего нет.

— Ничего нет? — он прищурился. — И вы не пишете ему? Как не писали и мне — потому что между нами, по вашему мнению, ничего нет?

Докки глубоко вздохнула, стараясь понять, к чему эти странные заявления.

— Вы уехали тогда, не попрощавшись, — начала она.

— И вы были этим уязвлены? — с сарказмом спросил он. — Но меня вызвали к начальству. Война, знаете ли…

— Представьте себе — знаю, — огрызнулась она. — Но вы исчезли, и у меня не было оснований думать, что вы вспомните обо мне посреди своих ратных дел.

— Но я помнил, — сказал он и посмотрел на нее так, что у Докки остановилось дыхание. Воздух вдруг стал ощутимым и вязким. Он вдруг рывком поднял ее с кресла и притянул к себе, поцелуем накрывая ее задрожавшие губы. Она глухо охнула, прильнула к нему, забыв обо всем на свете, впитывая в себя запах и тепло его тела и чуть не теряя сознание от его близости. Он целовал ее исступленно, и она отвечала ему со всей накопившейся в ней за эти долгие месяцы страстью и нежностью. Ее руки обвили его шею, пальцы ерошили его волосы, гладили виски и скулы, а он все сильнее и сильнее сжимал ее в объятиях, в какой-то момент чуть вздрогнув и немного отстранив ее от себя.

— Ваша рана?! — воскликнула Докки.

— Пустяки, — отмахнулся он, перевел дыхание и вновь потянулся к ней.

— Ах, Дотти, Дотти, — шептал он между поцелуями. — Я так тосковал по вам…

— Поль, Павел… — она водила пальцами по его коже — теплой и гладкой, не в силах поверить, что он с ней, что все происходит так, как она представляла в мечтах, считая их безнадежно-несбыточными.

Но словно вернулась та волшебная ночь, которая, казалось, не могла повториться: то безумство, страсть и упоение друг другом. Его руки заскользили по ее податливому телу, привлекли к своему, и она почувствовала всю силу его желания, противостоять которому было выше ее сил.

— Я хочу вас, — тихий голос обволакивал ее, а его пальцы теребили завязки ее белья, освобождая от того лишнего, что мешало им соединиться. Каким-то образом Докки оказалась сидящей на краешке стола, он встал меж ее ног, и спустя томительные и незабываемые мгновения их тела слились в единое целое, время остановилось, а ощущения были такими острыми, почти невыносимыми, что она чуть не расплакалась.

— Что вы со мной делаете? Это сумасшествие, — Палевский вздохнул и лицом уткнулся в ее шею, продолжая крепко сжимать в своих руках. Докки потерлась щекой о его волосы, растворяясь в чудесно-блаженном состоянии. Она была готова вечно оставаться в его объятиях, но он выпрямился, отодвинулся и спустил ее на пол. Ноги ее не держали. Она уцепилась за него, и он с нестерпимо довольной ухмылкой помог ей сесть на диван.

— Так и знал, что вы не забыли меня, — заявил он, приводя себя в порядок и подбирая ее панталоны, валявшиеся на ковре.

— Я и не утверждала обратного, — Докки в замешательстве выхватила у него свое белье и скомкала в руках.

«Ужасно самонадеянный человек, — подумала она. — И ведь знал, что я не забыла его, но все равно устроил эту сцену ревности… И до чего неловкая ситуация…» — Докки растерянно посмотрела на свои панталоны, зная, что скорее умрет, чем станет натягивать их в его присутствии. Она огляделась и попыталась незаметно засунуть их под диванную подушку. Палевский же уселся напротив в кресло и насмешливо наблюдал за ее смущенными действиями.

— И все же вы мне не писали, — наконец сказал он. — Вы боялись, что кто-то узнает о нашей связи? Или решили ограничить ее единственным свиданием?

— Конечно, я не хотела, чтобы кто-то узнал… — рассеянно ответила Докки, не понимая, почему он так настойчиво твердит о письмах. Сам он не счел возможным прислать ей хотя бы записку, но почему-то был убежден, что ей следовало строчить ему письма в армию. Она же совсем не хотела сейчас это обсуждать, как и вести любые разговоры, а предпочла бы сесть с ним рядом, прижаться к нему, зарыться лицом в его шею, ни о чем не думать, просто наслаждаясь его близостью.

Но Палевский смотрел на нее и ждал ответа, поэтому Докки попыталась сосредоточиться и как-то объясниться.

— Вы считаете, что та наша встреча… — она не смогла выговорить слово «связь». Оно казалось ей холодным и непристойным, принижающим значение необыкновенных ощущений, которые, как она надеялась, возникли между ними в ту незабываемую ночь.

— Наша встреча, — повторила она, — состоялась случайно… Я и не подозревала, что вы расцените ее как… как связь.

— Вы можете назвать то, что между нами произошло, как-то иначе? — он окинул ее таким выразительным взглядом, что она покраснела.

— Я не знаю, как это можно назвать, — пробормотала она, хотя считала, что это называется любовью. По крайней мере с ее стороны. — Мы встретились, и так получилось, — она еще пуще залилась румянцем, — что мы провели вместе ночь… Но я не думала, что… что будет продолжение.

«И последствия», — про себя добавила Докки.

Тогда она не думала об опасности забеременеть, поскольку была уверена, что бесплодна. Да и тогда ей вообще было не до того, хотя он старался уберечь — и не только ее, но и себя — от нежелательных последствий. Нежелательных для него, поскольку наверняка ему не нужен ребенок, появившийся в результате случайной связи. От женщины, с которой он не собирался связывать свою судьбу.

Ей стало нестерпимо горько, и было ужасно неприятно слышать это нарочито им произнесенное слово «связь», словно он заранее хотел оговорить ее место в своей жизни и показать, что ей не следует рассчитывать ни на что другое.

— Так вы не писали мне, потому что мы не успели обсудить наши отношения? — уточнил он, по-видимому, не догадываясь, как мучителен для нее этот разговор. Она не любила выяснять отношения и знала по опыту, что это никогда не приводит ни к чему хорошему. Во всяком случае для нее. Все попытки объясниться — с родителями ли, с братом, с Мари — заканчивались еще большим непониманием, обидами и ссорами.

Она вздохнула и откинулась на спинку дивана, в то время как он продолжал:

— Я считал, что между нами все ясно и без слов. И, признаться, ждал ваших писем. Вы же предпочли проводить время со Швайгеном, не думая о том, что я могу беспокоиться по поводу вашего молчания, волноваться, благополучно ли вы добрались до дома, перенесли дорогу, вспоминаете ли меня, ждете ли нашей новой встречи.

Палевский встал и опять заходил по комнате, прижимая рукой рану. Докки с состраданием посмотрела на его бок, не понимая, чего он добивается этим разговором. Очередное упоминание о Швайгене показалось ей чрезмерным, разве что его слова о том, как он волновался за нее, приятно обрадовали.

— Я не проводила время со Швайгеном, — сказала она. — И не знаю, с чего вы это взяли. Что касается волнений — я тоже переживала за вас. Ведь вы находились на войне. А потом это известие о вашем ранении…

— Вы так беспокоились, что не в силах были ответить мне? — как-то невесело усмехнулся он.

— Ответить? — недоуменно переспросила Докки.

— Я думал, может быть, вас испугала моя пылкость, — продолжал он, — или на что-то обиделись. Я и приехал-то в Петербург, чтобы увидеться с вами и прояснить все эти недоразумения, — он посмотрел на нее, и его блестящий взгляд так взволновал Докки, что она встрепенулась, начиная верить… надеяться на чудо.

«Он беспокоился, он переживал, он приехал меня увидеть! Когда я думала, что он забыл меня, он думал обо мне, мечтал о встрече, тосковал… Неужели?»

Она боялась даже про себя произнести те слова, которые стали оживать в ней, хотя его взгляды, его разговор, даже его ревность к Швайгену — все говорило о том, что он неравнодушен к ней. И он сказал, что приехал сюда из-за нее…

— Я решил было, что не нужен вам, — сказал Палевский. — Но проявленная сейчас вами… хм… пылкость показала, что я все же не оставляю вас совсем равнодушной. Судя по вашим словам, нам следует разумно обговорить наши отношения — как взрослым людям, отдающим себе отчет в собственных стремлениях и желаниях, — на то время, что мы будем вместе.

И он заговорил о взаимных обязательствах, об удобствах временной — он всячески подчеркивал это, во всяком случае, как показалось Докки, связи, о верности, которую они должны хранить друг другу в этот период их жизни, а она то краснела, то бледнела, слушая его невозможные и унизительные для нее рассуждения. Ее надежды вмиг лопнули, как мыльный пузырь, и в груди стало тесно и больно.

«На время, на время, — стучало у нее в висках. — Боже мой! Какая я наивная и глупая! Ведь знала, знала, что могу быть только его любовницей, но все равно надеялась — вопреки всему здравому смыслу. Ему не приходит в голову, что верность хранится, когда людей связывают чувства, а не обязательства, никто другой тогда им просто не нужен. И мы стали близки не потому, что так нам было удобно, а потому, что желание захлестнуло нас. Теперь он решил, что на какое-то время я могу стать для него приятным разнообразием. Но, чтобы я не строила в его отношении никаких планов и не рассчитывала на что-то большее, он высказывает мне все эти свои соображения, планируя нашу связь по принципу военной операции, с присущими ей стратегическими и тактическими задачами. Интересно, так он объяснялся со всеми своими пассиями или только со мной?»

Она отчаянно пожалела теперь, что не устояла — не тогда, на Двине, а сегодня, — перед его и собственной страстью, и отдалась ему со всей пылкостью своей любви, в то время как ему просто нужна была женщина, любая, как тем офицерам в гостинице Ковно, выстроившимся в очередь к служанке. Как многим другим мужчинам, стремящимся лишь удовлетворить свои потребности. Да, конечно, она ему нравится, нравится настолько, что он хочет вступить с ней в связь, но не настолько, чтобы не диктовать ей своих условий. И сразу пресечь ее надежды на что-то более серьезное.

«Будь я другой, — с ожесточением подумала Докки, — более светской, более раскованной, наверное, меня бы устроило такое положение вещей. Я была бы счастлива хоть какое-то время побыть с любимым… Нет, меня бы это устроило, если бы я его не любила и отнеслась к этой связи как должно относиться опытной, но равнодушной женщине, стремящейся получить удовольствие не от одного, так от другого мужчины. Но я не вынесу этого, любя его и зная, что в любой момент он может уйти от меня. Зная, что он не любит меня и что во мне зреет его ребенок, который ему не нужен так же, как не буду нужна и я сама через какое-то время…»

— Я никогда ранее не вступала в связи и не представляла, что они строятся на каких-то условиях, — тихо сказала она, когда он замолчал. — Мне казалось — и теперь я понимаю, как заблуждалась, — что мужчину и женщину связывает друг с другом чувство, а не расчетливое и удобное для обоих времяпрепровождение. Вероятно, вам трудно понять мои мотивы, но тем не менее я отказываюсь от столь любезного предложения вступить с вами в связь.

Он так сильно побледнел, что на его скуле отчетливо проступила ниточка старого шрама.

— Что вас не устраивает? — резко спросил он. — Что я обещал хранить вам верность? Или что призвал вас быть только моей, в то время как вам хотелось бы завести одновременно еще пару ухажеров?

Докки закусила губу, еле сдерживаясь, чтобы не закричать или не заплакать. Палевский же криво усмехнулся и взглянул на нее потемневшими глазами.

— Или вы предполагали, что прежде я на вас женюсь?

Она содрогнулась. Это оскорбительное заявление должно было уничтожить ее, но, как ни странно, придало ей сил.

— О, нет, — она встала, остро чувствуя, что на ней нет нижнего белья — и это разозлило ее еще больше. — Я прекрасно понимаю, что мне могут предложить руку только в двух случаях: в первом — видимо, самом невероятном, — если кто-то меня полюбит. Во втором, более реальном, — если кому-то понадобится мое состояние. Вы меня не любите, вам не нужны мои деньги, так что речи о браке и быть не может. Вдовы годятся лишь в качестве любовниц для кратковременной связи. В жены же вы выберете юную и невинную барышню, которая только и может быть достойна вашего имени и вашего кольца.

Она замолчала, но спустя мгновение тихо добавила:

— Прощайте!

Он постоял, пристально глядя на нее, затем небрежно поклонился и вышел вон.

Докки рухнула на диван, не в силах поверить, что своими же руками выставила его из дома.

«О, что же я наделала?! — вдруг ужаснулась она, уже бесконечно сожалея о своем поступке. — Зачем отвергла его из-за глупой, ложной гордости?! Лишила себя надежды видеть его, наслаждаться его объятиями… Почему не приняла его условия? Ведь все равно он скоро уедет в армию, а я… я уеду за границу… Так и так наша связь оборвалась бы, но я могла провести с ним хотя бы несколько дней…»

Докки заколотила кулаками по диванной подушке, и казалось, что сердце сейчас разорвется. «Чего я добивалась? — стонала она. — Неужели и впрямь надеялась, что он женится на мне, а не предложит эту унизительную связь? И почему она унизительная? Я ведь люблю его. А ради того, чтобы быть с любимым, можно переступить через никому не нужную гордость. И на что мне она — эта гордость — без него?!»

Глава VII

Нужно было собираться на обед к княгине Думской. Докки не хотела никуда идти, у нее не было ни сил, ни желания даже жить, не то что выходить из дома и отправляться на светский прием, где должен присутствовать Палевский, которого сейчас ей менее всего хотелось видеть. Но она не могла обидеть княгиню и должна была показать ему, что их ссора для нее ничего не значит.

С помощью Туси она облачилась в бальное платье (у Думской непременно бывали танцы) — бледно-лиловое, с низким вырезом, красиво облегающим грудь и подчеркивающим мягкую линию плеч. Цвет платья придавал лиловатый оттенок ее глазам, отчего они становились загадочными и глубокими. «Буду красивой и веселой», — думала Докки, разглядывая в зеркале свое бледное, изможденное лицо, на которое ей пришлось наложить немного румян, чтобы придать коже подобие свежести. Еще немного усилий: изящная прическа с локонами, заколотыми инкрустированными перламутром черепаховыми гребнями, и кружевной лентой под цвет наряда, аквамариновое колье на шее — и она стала выглядеть беззаботной светской дамой, отправляющейся за очередной порцией развлечений.

Внизу ее ждал Афанасьич. Встревоженно он посмотрел на нее, но Докки лишь покачала головой. Он понял, насупился и спросил:

— Подавать экипаж или еще рано?

Часы в холле показывали самое начало четвертого, на обеде ей следовало быть в четыре, а княгиня жила неподалеку — на Литейном проспекте.

— Рано еще, — Докки направилась было в библиотеку, но тут взгляд ее упал на ореховый столик, где на подносе лежало несколько записок. Она взяла их, и ее словно что-то ударило.

«Он все время спрашивал, почему я ему не писала, — неожиданно спохватилась она. — И упрекнул, что я не ответила… Не ответила… На что? На его чувства? Или…»

— Вызови мне Семена, — сказала она Афанасьичу и пошла в библиотеку, полная смутных подозрений, что Палевский не случайно говорил о письмах. Он не мог ожидать, что она первая напишет ему, и из его слов у нее теперь создавалось впечатление…

Дверь отворилась, и в библиотеке появился дворецкий. Почтительно поклонившись, он встал в ожидании приказаний.

— Семен, — Докки рукой пригласила его подойти поближе. — Семен, пока меня не было, ты все письма складывал на поднос?

— Как же барыня, все, — ответил он.

— Ничего не могло затеряться?

— Никак нет, — уверенно сказал Семен. — Как обычно: получал и клал на поднос. Невозможно было чему пропасть, ваша милость.

Докки задумалась.

— А ты помнишь, что за почта была?

— Записки разные, разноцветные, квадратиками сложенные, ну и продолговатые, — начал перечислять несколько обескураженный Семен. — Письма были — от поверенного вашего, от управляющего из Ненастного — еще когда вы в Вильне были, от книгопродавцев, из-за границы что-то было.

Докки кивала, вспоминая. От Букманна, от знакомых путешественников — из Англии, из Северной Америки… От господина Лукашева из Индии…

— А какие-нибудь… непривычные… попадались? — вопрос звучал странно, и вряд ли у дворецкого будет на него ответ, но она должна была точно выяснить.

Семен хмыкнул и почесал затылок.

— Была парочка пакетов необычных… с гербовыми печатями, — сказал он наконец. — Офицеры привозили. Мы со Фомой, сторожем, помню, еще обсуждали, что, видать, высокий чин письма шлет. Серьезные такие пакеты, армейские.

— Армейские?! — Докки до боли вцепилась в подлокотники кресла. — Но я их не видела!

— Как же такое может быть, барыня? — обиделся Семен. — Все лежало вместе. Может, пропустили?

— Нет, — она покачала головой, пытаясь понять, куда могли задеваться эти пакеты. — Не пропустила — их не было среди почты, когда я ее читала… А когда офицеры приезжали?

— Да, почитай, пару месяцев назад, — дворецкий задумался. — Мы как раз известие получили, что вы в Ненастном. Где-то тогда — в половине июля. Одно раньше, другое попозже.

«В армии у меня нет знакомых. Кроме него… Неужели он все же писал мне?! Отправил мне эти два письма и потому так настойчиво спрашивал, почему я не ответила? — заволновалась Докки. — А я не понимала, о чем он говорит… Но куда могли деться эти пакеты?»

— Кто-нибудь приходил сюда? Из знакомых, родственников? — на всякий случай спросила она.

— Да все ж вроде знали, что вас нет, — так что приходить? — недоуменно ответил Семен. — Разве ваша матушка — госпожа Ларионова — появлялась несколько раз. Мимо-де проезжала, чаю просила выпить. Мы ей чай и подавали… А что, нельзя было? — испугался он.

Она кивнула, зная привычку матери наведываться в особняк в ее отсутствие. Елена Ивановна считала своим долгом проверить, в порядке ли содержится дом и не распустились ли слуги за время отсутствия хозяйки. Потом докладывала, что лакеи играют в карты, что пол в холле блестит не так, как должно, газон в саду не подстрижен, а также о прочих провинностях челяди. Докки обычно все эти сообщения игнорировала и слугам не выговаривала, доверяя им больше, чем матери, любившей придираться к мелочам, не стоящим и внимания. Но на этот раз мать не жаловалась на слуг и вообще никак не упоминала о своих визитах в особняк дочери.

— Пакеты — они были здесь, когда заезжала Елена Ивановна? — спросила она.

— Как же упомню? — удивился дворецкий. — Хотя… у меня тогда именины были… двадцать первого числа… Точно, накануне как раз офицер приезжал с пакетом-то… со вторым уже. А барыня аккурат в день именин заходила.

— Она видела эти пакеты?

— Как же не видеть? Они ж на столике лежали, последнее прямо на виду. Госпожа Ларионова там что-то перебирала, спрашивала еще, есть ли письма от вас.

— Спасибо, Семен, — Докки отпустила дворецкого, а сама встала и заходила по библиотеке. Внутри у нее все клокотало.

«Он написал мне! Написал, и потому так обижен, что я не ответила, — она с трудом сдерживала слезы. — А я… я так ждала эти письма, так страдала, думая, что он забыл меня. Неужели мать увидела письма от него и забрала их? Тогда понятно, откуда она знает о „Дотти“ — так он, должно быть, обращался ко мне. Забрала и прочитала. И посмела еще говорить, что мои любовники якобы похваляются связью со мной, рассказывают о том своим друзьям…»

Докки вспомнила, с каким нетерпением, с какой надеждой и волнением спешила из Ненастного в Петербург, как была убита отсутствием от него известий, как — вопреки всему — продолжала ждать его писем, с замиранием сердца ожидала почту, а потом плакала ночами.

Она не знала, что делать. Она навсегда рассталась с Палевским, оттолкнув его, по сути, выгнав из дома и из своей жизни. И его письма были ей уже не нужны. Но это ее письма! Пусть они поссорились, пусть он позволил себе бросить ей эту безжалостную фразу: «вы предполагали, что прежде я на вас женюсь?», до сих пор приводящую ее в исступление, но он все равно был ее возлюбленным, отцом ее ребенка.

Два письма! Она бы хранила их, перечитывала, плакала над ними, вспоминала пусть короткое, но такое счастливое время, когда они были вместе. Но мать… Мать вновь вмешалась в ее жизнь! Докки была почти уверена в том, что именно Елена Ивановна забрала ее письма, тем самым отняв у нее пусть призрачную и недолговечную, но радость. Ведь получи Докки его письма, то помимо того, что она была бы невероятно счастлива, и эти прошедшие месяцы стали бы совсем другими — не такими тяжелыми и безотрадными. У нее появился бы повод ему ответить, получить от него новые вести, и сегодняшний разговор мог сложиться совсем по-другому. Он не был бы так сердит из-за ее невольного молчания, а она… Кто знает, к чему привела бы их переписка? Вдруг… Вдруг сегодня он говорил ей эти ужасные вещи только из-за того, что счел ее равнодушной к нему? Думая, что ее прельстила лишь короткая связь со знаменитым генералом? Он даже что-то такое сказал о ее тщеславии…

«О, Боже, — Докки сглотнула подступивший к горлу комок. — Как все тяжело, как все запутано!»

Она подлетела к шнуру звонка и, чуть не оборвав его, дернула. Когда в дверях показался лакей, Докки крикнула:

— Экипаж, немедленно!

Она поехала к матери.

«Никогда, никогда не прощу! — думала Докки, глядя из окна кареты на проносящиеся мимо дома и улицы — она приказала кучеру гнать во весь опор. — Она сломала мне жизнь, выдав замуж за барона, а теперь вмешалась в мои отношения с Палевским… Если их взяла мать… Никогда не прощу!»

— Баронесса фон Айслихт, — объявил лакей в засаленной и потертой ливрее — мать не следила за облачением своей челяди, будто нарочно хотела показать, как при богатой дочери родители перебиваются в бедности, хотя они получали достаточно денег на содержание дома.

Докки, шурша шелком роскошного платья, вошла в тусклую залу, где находились ее отец и мать.

— Вы разве не идете к княгине? — удивилась Елена Ивановна, отложив бумаги, которыми занималась. Василий Михайлович, пригорюнившись над рюмкой наливки, рассеянно кивнул дочери и вновь погрузился в свои думы. Он никогда не вмешивался в семейные дела, вообще ни во что не вмешивался, полностью полагаясь на деятельный характер своей жены.

— Я заехала к вам по дороге к Софье Николаевне, — сказала Докки, хотя дом Думской находился совсем в другой стороне.

— И чем мы обязаны вашему посещению? — спросила Елена Ивановна — дочь так редко заезжала к ним, что подобное событие можно было отнести к из ряда вон выходящему. — Неужели вы наконец поняли, что нельзя так обращаться со своей семьей и…

— Я бы хотела переговорить с вами наедине, madame, если позволите, — сказала Докки. Она стояла, поскольку никто даже не подумал пригласить ее присесть.

— У нас не может быть секретов от Василия Михайловича, — заметила мать, но отец сам встал, прихватил рюмку с графином и зашаркал к выходу — он всегда старался избегать семейных сцен.

— Так что, Мишелю послать вам счета? — спросила Елена Ивановна, едва они остались одни.

— Нет, — сказала Докки. — Свои счета он будет оплачивать сам. Я приехала к вам по другому поводу. Отдайте мои письма!

Зная свою мать, она была уверена, что осторожными наводящими вопросами, как и откровенной попыткой разузнать о письмах, ей ничего не добиться. Елена Ивановна добровольно никогда не признается ни в каких своих проступках. Поэтому Докки решила рискнуть и пойти ва-банк, внимательно наблюдая за реакцией матери на ее слова.

— Какие письма? — та сделала недоуменное лицо, но Докки заметила, как она вздрогнула.

— Вы знаете, какие, — Докки не отрываясь смотрела на мать. — Письма от графа Палевского, которые вы забрали из моего дома.

— Как вы смеете такое говорить?! — возмутилась Елена Ивановна, глаза ее испуганно забегали по сторонам. — Пришло же вам в голову… Вы оскорбляете меня подобными подозрениями! — она выпрямилась, напуская на себя негодующий вид, и тем колким тоном, которого в детстве Докки так боялась, сказала: — Так вы признаете, что состоите в любовной связи с Палевским? Не случайно, не случайно о вас ходят все эти отвратительные слухи! Теперь он в Петербурге, и вы на глазах у всего общества готовы продолжать с ним встречаться? О, Боже! Не думала, что доживу до того дня, когда мою дочь назовут распутницей.

— Это вас не касается, madame, — прервала ее Докки. — Отдайте мои письма.

— Но у меня их нет. Зачем они мне?

— Затем, наверное, чтобы при случае поссорить меня с генералом, а то и воспользоваться ими в собственных целях, — Докки уловила ликующий огонек, промелькнувший в глазах Елены Ивановны, и поняла, что угадала мотивы, по которым мать могла не только прочитать, но и забрать письма графа. — С Палевским вы побоитесь связываться, а вот меня помучить для вас одно удовольствие, не так ли? Намекнуть о любовниках, о сплетнях, пари… При случае вытянуть из меня побольше денег…

— Вы делаете из меня чудовище! Вы так дурно думаете обо мне, хотя для того нет никаких оснований! Все, что я когда-либо делала для вас, происходило от заботы и беспокойства…

— Отдайте письма! — Докки не желала тратить на разговор с матерью больше времени, чем он того заслуживал, как и вновь выслушивать всю ее ложь.

— Я их не брала! Кто меня оговорил? Ваши слуги? — вознегодовала Елена Ивановна. — И вы им верите? Этому пройдохе Семену, который, верно, их потерял, а теперь наплел вам с три короба? Да может, писем и вовсе не было? Палевский наверняка лжет. Зачем ему вы? Не будь вы столь глупы, сами бы поняли, что, едва вы с ним распрощались на марше, как он тут же забыл о вас и взял себе из обоза другую. Всем известно, с военными девок едет — гуляй, не хочу. Вон, Кутузов, говорят, трех валашек в мужской одежде с собой возит, да и о Палевском я слышала, что…

— Письма!

— Нет у меня никаких писем! — не сдавалась мать, но бегающие глаза и наигранное возмущение выдавали ее, как и случайное упоминание о марше, во время которого Докки рассталась с Палевским.

Она вспыхнула и ледяным тоном сказала:

— Если вы немедленно не отдадите мои письма, с сегодняшнего дня я разорву с вами все отношения…

— Вы не посмеете!

— …от меня ни вы, ни Мишель не получите больше ни копейки — я лишу вас и содержания, что вы получаете. Кроме того, я расскажу всем, что вы меня обокрали.

— Вы не скажете такое о родной матери! Да вы опозорите себя! Вам никто не поверит!

— Поверят, и перед вами закроются двери всех домов Петербурга. Через поверенного все ростовщики и купцы в городе будут оповещены о том, что Мишель некредитоспособен. Сейчас ему дают деньги, думая, что я оплачу его векселя. Когда же выяснится, что баронесса Айслихт более не общается со своей семьей, никто никогда не даст ему взаймы. И еще… — Докки сделала паузу и выдала свое последнее, но очень весомое предостережение: —…я продам выкупленные мной закладные на Ларионовку.

По мере перечисления последствий ссоры с дочерью у Елены Ивановны вытягивалось лицо. Она явно испугалась, впервые по-настоящему испугалась, что все, что сейчас так методично излагала Докки, может быть осуществлено на самом деле. Но не в привычках матери было отступать. Она вскочила с кресла и язвительно выпалила:

— Вы не учли одного: что будет, ежели письма Палевского станут достоянием света? Представьте, все общество читает и обсуждает его послания к вам, да не просто, а потешаются над ним, над его чувствами… Он ведь решит, что это вы выставили их напоказ и унизили его. Он не только бросит вас, он отомстит — генерал относится к таким людям, с которыми опасно связываться. У него могущественные связи, и сам государь благоволит ему. Свое бесчестие он не простит вам никогда! И если генерал станет вашим врагом — вам не поздоровится! А я могу настроить его против вас…

Мать осеклась, вдруг осознав, что окончательно выдала себя.

— Итак, письма у вас, — Докки кивнула.

Именно этого признания она добивалась — и добилась.

— И вы, как я и предполагала, собирались ими воспользоваться…

— Они оказались у меня случайно, — попыталась оправдаться Елена Ивановна, чувствуя, что ее угрозы не оказали на дочь того действия, на какое она рассчитывала. Докки молчала, и мать ее, встревожившись еще сильнее, пробормотала:

— Там лежала какая-то газета, вам явно не нужная. Я взяла ее… почитать. И лишь дома обнаружила, что с ней прихватились и письма. Думала их вам вернуть, но как-то запамятовала, а теперь, когда вы угрожаете, они могут стать моей единственной защитой.

— Несите их сюда, немедленно! Иначе я не только сделаю все то, что обещала, но и расскажу Палевскому, как вы намеревались использовать его письма.

Елена Ивановна не на шутку растерялась, видя, что все ее планы рушатся на глазах, а дочь совсем не боится ее…

— Двадцать тысяч, — предложила она.

— Ни копейки, — Докки понимала: если не отступать, мать будет вынуждена отдать ей письма. Секунду поразмыслив, она направилась к дверям. — Честно говоря, эти письма мне не так уж и нужны, — уже стоя у порога, Докки оглянулась. — Генерал, конечно, удивился, что они пропали, а мне было достаточно сложить очевидное, чтобы догадаться, куда они могли подеваться. Если вы хотите их оставить у себя — оставляйте, но я сейчас же еду к поверенному, и с этой минуты будут прекращены выплаты вашего содержания. Конечно, мне придется рассказать Палевскому о ваших интригах. И тогда беречься придется уже вам. Как вы справедливо заметили, граф из тех могущественных людей, чей гнев может быть крайне опасен.

Докки повернулась и вышла в прихожую.

— Постойте! — крикнула ей мать. — Погодите, я сейчас… сейчас их принесу…

Через несколько минут она появилась, держа в руках два письма. Часть сургуча, которым они были запечатаны, оказалась теплой и отличалась цветом. Похоже, сломанные печати попытались подмазать и тем создать видимость их целостности.

— Могли не стараться, — Докки опустила письма в ридикюль. — Я знаю, что вы их прочитали.

— Но прежняя договоренность между нами остается? Я ведь вернула письма, — Елена Ивановна искательно заглянула в лицо дочери. Взгляд у нее был жалобный, лицо посерело и враз постарело. Она проиграла и знала, что теперь полностью зависит от милосердия дочери.

В Докки шевельнулась жалость, но тут в распахнутую дверь залы она увидела край ковра и кресло с изогнутыми ножками. И вспомнила, как несколько лет назад ее мать сидела в этом кресле, а Докки стояла перед ней на коленях, умоляя не выдавать ее замуж за Айслихта. Она рыдала, а Елена Ивановна, отхлестав ее по щекам, заявила, что не собирается терпеть истерики дочери, и велела слугам отвести Докки в комнату, где ее и продержали взаперти до дня свадьбы.

Докки нестерпимо захотелось сказать матери что-то злое, припомнить ту сцену, прочие страдания и унижения, доставшиеся на ее долю в этом доме. Но порыв улегся так же внезапно, как и появился.

— Бог с вами, — прошептала она и, не глядя на мать, пошла к входным дверям.

— Содержание будет выплачиваться, — сказала она на ходу. — Но остерегайтесь еще раз устроить нечто подобное. Второго шанса я вам не дам.

Уже в карете впервые за эти годы она с благодарностью подумала о муже. Без его денег она не смогла бы выйти победителем в этой схватке. «Вторая схватка и вторая победа — и все в один день, — подумала она. — Первая — над собой, вторая — над матерью».

Но почему-то она вовсе не чувствовала себя победительницей, напротив, ее вдруг охватила ужасная усталость. Дрожащими руками Докки прикрыла ридикюль, где лежали обретенные с таким трудом некогда долгожданные письма Палевского. Какую радость и облегчение принесли бы они, получи она их два месяца назад.

«Зачем, зачем все это? — думала она, уныло глядя в окно. — Все эти страдания, непонимания, обманы, предательства, страсти, встречи, разлуки? Ради чего? Зачем вообще живут люди — чтобы родиться, промучиться отпущенный им век и умереть? И всегда — даже в самые трудные, тяжелые минуты — все на что-то надеются… На чудо, которое принесет им облегчение и покой. А оно так и не появляется. Или появляется слишком поздно, когда уже ничего не поправишь…»

Она медленно раскрыла сумочку и достала два письма. Осторожно, по очереди, развернула оба, ласково разглаживая их рукой. Бумага была мятой, в пятнах, на некоторых словах чуть расплылись чернила… Почерк четкий, красивый, быстрый… Докки взяла первое письмо, датированное пятым июлем, и, вздохнув, начала читать.

К княгине Докки опоздала. Когда ее провели в комнаты, гости уже угощались свежей икрой, копченой рыбой, сыром, холодным мясом, печеньями и пирогами, прохаживаясь вдоль столов с закусками. Батареей возвышались бутылки со всевозможными напитками — от горьких настоек и водки до вин и бальзамов. Докки сразу заметила Палевского. Он стоял рядом со своей матерью в окружении знакомых. Едва она вошла, он бросил на нее мимолетный взгляд и отвернулся, и у нее все перевернулось в груди.

«Если бы, — думала она, направляясь к княгине, — если бы все сложилось по-другому, и не будь я столь глупа… Возможно, сейчас он улыбнулся бы мне и подошел… Нет, не стал бы он выставлять напоказ наши отношения, но у меня было бы совсем другое настроение — радостное, проникнутое ощущением счастья и предвкушением встречи. Мы могли бы разговаривать глазами, и от одного его проникновенного взгляда я бы парила от счастья…»

— Вот и наша дорогая баронесса! — воскликнула Думская и пошла ей навстречу.

— Опаздываете, милочка, — проворчала она, окинула Докки одобрительным взглядом, шепнула, что платье ей необыкновенно к лицу, и повела здороваться с гостями. Мужчины подходили, целуя баронессе руку, граф Петр Палевский оказался в числе первых приветствующих ее господ. Докки вновь поразилась сходству отца и сына, лишь отдельные незначительные черты отличали их друг от друга. Так, при ближайшем рассмотрении, ростом граф был пониже сына, губы у него были тоньше, нос — с небольшой горбинкой, выражение лица казалось добродушнее и мягче, но общее впечатление, как и светлые серо-зеленые глаза, указывали на их близкое родство.

— Очень приятно, баронесса, — проговорил он, улыбаясь. — Очень.

Подходили остальные мужчины. Докки машинально здоровалась с ними, с волнением ожидая встречи с Палевским. И вот он склонился над ее рукой со своим «madame la baronne» — необычайно красивый в темно-зеленом с золотом мундире, с лентой и блестящими орденами на шее и груди. Она затрепетала, увидев его так близко, и отчаянно заволновалась, когда его губы прикоснулись к ее руке. Ей хотелось надеяться, что он чуть продлит поцелуй или сильнее, чем предписывал обычай, сожмет ее пальцы, пока она неловкими и сухими губами дотрагивалась до его лба. Увы, его приветствие ничем не выделялось среди других. Он даже не выказал нарочитого равнодушия или холодности — вообще не проявил ни намека на какое-либо чувство.

Докки же находилась в мучительном смятении. Всего несколько часов назад она обмирала от страсти в его руках, а он был в ней, в запретном и сладостном тепле ее тела. Воспоминание о сцене в гостиной, о злосчастных панталонах, которые она пыталась запрятать под подушку, залило ее лицо румянцем, и ей пришлось опустить голову, чтобы он не заметил ее замешательства. Она уже не злилась на него. И не только потому, что тысячу раз пожалела об их разрыве и о своих глупых словах, вынудивших его на ответную резкость, но и потому, что наконец прочитала его письма и знала, что он имел все основания быть на нее сердитым. Но теперь их отчуждение было слишком велико, чтобы его можно было исправить или преодолеть. Ей было невозможно забыть его циничные слова, он же вряд ли когда простит ей отповедь, вызванную обидой и непониманием. И никогда ему не узнать, что она не писала ему лишь потому, что не получала его писем и не предполагала, что он так же тосковал по ней, как и она — по нему.

Когда он отходил, она не удержалась и посмотрела на него. Но напрасно: их взгляды на мгновенье встретились, и глаза его остались безучастны.

— Бабушка ворчит, что мало гостей, — сказала подошедшая к Докки Ольга, едва был закончен ритуал приветствий. — Всего где-то около шестидесяти вместо обычных восьмидесяти.

— Время военное, — рассеянно рассматривая блюдо с рыбой, ответила Докки. Есть ей не хотелось, но приходилось что-то пробовать, чтобы не вызывать недоумения других гостей.

— Где княгиня набрала нужное количество мужчин, если большинство сейчас в армии? — спросила она, подцепляя вилкой кусочек севрюги.

— С миру по нитке, — хмыкнула Ольга, потянувшись за пирожком с грибами. — Пригласила каких-то сановников, дипломатов, холостых офицеров Главного штаба и Адмиралтейства. Она невероятно довольна, что ее приглашение принял французский герцог — вон тот чернявый, невысокого роста, — Ольга показала глазами на щуплого господина во фраке с лентой через плечо. — В начале лета он приехал из Швеции — спасался от Бонапарте, а угодил как раз к войне. И английский посланник граф Уильям Каткарт, румяный, с пышными бакенбардами, что стоит с князем Рындиным. Ну и конечно, как она говорит, «неимоверное счастье», что ее любимец граф Поль Палевский после ранения надумал долечиваться в Петербурге и смог посетить ее сегодняшнее собрание. Кстати, — добавила Ольга, понизив голос, — здесь и Жени Луговская — бабушка никак не могла не пригласить ее — ведь они дальние, но родственницы.

Докки проследила за взглядом Ольги и увидела княгиню Жени в блестящем розоватом платье в окружении офицеров. Выглядела она ослепительно. Неподалеку от нее также в кружке мужчин сияла еще одна княгиня — Сандра Качловская.

— Все первые красавицы Петербурга, — пробормотала Докки; ее снедала ревность. По сравнению с этими дамами она, должно быть, выглядела серой мышкой.

«Если он в какое-то мгновение и пожалел, что наши отношения оборвались, — обреченно подумала Докки, — то теперь, верно, только рад этому обстоятельству. Ведь любая из этих красоток будет только счастлива обратить на себя — или вернуть — его внимание».

— А это графини Сербины, мать и дочь, вы, верно, встречались с ними в Вильне. Они там были примерно в то же время. Родственницы Палевских. Сербина мечтает выдать свою дочь Надин за графа Поля. Говорят, она всячески склоняет к идее этого брака мать Палевского — графиню Нину.

Докки только теперь заметила ангелоподобное создание в очередном белоснежном кружевном платье. Надин стояла с матерью рядом с Палевскими и застенчиво улыбалась генералу. Он что-то говорил ей, склоняясь к ее тщательно убранной цветами и лентами головке.

«Пережить несколько часов, — напомнила себе Докки. — Всего несколько часов…»

Ревность ледяными копьями вонзалась в ее сердце, пока она с беззаботной улыбкой обменивалась репликами со знакомыми.

Заиграл оркестр на хорах столовой, дворецкий, с переброшенной через руку белоснежной салфеткой, пригласил гостей к трапезе, и под звуки полонеза все двинулись парами в соседнюю залу, где покоем стояли роскошно сервированные столы. Докки провел в столовую какой-то господин, имени которого она не запомнила, и усадил ее на правую сторону стола, отведенную для дам. В центре было место хозяйки, от нее рассаживались гостьи по чину и титулу. Мужчины занимали левую сторону. Место Докки оказалось между немецкой баронессой и еще какой-то дамой, мало ей знакомыми, благодаря чему с ними можно было не вести утомительные разговоры ни о чем.

Она переглянулась с Ольгой, сидящей неподалеку, на дальнем конце стола увидела Мари с Ириной, на мужской половине — также в конце стола Ламбурга, заведшего шумные разговоры со своими соседями. На почетных местах рядом и напротив княгини Думской расположились самые высокопоставленные гости. Среди них находился и Палевский. Он сидел напротив, неподалеку от Докки, рядом с английским посланником, с которым изъяснялся на превосходном английском языке.

«Везде чувствует себя, как рыба в воде», — подумала Докки и посмотрела на двери столовой, где появились лакеи с огромными подносами. Оркестр заиграл новую мелодию — обед начался.

Она едва дотрагивалась до предлагаемых блюд, не столько прислушивалась к разговорам, сколько думая о своем. Палевский ни разу не посмотрел в ее сторону, она тоже старалась не замечать его, уткнувшись взглядом в тарелку, бессознательно ковыряя что-то вилкой, но нет-нет, да украдкой все же косилась на него. И ей не верилось, что этот чужой теперь для нее человек, этот видный строгий генерал, с которым почитали за честь общаться самые значительные и важные лица государства, некогда добивался ее внимания, держал в своих объятиях, писал ей — ей! — невыносимо нежные письма и был отцом ее будущего ребенка. На глаза навернулись слезы, она моргнула и схватилась за бокал с разбавленным вином, пытаясь запить мучительную горечь, которой отдавали все попробованные ею яства этого роскошного обеда и ее собственные мысли.

Шли перемены блюд, провозглашались тосты — за государя императора, за Россию, за победу над Бонапарте, за хозяйку-именинницу. Беседы становились все непринужденнее, громче. Гул голосов, звон приборов и бокалов, музыка сливались в тягучий единообразный шум; по зале душным облаком расползались запахи пищи и духов, смешанные с острым ароматом хризантем, чьи лепестки были разбросаны по белоснежным скатертям, покрывающим столы. Букеты с цветами стояли и в нишах окон, по углам столовой, между буфетами и шкафами с серебряной и фарфоровой посудой.

Докки замутило. Она глубоко вздохнула, попила холодной воды и, чтобы отвлечься, прислушалась-таки к разговорам, ведущимся за столом.

— Невозможно представить, что им пришлось вытерпеть, — пронзительным голосом рассказывала одна из дам о своих знакомых, бежавших от французов из Москвы. — Станции грязные, заполненные живностью — от кошек и телят до кур, дым от печей, насекомые… И еще турки…

— Какие еще турки? — удивилась ее соседка.

— Пленные с турецкой войны, — пояснила рассказчица; ею оказалась графиня Сербина. — Представьте, после заключения нами мира с Турцией они уверяют, что являются верными друзьями России. Де ненавидят французов, посмевших напасть на нас, и все такое прочее. Ходит анекдот, как неким пленным туркам весьма понравились две юные барышни из Москвы и они предложили выменять девушек на двух своих полковников. Каково, а?! Мать девиц, конечно, возмутилась, заявила, что дружба Турции с Россией зашла слишком далеко, посадила дочерей в карету и увезла их в Рязань.

Дамы ахали, качали головами и со смешками переглядывались.

— Слышала, в Москве происходят ужасные бесчинства, — продолжала Сербина. — Французы жгут и разоряют дома, в церквях устраивают конюшни. Меня весьма тревожит наш особняк. Мы оставили в нем сторожей, конечно, чтобы те сберегли хоть что из вещей — там добра тысяч на… тридцать-сорок…

На другой половине критиковались принятые в свете французские обычаи.

— Все подражали французам и доподражались, — уверял некий господин, при этом говоривший по-французски. — Переняли у них разврат, пороки, вообще все дурное, что только там водится. Французские романы, французские моды, обычаи… пора, пора вспомнить о матушке-России.

Его слушатели — также по-французски — полностью одобряли его слова, призывая бороться с засильем французских поветрий в обществе.

Поодаль военными обсуждались маневры русской армии. Одетый с иголочки молодой штабной офицер громко и взволнованно возмущался:

— Об армии ничего не известно! Где она, куда увел ее Кутузов, отдав французам Москву на поруганье?

— Он шлет весьма странные донесения — то отходит к Рязани, то к Калуге, — сообщил другой штабной.

— Кружит, кружит, — взмахнул руками первый. — Из свиты князя никто не ведает и не понимает его планов, потому как, уверен, никаких планов у него вовсе нет. Спрашивается, зачем меняли командующего? Воля ваша, ведь надеялись, что уж Кутузов-то остановит француза, а он под Можайском только бой дал, да и ноги унес. Не удивлюсь, если и его запишут в изменники, как Барклая, которого все, все без исключения, презирают и ненавидят — предателя, изменника и труса.

— Почему же все? — послышался голос Палевского. — Я, например, весьма уважаю графа Барклая-де-Толли и отношусь к нему как к способному, храброму и преданному своему делу военачальнику.

— Большего зла, чем министр причинил России — быть не может! — вспыхнул офицер, чуть стушевавшись. Он определенно не ожидал, что знаменитый Палевский вступится за пинаемого всеми Барклая.

— И что же за зло принес Барклай-де-Толли России? — Палевский сузил глаза, что не сулило ничего хорошего.

— Как это — что за зло? — растерялся офицер. — Отдал без боя все западные земли!

— Видимо, ежели бы вы командовали армией, то со стотысячным войском в один момент разгромили бы вчетверо превосходящие силы Бонапарте, — усмехнулся Палевский. — Жаль, этого не знал государь, отдавая приказ об отступлении наших армий.

— По-позвольте, — пробормотал сконфуженный штабной, покраснев от насмешливого тона боевого генерала. — Все знают — Барклай оставил Вильну, оставил дрисский лагерь…

— По приказанию государя, — напомнил ему Палевский.

— Государь лишь внял его советам, — не уступал офицер, но уже не так уверенно. — А в Витебске его величества не было — но Барклай ушел оттуда без сражения.

— Вы считаете, в Витебске у армии было больше условий для сражения, нежели прежде?

Штабной судорожно силился подыскать аргументы, цепенея под взглядом Палевского. Наконец он выпалил:

— По картам видно, что под Витебском есть удобное и ровное место…

— Вероятно, оно выглядит очень удобным и ровным на карте, — продолжал Палевский, но в глазах его засветился едкий огонек, — на деле же всю эту гладкую на бумаге местность покрывает густой кустарник, леса, затрудняющие сообщения между войсками, и пересекает глубокий овраг, через который без специальных спусков невозможно перевезти артиллерию? А было ли по карте понятно, что местность слишком обширна и требует гораздо большего количества сил? И что наша армия, по-прежнему значительно уступающая числом противнику, оказалась бы в ловушке на этой удобной, по вашему мнению, местности?

Офицер растерянно оглянулся на своих собеседников, только что поддерживавших его слова. Но те молчали, не осмеливаясь спорить с Палевским — генералом, прошедшим в боях весь тот путь, который они видели только на картах.

— Абсолютно все знают, что Барклай — предатель, — вдруг подала голос графиня Сербина. — Уверяю вас, граф, и в Москве, и везде в других местах мы только и слышали эти утверждения.

— Вам простительно заблуждаться, мадам, — подчеркнуто любезно ответил ей Палевский. — Вы слишком далеки от военных дел. Народ же судачит потому, что наша армия отступала под командованием Барклая-де-Толли. Но распространители этих досужих и несправедливых слухов не предполагают или не желают задуматься, что отступление это было вызвано многими крайне весомыми причинами, а командующий как раз сделал все — с присущей ему твердостью духа, самоотверженностью и военным искусством, — чтобы уберечь подвластные ему войска от бессмысленной гибели. Тогда любое сражение — не случайно именно этого добивался Бонапарте — привело бы к полному уничтожению нашей армии и проигранной войне. Только недальновидный глупец стал бы устраивать показательный бой с превосходящим противником, исход которого заранее был предрешен, что было очевидно любому мало-мальски опытному офицеру. К нашему счастью, генерал Барклай-де-Толли проявил себя умным и дальновидным военачальником.

Палевский откинулся на стуле и обвел взглядом разом притихших слушателей.

— Но под Можайском[28] наша армия выдержала сражение и не была разгромлена, — пробурчал штабной, не в силах смириться со своим поражением.

— Под Можайском на нашей стороне сражались уже объединенные армии, усиленные резервами и ополчением, — резко ответил Палевский. — К этому времени и французы порядком подрастеряли свои силы — как-никак, им пришлось с боями пройти более восьмисот верст. Убитыми, ранеными, больными, — он пожал плечами. Ретивый офицер озадаченно покрутил головой и замолчал.

— За наших храбрых офицеров! — поспешно провозгласил тост кто-то из статских.

Все шумно зааплодировали, а лакеи засуетились, разливая шампанское в высокие бокалы.

Последовала очередная смена блюд — и столы начали приготавливать к десерту. Слуги специальными щетками смели со скатертей крошки, официанты внесли вазы с разноцветным мороженым — фисташковым, лимонным, вишневым, сливочным. На огромных блюдах сине-желтыми язычками пылало модное пирожное «Везувий на Монблане». Перед гостями появились хрустальные вазочки со свежими фруктами, вареньем, конфетами; огромные тарелки с бланманже, бисквитами под взбитыми сливками, зефирами, подовыми сладкими пирожками; холодные кисели и компоты. Все гости с немалым оживлением принялись лакомиться десертом, будто перед этим не было семи или восьми перемен блюд: ни супа, ни индеек в лимонах, ни гусей с яблоками, ни котлет, ни жаркого из дупелей, ни голубых щук, ни молочных поросят.

Докки дотронулась лишь до лимонного мороженого, не слишком сладкого, с приятной кислинкой на вкус. Рядом судачили соседки по столу, обсуждая чьих-то непутевых мужей.

— Каково, скажите, видеть это женщине, у которой есть хоть какие чувства? — взволнованно вопрошала некая дама. — Хорошо, когда глупость или легкомысленность затмевают очевидные истины, но для тех особ, которые понимают неверность мужей…

— Меня возмущают такие ситуации, — отвечала ей другая. — Спрашивается, как же нам не бояться замужества, когда перед глазами подобные примеры?

— Нынче дамы взяли в моду скверно питаться, — говорили напротив, на мужской «половине». — Ложечку проглотят, крылышко отщипнут… По мне, так нет ничего приятнее женщины с аппетитом, в теле, чтоб и щеки румяные, и глаза блестящие… И прочее — все как положено…

Докки подняла глаза от своего размякшего, подтаявшего мороженого и заметила, как Палевский бросил быстрый взгляд на ее тарелку. «Он тоже предпочитает женщин с хорошим аппетитом», — подумала она, вспомнила, как в той березовой роще на поляне он подкладывал ей куски мяса с хлебом, и еще сильнее расстроилась.

После обеда гости перешли в библиотеку и гостиные. Одни музицировали у фортепьяно, другие уселись за бостонными столами, желая перекинуться в партию-другую, третьи, собравшись кружками, беседовали, пока в столовой перед танцами лакеи убирали столы.

— Вы что-то бледны, — обеспокоенно сказала Ольга, подойдя к Докки.

— Разболелась голова, — ответила Докки, которая и в самом деле чувствовала себя неважно. — Надеюсь, Софья Николаевна не обидится на меня, если я вскоре покину ее дом? Только не знаю, как бы мне уйти, не привлекая к этому ничьего внимания.

— Дождитесь начала танцев, — посоветовала ей Ольга. — Сейчас ваш уход может кому-то броситься в глаза, а во время танцев этого никто не заметит. Потом я передам бабушке ваши извинения.

— Ma chèrie Евдокия Васильевна, — раздался рядом густой голос Вольдемара. — Надеюсь, вы не откажете мне…

Докки в панике оглянулась. Сзади к ней подходил сытый и довольный Ламбург с розовым лоснящимся лицом.

— …в танце, — сияя, продолжил он. — Несколько кругов польского — как раз то, что необходимо организму после плотного обеда.

— Боюсь, я… — начала Докки, намереваясь отклонить приглашение Вольдемара, но тот с поклоном уже удалился, завидев какого-то знакомого.

— У вас поразительное терпение, — сказала ей Ольга. — Я бы давно с криками сбежала от него.

— Ох, нет у меня уже никакого терпения, — Докки покосилась на другой конец гостиной, где стоял Палевский с Жени Луговской.

Едва он появился в комнате, как его обступили дамы и вот уже с полчаса не оставляли в покое. То возле него крутились Сербина с Надин, то еще какие-то матроны с дочерьми, Сандра Качловская, графиня Мусина, сестра Палевского Наталья Марьина со своими приятельницами, а теперь его вниманием завладела Жени. Она положила руку на его рукав и что-то оживленно ему говорила. Он же, вежливо наклонив голову, внимательно ее слушал. «Интересно, они договариваются о свидании, — думала Докки, — или это обычный светский разговор, идущий между бывшими любовниками?» Она представила, как Палевский обнимает и целует Луговскую — как еще сегодня целовал ее саму, — и беспомощно зажмурила глаза, будто это могло помочь избавиться от картин, созданных разгулявшимся воображением.

— О, бабушка, — сказала Ольга.

Докки, вздрогнув, оглянулась и увидела, что к ним подходят княгиня и Нина Палевская.

— Я рассказала графине о ваших вечерах путешественников, — сказала Думская, обращаясь к Докки. — Оказывается — я совсем забыла о том, — граф Поль целый год жил в Англии. И Нина уверяет, что он может рассказать много чего интересного. Думаю, вам следует пригласить Палевских на очередное ваше заседание, дорогая. Я и сама с удовольствием послушаю об Англии. Ехать туда далеко, да и обременительно, а послушать-то я всегда с охотой… — со свойственной ей бесцеремонностью заявила княгиня, прежде не раз утверждавшая, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, и что ей не пристало терять свое драгоценное время на россказни каких-то бродяг, которым не сидится дома.

— Баронесса, право, не подумайте, — обратилась к Докки смутившаяся Нина Палевская. — Вы вовсе не должны…

Софья Николаевна перебила ее ехидным смешком.

— Докки будет только счастлива принять вас в своем доме, — она покровительственно похлопала графиню по руке своей маленькой ладошкой. — И кто ж откажется послушать такого молодца? Весь Петербург сбежится.

— Я… я с удовольствием, конечно, — пробормотала Докки, метнув на Думскую укоризненный взгляд. — Разве что… генерал, боюсь, не совсем оправился от ран.

— Когда Поль оправится от ран, то тут же помчится на свою войну, — провозгласила княгиня. — Поэтому нам всем следует пользоваться возможностью, пока он здесь. В состоянии передвигаться — значит, в состоянии и рассказывать.

Она с нескрываемым неудовольствием посмотрела на Палевского и Луговскую.

— Поль! — позвала она его. — Подите-ка сюда!

Палевский оглянулся, что-то сказал Жени и, расставшись с ней, направился к их кружку.

— Нас приглашают на вечер, для которого вам следует подготовить рассказ об Англии, — объявила ему Думская. — Потешите меня, старушку…

— Непременно потешу старушку, ежели вы меня ей представите, — галантно отозвался он. — А что за вечер и у кого?

— У баронессы фон Айслихт, — довольно захихикала княгиня и погрозила ему пальцем:

— Не притворяйтесь, будто вы с ней незнакомы.

— Madame la baronne, — Палевский, не глядя на Докки, поклонился.

Докки была готова растерзать Думскую, поставившую ее в такую неловкую ситуацию. На помощь пришла графиня.

— Мы с Софи заговорили об Англии, и ей вздумалось послушать твой рассказ о поездке, — сказала Палевская сыну. — Оказывается, баронесса устраивает вечера, на которых собираются путешественники, и княгиня загорелась увидеть там вас.

— Боюсь, я путешествовал так давно, что мало чего помню и окажусь неважным рассказчиком, — ответил он. — К тому же не хотелось бы обременять madame la baronne.

Опять это едкое обращение! Докки с негодованием посмотрела на княгиню, та невинно ухмыльнулась и заявила:

— То-то вы с английским посланником так живо обсуждали английские усадьбы. Мне страсть как хочется послушать о садах… как бишь их…

— Ландшафтные парки, — подсказала бабушке Ольга.

— Запамятовала, — отмахнулась от нее княгиня, известная своей отличной памятью.

— Поль расскажет вам, — Нина ласково дотронулась до руки сына. Тот пожал руку матери и поклонился Софье Николаевне:

— Всегда к вашим услугам, ваша светлость, — и хотел было отойти, как к ним подошли его сестра с отцом.

— Там так весело, — сказала Наталья, показывая на шумный кружок посреди гостиной. — Играют в буриме. Я тоже пыталась, но у меня…

— Вечные проблемы со стихосложением, — улыбнулся граф Петр. — Еще в детстве, помню, она исписывала пуды бумаги, пытаясь составить рифмы, но ничего поэтичнее «кукла — лошадка» у нее не получалось.

— Но сейчас же я сочинила, — засмеялась Наталья. — Пастушка шла по лугу, Блестел в траве ручей. Обреченная на муку От его очей…

— Все в рифму, Наталья Петровна, — сказал кто-то из гостей.

Докки обнаружила, что они как-то неожиданно оказались в центре большого кружка составителей буриме, переместившегося сюда вслед за Палевскими.

— Поль, помогай, — обратилась к брату Марьина. — Первые строчки у меня, мне кажется, на редкость удачны. Придумай две последние.

— Пастушка обречена на муку от очей ручья? — рассмеялся Палевский. — Лови последние строчки: За что меня на муку Вверг блеск твоих очей?

— Я была уверена, что ты что-нибудь придумаешь, — шепнула ему сестра и воскликнула: — Вот еще рифмы: ропот — шепот, бой — покой.

— Мне слышался ропот, в тиши будто шепот, — сообщила какая-то девица.

— Знаменосец шел в бой, предчувствуя в нем свой покой, — громко продекламировал Вольдемар, всегда желающий находиться в центре событий.

— Вступив едва в свой первый бой, ты обретешь в нем свой покой, — выкрикнул молодой офицер из задних рядов.

— Поль, — потянула брата за рукав Наталья.

— Хм… — Палевский задумался и негромко прочитал:

Что жизнь? Судьбы невнятный ропот,

То бала блеск, то смертный бой,

И летней ночи нежный шепот,

И страсть, и горечь, и покой…

Он не смотрел на Докки, а ее мгновенно бросило в жар, едва он сказал «летней ночи нежный шепот». И показалось, почудилось, что это не случайно пришедшая ему на ум фраза: он что-то хотел ей этим сказать? Напомнить о той волшебной летней ночи, когда они были так близки? Когда была жива страсть, которая потом сменилась горечью разлуки и ожидания… И покой… Неужели он теперь испытывает только чувство покоя? Она в волнении сжала руки, гости же разразились аплодисментами.

— Браво! — воскликнула Думская.

— Браво! — зашумели гости.

— Он такой способный, — негромко заметила графиня Палевская с той гордостью в голосе, с какой любящая мать восхищается собственным ребенком.

— Молодец, Поль, — одобрительно кивнул его отец.

— Вот вам и несозвучные рифмы, — сказал кто-то в толпе.

— Ах, граф, и как это у вас получается?! — кокетливо протянула одна из дам.

— Да вы поэт, батенька, — пробасил пожилой господин в орденских лентах. — Верно, балуетесь стихами?

Палевский лишь вежливо улыбнулся уголками рта:

— К счастью, не балуюсь — нет на то ни времени, ни охоты. Сочинение стихов — забава юности. Лишь настоящие поэты — как наш господин Жуковский, лорд Байрон или прочие известные всем сочинители, — занимаются поэзией серьезно, в силу собственных предпочтений и дарованного им таланта.

Из залы, где намечались танцы, раздались звуки настраиваемого оркестра.

— Верно, уже можно начинать, — княгиня обернулась на дворецкого, тот поклонился, и она взглянула на Палевского.

— Уважьте меня проходом польского, Поль, — кокетливо сказала Думская. — В мои годы о таком кавалере можно только мечтать, да я уж не упущу случая, чтоб не выбрать себе вас в пару.

— С удовольствием, мадам, — он подставил ей свой локоть, за который она проворно ухватилась.

Палевский же на мгновение остановил задумчивый взгляд на стоявшей чуть поодаль баронессе и повел свою даму к дверям. За ними потянулись оживленно переговаривающиеся гости. Ламбург подошел к Докки и подал ей руку, на которую она была вынуждена опереться.

Она механически выполняла фигуры полонеза, пытаясь понять, для нее ли предназначались строки его четверостишия. «Или я вижу слишком много там, где ничего нет? Или таким образом он желает уязвить меня за отповедь, им полученную?» — думала она, не спуская глаз с первой пары, в которой Палевский шел с княгиней Думской. Он был бледен, выглядел нездорово, и Докки заметила, как свободным локтем он дотрагивался до раненого бока, будто хотел прижать больное место, но, спохватившись, отводил руку, и шаг его был не так тверд, как обычно.

Вольдемар что-то рассказывал, но она не слушала его, голова все тяжелела, и Докки желала одного — поскорее оставить этот дом, чтобы найти успокоительное уединение в стенах своей спальни.

Такая возможность ей представилась после окончания танца, — а он показался ей бесконечным, — когда танцующие смешались с толпой, стоящей у стен. Докки, с трудом отвязавшись от Ламбурга, нашла Ольгу и предупредила ее, что уезжает домой. Та тут же отправила лакея распорядиться насчет экипажа, Докки двинулась следом и уже на выходе из залы увидела Палевского, стоявшего с Сербиными. Он протягивал руку ангелоподобной Надин, приглашая ее на вальс, звуки которого как раз полились с хоров.

Глава VIII

У нее не было сил даже плакать. Опустошенная бурными событиями этого долгого дня, Докки сменила бальное платье на удобное и теплое домашнее и уселась в спальне, подле печки. Она вытащила из ридикюля письма Палевского, бросила их на столик, потом аккуратно переложила и взялась за новый роман, приобретенный на днях. Но строчки сливались в бессмысленный набор букв, а глаза ее и мысли притягивали два сложенных листа бумаги, сиротливо лежащих рядом с зажженным подсвечником. Наконец она не выдержала, отложила бесполезную книгу, положила письма на колени и развернула первое, с нетерпеливой жадностью перечитывая уже знакомые фразы.

«5 июля 1812 г.

Свет мой, Дотти! — писал Палевский. — Командующий был столь жесток, что вызвал меня в тот день к себе, и не было у меня возможности ни попрощаться с Вами как следует, ни попросить разрешения Вам писать. Все же решаюсь отправить Вам сию записку, надеясь, что Вы простите мне подобную вольность — ведь у меня нет иного способа молвить Вам хоть слово.

После нашей неожиданной, но для меня весьма желанной встречи не могу не вспоминать о ней, как и не думать о Вас. У меня немерено военных забот, которые в нынешней ситуации только и должны занимать мои мысли, а я в своих думах все время сбиваюсь на Вас. То беспокоюсь, как Вы доедете до Петербурга, то волнуюсь, не забудете ли меня за время разлуки, то переживаю, остались ли Вы довольны нашей встречей, которая принесла столько непредвиденных, но замечательных и весьма приятных моментов.

Лагерь у Дриссы мы оставили, поскольку все наконец убедились, что он негоден. Армия отходит на Полоцк, я же все иду в арриергарде, порядочно отставая от основных сил и играя с противником в переглядки. Он не приближается, сторонится, предпочитает наблюдать издали за нами, а мы его караулим и чуть что наносим удары. Стычки мелкие, но урон наносим, однако ж, изрядный. Потери у них немалые, это только и радует.

Уж никто не надеется, что в ближайшее время сюда прорвется Багратион со своим войском. Французы идут за ним плотно, он петляет, как заяц, но оторваться от них не может, а они теснят его к югу, дабы не дать нашим армиям соединиться. Потому уже не Багратион, как планировалось, а мы двинулись на встречу с ним, хотя когда она состоится — только Бог ведает.

Скучаю по Вам бесконечно и крайне жалею, что не успел попросить Вас поцеловать моих лошадей, коих я мог бы украдкой (чтоб никто не подумал, что командир корпуса сошел с ума) целовать в то место, до которого дотрагивались Ваши губы. Ежели в душе Вашей есть хоть малейшая ко мне привязанность, Вы пришлете мне в ответ хотя бы несколько строк…

Ваш Павел П.»

Докки вздохнула и развернула второе письмо.

«16 июля 1812 г.

Ненаглядная моя, Дотти! Снова пишу Вам, ибо тоскую и все время о Вас думаю. С нетерпением ожидаю Вашего письма, бешусь и гоняю своих адъютантов, кои уже боятся носить мне служебную переписку, ежели в ней нет для меня личных посланий. И каждый раз, когда вижу письма среди депеш, сердце мое начинает стремительно биться. Увы, получаю пока лишь известия от родных, от друзей, но только не от Вас. Разумом понимая, что еще не срок, что Вы едва получили мое первое письмо и если и отправили ответ, то он еще в пути, все равно жду почту и каждый раз волнуюсь, как мальчишка, при виде фельдъегерей.

Чем вы занимаетесь? Собираете своих путешественников, ходите по гостям и всячески наслаждаетесь светской жизнью? Слышал я, что Швайген в Петербурге. Надеюсь, Вы не встречаетесь с ним и не кружите ему голову? Воля Ваша, я этого не переживу и, клянусь, сошлю его на гауптвахту, едва он появится в моем корпусе.

У нас все по-прежнему. Отступаем, избегая сражения, которое при сложившемся положении дел решительно невозможно. Оставили Витебск и форсированным маршем движемся к Смоленску, куда, по слухам, должна вскоре подойти изрядно потрепанная 2-я Западная армия. Точного плана действий у командования нет, поскольку все происходит по обстоятельствам. Противник далеко — выказываем решительность к генеральному сражению, едва французы подходят своими основными силами, опять отступаем.

Я плетусь в хвосте, сдерживая неприятеля, и на днях провел очередной бой, трудный и долгий, с рассвета до самого вечера. Мои полки дрались, как львы, и потрепали французов порядочно. Во время битвы вдруг поймал себя на мысли, что мне не хотелось бы погибнуть, не увидев Вас хотя бы еще раз.

Пока же в свободное время предаюсь мечтам о том, как после войны выйду в отставку, и мы вместе поедем куда-нибудь — все равно куда. Будем путешествовать по Европе или по каким другим, более экзотическим местам, где Вы сможете удовлетворять свою тягу к путешествиям, а я — свою тягу к Вам. Но теперь меж нами шестьсот верст, из коих половина занята неприятелем, и это расстояние увеличивается с каждым днем.

Только приезжал фельдъегерь и опять без весточки от Вас. Пытаюсь утешить себя тем, что письма идут долго, что Вы пустились в круговерть столичных развлечений, что у Вас нет времени… Словом, придумываю для Вашего молчания тысячу оправданий и только надеюсь, что меня не убьют до прихода следующей почты, и верю, что Вы не забыли меня спустя всего пару недель после нашего расставания.

Ваш Павел П.

Р.S. Ради Бога, пишите мне! Пишите о чем угодно и как угодно, поскольку даже несколько строчек о погоде в Петербурге, написанные Вашей рукой, сделают меня счастливейшим из смертных».

Письма были такими нежными, такими теплыми и проникновенными, что Докки еле сдерживала подступавшие слезы. Она попыталась размеренно дышать, чтобы успокоиться, и все разглаживала и перечитывала их, вспоминала встречу у Двины, его ласковые слова и объятия. Затем мысли ее обратились к прошедшему дню, его появлению и их глупой ссоре, закончившейся так печально. Она думала, как можно было избежать размолвки, находила для того тысячи возможностей с бесконечными «если бы», но одновременно понимала, что невозможно было принять его условия, для нее нестерпимые.

Докки горестно обвела глазами спальню — большую просторную комнату, обитую розово-зеленым блеклым шелком. Здесь стояла широкая кровать с пенистым — под цвет обоев — балдахином, изящная розового дерева мебель, на полу лежал пушистый персидский ковер, а по углам красовались высокие фарфоровые вазы с непременными букетами цветов.

Все эти годы Докки радовалась, что у нее есть своя спальня, в которой никто не может побеспокоить ее. Теперь же, невольно отмечая, насколько женственна эта комната, ей стало невыносимо печально оттого, что здесь никогда не появится тот единственный мужчина, столь для нее желанный…

Она поднялась с места и, боясь ложиться спать — все равно было не заснуть от снедающих ее мыслей, натянула на себя крепкие башмаки, взяла меховой плащ, письма, с которыми не могла расстаться, и отправилась в сад, где стала медленно прохаживаться по темным дорожкам.

Ее преследовали тягостные события прошедшего дня: неприглядная ссора с Палевским, отвратительная сцена в доме матери, долгий, томительный обед у Думской… Докки вспомнила и торжествующий взгляд Сандры, когда та убедилась, что граф не замечает пресловутую Ледяную Баронессу. Мари также весьма напряженно следила за своей любимой кузиной и Палевским, беспокоясь, что генерал вновь обратит свое внимание на Докки, как и графиня Сербина-старшая, лицо которой при виде баронессы принимало негодующе-презрительное выражение.

«Все могут успокоиться, — думала Докки, вдыхая пронзительно-свежий аромат хризантем, смешанный с холодным, осенним запахом травы и земли. — Он свободен для новой связи, женитьбы или чего еще они от него хотят. Я на него не претендую — никогда не претендовала…»

Она бродила по саду, не замечая холода, помимо воли мыслями возвращаясь к его объятиям, в которых сегодня так неожиданно оказалась, то сожалея, что поддалась его страсти и своему желанию, то сокрушаясь, что все произошло слишком быстро, и она не успела толком прочувствовать все наслаждение от последней близости с ним, оттого чувствуя себя еще более несчастной.

Начал накрапывать мелкий противный дождь, и Докки повернула к дому. Едва она вошла с улицы в гостиную через высокое окно, как на противоположной стороне распахнулись створки внутренних дверей, и перед ней предстал мрачный Палевский — в том же мундире с орденами, что был на нем в доме Думской.

Она в изумлении уставилась на него, вскользь заметив за спиной Палевского Афанасьича, суетливо закрывающего двери за гостем. В руках слуга держал генеральскую шляпу с плюмажем и длинный, темный офицерский плащ.

Палевский молчал, глядя на нее потемневшими глазами, и поневоле вспыхнувшая в ней радость при виде его тут же угасла.

«Неужели мне опять придется выслушивать его колкости?» — встревожилась она.

Лицо его еще больше осунулось и посерело, левый локоть был плотно прижат к больному боку. Но взгляд был цепким, когда он медленно окинул им Докки с головы до ног, задержался на письмах, судорожно сжатых в ее руке, и остановился на ее помертвевшем лице.

— Порвите их, — сказал Палевский. — Они оказались вам не нужны.

Докки в замешательстве посмотрела на письма и неловко, свободной рукой скинула свой влажный плащ на ближайшее кресло.

— Они очень дороги мне, — сказала она и смело встретила его взгляд.

— Ой ли? — криво усмехнулся он. — Должен заметить, несколько странное времяпрепровождение вы предпочитаете: уехали с веселого бала, чтобы прогуляться в темноте и одиночестве под дождем, да еще и с письмами, написанными мной в приступе очевидного, но, к счастью, временного умопомешательства.

Докки вздрогнула и непроизвольно прижала драгоценные листки к груди, прикрыв их двумя руками.

— Я не получала их, — сказала она.

— Не получали? — он изогнул бровь, отчего его лицо приняло сардоническое выражение. — А я почему-то вижу их у вас.

— Только сегодня, — поспешно сказала она, боясь, что он уйдет и так и не узнает, что произошло с его письмами. — Они… они случайно попали к моим родственникам… Я не знала, что вы писали мне. И только сегодня — после нашего разговора — я поняла, что были письма и…

— Это уже неважно, вы не находите? — Глаза его загорелись мрачным светом. Он не верил ей, и Докки, стремясь объяснить это ужасное недоразумение, порывисто шагнула к нему в страстном желании разрушить стену непонимания и обид, выросшую между ними. В это мгновение он также двинулся ей навстречу, и она вдруг оказалась в его объятиях. Сильные руки сжали ее крепко, до боли, лицом он зарылся в ее волосы, шепча:

— Молчите, молчите, ничего не говорите… Дотти, Дотти, ну зачем? Зачем?..

Она с тихим вздохом прильнула к нему и уткнулась ему в шею, вбирая в себя запах и тепло его тела. Они стояли, не шевелясь, только ладони его медленно гладили ее спину и плечи, все сильнее прижимали к себе с удивительной нежностью — обезоруживающей и умиротворяющей.

Наконец она прошептала:

— Я хочу вам объяснить…

— Потом, — сказал он. — Потом… Сейчас ничего не нужно… Только ощущать вас так близко… Авдотьюшка… Все потом…

Неожиданно он пошатнулся, потяжелел, опираясь на нее, и Докки, подняв голову, увидела, что глаза его закрыты, лицо — белое-белое — исказилось в мучительной гримасе, на лбу выступила испарина. Она ужасно испугалась и попыталась подвести его к креслу, но он был таким тяжелым, что она не смогла и сдвинуть его с места.

— Сейчас, — пробормотал он сквозь зубы. — Сейчас пройдет…

Но Докки, из последних сил поддерживая его, закричала:

— Афанасьич! Афанасьич!

Двери распахнулись, и в гостиную ворвался встревоженный слуга.

— Помоги! — воскликнула Докки. — Ему плохо!

— Отойдите, барыня, — Афанасьич подхватил Палевского и подозвал дворецкого, с недоумевающим видом появившегося на пороге.

— Семен, поди сюда, возьми генерала с того бока.

— Аккуратней, там у него рана! — взвизгнула Докки, увидев, как Семен пытается обхватить Палевского за талию. Дворецкий подхватил его под руку и закинул на свои плечи, Афанасьич сделал то же самое с другой стороны, и они повели было Палевского к дивану, но Докки спохватилась и остановила их:

— На диване неудобно будет, ведите его наверх…

— Как прикажете, — сказал Афанасьич и вместе с Семеном они потащили Палевского к лестнице, ведущей на второй этаж, где находились спальни.

— Лучше позовите кого, пусть гостевую приготовят, постель, — Афанасьич попробовал отогнать суетившуюся вокруг них барыню, которая пыталась помочь им, но только мешалась под ногами.

— Ох, комнату… — Докки в панике побежала было к звонку, но сообразила, что челядь давно отправилась спать, и пока кто-то встанет, оденется и начнет готовить комнату для неожиданного гостя, пройдет немало времени.

— В мою спальню ведите, — сказала она. — Там постель уж разобрана.

Афанасьич хмыкнул, Семен дернул бровями. Они переглянулись, но послушно потащили Палевского сначала по лестнице, а затем в хозяйскую спальню, где усадили его на кровать. Чуть слышно застонав, граф откинулся на подушки, свесив ноги на пол, и Докки, желая быть полезной, ухватилась за его башмак и попыталась расстегнуть пряжку, но Афанасьич решительно ее отстранил:

— Чайник лучше поставьте — кипяток понадобится, а мы тут сами… Негоже вам мужчину раздевать: и ему неловко, да и вам несподручно.

Докки бросила встревоженный взгляд на Палевского и вышла из комнаты. Она направилась на кухню, по дороге прихватила с собой сторожа. Велев ему растопить печь, налила воды в чайник и поставила на плиту.

Когда на кухне появился Афанасьич, вода как раз закипала.

— Что с ним? — бросилась к нему Докки.

— Все в порядке, — слуга достал из углового шкафчика какие-то мешочки и горшочки и стал бросать щепотки трав в большую глиняную кружку.

— Слаб орел еще — после ранения-то. Ему б лежать, долечиваться, а он все ходит. Вот и доходился. Я ему сейчас травок заварю и примочку на раны положу. Настоечку еще дам выпить — от боли, опять же для сна и общего укрепления организму…

Афанасьич залил травы кипятком и достал из шкафа бутыль с настойкой.

— Она ж на водке, — поморщилась Докки. — Не уверена, что генералу в его состоянии…

— Много вы в этом понимаете, барыня, — Афанасьич открыл бутыль, понюхал, крякнул и отлил темной жидкости в чашку. — Самое милое дело — оп, оп, холодненькую, — и враз полегчает. Нету лучшего средства от болезни.

— Думаешь? — Докки с сомнением взяла чашку в руки и фыркнула, почувствовав крепкий и горький запах водки, настоянной на каких-то растениях.

— Вот сами увидите, — Афанасьич взял кружку с заваркой и пошел из кухни. За ним засеменила Докки с настойкой в руках.

— И, барыня, вы это… того, — понизил голос слуга, пока они шли к лестнице, — орла своего собой пока не искушайте. Хоть и болен, но мужик он крепкий, молодой, может не устоять, — а ему силы для выздоровления беречь нужно…

Докки густо покраснела, надеясь, что в полутьме он не заметит ее смущения.

— Не беспокойся, — пробормотала она и ускорила шаг, стремясь быстрее дойти до спальни. Семен раскладывал на столике рядом с кроватью откуда-то взявшиеся бинты, а Палевский, раздетый и до пояса прикрытый одеялом, лежал в постели. Он был в сознании, но по-прежнему очень бледен. Докки ахнула, увидев его обнаженную грудь, почти всю обмотанную бинтами, метнулась было к нему, но Афанасьич ловко поймал ее, забрал из задрожавших рук чашку с настойкой и непочтительно выставил из спальни, заявив, что сейчас он будет менять генералу повязки и что это зрелище не для глаз нервных и бестолково причитающих женщин.

Она просидела внизу почти полчаса, когда появился Афанасьич.

— Ну, все, — сказал он. — Привели орла вашего в порядок. Заснул он.

— Что с ранами? — взволнованно приподнялась Докки.

— На груди заживает уже, а вот бок гноится малость. Эти лекари-коновалы разве могут что хорошо сделать? — нахмурился Афанасьич, с большим предубеждением относившийся к врачам. — Только кровь зазря пускать мастера — все руки ему исполосовали. А чего, спрашивается, последнюю выпускать, когда он и так небось кровищи вдоволь потерял? Я рану-то ему почистил да примочку приложил, чтоб всю гадость из нее вытянуть. Завтра еще припарочку сделаем и мазью смажем. Но он молодец — одним словом, орел, — не пикнул, пока я с ним возился… — тут Афанасьич прищурился и с подозрением посмотрел на Докки:

— А вы так и не распорядились комнату для него приготовить? Аль для себя?

— Нет, — сказала Докки и, захватив с собой письма Палевского, которые она во время недавней суматохи бросила на столик и только что перечитывала, встала и направилась к дверям, чувствуя на себе неодобрительный взгляд Афанасьича.

— Ну, тогда спокойной ночи, — пробормотал он.

— Спокойной ночи — и, — она оглянулась в дверях, — спасибо тебе за него.

— С Божьей помощью поставим вашего орла на ноги, — услышала она вслед и устремилась в свою спальню.

На прикроватном столике горела одинокая свеча, отбрасывая мерцающие блики на спящего в ее кружевной, в оборках постели большого и сильного мужчину.

«Какое счастье, — думала Докки, стоя у кровати и жадно впиваясь глазами в лицо Палевского, в контур его тела под одеялом. — Какое счастье…»

Она положила письма в свою шкатулку с драгоценностями, быстро переоделась в ночную кофту, задула свечу и юркнула под свободный край одеяла на другой половине постели. Но вскоре, немного поворочавшись, она придвинулась к Палевскому, свернулась клубочком подле его здорового бока и прижалась щекой к его гладкому горячему плечу. И уже в полудреме она услышала, как он зашевелился во сне, потянул к себе ее руку и ласково прижал большой тяжелой ладонью.

Докки спала чутко, часто просыпаясь и прислушиваясь к его дыханию. Под утро она почувствовала, что он не спит, открыла глаза и встретила его взгляд — острый и лучистый.

— Доброе утро, madame la baronne, — сказал он. По его губам пробежала легкая улыбка. — Как спалось?

Она смутилась. Вчера было так естественно уложить его в свою постель и самой лечь рядом — ведь он плохо себя чувствовал, и ей хотелось быть с ним. Но сейчас, при тусклом пасмурном свете раннего утра, пробивающемся из-за неплотно задернутых занавесей на окнах, ей стало крайне неловко.

— Благодарю, — пробормотала она и попыталась отодвинуться, но он не пустил ее, ухватив за талию рукой и притягивая к себе.

— Не уходите, Дотти, — сказал он. — Я ждал, когда вы проснетесь…

Он зашептал ей какие-то невозможно ласковые слова, покрывая поцелуями ее шею, волосы, лицо, губы, жарко уверяя, как отчаянно, как безумно ее хочет, и Докки было совершенно невозможно устоять перед его страстным напором.

— У вас же рана, — слабо протестовала она. — Вчера вам было так плохо…

— Сейчас мне несравнимо лучше, — уверял он. — Я хорошо отдохнул.

— Но вам будет больно.

— Гораздо большую боль мне доставляет желание и невозможность обладать вами, когда вы так близко.

— Но ваша рана…

— Мы постараемся ее не тревожить, — тихо рассмеялся он, подсаживая ее на себя, как однажды уже делал когда-то, в ту волшебную ночь…

Потом, когда они, утомленные и расслабленные, лежали в объятиях друг друга, она вдруг вспомнила:

— Афанасьич говорит, что вам пока лучше воздержаться…

Она смешалась и спрятала свое лицо в изгибе его шеи.

— Афанасьич — это ваш смешной усатый слуга? — спросил Палевский. — Тот, который был с вами в дороге, а вчера занимался моей раной?

— Он, — кивнула Докки. — И он вовсе не смешной. Он — самый надежный и преданный мне человек на свете.

— Смешной, — повторил Палевский. — И вы ему рассказали обо мне?

— Я не рассказывала, — возразила она. — Он сам догадался.

— Догадливый, значит, — хмыкнул он. — И от чего я должен воздерживаться? От своей страсти к вам?

— Пока ваш бок не заживет, — пояснила, краснея, Докки. — Он говорит, вам нужно беречь силы…

— Нет, это решительно невозможно, — Палевский ласково перебирал пальцами пряди ее волос. — Как я могу воздержаться, если вы рядом — такая нежная, мягкая и чуткая?

— Но вам следует больше отдыхать, — сказала Докки, втайне радуясь, что он, невзирая ни на что, испытывает столь сильное влечение к ней.

— Для меня лучший отдых — быть с вами, — улыбнулся он, еще раз поцеловал ее и, откинув одеяло, поднялся с кровати.

— Вам следует лежать! — воскликнула Докки и залилась краской, впервые увидев его обнаженным при свете дня.

— Я вполне хорошо себя чувствую, — Палевский, ничуть не смущаясь, посмотрел на Докки и ухмыльнулся, заметив ее волнение. Он взял свою одежду и стал одеваться.

— Афанасьич хотел еще сделать примочки на вашу рану, — сказала она, тоже вставая и набрасывая на себя утренний халатик.

— Непременно, только позже. Теперь мне пора уходить, — увидев огорчение в ее глазах, он добавил: — Лучше, если ваши слуги меня здесь не застанут. Хотя некоторые из них знают, что я ночевал у вас.

— Они будут молчать, — заверила его Докки.

Она-то надеялась, что он побудет с ней еще какое-то время, но Палевский уже натянул на себя панталоны и теперь застегивал сорочку.

— Должен признаться, после перевязки и настойки самочувствие мое значительно улучшилось. Хотя, убежден, львиной долей моего хорошего состояния я обязан вашему присутствию.

Он посмотрел на нее таким взглядом, что у нее загорелись щеки.

— Вчера вы меня ужасно напугали, — призналась она.

— Просто устал, да и рана разболелась, — Палевский попытался надеть башмаки и поморщился от боли — ему было трудно наклоняться.

— Я вам помогу, — Докки усадила его в кресло и, встав перед ним на колени, надела на него башмаки и застегнула пряжки.

— Может быть, я умер и попал в рай? — пробормотал он, глядя на нее сверху. Она рассмеялась и подала ему мундир.

— Я все же хочу объяснить вам то недоразумение с письмами, — осторожно сказала она.

— Мы обязательно поговорим, — кивнул Палевский.

Он явно избегал любых упоминаний о вчерашней размолвке, да и Докки тоже не хотела вспоминать об этом неприятном разговоре, приведшем к ужасной ссоре.

«Я должна сказать ему только о письмах, — она наблюдала, как он застегивает мундир. — Об остальном лучше молчать. Все равно он скоро поедет на войну, а я отправлюсь за границу… Нам следует просто наслаждаться обществом друг друга, не тратя время на выяснение отношений, которые прервутся сами собой. Неизвестно, сколько еще продлится война, а за время разлуки он все равно — рано или поздно — охладеет ко мне, я же… я буду жить воспоминаниями о счастливых днях, проведенных с ним…» Ей очень хотелось узнать, почему он — несмотря на то, что они поссорились, — все же приехал вечером, но она не осмеливалась спросить об этом.

— Сейчас, думаю, вам лучше еще отдохнуть — я не дал вам как следует выспаться, — он посмотрел на часы, которые показывали начало восьмого. — А приеду к вам… часам к двенадцати, например. Вы никуда не собираетесь?

— Нет, — покачала головой Докки. — Я буду дома.

— До встречи, — он привлек ее к себе и крепко поцеловал, после чего она проводила его до парадной двери, вернулась к себе, легла, уткнувшись лицом в его подушку, и впервые за долгое время заснула крепким и безмятежным сном.

Глава IX

После завтрака она надела свое лучшее домашнее платье из мягкой серой шерсти и уселась в библиотеке в нетерпеливом ожидании прихода Палевского. Когда в дверях появился дворецкий, Докки встрепенулась, но Семен неуверенным голосом сказал:

— Ваша матушка и брат. Вы приказывали не принимать, но они настаивают и не уходят. Что делать? Не пускать?

Докки закатила глаза. Следовало ожидать, что у вчерашней сцены будет продолжение, и мать, конечно, так просто не сдаст свои позиции и непременно расскажет Мишелю о визите дочери. Теперь они явились сюда вдвоем, чтобы продолжить вечные тяжбы из-за денег. Ей не хотелось разговаривать с ними, но лучше было пережить эту встречу сейчас, чем оттягивать неизбежное.

— Проведи их сюда, — обреченно сказала она, собираясь с силами перед неприятной беседой.

Стукнула дверь, и в библиотеку вошли мать с братом. Мишель, не здороваясь, окинул сестру негодующим взглядом и сообщил:

— Матушка рассказала мне о вашей беседе, и я пришел в ужас, что ты позволила себе столь непочтительно с ней обращаться.

Докки пожала плечами и пригласила их садиться. Но родственники остались стоять, воодушевленные собственным боевым настроем.

— Ваш отец слег с сердечным приступом, — вступила в разговор Елена Ивановна, — после той сцены, которую вы устроили в нашем доме из-за каких-то писем.

— И весьма непристойных, насколько я могу судить, — добавил Мишель.

Докки призвала на помощь всю свою выдержку.

— Чему обязана? — спросила она. — Ежели вам нечего мне сказать, кроме упреков, предупреждаю: я не намерена их выслушивать…

— Нет, ты выслушаешь! — воскликнул Мишель. — Из-за писем, случайно попавших к матушке, ты раздула целый скандал, хотя порядочная женщина постеснялась бы вступать в переписку с любовником.

— И им обзаводиться, — добавила Елена Ивановна.

— Да кому она нужна?! — Мишель с презрением окинул взглядом сестру. — Для развлечения на разок-другой.

— Уходите из моего дома! — Докки встала и потянулась к звонку, чтобы позвать слуг.

— Погоди, погоди! — Мишель перехватил ее руку. — Ты посмела угрожать, что лишишь нас денег и ославишь перед обществом, и как дубиной грозила гневом всесильного Палевского…

— Который, кстати, вас уже бросил, — вновь вмешалась Елена Ивановна. — Да, да, мы знаем, что вчера на обеде у Думской генерал на вас и не посмотрел и ухаживал совсем за другими женщинами.

Осведомленности матери не следовало удивляться: Мари, конечно, с удовольствием поделилась своими наблюдениями с той же Алексой или Жадовой. Теперь этот поспешный визит к ней родственников стал понятен: они решили, что у Докки отныне нет защиты в лице графа.

— Палевский будет крайне недоволен, если в обществе пойдут разговоры о его письмах к тебе, — продолжил Мишель, все держа Докки за руку. — Маман, к счастью, догадалась снять с них копии. Представь, что все начнут цитировать его письма: все эти намеки на непредвиденные, но приятные моменты ваших встреч, обращения к ненаглядной Дотти и прочую чепуху. Твой бывший любовник станет посмешищем всего Петербурга, и он тебе никогда этого не простит и отомстит, как любой мужчина, чьи чувства стали достоянием сплетен.

Докки молча смотрела на него, уже не пытаясь вырвать руку, которую брат сжимал так, что ей стало больно. Она знала, что Мишель бесчувственный и эгоистичный человек, но обычно он не вмешивался в интриги матери, предоставляя той выполнять всю грязную работу.

— Ты угрожала маман, — тем временем говорил с усмешкой Мишель, — но не подумала о том, что и мы можем угрожать тебе. Или мы сейчас решим наши проблемы полюбовно, или сегодня же содержание писем станет известно обществу.

Он посмотрел на Елену Ивановну, и та достала из ридикюля сложенный лист бумаги.

— Подписывай! — Мишель подтащил Докки к бюро, на котором мать поспешно расставляла письменные принадлежности.

— Что это? — спросила Докки, глядя на бумагу.

— Твои обязательства по отношению к семье, — брат взял перо и вложил его в руку сестры.

Докки пробежала глазами по документу. Она должна была поставить подпись под договором, по которому обязывалась оплатить все долги Мишеля, выплатить двести тысяч рублей единовременно, переписать на него четыре доходных дома в Петербурге, Залужное и бо́льшую часть Ненастного, включая конный заводик, виноградники, оранжереи, лучшие пахотные земли с большими деревнями, а также передать закладные на Ларионовку. По этой бумаге им переходило почти все состояние баронессы.

— Удивлена, что вы великодушно оставляете мне дом в Ненастном и этот особняк, — сказала она, пока мать придвигала к ней чернильный прибор.

— Только потому, что в обществе будет сложно объяснить, почему вдруг ты лишилась своего имущества, — пояснил ей Мишель. — Подписывай!

Докки резко нажала пером на поверхность стола, и оно сломалось. Елена Ивановна тут же достала второе, а брат только фыркнул:

— Все равно подпишешь — никуда не денешься.

— Да и зачем вам столько денег? — заметила Елена Ивановна, с пренебрежением глядя на свою дочь. — Детей у вас нет и не будет — ведь вы бесплодны. В любом случае Мишель и его семья ваши наследники.

— А состояние ты получила благодаря нам, так что настало время платить долги, — сказал Мишель. — Ты и так попользовалась им вволю за эти годы. Мы не рассчитывали, что так быстро избавимся от Айслихта, хотя все равно рано или поздно он бы оставил тебя вдовой — я же не случайно подбирал для тебя богатого жениха постарше и без наследников.

— Ты?! — Докки поразилась его словам. Она всегда думала, что мать каким-то образом сама нашла барона и убедила его жениться на ее дочери.

— Конечно, я, — ухмыльнулся брат. — Если помнишь, я тогда неудачно сыграл в карты. Долги чести, сама понимаешь. Айслихт же был готов заплатить за молодую жену из русской семьи. На том и порешили. Правда, после свадьбы он уже не так был доволен нашей сделкой. Жаловался на твою холодность в постели и неспособность родить ему наследника.

У Докки задрожали руки, в которые Мишель опять попытался подсунуть перо.

— Вы ничего не добьетесь от меня, — прошептала она, пораженная цинизмом, с каким брат признал свое участие в устройстве ее брака.

— Тебе некуда деваться, — возразил он. — Мы с маман все продумали и…

— Разрешите, — рядом послышался знакомый голос, между ней и Мишелем протянулась чья-то рука и подхватила бумагу.

Все в замешательстве обернулись.

— Так, так, — сказал Палевский, изучая документ.

Докки изменилась в лице, гадая, что он услышал из этого разговора, что подумает о ней и ее родственниках и какие сделает выводы из увиденной им отвратительной сцены. И как Палевский появился без доклада?

«Вчера Семен о нем тоже не докладывал, — вдруг сообразила она. — Это Афанасьич, конечно, Афанасьич сказал дворецкому, чтобы тот всегда пропускал Палевского в дом… Ох, хитрая бестия!»

Ей казалось ужасным, что генерал застал ее в столь неподходящий момент, хотя в глубине души она была рада, что он здесь, рядом с ней.

— И вас угрозами пытались заставить это подписать? — Он бросил бумагу на бюро, и Докки зачарованными глазами проводила листок, плавно скользнувший по полированной поверхности стола, а потом молча перевела взгляд на Палевского. В генеральском мундире, с суровым выражением лица и сверкающими ледяными глазами он выглядел настолько внушительно и опасно, что с Мишеля враз слетел весь гонор. Брат съежился, побледнел и пробормотал:

— Она сама… Она должна нам! Это родственное дело!

Он запнулся и посмотрел на мать, которая испуганно засуетилась, захлопотала и тонким, елейным голосом произнесла:

— Ваше высокопревосходительство, баронесса — моя дочь, ежели позволите…

Елена Ивановна покосилась на Докки, ожидая, что их представят генералу, но та по-прежнему молчала, не желая знакомить Палевского со своими родственниками. Он же, не обращая внимания на Елену Ивановну и Мишеля, в упор смотрел на Докки, ожидая ответа.

— Пытались, — наконец сказала она, понимая, что глупо отрицать очевидное.

— Это часть вашего состояния, насколько я понимаю?

— Почти все, — ответила она.

— Но в чем вы так провинились, что должны вдруг передать его родственникам? — упорствовал он.

— Тем, что наследство барона Айслихта досталось мне, а не моей семье, — помедлив, сказала Докки.

— Дорогая, вы нас неправильно поняли, — Елена Ивановна попыталась дотронуться до руки дочери, но Докки непроизвольно отшатнулась — ей были неприятны прикосновения матери.

— Барон — царствие ему небесное, — мать быстро перекрестилась, — обещал упомянуть нас в своем завещании, но его неожиданная и трагическая гибель — на поле боя, знаете ли, — помешала исполнить данное нам слово. Эти годы мы довольствовались небольшим содержанием, которое выделяла нам Докки, но все так дорожает… У Мишеля к тому же дочь на выданье — такая чудесная барышня, красавица… Возможно, вы помните ее — она была представлена вам в Вильне. Для нее требуется приданое, да и выезды в свет так обременительны. Много расходов… Докки, имея доброе сердце, решила перевести на имя брата некоторую собственность, которая, по правде говоря, и по праву принадлежит ему — ведь барон обещал… У Докки же остается достаточно средств, чтобы жить припеваючи, ни в чем себе не отказывая.

Она стушевалась, видя, что генерал не слушает ее. Не отводя взгляда от Докки, он спросил:

— Вы ведь понимаете, что вовсе не должны отдавать свое состояние? Что есть против вас? Вам угрожают?

Докки заколебалась. Ей так и так придется рассказать ему о пропавших письмах, хотя было крайне неловко и стыдно признаваться в интригах собственных родственников, да и ему будет неприятно узнать, что его письма читали и обсуждали посторонние люди.

Мать с братом беспокойно переглянулись.

— Уверяю вас, ваше высокопревосходительство, вам показалось, — Мишель зло посмотрел на сестру, взглядом приказывая ей молчать. — Какие могут быть угрозы между близкими и любящими родственниками? И позвольте представиться: Михаил Ларионов, старший брат баронессы, а это, — он повернулся к матери, — наша маман, Елена Ивановна Ларионова. Мы счастливы познакомиться со столь выдающимся и прославленным генералом и…

— Впрочем, неважно, что у кого припасено против вас, — тем временем продолжал Палевский, будто не замечая Мишеля. — Уверен, вы не запятнаны никаким проступком, цена за сокрытие которого составляет целое состояние. Но даже если это было бы и так, — голос его зазвучал угрожающе, — у вас есть друзья, готовые — и способные — не только защитить вас от нападок, но и оградить от любых проявлений давления, угроз и шантажа. Вы можете быть покойны: ваши недоброжелатели весьма пожалеют о своих действиях, направленных против вас.

Его зловещее обещание произвело чрезвычайное впечатление на всех слушателей. Докки, за которую впервые в жизни кто-то заступился, переполнило чувство невероятной благодарности и восхищения своим возлюбленным. Мать с братом остолбенели от неприкрытого предостережения Палевского, чье положение и влияние в свете и при дворе были слишком весомы, чтобы не заставить задуматься о возможных последствиях его неудовольствия.

— Вы неверно поняли, в-ваше высокопревосходительство, — неуверенным голосом пролепетала Елена Ивановна. — Все по-родственному… Баронесса сама вызвалась…

— На улице чудесная погода, — взгляд Палевского, устремленный на Докки, смягчился. — Пасмурно, но дождя нет и довольно тепло. Не желаете ли прогуляться по саду? — он посмотрел на видневшийся за окнами сад особняка. — На клумбах у вас цветут великолепные хризантемы — должен признаться, очень люблю эти осенние цветы.

Докки скользнула взглядом по притихшим родственникам и направилась к звонку.

— С удовольствием, — сказала она Палевскому.

Мишель от досады стиснул зубы, а Елена Ивановна вдруг с отчаянием воскликнула:

— Ваше превосходительство! Не могу молчать! Она вас обманывает!

Докки вздрогнула, заметив, как на виске Палевского, по-прежнему нарочито пренебрегающего ее родственниками, запульсировала жилка.

— Все лето она встречалась с бароном Швайгеном! — быстро выкрикнула мать. — И всем рассказывала, как смогла увлечь вас! Да, да, она похвалялась связью с вами и зачитывала нам ваши письма: мол, посмотрите, генерал от меня совсем потерял голову. Я могу привести строки из ваших к ней писем. Вы называли ее Дотти, умоляли ее писать вам хотя бы о погоде в Петербурге, просили не кружить голову барону и грозились отправить его на гауптвахту…

Палевский сузившимися глазами посмотрел на оцепеневшую Докки, а Елена Ивановна, ободренная его молчанием, продолжила:

— Откуда мне об этом знать, ежели не она сама давала всем читать ваши письма? Вы поверили ей, а она обманывала вас. Всегда была такой — с детства. Вечно врала, юлила, хитрила… Представлялась невинной и обиженной простушкой, жаловалась на родителей, которые все, все для нее делали. А сама как была неблагодарной, дурной, дрянной девчонкой, так ею и осталась. Ее муж — барон Айслихт — так ее любил, так холил и лелеял, она же измывалась над ним, тратила его состояние, отказывалась от выполнения супружеских обязанностей, изменяла ему. А после его гибели и вовсе пустилась во все тяжкие…

— Выкупила закладные на наше родовое имение, и чуть что не по ней — грозится лишить нас поместья, — зачем-то добавил осмелевший Мишель. — Готова пустить нас по миру из-за своей жадности, хотя обещала выделить приданое моей дочери и помогать нам.

Докки подошла к звонку и дернула за шнур.

— Мои родственники уходят, — сказала она мгновенно появившемуся дворецкому. — Проводите их до дверей. А генерал… — она запнулась, наткнувшись на бешено блестящий взгляд Палевского.

— Генерал остается, — он по-прежнему не сводил с нее глаз.

Мать еще что-то пыталась сказать, но Семен и подоспевший ему на помощь Афанасьич потеснили ее с Мишелем к выходу и вскоре выпроводили из библиотеки. Едва дверь за ними закрылась, Палевский притянул Докки к себе. Она попыталась вырваться из его рук, но он прижал ее к своему здоровому боку и заключил в объятия.

— Вы вся дрожите, — глухо сказал он, касаясь губами ее кружевного чепчика.

Ее действительно колотила дрожь, и казалось, она никогда не придет в себя после ужасных, несправедливых и жестоких слов матери и брата и той клеветы, которую они вылили на нее из желания отомстить. Она не понимала, почему он не ушел, почему остался и теперь успокаивает — ведь она видела его негодование, когда мать заговорила о письмах и процитировала их. Докки не хотелось оправдываться, вообще не хотелось ничего говорить, хотя Палевский же наверняка ждал от нее объяснений и имел полное право их получить.

— После нашей встречи на Двине, — наконец сказала она, — я не поехала в Петербург.

Он молча ждал продолжения. Ей трудно было покинуть его объятия, но она отстранилась от него, и он отпустил ее. Докки отошла на несколько шагов и продолжила:

— Я остановилась в своем имении под Новгородом и пробыла в нем почти до конца июля. Потом поехала в Петербург. Среди накопленной за время моего отсутствия почты не было писем от вас… Словом, я не подозревала… — она прерывисто вздохнула. — Моя мать, она заезжала в это время ко мне домой — она всегда так делала, чтобы проследить за слугами и порядком, хотя я никогда не просила ее об этом. Когда вчера вы так настойчиво говорили о письмах и поинтересовались, почему я вам не ответила, я сначала не могла понять… Но потом, после вашего ухода, расспросила дворецкого, и он сказал мне, что в июле офицеры привозили пакеты из армии. Два письма, и они лежали среди прочих на столике в прихожей. По дороге к княгине Думской я заехала к матери, и она… Письма оказались у нее. К сожалению, она прочитала их, и брат, видимо, тоже. Теперь они могут рассказать о них другим. Мне очень жаль…

Палевский подошел к бюро, на котором все еще лежал тот злополучный договор, составленный ее родственниками. Он взял его и спросил:

— Они намеревались получить вашу подпись под этим документом в обмен на свое молчание?

— Да, — настороженно ответила Докки.

— Многовато за мои письма, — невесело усмехнулся Палевский. — И как вы собирались поступить?

Она вздернула голову:

— Я отказалась подписывать эту бумагу.

— И правильно, — Палевский скомкал лист и бросил на стол. — Разговоры в гостиных не стоят состояния.

— Разговоры не стоят, но ваши письма…

— Не трудитесь объяснять. Ваши родственники не осмелятся упоминать о них в свете, иначе с вашей репутацией пострадает и их, не говоря уже о других последствиях… Я всегда отвечаю на вызов.

Он повернулся к ней и впился в нее взглядом.

— Получи вы вовремя мои письма, вы бы ответили на них?

— О, да, — волнуясь, с жаром сказала Докки. — Я непременно ответила бы на них… Все эти месяцы я ждала, надеялась, но…

— А я наговорил вам столько обидного, — он не сводил с нее глаз. — Вы простите меня? Я злился из-за вашего молчания, надумал бог знает что, а вы… Вы сердились на меня.

Докки только кивнула, невольно вспомнив, как он рассуждал об условиях их связи, а потом бросил это ужасное: «Или вы предполагали, что прежде я женюсь на вас?»

«Что значит: простить или не простить? — подумала она. — Его слова были оскорбительными для меня. Как я могу простить его за них? Он был обижен и хотел сделать мне больно, расчетливо больно, и ему это сполна удалось. Но я могу простить ему этот выпад, высказанный в ответ на мои слова, которые опять же были вызваны обидой на его обиду. Знаю одно: он никогда мне ничего не обещал, я не могла ни на что рассчитывать, и с моей стороны было бы глупо сердиться на него за это…»

Боясь, что он вновь заговорит об условиях их связи, она поспешно сказала:

— Вы вольны думать обо мне дурно со слов моих родственников…

— Я думаю дурно о них, но не о вас, — возразил Палевский. — Одна эта сцена с документом, которой я стал невольным свидетелем, многое сделала очевидным. Для меня довольно того, что я знаю о вас по собственным наблюдениям.

— Но позвольте мне объяснить…

— Зачем? К сожалению, мы мало времени провели вместе, чтобы я располагал более полными сведениями о нюансах вашего характера, привычках или устремлениях. Но я знаю и вижу достаточно, чтобы не верить тем нелестным отзывам о вас, которые посмели высказать ваши мать с братом. Что касается покойного барона фон Айслихта… Я как-то упоминал, что был знаком с ним…

Докки замерла.

— …О мертвых не принято говорить плохо, но, насколько я мог судить, он был крайне неприятным и непорядочным человеком. Ваша мать несколько переборщила, рассказывая о том, как он любил вас, холил и лелеял. Барону были неизвестны эти понятия — весьма холодный, практичный и расчетливый тип. И я сейчас слышал, как ваш любящий брат упомянул о своей сделке с Айслихтом, по которой вас отдали ему в жены. Бог с ними! Жаль тратить на них время, лучше идите ко мне…

Он раскрыл ей свои объятия, и Докки прижалась к нему, желая не думать ни о прошлом, ни о будущем, а только наслаждаться прекрасным мгновением настоящего. Они долго стояли так молча, пока не услышали шум и голоса, раздавшиеся из прихожей.

— Что это? — в недоумении пробормотала она, и тут до них донесся зычный требовательный голос Вольдемара Ламбурга и еще чей-то женский.

— Судя по всему, к вам явились новые гости, — хмыкнул Палевский.

Докки попыталась выйти из его объятий, но он не отпустил ее, пока не поцеловал — так нежно, что у нее перехватило дыхание. Дрожащими руками поправив чепчик, она подошла к дверям и распахнула их, досадуя на назойливость посетителей, мешающих ей побыть наедине с Палевским. В прихожей действительно стоял Вольдемар, с ним находились Мари с Ириной. Семен объяснял, что барыни нет, но Ламбург упорствовал, заявляя, что точно знает о присутствии в доме баронессы, и требовал доложить об их приходе.

— Ma chèrie Евдокия Васильевна! — прогудел он, едва заметив Докки, и двинулся к ней, протягивая руки. — Я так счастлив вас видеть! Надеюсь, ваше самочувствие улучшилось, и вы благополучно избавлены от вчерашнего недомогания, которое заставило вас так рано покинуть вечер княгини и лишило меня удовольствия наслаждаться вашим обществом.

Докки беспомощно оглянулась на Палевского. Он изогнул бровь и ухмыльнулся, наблюдая, как она приветствует визитеров. Увидев его, Ламбург озадаченно нахмурился, в глазах Мари загорелось откровенное любопытство, Ирина оживилась, не сводя восхищенного взора с генерала.

Вольдемар откашлялся и, доверительно понизив голос, сказал:

— Вынужден заметить, ma chèrie Евдокия Васильевна, что вам не следует принимать… находиться наедине с мужчиной, да-с… даже если это столь прославленный полководец, как его высокопревосходительство граф… генерал Палевский.

— Здесь только что были мой брат и госпожа Ларионова, — ответила ему Докки. — Не думаю, что у вас есть повод для беспокойства…

— Да, да, мы видели издали, как они садились в экипаж, — признал Ламбург. — Но генералу следовало выйти вместе с ними из вашего дома, дабы не давать обществу основания… В свете могут косо посмотреть, сами понимаете. При всем моем уважении и преклонении перед заслугами его высокопревосходительства, граф должен понимать, что репутация дамы — вещь весьма хрупкая, да-с, и зависит от множества условий. И я, как ваш старый и преданный друг, приложу все усилия, чтобы защитить ваше имя!

— Вы собираетесь потребовать у меня сатисфакции? — раздался ленивый голос Палевского. Он стоял, облокотившись о дверной косяк, и глаза его насмешливо поблескивали. — Представьте, как вы прославитесь, ежели пристрелите меня на дуэли…

— Дуэль?! — восторженно прошептала Ирина, прижимая руки к груди.

— Дуэль! — взвизгнула Мари.

Докки взглядом чуть не испепелила Палевского, Ламбург же неподдельно ужаснулся и воскликнул:

— Никогда! Никогда не осмелюсь на нечто подобное, ваше высокопревосходительство!

— Как иначе вы сможете защитить честь дамы? — Палевский вновь вздернул бровь.

— Хм, — Вольдемар задумался и только открыл рот, как Докки быстро сказала:

— Генерал изволит шутить, Владимир Петрович. К тому же вам вовсе не стоит так беспокоиться о моей репутации, поскольку я прекрасно могу справиться с этим сама. Мари, — обратилась она к кузине, — так вы с господином Ламбургом…

— Встретились на прогулке, — охотно сообщила та, с трудом отведя глаза от Палевского. — Можешь себе представить, chèrie, в парке мы видели князя Рогозина. Оказывается, он приехал в Петербург. Вроде бы его командировали в Главный штаб. Он весьма интересовался тобой и непременно собирался нанести тебе визит. Кто-то ему сообщил, что здесь был и Швайген, так он весьма ревниво выспрашивал меня, встречалась ли ты с бароном…

— У баронессы много знакомых, — вмешался Ламбург, немного придя в себя после упоминания о дуэли. — Но это вовсе не значит, что кто-то может рассчитывать на ее особое внимание, за исключением, конечно, ее старых и преданных друзей, которые…

— Вы будете на балу у графини Мусиной, ваше сиятельство? — перебила его Ирина, кокетливо обращаясь к Палевскому.

— О, мы так надеемся встретить вас там, — суетливо вмешалась Мари. — Сейчас такая нехватка кавалеров, хотя моя дочь, к счастью, никогда не бывает обделена вниманием, и ее карточка всегда заполнена. Молодой Свирягин — chèrie, ты помнишь этого славного капитана? — уже попросил моего разрешения пригласить Ирину на котильон. Это было так мило с его стороны! Он сказал, что лучше заранее побеспокоиться о приглашении, чем потом выяснить, что у некоей барышни все танцы уже заняты. У Ирины еще свободны вальс, мазурка, экосез, — она выразительно посмотрела на графа и добавила:

— Если вы принимаете участие в бале, ваше сиятельство, то, я надеюсь… вы окажете честь моей дочери…

Ирина вспыхнула от удовольствия.

«О, Боже мой! Она прямо-таки навязывает ему Ирину», — сгорая от стыда за своих родственников, которые сегодня один за другим успели проявить себя во всей красе, Докки покосилась на Палевского. У него дрогнули уголки губ, придавая лицу еле уловимое язвительное выражение.

— Madame, — с легким поклоном ответил он Мари, — увы, мои раны еще дают о себе знать, так что на балах мне суждена пока роль скорее зрителя…

— Но вчера вы танцевали! — с обидой в голосе перебила его Ирина.

— Да, да, мы видели! Вы так чудесно танцуете! — игриво добавила Мари.

Палевский вскинул брови.

— Уверен, madame, для вашей дочери сыщутся кавалеры куда здоровее и моложе меня, — любезно, но твердо сказал он таким тоном, что Мари моментально прикусила язык, а Ирина надулась и исподлобья зло посмотрела на Докки.

— К счастью, я вполне способен танцевать экосез, — громогласно объявил Вольдемар и с низким поклоном пригласил Докки на этот танец, после чего сообщил, что с превеликим удовольствием станет кавалером Ирины на тур вальса, не забыв попросить Мари составить ему партию в польском.

Докки, вынужденная принять приглашение Вольдемара, поймала на себе смеющийся взгляд Палевского, после чего он откланялся и был таков.

— Но каков! — Мари от досады чуть не растерзала свои перчатки. — Трудно ему потанцевать с Ириной! Поставил нас в такую неловкую ситуацию!

— Ты сама себя поставила в неловкую ситуацию, — не выдержала Докки, которая уже по горло была сыта своими родственниками. Не обращая внимания на Ламбурга, она продолжила, обращаясь к Мари: — Как тебе только пришло в голову обращаться к генералу с подобной просьбой? Ты предстала перед ним как невоспитанная дама, не знающая элементарных правил приличия. Не удивлюсь, если в следующий раз ты предложишь ему жениться на твоей дочери, упомянув перед этим, сколько раз ей делали предложение.

— Но я не предлагала ему жениться! — покраснев, воскликнула Мари. — Я всего лишь намекнула ему, что у Ирины есть свободные танцы.

— Ты не намекала, а самым недвусмысленным образом предложила ему танцевать с Ириной. Признаться, на этот раз по бесцеремонности ты превзошла саму мадам Жадову.

— Вы так заступаетесь за Палевского, потому что сами рассчитываете с ним танцевать! — выкрикнула обозленная Ирина и разрыдалась.

Мари бросилась успокаивать дочь, приговаривая, что у нее будут кавалеры куда достойнее этого самоуверенного генерала, не желающего снизойти до танца с такой юной и красивой барышней.

— Нет, не будут! — всхлипывала Ирина, отпихивая от себя мать. — Я хочу танцевать с ним! Все бы обзавидовались, увидев, что он выделил меня среди других! А теперь я должна буду терпеть этого Свирягина или вообще стоять у стены. И все из-за тебя, потому что ты не сумела устроить мне его приглашение!

— Но вы не будете стоять у стены, — несколько шокированный разыгравшейся перед ним сценой заметил Вольдемар. — Вы танцуете с этим капитаном, со мной… Я с удовольствием приглашу вас и еще на какой-нибудь танец, хотя должен признаться, некоторые па мазурки у меня получаются не так ловко, как у более молодых кавалеров.

Представив себе Ламбурга, с изяществом медведя отплясывающего мазурку, Докки изо всей силы попыталась удержаться от смеха, а у Ирины в глазах появилась паника.

— Нет, — простонала она, — никто, никто не сможет заменить Палевского! Если только князь Рогозин, но он — не генерал, и у него нет ни орденов, ни славы графа.

— Зато он — князь, — поспешно сказала Мари. — Титул у него выше. И он тоже очень красив.

— Но Рогозин наверняка будет танцевать с Докки, — капризно протянула Ирина. — Она все время уводит у меня лучших кавалеров!

Вольдемар растерянно затоптался на месте, а Докки, утомленная глупостью Ирины, резко сказала:

— Уверена, эти лучшие кавалеры на дух не выносят истеричных и себялюбивых барышень. К тому же, насколько мне известно, они никогда не входили в число твоих поклонников.

Мари ахнула, Ирина поперхнулась и перестала плакать, а Ламбург умиротворяющим покашливанием позволил себе напомнить дамам о своем присутствии.

— Извините, мне нужно написать еще несколько писем, а затем собираться на прием к князю Вольскому, — Докки выразительно посмотрела на часы, всем видом показывая, что визит вежливости, оказавшийся верхом невежливости, несколько затянулся.

— Пойдем, дорогая, — Мари потянула к выходу Ирину, бросив на Докки укоризненный взгляд и пообещав на днях к ней заехать, чтобы всласть поболтать, как добрым подругам.

Ламбург произнес несколько цветистых комплиментов и поспешил за своими спутницами, а Докки в изнеможении опустилась в кресло, ощущая себя бескрайним сжатым полем, по которому нещадно прошлись тупыми и ржавыми серпами.

Глава X

Весь остаток дня она ждала Палевского — они не успели условиться о новой встрече, и Докки не знала, когда и где сможет увидеть его. Она не хотела выходить из дома, боясь разминуться с ним, но он так и не появился и не прислал записки, и Докки в конце концов все же решилась отправиться в гости, втайне надеясь застать Палевского у князя Вольского.

Но там его не было, хотя присутствовали его родители и сестра. Были и графини Сербины. Надин вновь в белоснежном платье, к которому не хватало только крыльев и нимба над головой.

— Чистый ангел, — усмехнулась Ольга, глядя на юную графиню. — Ей-богу, ни разу не слышала от нее хоть слова. Только молчит, улыбается и краснеет — мечта холостяка.

— Зачем ей говорить, если рядом ее матушка, которая всегда скажет все, что нужно, и даже более того? — Докки покосилась на старшую Сербину, втолковывавшую что-то княгине Думской. — Как ваша бабушка? Оправилась после именин?

— Провалялась в постели полдня, а потом бодренько собралась в гости. Их поколение отличается удивительной активностью — вчера разве что мазурку не танцевала, — сообщила Ольга. — А вы немного бледноваты. Вас так и не отпустила головная боль?

— Головная боль отпустила, но появилась другая, — поморщилась Докки. — Сегодня мне целый день наносили визиты родственники.

Ольга с пониманием кивнула, приблизительно представляя себе сложные взаимоотношения в семье подруги.

— Катрин пишет, что ее мужу уже легче, — сказала Докки, получившая сегодня письмо от Кедриной. — Он еще не ходит, но рана затягивается на глазах.

— Катрин вовремя забрала его из госпиталя, — ответила Ольга. — Все говорят, они ужасны. А граф Поль вообще удивительно быстро поправился, хотя вчера, как ни пытался скрыть свое недомогание, было заметно, что он еще слаб. Он тоже рано покинул бабушкины именины: польский как-то выдержал, но тур вальса — явно был лишним.

— Палевский танцевал вальс? — переспросила Докки. Хотя она и видела, как он приглашал Надин на танец, после всех последних событий позабыла о том.

— Да, с молодой Сербиной. Бабушка была крайне возмущена, поскольку графиня чуть не за руку поймала его и навязала ему свою дочь. Ему было неловко отказываться.

«Неловко!» — фыркнула про себя Докки. Палевский не знает такого слова и всегда делает только то, что хочет сам. Если он и танцевал с этой девицей, то исключительно по собственному желанию. Но что это было за желание? Заключить в объятия прелестное ангелоподобное существо? Отдать дань внимания предполагаемой невесте? Вызвать ревность у строптивой Ледяной Баронессы? Докки терялась с ответами на эти вопросы, надеясь только, что Палевский не настолько циничен, чтобы, имея невесту, проводить время с любовницей.

— Вы случайно не знаете, какие у него взаимоотношения с бароном Швайгеном? — вдруг услышала она.

— С бароном? — Докки заволновалась. — Боюсь, я не совсем понимаю…

— Дело в том, — Ольга несколько смутилась, — вчера я имела неосторожность заговорить с Палевским о Швайгене. Ведь барон служит под началом генерала, и я решила, что они друзья… Но граф Поль был весьма недоволен упоминанием имени Александра Карловича… Его лицо стало сердитым, а глаза блеснули таким нехорошим светом… Будто само существование барона его крайне раздражает.

— Хм, — Докки не знала, как ей объяснить сложившиеся отношения между Палевским и Швайгеном.

«Не описывать же себя в роли роковой женщины?» — растерялась она.

— Э-э… Они, кажется, повздорили в Вильне, — поразмыслив, осторожно сказала Докки. Ведь Швайген может рассказать Ольге эту историю во всех подробностях, хотя, возможно, сообразит, что той будет неприятно узнать, как он ухаживал за ее подругой.

— Да? — удивилась Ольга. — Странно. Барон такой спокойный и доброжелательный человек, да и граф обычно со всеми ладит.

«Потому что с Палевским никто не осмеливается ссориться», — подумала Докки. Ей было любопытно узнать, о чем же они говорили, но было неловко расспрашивать Ольгу. К счастью, той самой хотелось поделиться происшедшим.

— Граф заявил, что Швайген сладкоречив, чуть ли не коварен и имеет привычку волочиться за всеми дамами в округе.

— Ничего подобного! — Докки поспешила заступиться за барона. — Я наблюдала за Швайгеном в Вильне. У него общительный характер, он может выглядеть беспечным, но при этом в нем нет легкомыслия. Барон ведет себя достойно и вовсе не волочится за дамами. Мне он представляется цельным и благородным человеком.

— О, мне хочется вам верить, — Ольга немного успокоилась. — Примерно так я и ответила вчера Палевскому, в сердцах проговорившись, что часто общалась со Швайгеном, пока он находился в Петербурге на излечении, и нахожусь с ним в переписке. Можете себе вообразить, граф тут же переменил свою точку зрения о бароне, назвал его храбрым и образцовым офицером и чуть ли не пожелал мне с ним счастья… Я ничего не поняла, признаться.

— Палевского порой трудно понять, — пробормотала Докки, втайне радуясь, что генерал благодаря этому разговору с Ольгой наконец избавился от ревности к Швайгену.

Ей показалось, что она нашла причину, хоть и шаткую, по которой Палевский, плохо себя чувствуя, все же с бала отправился к ней в дом, откуда он незадолго до того был изгнан.

Когда Докки собралась ехать домой, к ней неожиданно подошел отец Палевского — граф Петр.

— Хотел поблагодарить вас за приглашение на вечер путешественников, — сказал он. — Нам сказывали, они проходят весьма интересно.

Докки отвечала вежливой улыбкой, хотя насторожилась.

Знает ли он, где и с кем провел эту ночь его сын? — заволновалась она, надеясь, что Палевский не счел нужным отчитываться перед родителями за свое отсутствие или придумал на то свою причину.

— Моя дочь сегодня даже приобрела какие-то карты и заставила нас вспоминать географические названия, на них нанесенные, чтобы мы не опростоволосились перед заядлыми путешественниками, — со смешком продолжил он. — Оказалось, мы с женой подзабыли, где находятся озеро Лача[29] и город Мурсия[30], за что были заклеймены позором.

— О, думаю, вам не придется извлекать из памяти столь глубокие познания, — шутливо заверила она графа. — Скорее, этим займутся завсегдатаи вечеров, отдающие предпочтение подробному рассказу о тех местах, которые можно сыскать далеко не на каждой карте, чтобы никто другой не мог воскликнуть: «Я знаю!»

— Мы только на это и надеемся, иначе рискуем попасть впросак и прослыть неучами, о чем и заявила нам наша дочь, — заговорщицким шепотом поведал он.

— Но вы подали мне чудесную идею: экзаменовать своих гостей на детальное знание карт. Мурсию, думаю, можно будет поставить первым пунктом.

— И не забудьте о деревне Песье Болото в Вологодской губернии, — глаза графа Петра лукаво блеснули. — В ней всего восемь дворов, но, уверяю вас, она весьма живописна и стоит упоминания.

«Какой славный у него отец», — Докки была им очарована.

Граф стал рассказывать, как его сын внес свою лепту в семейное изучение географии, назвав какой-то город в Британии, который они битых полчаса искали на карте Англии, а потом нашли в Шотландии.

— Он задал нам задачу, а сам уехал, мы же отчаялись найти этот загадочный город, пока графиня случайно не взглянула на острова у берегов Шотландии, где мы его и обнаружили.

Докки представила такое чудесное семейное времяпрепровождение и подумала, что Палевский, верно, был поражен поведением ее родственников, столь разительно отличающимся от ему привычного. Но ее сейчас куда больше интересовало, где он, и она осторожно поинтересовалась:

— Ранение генерала позволяет ему вести светский образ жизни?..

— Ему бы лучше лежать в постели, — сказал граф Петр. — Но нужно знать моего сына: ему на месте-то не сидится, а в постель его и вовсе не загонишь — только ежели состояние совсем худое, как это было сразу после ранения. Но все хотят его видеть и уж завалили нас записками, депешами и бог знает чем. Рана его еще не зажила и болит, он же мотается по городу, пусть и не по своей воле. Графиня недовольна, что он столь небрежно относится к своему здоровью, но разве его удержишь?

Докки ревниво подумала о бесчисленных дамах, жаждущих его внимания, расстроилась и вскоре откланялась.

«Теперь я буду все время ждать его, будто он для меня свет в окошке», — сердилась она, входя в свой тихий особняк. Но Палевский и был для нее единственным светом, единственной радостью ее жизни, и она знала, что будет ждать его и радоваться, когда бы он ни соизволил появиться.

Докки медленно прошла к лестнице, направляясь в свои апартаменты, как услышала голос Афанасьича, громко провозгласившего:

— Ну, по холодненькой, оп-оп!

Она остановилась, заметив свет под дверью, ведущей в диванную.

«С кем это он?!» — Докки подошла, распахнула дверь и в неярком свете нескольких свечей увидела расположившихся за низким столиком, уставленным бутылками и закусками, Палевского и Афанасьича, которые как раз в этот момент премило чокнулись и опрокинули в себя по рюмке явно горячительного напитка.

— Как это понимать?! — Докки грозно сдвинула брови, хотя внутри у нее все запело от счастья, и шагнула через порог.

При виде нее парочка поднялась, и по их блестящим глазам и раскрасневшимся лицам было заметно, что к этому времени они успели изрядно загрузиться «холодненькой».

— Барыня! — радостно воскликнул Афанасьич и развел руками, покосившись на генерала. Палевский в весьма затрапезном виде — без сапог, в чулках, панталонах и незастегнутой сорочке, под которой виднелись бинты, небрежно поклонился, держась рукой за спинку стула.

— Madame la baronne, — глаза его сверкнули, когда он посмотрел на ее наряд — то самое зеленоватое барежевое платье, которое она надевала на бал в Вильне. Его пристальный взор так медленно и чувственно заскользил по ней с головы до ног, отмечая все изгибы фигуры и детали одежды, что Докки покраснела.

— Что здесь происходит? — спросила она, стараясь говорить строго, хотя вид самых дорогих ей людей, уютно расположившихся вместе, наполнил ее душу бесконечной радостью.

— Сделали перевязку его благородию, — Афанасьич показал на корзину с бинтами и корпией, задвинутую под стол, и кружку с заваренными травами.

— Сделал перевязку и напоил раненого водкой… — Докки с укором посмотрела на слугу.

— Ни боже мой! — возмутился Афанасьич. — Его благородие принимают только настойку. Для общего укрепления…

Присмотревшись, она увидела, что и действительно рюмка Палевского наполнена не водкой, а бурой настойкой.

— Настойку, значит, — она сердито взглянула на ухмыляющегося генерала, который напивался с Афанасьичем, в то время как она напрасно прождала его весь день.

— Присаживайтесь, madame la baronne, — Палевский придвинул ей стул. Как ни странно, на ногах он держался твердо, несмотря на значительно опустошенную бутыль с настойкой.

— Вы предлагаете мне пьянствовать вместе с вами?! — поразилась Докки. — Да что же это…

Афанасьич засуетился вокруг столика, переставляя с места на место бутылки и двигая тарелки со своей излюбленной закуской под «холодненькую» — с черным хлебом, ломтями сала, солеными огурцами и грибами.

— Сейчас все приберу, барыня, — шумно стал уверять он ее. — Мы всего чуток-то посидели… Для общего укрепления организму…

Он подхватил салфетку, тарелку и, заявив, что ему нужно отнести это в буфетную, вышел.

Палевский же шагнул к Докки и положил тяжелую руку на ее плечо.

— Вы не предупредили меня, что приедете вечером, — с укоризной сказала ему Докки, с трудом сохраняя самообладание от его близости.

— Это само собой разумелось, — он пожал плечами, явно не собираясь обсуждать свои действия, наклонился к ней и жарко прошептал:

— Тогда в Вильне, когда я увидел вас в этом платье, — легким касанием он провел пальцами по краю ее декольте, — мне безумно захотелось дотронуться до вас вот так и так…

Его ладонь заскользила вверх, погладила изгиб ее шеи и плеча, вновь спустилась к вырезу платья и замерла у груди. Его рука — горячая и настойчивая — обжигала ее кожу.

— Тогда этого было нельзя, а теперь… — его пальцы продолжили путешествие по ее груди, — теперь можно…

Хрипловатый голос Палевского сводил ее с ума.

— Я хотел вас тогда… безумно хотел… С самого начала, — признался он, глядя на нее чарующими глазами, в которых плясали огоньки свечей и загоралось желание. — Еще на виленской площади, когда увидел вас — такую сдержанную и холодную… И вы посмотрели на меня своими спокойными серыми глазами…

Его губы были в опасной близости от ее губ, дыхание отдавало горькой настойкой и той сладостью, которой она никогда не могла вдоволь напиться во время его поцелуев. Докки задрожала. От его слов и прикосновений по ее телу разлилась истома и ослабели колени. Палевский же, продолжая ласки, выглядевшие изощренной пыткой, говорил:

— Вы выглядели настоящей Ледяной Баронессой. Мне так захотелось растопить окружающий вас лед и заставить ваши глаза сиять. И сейчас они сияют, — шепнул он, прижимаясь щекой к ее щеке и потерся об нее, одной рукой поглаживая сзади ее шею, второй проводя по ее груди, животу, опять поднимаясь вверх до декольте, лаская открытую кожу.

— Вы мучили и дразнили меня своей неприступностью, — он шумно выдохнул в ее ухо и зубами прикусил маленькую бархатную мочку. — Но теперь вы — моя… Скажите это, скажите, что вы — моя!

Докки не могла говорить. Она еле дышала, уцепившись за него. Чудом она услышала нарочито шумные шаги Афанасьича в коридоре, отпрянула от Палевского, поправляя платье и приглаживая волосы. Он было насупился, но тут же довольно ухмыльнулся, глядя на ее взволнованный и взъерошенный вид.

— Я… э… — она оглянулась на слугу, который в этот момент вошел в комнату с подносом, на котором стоял фарфоровый чайный прибор.

— Вот, барыня, чайку вам заварил, — сообщил он.

— А мы еще по холодненькой! — одобрительно кивнул ему Палевский и усадил растерявшуюся Докки за стол, не преминув ласково сжать ее талию. — Madame la baronne, почтем за честь, ежели вы присоединитесь к нашей скромной компании.

— Не собираюсь присоединяться, — упрямо возразила она, глядя, как Афанасьич наливает ей вечерний чай с травами, который он заваривал для нее «для укрепления организму и здорового сна».

Палевский тем временем наполнил рюмки себе и Афанасьичу, и Докки не могла не заметить, что генерал, граф, не только не брезговал пить со слугой, недавним крепостным, но и не считал для себя зазорным позаботиться о его рюмке.

Афанасьич же, ничуть не смущенный поступком Палевского, будто все так и должно было быть, поднял свою рюмку и провозгласил тост:

— За нашу баронессу — чтоб с ней и здоровье, и счастье всегда пребывало!

— Buvons а madame la baronne![31] За ваше здоровье! — подхватил Палевский, глядя на нее блестящими глазами, и добавил, даже не сочтя нужным понизить голос:

— …qui renforce et la mienne. Et je vous le prouverai un peu plus tard…[32]

Докки густо покраснела. Палевский же с Афанасьичем лихо чокнулись, хором провозгласили «оп-оп», стоя выпили до дна, с кряхтением закусили и сели, развалившись друг против друга.

— Хорошо идет! — одобрительно сказал Афанасьич.

— Хорошо! — согласился генерал и подмигнул Докки.

— Так вот я и говорю, — Афанасьич продолжил разговор, который они вели до ее прихода. — Я и говорю ему: ты, Захарыч, побойся Бога-то! Таких щук — чтоб более трех аршин — сроду быть не может. Это уж не щука, а кит какой. Захарыч уперся, как осел: нет, говорит, зимой вытянул такую. И тащит меня в сарай — хребет ее показывать. Я, говорит, специально сохранил, чтобы таким невежам, как ты, Афанасьич, показывать. Ну, пошли мы, гляжу, и впрямь: здоровенный хребет, но поменьше трех аршин будет. А Захарыч говорит: ссохся. Где ж видано, чтоб хребет усыхал?

Он с хрустом откусил кусок огурца.

— Как-то приятель мой при мне вытянул здоровенную щуку, — сказал Палевский и подцепил вилкой соленые рыжики. — Измерили: два аршина и три четверти.

— А где выловил? В озере аль в речке?

— В речке, — сказал Палевский и засмеялся, хлопнув себя по коленям:

— На лягушку.

— Это как? — заинтересованно спросил Афанасьич.

— Живца не оказалось, так лягушек наловили — и на крючок.

— Слыхал я, что можно так ловить, но сам не пробовал, — слуга подлил себе водки, а генералу — настойки.

— Ну, за удачный клев! — провозгласил он.

— И за больших щук! — поддержал его Палевский, поднимая рюмку.

Докки пила чай и с интересом прислушивалась к их разговору. Она не раз видела Афанасьича, ловящего рыбу, но представить Палевского, часами терпеливо сидящим с удочкой, было весьма трудно. Тем не менее он оказался заядлым рыболовом.

Наслушавшись вдоволь рассказов о пойманных и упущенных рыбах, под которые так славно пилась «холодненькая», Докки отправилась спать, пожелав веселой компании спокойной ночи.

Готовясь ко сну, она гадала, будет ли Палевский в состоянии прийти к ней в спальню или в подпитии уляжется в гостевой комнате. Она сердилась, что он предпочитает пить с Афанасьичем, а не быть с ней в то ненадолго отпущенное им время.

«Вот, пожалуйста, сидит там и рассуждает о каких-то щуках, — Докки отпустила горничную и легла в постель. — А я опять жду его, хотя он, верно, ужасно пьян…»

Она была бы рада видеть его и пьяным, хотя следовало бы выставить его за порог, если он осмелится… В этот момент снаружи коротко стукнули, дверь распахнулась и на пороге появился пошатывающийся силуэт Палевского, освещаемый свечой, которую он держал в руке.

— Дотти, Авдотьюшка! — нараспев воскликнул он и, осторожно ступая, двинулся через комнату по направлению к ней. Затаив дыхание, Докки смотрела, как он поставил свечу на прикроватный столик, быстро сбросил с себя одежду, лег рядом и… в следующее мгновение склонился над ней.

— Моя Дотти, — шепнул он.

Докки даже не успела опомниться, как его руки обняли и привлекли ее к себе, а губы жадно прильнули к ее губам…

Он опять ушел на рассвете и опять ничего не сказал о времени и месте новой встречи, а Докки так и не решилась его об этом спрашивать. То, что происходило, было слишком хорошо, чтобы быть правдой, но это было, и она боялась случайным словом или действием разрушить установившиеся отношения с Палевским.

«Немножко счастья, — говорила она себе. — Совсем немножко — перед долгой-долгой… разлукой…»

Теперь, когда ее мать прочитала письма Палевского, а он, не скрываясь, приходил к Докки, имя отца ее ребенка не будет секретом для общества. Ей придется долгие годы, может быть, всю жизнь, провести на чужбине, и она заранее тосковала по России, Петербургу, по своему дому. О том, каково ей будет жить без малейшей надежды увидеть Палевского, — она предпочитала не думать.

Глава XI

При воспоминании о прошедшей ночи лицо Докки то и дело заливалось краской. Предположения о том, что после посиделок с Афанасьичем у Палевского достанет сил лишь добраться до постели, оказались несостоятельны: ни изрядное количество выпитой им настойки, ни раны не помешали ему еще долгое время не давать ей спать. И сегодня Докки никак не могла сосредоточиться на своих ежедневных занятиях, мыслями постоянно возвращаясь к его ласкам и словам, которыми Палевский одаривал ее с необыкновенной щедростью.

«Всего две ночи, проведенные вместе, — и я уже привыкла спать в его объятиях», — думала она, уныло глядя в учетную книгу, куда следовало записать текущие расходы и где за все утро появилась лишь одна, и то недописанная строчка. В конце концов она оставила это бесполезное занятие и вновь перебрала полученную сегодня почту, среди которой, конечно, не было записки от Палевского. Докки опять не знала, когда он появится, следует ей ждать его дома или ехать на вечер, куда была приглашена и где могла встретить его с той же долей вероятности, что и накануне.

Днем, когда она уже не находила себе места, разносчик доставил в особняк огромный букет белых гвоздик, к которому была приколота карточка с именем Палевского.

«Даже слова не написал», — подумала она и обрушилась на Афанасьича, давая выход накопившемуся за это время раздражению.

— Вы с графом делаете все, чтобы наши с ним отношения стали известны всем, начиная от слуг и посыльных и заканчивая обществом.

— Это орел вам цветы дарит, я здесь ни при чем, — Афанасьич поставил вазу с букетом на стол и пожал плечами. — Напротив, я всячески скрываю…

— Ты скрываешь! — Докки сердито откинулась в кресле. — А кто, интересно, пускает его в дом в любое время и без доклада? Кто вчера пил с ним в гостевой комнате? Вот уж: рыбак рыбака…

— Чуток приняли для укрепления…

— Знаю я ваше укрепление! Все слуги, верно, уже обсуждают его визиты.

Утром Туся поглядывала на нее с откровенным любопытством и пыталась уговорить барыню надеть не обычное домашнее платье, а более нарядное, намекая на неких гостей, перед которыми стоило появиться в элегантном виде. Следовательно, присутствие генерала в доме, а возможно, и в хозяйской спальне для обитателей дома уже не являлось секретом.

— Если и обсуждают — что с того? Мало какие гости ходят. Никто не знает, что он здесь ночует, — стал уверять ее Афанасьич. — Семен только да Фома-сторож. Я им наказал молчать, они не проговорятся. Остальные лишь видят, что в доме появляется молодой генерал, вот и обсуждают. Как же без этого? Чтобы бабы да языки не распустили? А ежели вы так беспокоитесь о сплетнях, нечего было его в спальню к себе вести и там оставлять.

— Генералу было плохо, — напомнила ему Докки. — Ты же его впускаешь сюда в любое время, когда только ему заблагорассудится прийти.

— Как же не пускать?! Отца нашего младенчика?! Опять же вы по нему с ума сходите уж сколько времени. Да и попробуй его не пусти — сам войдет. Выбрали такого, теперь и терпите. И вот что я скажу, барыня: обвенчаться вам с ним надобно, пока он на войну не уехал, потому как время идет, и скоро видно будет, что вы в тягости.

Докки помрачнела.

— Он не делает мне предложение.

— Так сказать надо! Как ему догадаться, ежели вы молчите, а по вам пока незаметно?

Она только покачала головой. Афанасьич нахмурился.

— Чего бояться? — спросил он. — Я, барыня, так скажу: он человек благородный, дитя свое не оставит.

— Я не хочу, чтобы он женился на мне только по этой причине, — прошептала она.

— А ребенку откуда взяться, коль вы ему не по нраву пришлись? — отмахнулся Афанасьич. — Да и не стал бы он тут пороги обивать.

— Ну, может, ему просто удобно, — Докки не договорила, но слуга понял, что она имела в виду.

— Конечно, вам не надо было ему позволять. Сначала обвенчаться, а потом уж к себе подпускать. Мужик — он на все пойдет, когда ему кто приглянулся, а получить не может. Но теперь поздно об этом говорить, барыня. Одно знаю: он еще с Вильны за вами ходит и только на вас и смотрит. Тяга у него к вам явная.

«Тяга, может, и явная, — подумала Докки. — Но она никак не повлияет на мое будущее и будущее нашего ребенка».

— Барыня, Василий Михалыч пожаловали, — в библиотеке появился озабоченный дворецкий. — Примете, али?..

Ему было строго-настрого приказано не пускать в дом мать и брата баронессы, но об отце слова не было сказано, поэтому он не знал, что делать в случае его визита.

Докки удивленно приподняла брови и кивнула:

— Проведи его сюда.

Отец бывал у нее редко, только по случаю праздников, когда в особняк баронессы прибывали все родственники в полном составе, и никогда не вмешивался ни в какие семейные дела, поэтому его появление теперь у дочери было событием необычайным.

Василий Михайлович вошел в библиотеку, присел на край предложенного кресла и нерешительно откашлялся.

— Как поживаешь? — наконец спросил он, так как Докки молча ждала объяснения причины его визита.

— Благодарю вас, — она сложила руки на коленях и посмотрела на отца — сгорбленного пожилого человека, давно живущего в каком-то своем мирке — тихом и непритязательном.

— Елена Ивановна, твоя мать, — уточнил он, будто она могла забыть об этом, — прислала меня поговорить с тобой.

Докки промолчала. Она догадывалась, о чем пойдет разговор, и ей было неприятно и неловко видеть унижение отца, отправленного исправлять ситуацию, которую уже невозможно было изменить.

— Она говорит, они не хотели тебя обидеть, — продолжал он надтреснутым голосом. — И сожалеет, что так все получилось.

В том, что мать с Мишелем сожалеют об упущенных ими возможностях, Докки не сомневалась. Елена Ивановна не могла знать, поверил ли Палевский той лжи, которую на него обрушили, или нет, но, вне зависимости от этого, им были нужны деньги, потому они теперь наверняка горько раскаивались в некоторых своих поступках и словах.

— Мне не нужны ее сожаления, — сказала Докки. — Так ей и передайте. Отныне все наши родственные связи разорваны. Я не желаю иметь ни с Еленой Ивановной, ни с Мишелем никаких дел. Естественно, я также прекращаю выплату им содержания.

Василий Михайлович подумал, пожевал нижнюю губу и встал.

— Ну, тогда я пошел, — пробормотал он и зашаркал к выходу.

Докки смотрела ему вслед. Он всегда был для нее далеким, почти чужим человеком, и она никогда не испытывала по отношению к нему никаких других чувств, кроме равнодушия, а порой и раздражения из-за его мягкотелости и отстраненности. Но в этот момент вдруг увидела в нем сломленного то ли властной эгоистичной женой, то ли собственным безразличием старика, которого в этой жизни уже ничто не радовало и, видимо, не огорчало. В ее душе шевельнулась жалость: сейчас он приедет в свой постылый дом, где его встретит по сути чужая ему жена и начнет пилить за то, что он, как всегда, ничего не смог сделать. Отец же сядет в свой угол и безучастными глазами уставится в пространство, погруженный в какие-то свои потаенные мысли.

«А о чем он думает? — неожиданно заинтересовалась Докки. — О жене, о детях, внучке? Вряд ли. Вспоминает молодость, в которой, верно, были какие-то радости и надежды на будущее? Предвидит такой же унылый и безотрадный остаток собственной жизни? Что творится у него в душе? Любил ли он кого в своей жизни, ненавидел? Знаком ли хоть с какими чувствами? Или их у него не осталось, за исключением вот этой убийственной апатии ко всему?»

— Я пришлю вам закладные на Ларионовку, — услышала она собственный голос и сама удивилась своим словам. — Теперь поместье будет без долгов. Доходов с него вам хватит…

Василий Михайлович застыл в дверях, потом медленно обернулся. Докки показалось, что его глаза на мгновение ожили.

— Его тут же опять заложат, — сказал он.

— Но имение ваше, — Докки встала, пристально глядя на отца. — Вы вольны…

— Ты же знаешь, я не могу с ними бороться, — плечи его поникли.

— Попробуйте, — она сделала шаг к нему.

— Не могу, да и не хочу, — признался он. — Давно смирился, а теперь и желания у меня нет. Бог с ними, — он помедлил и добавил: — Спасибо! И знаешь… Я всегда боялся, что характером ты в меня уродилась. Но, оказывается, ты можешь постоять за себя. И я… Я горжусь тобой!

Он поднял руку и издали перекрестил ее, благословляя. На глаза Докки навернулись слезы. Впервые в жизни, повинуясь сильному внутреннему порыву, она подошла к нему — не по обязанности, по собственному желанию — и поцеловала в морщинистую щеку. Он на мгновение прижался губами к ее лбу, затем ласково похлопал по плечу и ушел, а Докки еще долго вспоминала этот момент, когда в ее сердце внезапно проснулось теплое чувство к своему отцу.

Чтобы не сидеть дома в ожидании Палевского, она отправилась на какой-то прием — и очень неудачно, поскольку встретила там всю честную виленскую компанию: madame Жадову, Алексу и Мари с дочерьми, Вольдемара и князя Рогозина, который тут же подошел к ней.

— Меня отослали из армии в тыл, — сообщил он. — Уверили, что Главный штаб в Петербурге без меня никак не обойдется.

— Вероятно, так и есть? — улыбнулась она, несколько раздосадованная взглядами присутствующих, с явным любопытством на них взирающих. Жадова оживленно зашепталась со своими приятельницами, которые, вытянув шеи, следили за каждым движением баронессы.

«Мне еще не хватало разговоров, связывающих меня с Рогозиным», — недовольно подумала Докки, слушая князя. Он же пространно и уныло рассказывал ей о походной жизни, что надоела ему до бесконечности.

— На марше все усталые, пыльные, голодные, раздраженные. Постоянные дежурства: ни поспать, ни отдохнуть толком. То ли дело в Петербурге…

Докки только хмыкнула, представив поток жалоб Рогозина, доведись ему не дежурить при штабном начальстве, а идти с арьергардными боями от Вильны до Можайска.

— Видел здесь Палевского, — донеслось до нее. — Вот же везунчик…

— Везунчик? — она недоуменно приподняла бровь.

— Конечно! — воскликнул князь. — Все ему: почет, слава, орден Невского, внимание государя. Даже пустячное ранение — и то обернулось пользой. Меня пуля задела: перевязали — и в строй. Его же — на носилках с поля боя, теперь лечат лейб-медики самого императора.

— Насколько я слышала, он получил не пустячное ранение, — сказала Докки, весьма задетая словами Рогозина, не скрывавшего зависти к Палевскому.

«Сначала нужно повоевать, как он, — подумала она, невольно припомнив момент виденного ею сражения, когда Палевский с саблей наголо на скаку ворвался в гущу неприятельского отряда, — а потом уж судить, кому почести достаются за дело, а кому за дежурства…» Она покосилась на новенький орден на груди Рогозина, будучи наслышана, как штабным раздаются награды за успешный доклад или вовремя поданный рапорт.

— Все — ему, — не унимался Рогозин. — Командование только о нем и говорит, государь навещает его, барышни мечтают поймать хоть один его взгляд, да и дамы только и обсуждают этого героя, — он недовольно посмотрел на Докки.

— Ведь и вы тогда — в Вильне — танцевали с ним и приняли его приглашение на ужин.

— Я танцевала и с вами, — напомнила ему Докки, — и с множеством других знакомых.

— Теперь он здесь околачивается по гостиным, волочится за дамами, как-то подзабыв, что французы в Москве.

— Вы тоже в Петербурге, насколько я могу судить.

— Неужели вы за него заступаетесь?! — Рогозин с удивлением посмотрел на нее. — Только не говорите мне, что он смог растопить ваше сердце.

«Смог и растопил, — с удовольствием подумала Докки, и от этой мысли в груди ее разлилось тепло. — Еще как растопил!»

— Впрочем, этого можно не опасаться, — продолжал князь. — Палевский не любит долгих ухаживаний. Захватывает женщин с налета, как неприятеля. Он не способен долго добиваться расположения какой-нибудь дамы. Говорят, Палевский-де не знает отказов. Да все благодаря только тому, что он выбирает тех дам, которые сами с такой же легкостью меняют объекты своих привязанностей.

— Почему вас так беспокоит Палевский? Он что, получил причитающийся вам орден, звание или увел даму, за которой вы сами не прочь приволокнуться? — спросила уязвленная Докки, хотя должна была признать, что Палевский в отличие от Рогозина за ней действительно ухаживал недолго, и она, подобно другим женщинам, быстро сдалась, не устояв перед его пылом и натиском.

— Вовсе не беспокоит, — пробормотал Рогозин, но было заметно, что лавры знаменитого генерала лишают его сна.

Он наклонился к ней, сжав ее пальцы.

— Вы ведь не обманулись его блеском? — тихо поинтересовался он.

Докки немедленно высвободила руку и отступила, вдруг припомнив рассказ Думской о том, как Палевский некогда разорвал все отношения с некой барышней, заподозрив ту в нарочитом разжигании его ревности.

«Обо мне и так уже ходит слишком много сплетен», — она оглянулась, наткнулась на съедающий ее взгляд Жадовой и поняла, что новый виток обсуждений поведения Ледяной Баронессы не заставит себя ждать.

— Ma chèrie Евдокия Васильевна! — раздался рядом гулкий голос Вольдемара, Рогозин отошел, а Докки стала покорно слушать новости, которыми Ламбург счел нужным с ней поделиться.

— Его светлость, да-с, очень, очень обеспокоен положением дел. Говорят, Бонапарте ищет мира. Армия наша в самом бедственном положении. Москва вся сгорела… да-с…

«Лучше бы я осталась дома», — тоскливо подумала Докки и покосилась на часы, показывавшие, что через четверть часа, не нарушая приличий, можно будет попрощаться с хозяевами.

Она догадывалась, что настойчивые вопросы князя о ее отношении к Палевскому вызваны не ревностью, — Рогозин давно оставил надежды сломить ее упорство и за прошедшее время явно потерял к ней всякий интерес. В его голосе слышалось уязвленное самолюбие, вызванное почестями, оказываемыми графу за боевые заслуги, коими сам князь похвастать не мог.

«Конечно, Палевскому завидуют, отчаянно завидуют менее талантливые, менее храбрые, менее целеустремленные люди, чему, собственно, удивляться не приходится», — Докки наблюдала, как Рогозин подошел к барышням, и те окружили его, с восхищением глядя на красавца в белом адъютантском мундире, но далеко не с тем восторгом и благоговением, с каким взирали на генерала Палевского.

— В провинции, ma chèrie Евдокия Васильевна, патриотизм выказывают во всяких мелочах, — меж тем говорил Ламбург. — Его светлости пишут родственники… Да-с… Так можете представить: дамы боле не говорят по-французски, носят сарафаны и кокошники, тем выражая свое пренебрежение Бонапарте и его сподвижникам. Гражданские чины же отдали предпочтение казацкому платью, пристегивают к нему сабли. Министр полностью одобряет столь похвальную преданность своей стране, да-с…

— Истинные патриоты, — не удержавшись, съязвила Докки. — Ежели бы еще этими саблями кто из них умел фехтовать.

— Предполагаю, господа сии смогут управиться с оружием, — донесся до нее голос Ламбурга, не понявшего сарказма.

— Носить на поясе, верно, смогут, — согласилась с ним Докки.

— Слышал я, у вас очередная размолвка с семьей, — Вольдемар озабоченно посмотрел на нее. — Если позволите, ma chèrie Евдокия Васильевна, заметить, что не след, да-с, не след ссориться с родственниками, кои желают вам только добра…

Он пустился в рассуждения о важности семейных связей, определенно находясь в неведении относительно новых раздоров в семье Ларионовых, о причине которых родственники вряд ли осмелились кому рассказать.

Докки покосилась на Алексу. Невестка старательно отводила от нее глаза и нервно поджимала губы, всем своим видом изображая из себя оскорбленную невинность. Мари вертелась на месте, как на иголках, но вскоре не выдержала и подошла к ним с Вольдемаром.

— Chèrie cousine! Monsieur Ламбург! — проворковала она и так томно улыбнулась Вольдемару, что тот смутился и закашлялся.

Докки с интересом наблюдала, как за улыбкой Мари послала Ламбургу нежный взгляд и защебетала что-то о новой постановке патриотической пьесы в придворном театре, которую все хвалят, а они с Ириной так и не выбрались, поскольку у них нет сопровождения.

— Там и танцуют, и поют, — говорила она таким жалобным голосом, что Вольдемар незамедлительно выразил готовность стать спутником «обворожительной Марии Семеновны и ее прелестной дочери». Он обещал достать билеты в ближайшее время, выразил надежду, что и ma chèrie Евдокия Васильевна также составит им компанию. Докки вежливо, но твердо отклонила это предложение, после чего хотела было уже откланяться. Увы, Мари намертво вцепилась в ее локоть и, едва Ламбург отошел, воскликнула:

— У меня все не было возможности расспросить тебя, каким образом Палевский оказался в твоем доме? Я уж голову сломала — ведь до Вильны вы не были знакомы, и он не мог знать твой адрес. Это Думская ему сказала? Неужто он спрашивал о тебе? Но ты же говорила, что между вами ничего нет.

Она с жадностью всматривалась в лицо кузины, надеясь заметить на нем следы волнения, но Докки смогла сохранить обычную невозмутимость и холодно ответила:

— Не знаю, каким образом граф что узнал, но счел нужным нанести мне визит.

— Алекса сказала, что он появился, когда у тебя были Елена Ивановна и Мишель. Опять просили денег? — Мари фыркнула. — Алекса отвечает уклончиво, но настроение у нее не самое лучшее. А когда она увидела, что к тебе подошел Рогозин, так и вовсе приуныла. Я ей сказала, что у вас с князем ничего нет и быть не может, ведь правильно? Да и Палевский на поверку оказался ужасно грубым. И что только в нем все находят? Мы с Ириной ужасно разочарованы его обращением с дамами. Ты ведь тоже не выносишь дерзких мужчин?

Докки терпеливо выдержала град вопросов и предположений. Убедившись, что Мари ничего не знает ни о письмах, ни о происшедшем накануне скандале, она под благовидным предлогом вскоре оставила кузину, предоставив той для обсуждения лишь несколько скупых фраз, из которых трудно было сделать какие-либо далеко идущие или что-то разъясняющие выводы.

В весьма дурном настроении она вернулась домой и обнаружила Палевского в своей библиотеке.

— Я жду вас уже более двух часов, — заявил он, едва она появилась.

— Конечно, вы предпочитаете, чтобы на вашем месте была я, — огрызнулась Докки. — По-вашему, это мне следует сидеть здесь в одиночестве, боясь и шагу ступить из дома, и ждать, когда вы соизволите появиться.

— Кругом виноват, — он ухмыльнулся, поймал ее руки и прижался к ним губами.

Докки тут же оттаяла: она не могла на него сердиться, когда он был таким милым и уступчивым. В течение всего дня она готовила целую речь, посвященную его недопустимому поведению, но он обезоружил ее ласковой встречей… «…и тем, что пришел ко мне», — подумала она, ругая себя за слабость.

— Вам понравился мой букет? — спросил он, выпуская ее из своих объятий.

— Цветы мне понравились, — Докки поправила платье, следы его поцелуев горели на ее губах и шее. — Мне не понравилось, что вы не сочли возможным сообщить, когда удостоите меня своим посещением.

— Но я и сам не знал, — Палевский нахмурился, а Докки сжала губы, кляня себя за последние слова. Он не привык перед кем-либо отчитываться в своих действиях.

«Я ему не жена, — напомнила она себе, — а всего лишь любовница, у которой нет прав что-либо от него требовать».

— О, женщины, они вечно всем недовольны, — пробормотал он. — Матушка отругала меня сегодня за то, что меня редко видит; вы сердитесь, что я не сообщаю вам о времени своего прихода.

— Мне лишь хотелось бы заранее знать, — начала Докки, но Палевский закрыл ей рот поцелуем, а потом сказал:

— Я все понимаю и, поверьте, делаю все возможное, чтобы увидеться с вами. Меня рвут на части — я не так часто бываю в Петербурге, и вы не представляете, сколько приносится в дом записок с приглашениями, просьбами о встречах, не говоря уже о преследованиях лейб-медиков, жаждущих на мне испытать какие-то новые и, на мой взгляд, сомнительные достижения медицины. Приходят пакеты из Главного штаба, из армии, меня призывают к себе высокопоставленные чины, вплоть до вдовствующей императрицы и государя. Ей-богу, все как-то позабыли, что я был ранен и нахожусь сейчас на излечении, а не на службе.

Он взъерошил волосы и стал похож на мальчишку — с разметавшимися прядями и лучистым блеском прозрачных глаз.

— Кто желает, чтобы я служил украшением вечера — ведь мое присутствие делает престижным любой прием, — невесело продолжил Палевский. — Кто хочет послушать рассказы боевого генерала о сражениях, кто находится в панике после сдачи Москвы и надеется, что я успокою и докажу, что французы не займут Петербург. Одни хотят настроить против Кутузова, другие, напротив, требуют, чтобы я поддерживал партию светлейшего. Сторонники и противники мирных переговоров с Бонапарте пытаются перетянуть меня, каждый на свою сторону. От каких-то приглашений я могу отказаться, но когда вызывает канцлер граф Румянцев, проигнорировать его приглашение не представляется возможным. Вчера я был вынужден поехать к нему, сегодня нанести визит вдовствующей императрице Марии Федоровне — они ратуют за мир с Бонапарте и всячески уговаривают меня занять их позицию и переговорить по этому поводу с императором, который, как они считают, может прислушаться к моему мнению…

Докки начала понимать, как несладко приходится сейчас Палевскому.

— Сегодня я только хотел написать вам записку, что заеду днем, как меня призвали к вдовствующей императрице, и я понятия не имел, когда смогу освободиться. Накануне вечером насилу вырвался из дома, поскольку туда съехалось несметное количество визитеров, чтобы переговорить со мной о войне и политике, выхлопотать для себя или родственников назначения, места или чины и так далее.

— А что с мирными переговорами? — спросила она. — Неужели они возможны после стольких жертв с нашей стороны?

— Некоторые, и среди них граф Румянцев, считают, что мы должны заключить мир с Бонапарте, — сказал Палевский. — Они уверены, что потеря Москвы привела к необратимым последствиям. Армия, мол, разваливается, мужики на грани бунта, общество недовольно тем, как ведется война, и всем грозит разорение, голод и тому подобное.

— Разве армия в столь плохом положении? — удивилась Докки. — Я слышала, что войска отступили организованно и что идет пополнение резервами.

Она припомнила, что нечто такое ей говорил сегодня Вольдемар, впрочем, она его не слушала, более поглощенная собственными мыслями.

— Положение не самое лучшее, — признал Палевский. — Много дезертиров — недавно только за один день выловили около четырех тысяч беглых солдат. Войска очень недовольны сдачей Москвы.

«И Швайген в письме упоминал о таких настроениях своих сослуживцев, выступающих против подписания мира», — подумала Докки, но благоразумно не стала ссылаться на барона, а вместо этого спросила:

— А вы? Вы тоже считаете, что нам нужны мирные переговоры?

— Ни в коем случае! Бонапарте сейчас в ловушке — он зашел слишком далеко и не сможет удержать захваченные территории. В Москве уже голод, окрестности разорены, и французам скоро негде будет брать провиант. Потом наступят холода, им будет еще тяжелее… Это не вояж по Европе, и Бонапарте скоро в этом убедится, если уже не убедился. Не случайно он ищет пути для переговоров с нами.

— От него уже поступали предложения?

— И не одно. Император ему не ответил и даже заявил, что или он, или Наполеон, вместе они царствовать не могут, — Палевский встал и заходил по комнате. Вид у него и вправду был усталый. — Сегодня после приема у Марии Федоровны я встретил государя, и он поинтересовался моим мнением насчет мирных переговоров.

— И что вы сказали ему?

— Что мирные переговоры приведут только к ухудшению настроений в стране. Французы не смогут удержаться в разоренной Москве, силы их значительно ослаблены маршем в глубь России и проведенными боями. Потери их значительны, и от грозного противника, каким они были в начале войны, осталось одно название.

Палевский остановился и посмотрел на нее.

— Только с вами я отдыхаю душой и только с вами хочу проводить время, — сказал он. — Но дела и обязательства все время меня куда-то требуют. Через несколько дней мне придется сопровождать родителей за город на дачу князя Бесковского, — это был известный екатерининский вельможа в отставке. — Видит бог, я вовсе не хочу туда ехать, но он старинный друг нашей семьи, пожилой человек, который хочет видеть меня, и невозможно отказать в этом ни ему, ни отцу с матерью.

Докки, расцветшая от его слов, несколько сникла. Она не хотела расставаться с Палевским и на час, но у него была своя жизнь, в которой ей было отведено лишь определенное место.

— Но этот вечер мы проведем вместе, — он притянул ее в свои объятия. — Надеюсь, вы никуда не собираетесь?

— Нет, — она прижалась к нему. — А завтра будет прием у меня.

— На который я непременно приду, — он потерся щекой об ее щеку. — Хотя лучше, если бы его не было, и мы могли провести и завтрашний вечер только вдвоем.

Глава XII

— Как сегодня многолюдно, — сказала Ольга, увидев гостей, собравшихся у Докки. Пришли не только завсегдатаи вечеров путешественников (за исключением тех, кто был на войне), но и Палевские в полном составе, и Сербины, и княгиня Думская чуть не с десятком своих знакомых.

— Узнали, что будет генерал Палевский, — ответила Докки, посмотрев на графа, окруженного знакомыми. — Он весьма популярен.

Палевский — необычайно красивый и представительный в парадном мундире — поймал ее взгляд и улыбнулся уголками рта. Докки смущенно отвела глаза — смотреть на него и знать, что он ее тайный любовник, было необычайно приятно и волнующе. Казалось невероятным, что именно ей дозволено обнимать, целовать и наслаждаться пылкими ласками этого сейчас неприступного и сдержанного человека. Несколько месяцев назад в Вильне она не смела и мечтать о таком, хотя и тогда желала прикоснуться к нему, изведать теплоту его объятий и нежность поцелуя.

«А теперь я желаю его куда сильнее, — думала она, пытаясь занимать своих гостей и остро ощущая его присутствие, — поскольку узнала наслаждение его страстью. И чем больше я провожу с ним времени, тем сильнее жажду его…»

Она говорила с гостями, но глаза ее нет-нет да искали Палевского, а мысли все время возвращались к проведенному накануне с ним вечеру, тихому, полному удовольствия от общения друг с другом. Они вместе поужинали, разговаривая обо всем на свете, потом долго гуляли по садику особняка, держась за руки, и невинные эти прикосновения доставляли им немалое наслаждение. Но, конечно, этого было недостаточно, чтобы удовлетворить разгорающуюся в них страсть. Их тела все чаще сливались в объятиях, губы все настойчивее искали губы другого, желание все сильнее — до сумасшествия — охватывало их, и потом невозможно было вспомнить, как они сумели добраться до спальни.

— …разве можно там хорошо поесть?! — раздался рядом чей-то настойчивый голос.

Докки встрепенулась, наткнувшись на требовательный взгляд господина Гладина.

— Простите, где? — она смешалась, понимая, что за своими думами совершенно упустила нить беседы.

— В Пруссии, конечно! — воскликнул Рейнец. — Разве можно там насытиться русскому человеку, ежели пруссаки не в состоянии испечь ни нормальный хлеб, ни подать к столу хорошее мясо? Помню, в одной корчме мне на обед принесли молочный суп с несъедобным и каким-то мокрым салатом да яичницу. Пруссаки толка в еде не ведают-с, скажу я вам.

— Зато французы в ней отлично разбираются, — заметил Жорж-Сибиряк. — Супы у них прекрасны, соусы — великолепны, десерт — превосходен, а вино — лучшее в мире.

— Мой французский повар на волне любви к России и ненависти к Бонапарте отказывается готовить французскую пищу, — хохотнула княгиня Думская. — Можете себе представить: заказала я давеча soupe a l’oignon — он мне щей наварил. Каково?!

— Один мой дальний родственник — во времена мира — решил поехать в Европу — попутешествовать, — к кружку присоединилась графиня Логачева, привлеченная аппетитной темой. — А надо сказать, большую часть жизни он провел в провинции и в языках был не силен, в том числе во французском. Потом жаловался, что во Франции все обманщики. Спрашивают его: не хочет ли он отведать свежие пети-пуа, мол, только доставили. Он заказывает, приносят ему горошек, а он в обиде: я кушанье с таким красивым названием ожидал, а они обыкновенный горох на блюде подают…

Все рассмеялись. Сербина-старшая обратилась к Палевскому.

— Граф Поль, а как кормят в Англии? Пудингами и этими… ростбифами? — она подтолкнула к Палевскому свою робкую дочь в очередном белом платьице. — Надин мечтала услышать ваш рассказ об этой стране. Ее весьма интересует география, не так ли, моя дорогая?

Надин потупилась, а взоры всех обратились к Палевскому.

— Пудинги, ростбифы, черепаший суп, — кивнул он с едва заметной улыбкой. — Надобно сказать, мясо, ветчины у них хороши, но пудинги я есть избегал — не пришлись мне они по вкусу.

— Соглашусь с вами, — заметил один из гостей. — Пудинги отвратительны, но супы и ветчины вполне съедобны.

— А что в английской кухне вы бы отметили особо? — поинтересовалась Логачева.

— Чистоту, — усмехнулся Палевский.

— Прекрасно сказано! — хихикнула Думская. Судя по смешку, пробежавшему среди публики, шутку генерала оценили почти все. Лишь графиня Сербина озабоченно нахмурилась.

— На стенах, полах, столах в кухне, которую я наблюдал, — ни пятнышка, — продолжал Палевский. — Плиты, кастрюли и сковороды вычищены так, будто ими ни разу не пользовались. Все бело, светло, просторно — увидеть это было весьма поучительно.

— Иной раз стоит посмотреть чью кухню, чтобы навеки лишиться аппетита, — согласилась Думская.

— Поэтому мы стараемся туда не заглядывать, — рассмеялась графиня Логачева.

— Но зачем вы пошли смотреть кухню? — спросила Сербина-старшая. — Вам, в вашем положении, вовсе не следовало опускаться до осмотра хозяйственных помещений.

— Я никогда не пренебрегаю возможностью увидеть что-то новое и извлечь из этого пользу, мадам, — с поклоном сказал Палевский.

— А как вы восприняли обычай англичан после обеда разделяться на мужскую и женскую компании? — поинтересовался Жорж-Сибиряк. — Надо признать, меня этот обычай весьма удивляет. Англичан никак нельзя назвать варварами, но некоторые их традиции кажутся таковыми.

— В том есть свои преимущества. Ежели вы не стремитесь оказаться в обществе дам, что обычно вызвано желанием увидеть определенное лицо, к коему питаете склонность, — Палевский бросил быстрый взгляд на Докки, отчего ее сердце забилось сильнее, — комфортно провести время в мужской компании, не стесненной присутствием прекрасного пола, за рюмкой хорошего вина и свободными разговорами.

— Или английским джентльменам надобно разгорячить вином свою холодную кровь, прежде чем приступать к общению с дамами, — добавила Думская, озорно поводя глазами. — К счастью, русские мужчины не нуждаются в подобных средствах, чтобы суметь выказать свой темперамент, хотя порой злоупотребляют гораздо более крепкими напитками, чем какой-нибудь портвейн или мадера за английским столом.

— А английские женщины? — спросила Логачева. — Говорят, влажный климат острова в немалой степени способствует белизне их кожи.

— Да, да, — оживилась Думская. — Ну-ка, признавайтесь, Поль, каковы там женщины.

— Как выразился один поэт: англичанок нельзя назвать розами — для этого они слишком бледны, но лилии, по его словам, — вот весьма подходящее слово, — с усмешкой сказал Палевский. — Одеваются они просто, имеют довольно изящные фигуры и приятные лица, в основном белокуры, хотя встречаются и темноволосые. Весьма образованны: даже служанки на постоялых дворах со знанием дела могут порассуждать о поэзии, о романах, ими прочитанных.

— Вы хотите сказать, служанки там обучены грамоте? — удивилась Сербина. — Куда только смотрят их хозяева?! Учить чтению крепостных последнее дело, скажу я вам. Вместо того чтоб трудиться, они начнут читать, наберутся из книг вздорных идей.

Нина Палевская обменялась взглядами с княгиней Думской и осторожно заметила:

— Элен, в Англии нет крепостных, там все свободны.

— Господи, да как же такое возможно?! — искренне поразилась Сербина. — Государство развалится, коли каждый объявит себя свободным и начнет делать, что ему вздумается. Кто ж будет работать? Вы, верно, шутите, дорогая.

— Англия не разваливается уже несколько сотен лет, — сказал Палевский. — Напротив, только крепнет и богатеет. Свободный труд, соразмерно затраченным силам оплачиваемый, служит только на благо процветания страны. Англия и прочие европейские государства тому являются ярким примером.

— Вот странно, — покачала головой Сербина. — По-вашему, выходит, что каждому лакею да служанке надобно жалованье платить? Так и разориться недолго. А на что живут местные помещики? Сами пашут? Воля ваша, вы шутите!

Гости насмешливо переглядывались, пока Палевский терпеливо объяснял своей малопросвещенной родственнице, что всякий работник в Англии получает вознаграждение за труд, земли сдаются в аренду фермерам, благодаря чему аристократия получает весьма приличный доход, а также растолковывал прочие нюансы заморской жизни, столь отличной от привычного российского уклада.

— Не думала, что еще встречаются настолько невежественные дамы, — шепнула Ольга Докки. — Она пребывает в явном шоке от услышанного, многое из которого стало для нее настоящим откровением.

— Видимо, графиня ожидала, что будет обычный светский вечер, — тихо ответила ей Докки. — Могу представить ее разочарование, когда оказалось, что здесь обсуждаются не сплетни, а жизненный уклад дальних и неинтересных ей стран.

— Бабушка говорила, Сербина увязалась за Палевскими, узнав, что на приеме будет граф Поль, — сказала Ольга. — Она все пытается пристроить за него свою дочь и буквально преследует генерала.

Докки покосилась на молчаливую Надин.

— В Вильне Сербина утверждала, что графиня Палевская поддерживает брак своего сына с ее дочерью и чуть не все уже сговорено.

— Нина Александровна хочет, чтобы он женился, — Ольга оглянулась на графиню Палевскую, беседующую с Думской. — Но я пока ничего не слышала о предполагаемой невесте. Конечно, Поль считается выгодным женихом — титул, чин, средства, положение в обществе. Каждая мать мечтает о подобном муже для своей дочери.

Ольга отошла к бабушке, а Докки посмотрела на Палевского. Почувствовав ее взгляд, он повернул голову и улыбнулся ей.

«Как я смогу без него жить? — в панике подумала она. — Без его взглядов, улыбок, прикосновений?.. Как буду засыпать и пробуждаться не в его объятиях? Как смогу перебороть в себе любовь и бесконечную тягу к нему?.. Я стала заложницей собственного сердца и своих чувств, пленницей его страсти и нежности…»

Она вспомнила их первую встречу на виленской площади, когда ее поразили его изумительные глаза, сверкающие и холодные, как бриллианты, и то странное щемящее смятение — сладостное и тревожное одновременно, взволновавшее воображение и душу. Мысленно она перенеслась к прошедшим временам — тем радостям и печалям, что ей довелось пережить за эти месяцы, полные надежд и отчаяния, бесконечной тоски по нему и… любви.

— У вас чудесный дом… — Докки вздрогнула и повернулась. К ней подошла сестра Палевского — Наталья Марьина.

— Небольшой, но очень уютный и изысканный, — княгиня окинула одобрительным взглядом библиотеку, заставленную вдоль стен книжными шкафами светлого дерева. Между ними по одной стороне стены — будто на картинах, обрамленных рамами высоких окон, — виднелись по-осеннему золотисто-багряные кусты и деревья ухоженного сада.

— Наш особняк в Москве большой, совершенно бестолковой планировки, — сообщила она. — Впрочем, подозреваю, что дома уже нет — говорят, после пожаров ничего не уцелело.

Докки удивилась беспечности, прозвучавшей в голосе Марьиной. Сама бы она крайне удручилась, случись что с ее домами — здесь или в Ненастном. И не столько из-за материальных потерь (хотя и это нельзя было сбрасывать со счетов), сколько из-за глубокой привязанности к родным стенам и привычно-домашней обстановке.

— Будем надеяться… — начала Докки, но сестра Палевского только фыркнула.

— Я-то как раз надеюсь, что он сгорел, — доверительно поделилась она, весело поблескивая глазами. — Мужу дом достался по наследству — довольно обветшалое здание, темное и несуразное. Я все уговаривала Марьина продать его и купить другой особняк. Мы даже подыскали подходящий, но у нас перекупили его прямо под носом, а потом настало лето, мы уехали в имение, а там и война началась. Так что для нас все как раз сложилось удачно. Конечно, мы потеряли в деньгах, но Поль поможет — он всегда нам помогает, потому как мы с мужем совершенно не умеем вести дела и обращаться со средствами.

«Неужели и Палевскому приходится содержать своих нерадивых родственников?» — Докки была обескуражена, но тут выяснилось, что под помощью подразумеваются дельные советы по управлению хозяйством и выгодное вложение денег.

— Как Поль во всем разбирается — ума не приложу, но даже наш поверенный прислушивается к его рекомендациям, — говорила Марьина, и в ее словах слышалось восхищение братом, как и горячая к нему привязанность. — Муж смеется, что выгодно женился, поскольку приобрел шурина, с которым как за каменной стеной: решит все проблемы и все сделает. У них между собой сложились прекрасные отношения. Мне остается только надеяться, что будущая жена брата также станет моей доброй подругой.

Докки покосилась на Надин, по возрасту годившейся княгине скорее в дочери, нежели в подруги, и ее захлестнула такая волна привычно-безнадежного отчаяния, что она чуть не задохнулась. Марьина тем временем упомянула о своих детях — их было у нее трое, старшему исполнилось как раз пятнадцать лет, и о муже — он сейчас формировал ополченские отряды в Тверской губернии.

— Поль вечно на службе, я занята семьей, но едва узнала, что брат ранен, оставила детей родственникам мужа и помчалась к Полю вместе с родителями. Зато теперь, хотя и был тревожный повод для нашей встречи, можно насладиться семейной идиллией, — улыбнулась княгиня.

У нее была славная улыбка, как и у графини Нины.

— Младший брат, к сожалению, не смог вырваться со службы — иначе все были бы в сборе, как в старые добрые времена.

— Генералу повезло, что у него такие любящие родственники, — сказала Докки. — Как и то, что вы смогли отыскать его в этой неразберихе после сдачи Москвы.

— О, мы нашли его чудом, — Наталья с любовью посмотрела на брата, что-то рассказывающего внимательным слушателям. — Сперва мы поехали в Москву — искать его в госпиталях. По дороге узнали, что там французы, и лишь часть раненых успели вывезти из города — кого отправили в Рязань, кого — в Тверь, в другие города, некоторых вообще не успели или не смогли вывезти… Словом, мы с мамой были в панике.

Докки сочувственно кивнула, вполне понимая их состояние.

— Тут кстати пришлась известность Поля. Отец смог быстро выяснить, что генерал Палевский в Твери, и мы отправились туда, но в госпиталях его не нашли. Оказалось, адъютант Поля — Матвеев, очень преданный ему офицер, увез брата к себе в деревню под Вышним Волочком, — Марьина покачала головой. — С одной стороны, мы были рады этому обстоятельству — вы не представляете, какой ужас творится в госпиталях, с другой — нам опять нужно было его искать. Когда мы наконец обнаружили Поля, он уже оправился от горячки благодаря хорошему уходу, который Матвеев за ним организовал. Брат был ужасно худ и слаб, страдал от болей, но, едва увидев нас, заявил, что мы должны отвезти его в Петербург.

— Верно, он хотел показаться врачам? — предположила Докки, не в силах поверить, что он так хотел увидеть ее.

— Какое там! Поль их страшно не любит и старается не попадать лишний раз в их руки. Мы так и не поняли, чего он рвался в Петербург — заставил нас выехать на следующий же день и погонял кучеров всю дорогу, хотя от тряски раны его мучили еще сильнее. По приезде рухнул в постель и, можете представить, не встал даже по приезде государя, — Наталья с усмешкой всплеснула руками. — Его величество, впрочем, с пониманием отнесся к своему раненому герою, настоял, чтобы Поль лежал, и прислал ему затем своего лейб-медика. Но на следующий день брат уже поднялся. Надобно сказать, первые дни в Петербурге он держался не столько благодаря силе организма, сколько характера, но теперь, похоже, окреп.

Докки задумалась, насколько родные Палевского посвящены в его личную жизнь. Он не ночует дома, и они наверняка догадываются, что он проводит время у дамы. Вот только знают ли они, кто эта дама, и что думают по этому поводу.

Среди гостей раздался взрыв смеха. Докки и Наталья посмотрели на развеселившуюся толпу, центром которой были Палевский и княгиня Думская.

— На вашем вечере удивительно непринужденная обстановка, — сказала Наталья. — Даже свободнее, чем в московских гостиных, а там общество считается не столь чопорным в отличие от петербургского.

— Рада, если вам нравится, — ответила Докки. — Мне как раз хотелось, чтобы мои гости чувствовали себя как дома.

— Вам это в полной мере удалось! — Марьина бросила на нее лукавый взгляд. — Княгиня Софи Думская — знаете, она близкая приятельница моей матушки, — отзывается о вас самыми теплыми словами. Поэтому мы все хотели познакомиться с вами поближе.

Докки учтиво улыбнулась, отметив про себя, что Марьина не стала расспрашивать ее о родственниках, от Думской, видимо, уже зная, что эта тема болезненна для баронессы.

«Интересно, что еще могла рассказать им Софья Николаевна?» — напряженно думала она, вместе с Марьиной присоединяясь к кружку гостей, обступивших Палевского, который как раз говорил:

— Надобно заметить, хотя там все аристократы знают французский язык, на нем не говорят.

— А на каком же языке они общаются? — удивилась графиня Сербина.

— На родном, madame, — ответил ей Палевский.

Сербина пожала плечами, выразив тем недоумение по поводу странных порядков, заведенных в Англии.

— Это только в нашем обществе почему-то стыдятся говорить на языке родной страны, — сказал генерал. — В Англии дворяне довольно уважают свою нацию, чтобы придерживаться собственных обычаев и языка.

— И то правда, — поддержала его княгиня Думская. — Молодцы англичане, не чета нам. Мы все обезьянничаем, подражая французам. А чем они лучше нас, что с них пример брать?

С этим утверждением никто не стал спорить, признав, что и в русском языке довольно слов, способных передать все те оттенки мыслей и чувств, кои до сих пор считались прерогативой французского языка.

Вскоре общество переместилось из библиотеки в гостиную, куда подали чай и закуски. Разговор шел своим чередом, пока Жорж-Сибиряк не уселся за фортепьяно, желая исполнить несколько шотландских песенок, некогда им выученных. На вечерах Докки редко музицировали, разве что кто-нибудь из гостей хотел познакомить своих собеседников с музыкой или песнями определенной местности. В прошлый раз Жорж — большой виртуоз по части фортепьяно — наигрывал греческие мелодии, теперь он затянул унылую балладу о пастушке и овечках, заблудившихся в вересковых зарослях.

— У вас весьма занимательный вечер, — к Докки подошел Палевский. — Мне доставило удовольствие принять в нем участие.

— Благодарю вас, — Докки чуть порозовела под его взглядом. А он, понизив голос, добавил:

— Но гораздо большее удовольствие мне доставит момент, когда гости разойдутся и мы с вами останемся одни.

Докки только вздохнула. Она сама с нетерпением ожидала окончания вечера.

— Я провожу своих родственников до дома и вернусь, — сказал он и отошел, а Докки как бы невзначай посмотрела на часы. Скоро ужин, а после ужина гости разъедутся.

Слуги зажигали свечи, пока две дамы исполняли дуэтом английскую песенку позапрошлого века о птичке, томящейся в золотой клетке.

— «И птичка выпорхнула вон, едва часов раздался звон», — вскоре допели они и под аплодисменты присели в реверансе.

— Ах, какая чудная песня! — воскликнула Думская. — Я за эту маленькую птичку вся испереживалась. Слава богу, она догадалась, что дверцу клетки забыли запереть.

— Надин знает прекрасный романс о птичке, — возвестила публике Сербина. — Она споет, если кто-нибудь сможет ей подыграть, — графиня впилась взглядом в Палевского:

— Граф, не окажете ли любезность саккомпанировать своей кузине?

Палевский поднялся с места и подошел к Надин, отправленной матерью к фортепьяно. Он почтительно наклонил голову, пока барышня, запинаясь и робея, объясняла ему, что за романс собирается исполнить. Они хорошо смотрелись вместе: высокий темноволосый мужественного вида генерал и тоненькая юная девушка с нежным личиком, обрамленным льняными кудрями.

Наконец Палевский сел за фортепьяно и стал наигрывать известную мелодию, вот уже лет пятнадцать кочующую по гостиным, а Надин затянула:

Стонет сизый голубочек;

Стонет он и день и ночь;

Миленький его дружочек

Отлетел надолго про-о-о-чь…[33]

Голос ее был не слишком силен, но приятен, а Палевский и вовсе оказался великолепным аккомпаниатором. Докки с изумлением и восхищением наблюдала, как его сильные гибкие пальцы легко пробегали по клавиатуре, мягко брали пластичные широкие аккорды, отчего старый романс зазвучал по-новому: задушевно, с надрывной тоскливой ноткой, передающей страдания сизого голубочка. Не только Докки, но и все присутствующие с наслаждением слушали игру Палевского, а едва романс закончился, разразились восторженными аплодисментами. Краснеющая Надин присела, Палевский встал и поклонился. Сербина же, решив, что именно пение ее дочери вызвало столь бурный отклик, довольно заявила:

— Надин у меня весьма способна к музыке и пению, а также к другим наукам, подобающим юным барышням.

Тем временем Палевского не отпускали, наперебой умоляя исполнить еще что-нибудь, по его выбору и на его вкус.

— Коли вы так желаете, я исполню романс… — генерал достал стоящую за фортепьяно гитару.

Присев на табурет, он рассеянно перебрал нежно зазвучавшие струны, Докки же мгновенно перенеслась мыслями в тот чудный июньский вечер, когда Палевский пел, не отводя от нее глаз. Полумрак той комнаты, офицеры, сидевшие вокруг неприбранного после ужина стола, звуки гитары и его обворожительного голоса, его веселый и ласковый взгляд, обращенный на нее, ощущение счастья, охватившее ее тогда, — все представилось так живо, что она вздрогнула, почувствовав, как по коже пробежали мурашки.

Но сейчас, в этой гостиной, полной гостей, Палевский не смотрел на нее. Он склонил голову к гитаре, сделал небольшую паузу, затем решительно взял несколько аккордов и запел:

Холодный взор твоих очей

Не обещал и не лукавил,

Но душу замереть заставил,

Унес покой моих ночей.

Не ведал я, что женский взгляд

Навеки покорит и ранит,

Заворожит, пленит и станет

Дороже всех иных наград.

Докки затаила дыхание. Следя за его чуткими пальцами, которые ласково касались гитарных струн, она напряженно вслушивалась в строчки романса; страстный, проникновенный голос Палевского завораживал, заставляя верить тем словам, которые звучали в тиши гостиной.

Вдали, там, где война и кровь,

В вечерний час, остыв от битвы,

Я повторял одну молитву,

Прося, чтоб свиделись мы вновь.

Неожиданно он вскинул голову, их взгляды встретились. Блики свечей переливались в его прозрачных глазах.

Ты — тайна счастья моего

Ты словно жизни совершенство,

Ты — сердца нега и блаженство,

Ты — лед, и жар, и страсть его.

И терпких губ твоих вино

В чудесный миг испив однажды,

Отведать вновь спешу, но жажду

Мне утолить не суждено.

Тобою лишь одной томим,

Я постигаю неизбежность,

Познав и грусть твою, и нежность,

Стать вечным пленником твоим.

Он вновь склонился к гитаре, а она так и не спускала с него глаз. Сердце ее билось сильно-сильно, чуть не выпрыгивая из груди, а в душе робко расцветала, распускалась вдруг обретшая очертания надежда…

Твои печали утолить,

И радостей твоих коснуться,

В твоих объятиях проснуться…

Ах, что желанней может быть?..[34]

Прозвучали последние аккорды. Затихающие звуки гитары еще несколько мгновений дрожали в воздухе, после чего Палевский резко встал и поставил инструмент на место.

Слушатели заахали, зааплодировали, особо чувствительные дамы достали платочки. Он более не смотрел на Докки, но когда она смогла наконец отвести от него глаза, то к своему ужасу заметила, что на нее очень внимательно смотрит его мать, графиня Нина Палевская, от которой, судя по всему, не укрылись взгляды, которыми обменялся ее сын с хозяйкой вечера — Ледяной Баронессой.

Глава XIII

— В моей душе все перевернулось, и припомнились переживания, которые, к счастью, мне довелось испытать, — растроганная Думская промокнула глаза. — Чей это романс? Никогда раньше его не слышала.

Палевский помедлил, а потом ответил:

— Его написал я.

— Стихи? — уточнила одна из дам с мечтательным выражением на лице.

— И музыку, — он небрежно повел плечами, будто сочинять романсы было делом для него привычным и будничным.

— Что побудило вас написать столь проникновенный романс? — поинтересовалась графиня Логачева. — Впрочем, можете не объяснять. Понятно, что вдохновение снизошло на вас из-за взгляда прекрасных глаз. Ах, как это романтично!

— Возможно, madame, — Палевский поклонился.

— Счастливица та дама, что смогла вызвать в вас подобные чувства, — не унималась Логачева, хлопая генерала по рукаву мундира.

— Молодость, молодость! — Сербина удовлетворенно покачала головой. — У меня перед глазами встал образ мужчины, плененного прелестной юной девушкой.

Она многозначительным взглядом соединила Надин и Палевского и громко зашептала его матери: «смотрятся вместе…», «прекрасная пара…», «как и следовало ожидать…». Обрывки этих фраз доносились и до Докки, пребывавшей в весьма смятенном состоянии, надеясь только, что ей удается сохранять внешнее спокойствие, тогда как внутри нее все дрожало. Ликующая радость, охватившая ее во время исполнения романса, сменялась в ней то опасением, что она неправильно поняла Палевского, приписав услышанным словам собственный, желанный для нее смысл, то беспокойством, что гости поняли, кому адресованы стихи, как заметили и страсть, так явственно прозвучавшую в голосе генерала. Ей казалось, на нее все смотрят, и так и было. Она ловила на себе то лукавый взгляд княгини Думской, то задумчивый — Ольги, пытливые, с долей зависти взоры дам и любопытные — мужчин. Судя по всему, мало кто остался в неведении относительно ее взаимоотношений с Палевским.

«Зачем, зачем он сделал это прилюдно?!» — терзалась Докки, хотя ей было необычайно лестно осознавать, что сила чувства к ней подвигла его не только на написание столь пронзительных и прекрасных стихов. Его не остановило ни присутствие гостей, ни боязнь открыть привязанность своего сердца, тем обнаружив собственную слабость и обнажить перед всеми душу. В этом был весь Палевский — решительный, дерзкий и бесстрашный. Докки хотелось и плакать, и смеяться от раздирающих ее переживаний, но одно было несомненно: редкая женщина могла удостоиться подобной чести от такого гордого и сильного мужчины.

Она не могла смотреть на него, боясь разволноваться и тем окончательно выдать себя, потому попыталась сосредоточиться на словах подошедшего к ней господина Гладина, похоже, одного из немногих на вечере, кто не понял значения только прозвучавшего романса.

— …уверял, что более не будет писать стихами, потому как сии сочинения искусственны и только мешают отражению истинных чувств, заключая их в тесные рамки пусть и изящной формы, — бубнил он.

— Генерал Палевский так сказал?! — очнулась Докки. — Но ведь его романс самым восхитительным образом подтвердил, что поэзия — как ничто другое — способна передать всю полноту и свободу душевных переживаний.

— Генерал? — Гладин удивился. — Не генерал, баронесса, а немецкий поэт, некий господин Гюнтер Тробман, с которым я водил знакомство в Женеве. Уверяю вас, он не смог бы и вполовину столь поэтично передать нежность сердечной привязанности, как это сделал граф Палевский. При этом следует учесть, что генерал — не литератор, не поэт, а военный, офицер, чья жизнь проходит не за конторкой с пером в руках, а в походах и прочих удовольствиях строевой жизни, коих, признаться, я никогда не понимал. Тот же немец только и делал, что марал бумагу, не создавая ничего путного.

Докки машинально кивнула и краем глаза посмотрела на отца и сестру Палевского — они стояли вместе, тихо переговариваясь. У графа Петра было серьезное, даже мрачное выражение лица, княгиня хмурилась и покусывала нижнюю губу, коротко отвечая на слова отца.

После разъезда гостей Докки в беспокойном нетерпении ожидала возвращения Палевского. Она не знала, как теперь с ним держаться, что говорить и делать, когда он ожидает ответа на свое признание.

«Конечно, он понимает, что я неравнодушна к нему, но хочет, чтобы я сказала это вслух, — думала Докки сначала в библиотеке, когда следила за застрявшими на одном месте стрелками часов, а потом — не в силах усидеть на месте — в садике, куда вышла, чтобы вдохнуть свежего ночного воздуха и остудить разгоряченную сумбурными мыслями голову. — Но неужели, неужели ему достаточно лишь моих слов о любви?»

Ей хотелось надеяться на большее — на что она еще совсем недавно не могла и рассчитывать и о чем глупо было мечтать даже втайне, хотя вслед за объяснением в любви далеко не всегда следует предложение руки и сердца. Можно любить одну, в жены же взять совсем другую. Вновь и вновь ей приходила на память брошенная Палевским реплика: «Или вы предполагали, что прежде я женюсь на вас?» — слова жестокие, пусть сказанные в запале во время ссоры. Но раз они были произнесены, значит, он подозревал, что она — как и многие другие его любовницы — может помышлять об узаконивании их отношений, и ясно дал ей понять, чтобы она не строила планов на этот счет. Если предположить, что под влиянием чувств к ней он переменил свою позицию, то теперь, когда его родные узнали, с кем он проводит ночи, они несомненно будут против того, чтобы Палевский связал себя какими-либо обязательствами с двадцатишестилетней вдовой.

«Вместо того чтобы радоваться, я умираю от сомнений и беспокойства», — корила себя Докки. Она пыталась прогнать тревожные раздумья и припомнить строчки романса, но от волнения смогла лишь восстановить в памяти «ты — тайна счастья моего» и твердила эти слова как заклинание, пока не отворилась дверь в сад и в ее пролете не показался высокий силуэт мужчины.

Мгновенно растеряв все мысли, Докки поспешила к нему — в его раскрытые объятия, в которых она с наслаждением укрылась от дум, ее снедающих.

— Вы замерзли? — наконец спросил он, но она только помотала головой, уютно устроившись у него на груди, надежно прикрытая его меховым плащом.

— Пойдемте в дом, — он потянул ее к дверям. — Видит бог, я еле выдержал эти часы, сгорая от нетерпения остаться с вами наедине.

Его голос обволакивал, руки, крепко поддерживая, увлекали за собой, в спальню, где, торопливо освободившись от одежды, они ласкали и любили друг друга, пока в изнеможении не растянулись рядом на измятых простынях.

— Вам понравился романс? — спросил он, касаясь губами ее волос, разметавшихся по подушке.

— Очень понравился, — Докки погладила его плечо, в который раз поразившись шелковистости его кожи. — Но неужели у меня действительно был такой холодный взгляд?

— Ледяной, — ухмыльнулся Палевский, целуя ее шею. — Вы сидели в коляске и с осуждением смотрели на меня.

— Напротив — я была покорена той сценой, — запротестовала она. — Вы проявили такое участие к девочке, бросившей ленты, и меня это ужасно растрогало. И потом, когда я увидела ленточку, вплетенную в пряжку уздечки…

— А, так вы заметили?

— Конечно, хотя вы так на меня накинулись тогда…

— Вы не остались в долгу, заявив, что я вам совершенно не нравлюсь. Неужели я вам действительно не нравился? — голос его стал бархатным. — В то время как я совершенно потерял от вас голову.

— Вы потеряли голову? — Докки засмеялась, уткнувшись носом в ямочку у его ключицы. — Никогда не поверю, что вы способны на нечто подобное.

— Полностью и бесповоротно.

— Да вы обрушились на меня, как лавина, заявляя, что я сплошь состою из айсбергов и торосов.

— Мне хотелось увидеть огонь в ваших спокойных глазах. И я его увидел, и тогда окончательно погиб.

— И поэтому вы говорили мне колкости?

— Но вам это нравилось, признайтесь.

— Нравилось, — согласилась Докки, — и ужасно раздражало. Вы будто хотели вывести меня из себя.

— Очень хотел, — Палевский перевернулся на бок, чуть слышно охнул, устраиваясь поудобнее и притягивая ее к себе.

— Ваша рана! — встревожилась Докки.

— Почти зажила, — сказал он. — Афанасьич постарался на славу.

Он стал покрывать ее лицо поцелуями, настойчиво ища ее губы, которые она охотно ему подставила.

— Мне так хотелось, чтобы исчез неприступный вид, который вы на себя весьма успешно напускали, и порой мне это удавалось, — Палевский облокотился, приподнимаясь и вглядываясь в ее глаза. — Я упустил вас в Вильне, но поймал у Двины, а усердный подручный государя, что уничтожил переправу, сам того не ведая, помог нам увидеться вновь.

— А… вы знали, что мост сожжен? — задала Докки вопрос, поиски ответа на который некогда изрядно ее помучили.

Палевский хмыкнул, перебирая пряди ее волос:

— Нет, не знал — эта переправа лежала в стороне от пути следования войск. Хотя должен признаться, что намеренно скрыл от вас наличие еще одного моста неподалеку от места нашей встречи, по которому поезд с ранеными был переправлен на другую сторону реки. Но я не мог расстаться с вами так скоро.

— Я была рада провести с вами эти часы, — прошептала она. — И тому, что все так сложилось. Но… но ведь не выйди я ночью на балкон…

— Но вы вышли…

— Это получилось случайно. Мне приснился сон, будто меня окружают французы, а вы ранены, — она вздрогнула, вспомнив, как проснулась от страха.

— А я мысленно молил вас услышать меня… Так и произошло.

— Я думала, вы уйдете, когда… Когда я не смогла доставить вам удовольствие, — ей было неловко вспоминать тот случай, но ей нестерпимо хотелось узнать, почему он тогда остался и утешал ее.

— Господи, как я мог уйти от вас?! — удивился Палевский. — Мне нужно было не просто удовольствие — мне нужны были вы. Я догадывался, что замужество ваше было несчастливым, хотя не мог и представить, что настолько. И тем скорее мне хотелось вас утешить и показать, что близость мужчины и женщины может быть прекрасна.

— Значит, вы не поверили тем сплетням? — Докки мысленно перенеслась к сцене на террасе дома польского князя, когда они с Палевским оказались свидетелями разговора Жадовой и Байковой.

— Нет, — он покачал головой.

— Но вы решили познакомиться со мной именно после того, как услышали эти сплетни, — заметила Докки.

— Я хотел познакомиться с дамой, увиденной мною на виленской площади. Признаюсь, вы заинтриговали меня — никогда еще ни одна женщина не смотрела на меня с таким неудовольствием.

— Конечно, вы привыкли, что все от вас в восторге, — хмыкнула Докки.

Палевский рассмеялся и сжал ее в объятиях.

— То, что эта сердитая дама оказалась баронессой Айслихт, стало для меня неожиданностью. Но это было уже неважно.

— А почему вы — после… после нашей размолвки — приехали ко мне? — Она все же решилась расспросить его о том неожиданном появлении после ссоры.

— Вы ничего не ели.

— То есть?!

— За обедом вы ничего не ели, — пояснил он. — И еще… У вас был такой растерянный вид, когда я говорил о письмах, будто вы не понимали… Словом, я решил еще раз все прояснить.

«И еще узнал от Ольги, что напрасно ревновал меня к Швайгену…» — подумала Докки.

— Когда же я приехал и увидел их в ваших руках, — продолжал Палевский.

— …то предложили мне их выбросить, — напомнила она.

— Да. Увидев свои письма, я решил, что совершил ошибку, явившись к вам, но вы так смотрели на меня, что невозможно было ошибиться в вашем ко мне отношении. И я был бы болваном, если бы ушел из-за этих злосчастных писем.

— Они не злосчастные! — воскликнула Докки.

— Но причинили нам достаточно невзгод. Впрочем, все равно я не мог удержаться, чтобы не прижать вас к сердцу. А потом… Вы знаете, что случилось потом.

— Я тогда ужасно перепугалась! И так обрадовалась, когда Афанасьич сказал, что хотя рана еще плоха, но не опасна.

— Обрадовались, когда я чуть не рухнул в обморок?! — делано ужаснулся он.

— Обрадовалась, что из-за этого вам пришлось остаться у меня.

— И оказаться полностью в ваших руках, — Палевский поцеловал ее пальцы и вновь обнял. — Впрочем, я ничуть тому не возражаю. Кстати, хотел спросить у вас… Я позволил себе некоторую вольность…

— И не одну, — хмыкнула Докки. Его рука как раз в этот момент позволила себе весьма смелую ласку.

— И многие еще впереди, — пообещал он таким голосом, что она покраснела.

— В романсе я обращаюсь к вам на «ты», — продолжил он уже серьезным тоном.

Докки не могла того не заметить. Подобное обращение предполагало особую, задушевную близость и доверие. Но сама она никогда бы не осмелилась…

— Вы позволите мне… Ты позволишь мне? — Он приподнялся, склоняясь над ней, и пламя одинокой свечи загорелось в его глазах.

— Ты, — Докки протянула руку, кончиками пальцев ласково провела по его щеке, и, понимая, что он ждет, сказала: — Я покривила душой, сказав когда-то, что ты мне не нравишься. Ты нравился мне, отчаянно нравился, но я боялась… боялась не только близости с тобой, но и собственных чувств.

— Но теперь уже не боишься? — губами он коснулся уголка ее губ.

— Я счастлива быть с тобой, — прошептала она, ощущая его желание и задрожав от страсти, мгновенно в ней вспыхнувшей. — Бесконечно счастлива…

Докки потом долго перебирала в памяти их ночной разговор, и сказанные друг другу слова не оставляли ее и утром за завтраком, и после — во время прогулки по парку, куда она отправилась в компании Ольги и княгини Думской.

— Как мне вчера понравилось общаться с вашими путешественниками, — сообщила ей Софья Николаевна, едва они вступили на дорожки парка. За редкими дождями держалась удивительно теплая погода, и солнце на голубом небе пригревало почти по-летнему.

— Интересные люди, занимательные разговоры, — продолжала Думская, — а не перемывание косточек ближним. Граф Поль сразил своим романсом, — княгиня покосилась на молчаливую Докки и хихикнула. — Надо же, мальчик влюбился! Узнать бы еще в кого, — она похлопала свою спутницу по руке.

— Это мог быть обычный романс, — осторожно заметила Ольга, шедшая с другой стороны от княгини. — Не обязательно влюбляться, чтобы написать стихи о любви. Хотя, должна признаться, граф исполнил романс с большим чувством.

— Страсть, страсть звучала в каждом его слове! Нет, точнее будет — любовь. Да, любовь! — Думская вновь хихикнула, а у Докки закололо подушечки пальцев.

— На следующей неделе мы уезжаем в деревню на именины моей сестры, — сказала княгиня. — Не хотите ли поехать с нами?

— Благодарю вас, но… — Докки замялась.

— Понимаю, понимаю, — Софья Николаевна вновь похлопала ее по руке и заговорщицки подмигнула. — В городе вам сейчас куда интереснее.

«Конечно, она понимает, — Докки покосилась на довольное лицо пожилой дамы. — И радуется, что я не упускаю возможности взять от жизни то, что та мне преподносит…»

— О, Нина! — княгиня замахала зонтиком своим приятельницам, шедшим навстречу, среди которых были Нина Палевская с дочерью, Сербины, графиня Мусина и еще несколько общих знакомых. Дамы приблизились. Послышались приветственные восклицания, обмен репликами о погоде и последних новостях.

— Как я жалею, что не посетила ваш прием, — сказала Мусина Докки. — Все в один голос твердят о восхитительном вечере. В следующий раз уж не пропущу.

— Я буду рада видеть вас у себя, — вежливо ответила Докки, прекрасно представляя, что за разговоры сейчас ходят по светским салонам о вчерашнем собрании путешественников.

«Все равно, — с горечью подумала она, — все равно скоро ни Палевского, ни меня не будет в этом городе», — и украдкой покосилась на графиню Нину, беседующую с Думской.

— Моя дочь пела романс, — сообщила Сербина Мусиной. — Ей так аплодировали! Жаль, конечно, что не было танцев — Надин прекрасно танцует. Все же я считаю, домашние вечера непременно должны включать танцы. Ведь для молодежи это самое лучшее времяпрепровождение!

Сербина подхватила Мусину под руку и повела по аллее, делясь с ней своей точкой зрения на программу светских вечеров. За ними в компании приятельниц двинулась Думская, громко жалуясь на ревматизм, ее измучивший. Ольга и Натали Марьина обсуждали новости из армии, Надин шла с ровесницей — юной дочерью Мусиной, а возле себя Докки увидела Нину Палевскую.

Неловко крутя зонтик в руках, графиня заговорила о вчерашнем приеме, медленным шагом следуя за остальными.

— Признаться, в Москве существовало много салонов, — сказала она. — Политические, исторические, литературные, музыкальные, но о собраниях путешественников я никогда не слышала. Весьма оригинально и занятно. Как вы догадались, что подобные вечера могут быть так интересны?

Докки коротко рассказала ей о своем увлечении географией и записками путешественников, что и натолкнуло ее на идею создания подобного салона. Она напряженно ждала, когда разговор зайдет о Палевском, одновременно надеясь, что графиня все же не осмелится затронуть столь щекотливую тему.

— Мы просто в восторге, — тем временем продолжала Нина со своей застенчивой улыбкой, что так шла к ее задумчивым глазам и тонким чертам лица. — Граф Петр теперь загорелся идеей отправиться путешествовать по Европе после войны — конечно, когда там установится мир. А пока мы ужасно переживаем за Поля. Его рана заживает, и скоро ему вновь отправляться на войну.

Она обернулась к Докки и без перехода спросила:

— Вы давно с ним знакомы?

Докки обреченно вздохнула и ответила:

— Мы познакомились в Вильне перед войной.

— Ах, да, я слышала, что многие поехали в Вильну, когда туда отправился государь.

«Теперь она решит, что я, как и многие легкомысленные дамы, помчалась в Вильну в поисках развлечений», — обреченно подумала Докки, но не стала объяснять графине причину своего вояжа в Литву. Вряд ли ее жалкие попытки оправдать свой поступок смогут что-то изменить.

— Мы с мужем очень хотели поехать в Вильну к Полю, но он был против, — продолжала Палевская. — Говорил, что опасно находиться рядом с границей, и если начнется война, мы окажемся в непростой ситуации. Словом, он запретил нам приезжать, хотя Элен… Знаете ли, она моя кузина — жена троюродного брата, — уточнила графиня, — со своей дочерью поехала-таки в Вильну и выбралась оттуда только с помощью Поля. Он очень надежный.

Докки кивнула, полностью соглашаясь с последним постулатом.

— А как вы уехали из Вильны? Вам также помог мой сын?

— Нет, — сухо ответила Докки и поддела носком ботинка опавшие ржавые листья. — Я покинула Вильну еще до начала войны — в первых числах июня.

— Но потом — я слышала — виделись с Полем у Двины?

«Это она узнала от княгини? — Докки метнула в спину Думской убийственный взгляд. — Или… ей об этом рассказал Палевский?»

— Случайно, — сказала она. — Узнав о приближении французов, я поехала в Петербург из своего имения под Полоцком, и по дороге неожиданно натолкнулась на корпус генерала. Граф был так любезен, что выделил сопровождение, которое препроводило меня со слугами за Двину.

— Понимаю, — Нина кивнула, казалось, больше своим мыслям, нежели услышанному рассказу.

«Что она знает? — тревожилась Докки. — Вчера она догадалась о нашей связи из-за романса и неосторожных взглядов, но у Палевского и раньше были любовницы, — она поежилась от этого, неприятного для нее слова. — Вряд ли графиня имела с каждой из них беседы — ее не касается, с кем проводит время ее сын. Наверное, ее обеспокоили высказанные им чувства, но, предостерегая его от нежелательной связи, она должна говорить с ним — не со мной…»

— Поль, он так занят своей службой, — почему-то робко заговорила графиня. — Я давно мечтаю, чтобы он остепенился, женился, подарил мне внуков. Он может сделать самую блестящую партию, но пока никак не выберет, — она замялась. — Княгиня упоминала, что вы давно потеряли мужа, и детей у вас нет…

«Детей нет, не считая того ребенка, который зреет сейчас во мне. Вашего долгожданного внука, мадам Палевская. Вы же считаете меня бесплодной и совсем неподходящей женой своему сыну. Не переживайте: он вовсе не намерен на мне жениться», — мысленно высказав это все графине, Докки ускорила шаг. Понятно, что все это было сказано Ниной не случайно. Верно, на семейном совете — Докки вспомнила, как после романса помрачнели отец и сестра Палевского — было решено переговорить с «ледяной баронессой» и намекнуть ей, чтобы она оставила в покое их сына и брата.

— Нет, детей у меня нет, — пробормотала она, желая только догнать своих спутниц и тем прекратить этот мучительный для нее разговор.

— Знаете, я всегда склонялась к тому, чтобы Поль женился не потому, что так надо, не из-за происхождения девушки или ее приданого, связей — у него самого этого в избытке. И не на красивой внешности или хорошем характере, — сказала графиня. — Мне хотелось, чтобы он женился по любви и был счастлив в браке так, как можно быть счастливым только с любимым человеком. И я — вся наша семья — мы будем рады принять ту девушку… женщину, которую Поль изберет для себя, руководствуясь собственным сердцем и чувствами.

Докки, оторопевшая от подобных слов графини, замедлила шаг и посмотрела на Палевскую. Та улыбнулась, ласково глядя на нее, и повторила:

— Чтобы только он был счастлив…

Глава XIV

Итак, графиня Нина не возражала, чтобы ее сын женился на Докки, и недвусмысленно ей об этом намекнула. Теперь дело было за Палевским. Решит ли он для себя, что ему нужно: необременительная связь с женщиной, от которой, по его собственным словам, он потерял голову, или женитьба, которая свяжет его обязательствами с той, что и так принадлежит ему душой и телом.

Вернувшись с прогулки, Докки заметалась по дому, не зная, что ей делать. Она все не решалась сообщить ему о своей беременности, боясь, что он разозлится на нее, заподозрив ловушку. Он же, судя по всему, рассчитывал, что она будет ждать его возвращения в Петербург после войны, а ей нужно было или уезжать — и тем прерывать их связь, или оставаться, что было возможно только в качестве его жены.

Ей казалось, она сойдет с ума от этих мучительных мыслей, и в последующие дни то приказывала паковать вещи для отъезда — часть их в закрытых сундуках и ящиках стояла в подвале, — то останавливала сборы, намереваясь при первом же удобном случае признаться в своем деликатном положении. Но никак не могла улучить момент для серьезного разговора с Палевским, все откладывая и откладывая его на какое-то более подходящее время. Он же ничего не говорил о своих намерениях, разве что порой она ловила на себе его задумчиво-пытливый взгляд и надеялась, что он все же размышляет о будущем их отношений, сейчас неопределенных.

Они проводили вместе много времени, будто хотели впрок насытиться друг другом, а предстоящая разлука неумолимо приближалась, с каждым днем ввергая Докки во все более паническое состояние.

Накануне отъезда Палевских за город у графини Мусиной состоялся бал по подписке с благотворительным базаром, средства от которого должны были пойти на нужды армии. Докки не хотелось на него ехать, но она давно обещалась, да и принимала непосредственное участие в его организации. Палевский со своей семьей также собирался там быть, что только и примирило Докки с необходимостью выхода в свет.

«Чем сидеть здесь в одиночестве, изнывая от ревности и тоски, уж лучше поехать на бал, — думала она, застегивая на себе цепочку с сапфировым кулоном, идеально подходившим к ее синему длинному вечернему платью. — И наслаждаться взглядами и затаенными улыбками Палевского, ко мне порой обращенными…»

Она взглянула на себя в зеркало, поразившись, как всего за несколько дней изменилась ее внешность. Вместо бледной и усталой женщины с печальным выражением лица, на нее блестящими глазами смотрела помолодевшая хорошенькая дама с нежным румянцем на щеках, губы которой так и норовили сложиться в счастливую улыбку, несмотря на сложность и неясность ее положения.

Бросив последний взгляд на свое отражение и поправив приколотую к волосам ленту, Докки сошла вниз, где у лестницы наткнулась на Палевского, в эту минуту вошедшего в дом.

— Только от сенатора, — пояснил он, оглядывая ее таким взглядом, что она немедленно зарделась. — По дороге домой решил заехать, поскольку не видел вас уже несколько часов. Но почему на вас длинное платье? Вы разве не собираетесь танцевать?

— Нет, — покачала головой Докки.

— Что вдруг? — он поднял бровь и с беспокойством произнес: — Вы нездоровы?

— Здорова.

— А, не хотите танцевать с господином Ламбургом? — насмешливо спросил Палевский.

— И это тоже, — кивнула она. — Вы все равно не танцуете, а мне…

— С чего вы взяли, что я не танцую? — удивился он.

— Но ваши раны…

— Они уже зажили.

— Не совсем, — от Афанасьича Докки знала, что рана на боку только-только стала затягиваться.

— Но я могу и хочу танцевать с вами — вы ведь не откажете мне в этом?

— Как вы можете танцевать, когда ваш бок еще болит?

Он ухмыльнулся, и Докки поспешно добавила:

— К тому же вы сказали моей кузине, что здоровье не позволяет вам…

— Не позволяет танцевать с ее дочерью, — Палевский пожал плечами. — На вас силы у меня всегда найдутся. Так что, моя любезная Дотти, подите, переоденьтесь. И никому не отдавайте польский, вальс и контрданс.

Он поцеловал ее и подтолкнул к лестнице, шепнув:

— И не опаздывай.

В ней так сладко отозвалось его «ты», а предстоящие с ним танцы переполнили ее таким пьянящим чувством легкости и радости, что она невероятно быстро обрядилась в весьма легкомысленное платье из голубовато-зеленого газа — с низким декольте и воздушной юбкой, ощущая себя удивительно молодой и беззаботной.

Когда она с Ольгой и Думской, заехавшими за ней по дороге, вступила в огромную, сияющую золотом и зеркалами бальную залу, десятки голов впились глазами в Ледяную Баронессу, десятки голосов загудели, обсуждая ее появление. Докки в который раз подумала, каково ей будет танцевать на глазах у всех с Палевским.

«Все равно, — подумала она, гордо поднимая голову, — пусть сплетничают и завидуют: ведь самый красивый и достойный мужчина принадлежит мне — хотя бы на этот вечер…»

— Как взбаламутились, — хихикнула Думская и похлопала ее по руке. — Помню, ухаживал как-то за мной один князь… Надобно сказать, среди дам он пользовался огромной популярностью и каждая хотела его увлечь. Но он видел только меня. Ох, как мне завидовали — приятно вспомнить!

— Бабушка! — подала укоризненный голос Ольга.

— А что такого я сказала?! — удивилась княгиня.

Докки с трудом сдержала смешок, высматривая в толпе высокого темноволосого генерала. Его она не увидела, зато заметила среди гостей свою мать, Мишеля с женой и дочерью, Вольдемара с Мари и Ириной, Жадову с дочерьми, Жени Луговскую в окружении кавалеров и Сандру, беседующую с князем Рогозиным — как раз в этот момент та повернула голову, увидев Докки, и окинула ее весьма неприязненным взглядом.

— Кузина ваша последнее время всячески обхаживает этого Ламброда, — от проницательных глаз княгини ничего не могло укрыться. — Давеча видела их в театре. Она перед ним стелилась — незнамо как. Он же, дурень, похоже, никак не сообразит, что происходит. Ох, дорогая, уведет она немца этого у вас из-под носа — славная получится парочка.

— Хорошо бы, — пробормотала Докки, сердце которой кувыркнулось при виде Палевского, входившего в залу со своими родными и Сербиными. Ангел в белом опирался на его руку, скромно потупив глазки.

— Мамаша-графиня все Полю свою дочку подсовывает, — радостно сообщила Думская. — Будто такая девица может его прельстить. Нина, правда, говорит…

Она не успела рассказать, что говорит мать Палевского. К княгине подошли приятельницы, и дамы завели оживленный разговор о шее Думской, которая вдруг вздумала плохо поворачиваться.

Докки с Ольгой отошли в сторону в ожидании начала танцев. Подруга рассказывала об очередном письме от Швайгена, только сегодня полученном, и горела желанием поделиться свежими новостями из армии, хотя ее сияющие глаза скорее указывали на то, что если между ними еще не все обговорено, то это произойдет в ближайшее время. Докки оставалось только радоваться за подругу, так неожиданно нашедшую свое счастье, не забывая издали наблюдать за своим счастьем в виде Палевского, раскланивающегося со знакомыми на другом конце зала.

Наконец зазвучала музыка, возвещая о начале бала. Пары, танцующие польский, начали выстраиваться в центре залы.

— Madame la baronne, — из толпы появился Палевский, поздоровался с Ольгой и подал руку Докки.

Их выход не остался незамеченным. Зал вновь загудел, заволновался, провожая взглядами знаменитого генерала и Ледяную Баронессу. Докки было поежилась — она не привыкла к подобному вниманию общества, но под смеющимся взглядом Палевского обрела недостающую ей уверенность в себе.

— Не поддавайтесь, — сказал он. — И привыкайте находиться в центре внимания, уж коли рискнули иметь дело со мной.

— Постараюсь, — ответила она, заражаясь его улыбкой.

С хоров прогремели первые торжественные аккорды польского, кавалеры поклонились дамам и повели их по зале. Докки с гордо поднятой головой шла с Палевским, опираясь на его руку, и в душе ее поднималось и пенилось упоительное восхищение от сверкающей огнями роскошной залы, величавой громкой музыки и своего спутника, сейчас сдержанного и подтянутого в глазах других, но для нее такого близкого и родного. Нет-нет, она поглядывала на его точеный профиль, на сверкающие ордена на парадном мундире, отмечая изящество и плавность его походки, элегантность движений, наслаждаясь возможностью идти рядом с ним и чувствовать прикосновение его руки.

Многие барышни и дамы жадными взорами следили за Палевским и, верно, мечтали танцевать с ним.

«А то и оказаться в его объятиях…» Докки смутилась, когда поняла, какое направление приняли ее мысли.

— Вам очень идет это платье, — Палевский, словно догадываясь, о чем она думает, окинул ее таким красноречивым взглядом, что у Докки на щеках вспыхнул румянец.

— Хотя виленское зеленое, пожалуй, останется для меня любимым вашим нарядом, — не унимался он, и она не могла не вспомнить, как он ласкал ее в том платье. По его вспыхнувшим глазам стало понятно, что и он думает о том же.

— И надеюсь воспользоваться своим правом и вашей отзывчивостью, — заявил Палевский, — чуть позже…

Докки чуть не споткнулась, но была поддержана сильной рукой.

— Осторожнее, — ухмыльнулся он.

— Прекратите меня… сбивать, — прошептала она и покосилась по сторонам, надеясь, что их никто не слышит.

— Но ведь вам это доставляет удовольствие, — ничуть не смущаясь, возразил он.

Докки только открыла рот, как Палевский поклонился и повернул направо, показывая ей налево, куда она и направилась, сердито на него покосившись. Он ухмыльнулся. Идя по зале цепочкой с другими дамами, Докки все время чувствовала на себе его обжигающий взгляд.

«Как все изменилось по сравнению с Вильной, где я танцевала польский с Вольдемаром и лишь издали могла любоваться генералом с прозрачными глазами, не будучи с ним тогда даже знакома…»

В конце залы они вновь встретились и пошли вместе. Палевский заговорил уже на нейтральные темы, продолжая при этом смотреть на нее, от чего у Докки слабели колени и кружилась голова.

После польского он не отошел от нее, и вскоре она вальсировала в его объятиях.

«Какое значение имеют пересуды, обсуждение и зависть в глазах окружающих, если его присутствие делает меня такой счастливой?» — думала Докки, когда по окончании вальса Палевский отправился приветствовать очередных знакомых, а она пошла разыскивать Думскую и Ольгу. То и дело ее останавливали — все вдруг загорелись желанием с ней пообщаться. Дамы, не скрывая любопытства, оглядывали ее придирчивым оком, желая понять, что могло привлечь Палевского в Ледяной Баронессе, кавалеры загорелись желанием поближе познакомиться с любовницей знаменитого генерала и ангажировать ее на все оставшиеся танцы — от начавшейся мазурки до котильона.

— Благодарю вас, но, увы, я не танцую котильон, — говорила она очередному господину, когда рядом с ней появился Мишель и, подхватив под локоть, увел в незанятую нишу подле окна.

— Ты выставляешь себя на посмешище! — заявил он, глядя на нее злыми глазами.

— Тебе что за дело? — ответила Докки, стараясь сохранять спокойствие, но сердце ее невольно екнуло. Ей нелегко давался разрыв с родными, хотя иначе поступить было невозможно.

— Постеснялась бы афишировать свою связь, — продолжал Мишель. — Ты отвернулась от родных ради какого-то проходимца, который скоро бросит тебя.

— Он не проходимец, — Докки посмотрела сквозь толпу на Палевского. Он стоял с каким-то важного вида чином и в этот момент взглянул на нее, увидел рядом Мишеля, нахмурился и было шагнул по направлению к ним, но Докки покачала головой: она была в силах сама справиться со своими родственниками.

— Он уедет в армию и не вспомнит более о тебе, — говорил тем временем Мишель.

— Зато у меня останутся чудесные воспоминания, — отвечала Докки.

— Ты злишься теперь, — заявил он. — Но поставь себя на наше место. В то время, как мы еле перебиваемся без средств, ты сидишь на деньгах и не пользуешься ими. Посмотри на себя: когда ты последний раз сшила себе наряд или купила драгоценности? Ты несколько лет ходишь в одном салопе, ты даже ни разу не путешествовала, да и упряжки у тебя все те же, что ты приобрела пять лет назад. Твои лошади уж состарились, но тебе не хочется потратиться на новые.

Докки вспыхнула. Пять лет назад она приобрела для своего выезда две четверки шестилеток, и ее лошади вовсе не были старыми. Обзаводиться несколькими упряжками она не видела необходимости. Что касается нарядов и драгоценностей, то шились и покупались они по мере надобности. Да, она не относилась к дамам, закупавшим бездну ненужных мелочей и заказывавшим зараз по дюжине платьев, половина из которых, ни разу не надеванная, через некоторое время выходила из моды.

— Ежели я не транжирю впустую средства, это не значит, что я прижимиста, — ответила она. — Количество же ваших счетов, оплаченных мною за эти годы, более говорят о моей щедрости, нежели скупости.

Мишель несколько смутился. В другое время он, возможно, вспылил, но сейчас искал мира, поэтому сказал:

— Я вовсе не обвиняю тебя в скупости. Но ты обходишься гораздо меньшей суммой, чем получаешь дохода. Мне же нужно содержать семью, выдавать дочь замуж. Приданое, расходы…

— У вас есть Ларионовка. Поступлений от нее вполне хватит…

— Жизнь в Петербурге дорога, — возразил он.

— Тогда уезжайте в деревню! Ты все равно не служишь, так хоть делом займешься, приводя хозяйство в порядок.

— Но мы не можем жить в деревне! — возмутился Мишель. — Там и летом-то невыносимо скучно! А Натали? Где мы ей найдем жениха? Нам никак невозможно оставить Петербург!

— Тогда ничем не могу помочь.

— Но хоть содержание!

— После той сцены, которую вы мне устроили?

— Мы с maman… мы… Мы приносим свои извинения, — вдруг сказал Мишель.

Докки от неожиданности округлила глаза — прежде они никогда не просили у нее прощения.

— Тот визит… Maman сожалеет, что взяла твои письма. Она хотела, как лучше. Твоя репутация и все такое, — выдавил из себя брат и побагровел. — И за то, что выдали тебя замуж за Айслихта. Хотя в итоге ты все же оказалась в выигрыше.

Докки повела глазами, Мишель замолчал. Конечно, ему приходилось несладко, раз он счел нужным принести извинения. Хотя она была уверена, что они не столько сожалеют о случившемся, сколько о неудаче с неподписанным ею документом.

— Если бы ты могла выделить нам хотя бы содержание, — наконец осторожно пробормотал он, отводя глаза.

— Я подумаю, — после паузы сказала Докки. — Но вы понимаете, что прежние отношения между нами невозможны.

Мишель с явным облегчением произнес невнятные слова благодарности и отошел, а Докки смотрела ему вслед, отчетливо понимая: как бы ни сложилась в дальнейшем ее жизнь, она все равно станет помогать родным. И для нее это будет куда легче, чем чувствовать себя виноватой — не перед ними, перед самой собой.

— Что, опять Мишелька с деньгами пристает? — поинтересовалась всевидящая и всезнающая Думская, едва Докки подошла к ней и Ольге. — Слыхала я, вы его долги перестали выплачивать. Он тут совался к заимодавцам, но в ссудах ему отказали, потому как без вашего ручательства доверия к нему ни у кого нет.

Докки только кивнула, уже не удивляясь, каким образом княгине все сразу становится известно.

— Алекса ваша жаловалась, что, мол, лишились пособия. А вы, конечно, переживаете, — хмыкнула княгиня. — Скажу я вам, дорогая: проучить нахалов лишний раз не помешает. Впрочем, вам сейчас не до них, — она озорно сверкнула глазами, покосившись в другой конец залы, где стоял Палевский.

— Бабушка! — Ольга смущенно попыталась остановить Думскую, но той хотелось поговорить.

— А ты, Ольгунька, молчи, — отмахнулась она от внучки. — Упустила, теперь со своим немцем любезничай. Вон и Докки говорит, что человек он хороший, Швайген твой. Но с Полем ему не тягаться, нет, не тягаться! А вы — молодец, — княгиня с одобрением посмотрела на баронессу, — такого кавалера себе отхватили! Уж дамы наши все обзавидовались. Жени с Сандрой злятся, остальные локти кусают, пережить не могут, что Палевский на Ледяную Баронессу свое внимание обратил.

Она продолжала что-то говорить, но Докки почти не слушала ее, заметив, что Палевский подошел к Сербиным. Надин что-то говорила, он любезно склонил к ней голову, а Сербина-старшая наблюдала за ними со снисходительно-торжествующим выражением на лице.

— Ma chèrie Евдокия Васильевна, — над ухом Докки прогудел Вольдемар и усердно расшаркнулся перед княгиней и ее внучкой. Думская напустила на себя высокомерный вид и щелкнула лорнетом, через который с сомнением оглядела Ламбурга с ног до головы.

— Monsieur… хм… Ломбард..? — наконец произнесла она.

Вольдемар растерялся.

— Ежели позволите — Ламбург, да-с, Вольдемар Ламбург, — он в замешательстве покрутил головой и с беспокойством взглянул на Докки.

— Княгиня с вами знакома, — сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, Докки укоризненно покосилась на Думскую и язвительно добавила:

— Ее светлость запамятовала ваше имя — с ней порой такое случается.

— У меня великолепная память, — возразила Думская. — Я никогда ничего не забываю, разве что порой путаюсь в этих Штокманнах, Вайсбергах…

Докки поспешно подхватила Вольдемара под локоть и потянула к середине зала, где собирались пары перед началом следующего танца.

— Подполковник Вайсберг мне знаком, — говорил растерянный Ламбург, следуя за баронессой, — но господина Штокманна не имею чести… Неужто в Петербург прибыл какой-то важный чин, даже, может быть, советник, а я пропустил?

— Княгиня приняла вас за другого своего знакомого, — стала успокаивать его Докки. — А Вайсберг и Штокманн… хм… давние приятели того знакомого, так что вы вряд ли с ними встречались.

Она оглянулась на Думскую — та довольно хихикала, глядя на них в лорнет. Ольга скрыла лицо за веером, лишь плечи ее чуть вздрагивали от смеха.

Ламбург же, легко приняв версию Докки по поводу Вайсберга и Штокманна, вновь сделал важное лицо и, медленно переступая под музыку, завел приличествующий балу светский разговор. Отметив великолепие залы, искусность музыкантов и респектабельную публику, а также благое дело, ради которого был устроен этот бал, далее он, понизив голос до громкого шепота, заявил:

— Ma chèrie Евдокия Васильевна, ежели позволите, поскольку я считаю своим долгом, так сказать, и почитаю за необходимость, да-с… Дело в том, что ваша кузина — дражайшая Мария Семеновна — поделилась со мной своим беспокойством по поводу некоторых разговоров, связывающих ваше имя с его высокопревосходительством генералом графом Палевским, да-с… Ни в коем случае не ставя под сомнение вашу непоколебимую добродетель и высочайшую нравственность, осмелюсь заметить и даже предупредить, что ваша репутация может оказаться под угрозой, ежели вы продолжите принимать знаки внимания его высокопревосходительства, да-с…

— Чьи же знаки внимания, по вашему мнению, я могу себе позволить принимать? — рассеянно поинтересовалась Докки. Она увидела, что Палевский тоже танцует — но не с Надин, а с графиней Мусиной, хозяйкой бала.

— Хм, — Вольдемар задумался. — Разумеется, мои — как вашего преданного друга и близкого знакомого семьи, также других господ, чей вес в обществе, положение могут быть гарантами самого почтительного отношения к дамам. Генерал Палевский, конечно, прославленный воитель, пользуется доверием самого государя-императора, но, к сожалению, его высокопревосходительство не обладает в достаточной степени светскими манерами и известен некоторым легкомыслием в обращениях с женщинами, как верно заметила недавно в беседе со мной Мария Семеновна.

Докки мысленно усмехнулась: Мари заговорила бы совсем по-другому, начни Палевский ухаживать за ее дочерью.

— Мне кажется, у вас много общего с моей кузиной, — как бы невзначай сказала она. — Вы оба рассудительны, последовательны в своих желаниях и действиях, а главное, прекрасно друг друга понимаете.

Вольдемар кивнул с самым глубокомысленным видом.

— Должна заметить, Мари восхищается вашим глубоким пониманием жизни, здравым смыслом, ответственным подходом к службе и карьере, надежностью и организованностью в житейских делах, — с воодушевлением продолжила Докки.

Ламбургу явно пришлись по душе ее слова, и стоило поглубже закинуть крючок.

— Кузине от мужа достался дом, который приносит неплохой доход — знаете, собственность в Петербурге с каждым годом дорожает, — добавила она, зная, что Вольдемар снимает квартиру, не имея возможности приобрести жилье. Конечно, доходы Мари, как и ее дом, не могли сравняться с особняком и состоянием самой Докки, но и средства кузины могли представлять в глазах Ламбурга весьма лакомый кусочек.

— У Марии Семеновны на выданье дочь, — подумав, сказал Вольдемар. — Расходы на выходы в общество, на приданое…

— Не слишком большие, а Мари очень экономна, — покривила душой Докки. — Приданое давно собрано, осталось только подыскать жениха. За Ириной сейчас ухаживает капитан Свирягин — у него весьма влиятельные родственники, да и наследство неплохое… Так и Мари сможет обрести выгодное положение в свете.

— Вы правы, да-с, — согласился Вольдемар. — Удачное замужество может открыть двери…

Он посмотрел на Мари, сидевшую в обществе Жадовой и еще нескольких матрон. Та заметила, что Ламбург на нее смотрит, и послала ему нежную улыбку. Вольдемар кашлянул.

— У меня есть билеты на музыкальный вечер, — начал он.

— Уверена, Мари с удовольствием бы его посетила — она так любит музыку, — быстро сказала Докки. — А я, к сожалению, в ближайшее время уезжаю из Петербурга.

— Как уезжаете?! — заволновался Вольдемар.

— О, вы знаете, Залужное под французами, — Докки сделала скорбное лицо. — Из-за войны столько проблем! Мне придется поехать в новгородское имение и попытаться навести порядок, иначе… Ах, все может быть!

Вольдемар пораженно уставился на «ma chèrie Евдокию Васильевну».

— Не могу поверить, что у вас такие проблемы, — промямлил он. — Ваше состояние…

— Увы, от него мало что осталось, — Докки решила быть последовательной. — Мне пришлось сократить помощь родным… перебираться в деревню. Так что вернусь в Петербург я нескоро — может быть, только весной, а то и будущей осенью.

— Осенью, — обескураженно повторил Вольдемар. — Но как же я, ваш преданный друг?

— Общество Мари скрасит для вас мое отсутствие. Она будет счастлива стать вашим другом, — твердо сказала Докки.

— Пожалуй, я сейчас же… после этого танца приглашу ее на концерт, — решился Вольдемар.

— Она с удовольствием станет вашей спутницей на этот вечер и… на последующие, — с пониманием улыбнулась ему Докки.

Расставшись с Вольдемаром, она была настигнута Мари, но ловко избежала разговора с ней, направив ее к Ламбургу, а сама отправилась в буфет, чтобы выпить глоток-другой чего-нибудь прохладного перед контрдансом, который ей предстояло танцевать с Палевским. Но едва она взяла с подноса бокал с лимонадом, как к ней подошел князь Рогозин.

— Вы прекрасно выглядите, — он окинул ее привычно-дерзким раздевающим взглядом, одним из тех, которые так ее раздражали в бытность его за ней ухаживаний.

— Позвольте пригласить вас на контрданс, милая баронесса.

— Простите, я уже ангажирована.

— Тогда котильон? Только не говорите мне, что вы…

— К сожалению, — сказала Докки, надеясь, что теперь он отойдет, но князь подался к ней, схватил ее руку и горячо прошептал:

— Вы отказывали мне, но приняли ухаживания Палевского! Чем он лучше меня? Неужто и вы не смогли устоять перед его геройским ореолом?

— Не говорите глупостей, — Докки попыталась высвободить руку, но он еще крепче сжал ее. Она дотянулась до ближайшего столика и свободной рукой поставила на него недопитый бокал, уповая только, что со стороны эта сцена представляет собой обычный разговор.

— Вы же понимаете, что он скоро уедет и оставит вас? — не унимался Рогозин. По блеску глаз и раскрасневшемуся лицу князя было видно, что он выпил слишком много шампанского.

— В любом случае, к вам это не имеет никакого отношения, — умиротворяющим голосом сказала Докки и даже попыталась улыбнуться, не забывая, что за ними наблюдают находившиеся в комнате люди.

— Не имеет?! — фыркнул он. — А ведь я не просто ухаживал за вами — я предлагал вам стать моей женой…

— Но ваше предложение, судя по всему, не было принято, — раздался рядом холодный голос Палевского.

Докки вздрогнула и наконец сумела выхватить свою руку из цепких пальцев Рогозина, чувствуя себя девчонкой, застигнутой за запретным занятием.

«Что он подумает?! — вспыхнула она, оборачиваясь к Палевскому. — Он заставал меня то со Швайгеном, теперь — с Рогозиным… Нет, он не должен ревновать меня!»

— Madame la baronne, — лицо Палевского ничего не выражало, но в глазах горел опасный огонек. — Позвольте проводить вас в залу — объявили наш танец.

Докки взяла его под локоть, князь что-то пробормотал и скрылся, определенно предпочитая не связываться с генералом.

— Рогозин — ваш давний приятель? — поинтересовался Палевский.

— Не приятель — просто знакомый, — Докки вспомнился рассказ Думской, как некогда Палевский разорвал все отношения с девушкой, за которой ухаживал.

— Просто знакомый, — повторила она, надеясь, что он не заподозрит ее в намеренно подстроенной сцене, и искоса взглянула на него, пока они шли к выстраивающимся на следующий танец парам.

— В Вильне вы танцевали с ним котильон, — сказал он, не глядя на нее.

— Танцевала, — признала Докки.

— А я тогда отослал его.

— Отослали, — согласилась она.

— Чтобы иметь возможность пригласить вас на завершающий вальс, — Палевский впился в нее глазами. — Вы ворчали, но все равно были рады танцевать со мной.

— Да, — сказала она. — Я была рада — и вы это знаете.

— Знаю, — он легонько пожал кончики ее пальцев и поставил напротив себя. Зазвучала музыка, Палевский поклонился ей и протянул руку, на которую она оперлась.

— Поскорее бы закончился этот бал, — пробормотал он, проводя ее впереди себя. Докки была с ним полностью согласна. Повернувшись и вновь опершись на его руку, она встретила его искрящийся взгляд и улыбнулась в ответ.

— Давайте уедем перед котильоном, — предложил он, проходя мимо.

Она, приседая перед ним, согласно склонила голову. Губы Палевского тронула улыбка. Он вновь развернул свою даму и повел ее под музыку — дальше, по сверкающей огнями бальной зале.

На следующий день Палевские уехали из Петербурга в гости к старинному другу семьи, с ними отправились и Сербины, а в конце недели город покинули и княгиня Думская с Ольгой.

Оставшись одна, Докки почти не появлялась в свете, больше сидела дома, тщетно пытаясь найти себе какое-нибудь занятие и собираясь с духом для решительного объяснения с Палевским.

«И будь, что будет», — думала она, мысленно репетируя те фразы, что должна была сказать ему, — и отчаянно боясь их произносить.

Накануне возвращения Палевских Докки получила от него записку, в которой сообщалось, что по личной просьбе государя он вынужден отправиться на смотр каких-то вновь созданных полков и приедет в город не ранее следующей недели.

Ожидание затягивалось, разговор откладывался. Докки — насколько это было возможно в ее состоянии — пыталась заниматься домашними делами. Она отослала обещанные закладные на Ларионовку отцу, вновь выделила содержание родственникам и несколько раз чудом избежала встречи с Мари и Вольдемаром, которые повадились наносить ей ежедневные визиты. Их с трудом выпроваживал дворецкий, заявляя, что барыни нет дома.

Как-то утром среди полученной почты оказался пакет от графов Палевских. С нетерпением его вскрыв, Докки достала отпечатанное на атласной бумаге приглашение на помолвку графини Надин Сербиной и графа Павла Палевского, которая должна была состояться в ближайший четверг.

Она увидела его имя и — впервые в жизни — потеряла сознание.

Поздней ночью того же дня Докки находилась на борту корабля, держащего курс в Швецию, в Стокгольм.

Глава XV

Большие снежинки кружились в воздухе и плавно опускались на землю, на деревья, на озеро, у кромки берега затянувшееся тонкой коркой льда. Докки, хорошенько укутанная в пуховый платок и подбитый мехом салоп, остановилась, залюбовавшись видом тихого заснеженного парка, окутанного зыбкой белой пеленой.

Она жила здесь почти полтора месяца, с трудом привыкая к новому жилищу в чужой стране, тоскуя по России, по Петербургу, хотя и запрещала себе вспоминать как свой дом, так и события, заставившие ее столь поспешно покинуть Россию.

Тот страшный день, когда Докки получила приглашение на помолвку Палевского и от потрясения лишилась чувств, остался у нее в памяти разрозненными смутными фрагментами: слуги переносят ее из библиотеки в спальню, заплаканная Туся растирает уксусом виски и запястья, Афанасьич пытается напоить ее каким-то отваром… Она отказалась его пить, хотя многое бы отдала тогда, чтобы забыться блаженным сном и ни о чем не думать, но смертельная, отчаянная обида на Палевского, как и оскорбление, нанесенное ей приглашением на его помолвку с другой, заставили собраться с силами и сделать то, что она должна была сделать.

Афанасьич был отправлен приобрести места на первый же отплывающий в Швецию корабль, — Докки готова была заплатить любые деньги, даже зафрахтовать целое судно, лишь бы немедля уехать из Петербурга. Пока спешно допаковывались и грузились на подводу сундуки и баулы, извещенный об отъезде баронессы Букманн с помощью внушительной взятки отметил паспорта Докки и Афанасьича в Адмиралтействе, выхлопотав заодно бумаги на слуг, которых было решено взять с собой, и себе, — видя в каком состоянии баронесса, он вызвался самолично сопроводить ее в Швецию и помочь там устроиться.

Докки нацарапала невнятные записки знакомым о безотлагательных делах, призывающих ее покинуть Петербург. Она хотела написать и Палевскому, но передумала. Поздравлять его с помолвкой для нее было невозможным, высказывать ему свои обиды было незачем, прощаться и вовсе было не нужно. Своим обручением с другой он разорвал их отношения, а присланное приглашение — после всех откровенных признаний — выглядело нарочито безжалостным и унизительным жестом.

«Он не посмел явиться ко мне и честно сказать, что женится. — Докки лихорадочно металась по дому, скорее мешая, нежели помогая слугам собираться, будто хотела убежать от снедающих ее мыслей. — Нет, он не смог бы сказать мне о своей помолвке прямо в глаза. Это было бы слишком жестоко даже при его циничном отношении к жизни и людям. За него все сделали родители, внеся мое имя в список приглашенных на его помолвку…»

А ведь во время недавнего разговора его мать казалась такой искренней, рассуждая о счастье своего сына.

«Как я, не раз столкнувшись с ложью и обманом, могла принять за правду ее слова?! И его?! — корила себя она. — Как могла я довериться им, когда все, все было ложью, сплошной ложью?»

Докки убивало осознание того, что, держа ее в своих объятиях, глядя на нее сверкающими от страсти глазами, говоря о своих чувствах к ней, Палевский одновременно обдумывал брак с другой.

«Как он мог?!» — мысленно восклицала она и не находила ответ на этот вопрос, не в силах поверить в его предательство, но все ее попытки оправдать его упирались в изящно отпечатанное приглашение на помолвку, говорившее само за себя.

Тревожное возбуждение, поначалу ее охватившее, затем сменилось отупляющей апатией. Докки не могла даже плакать — на то у нее не было сил, а перед глазами то и дело возникали изломанные, раздавленные останки цветов и испачканные измятые ленточки, втоптанные копытами лошадей в булыжник виленской площади…

Афанасьич договорился с капитаном судна, отплывающего через несколько дней, о выходе в море этой ночью. Поздним вечером Докки села в экипаж, затем — на корабль, и вот она в этом доме под Стокгольмом, что нашел для нее Букманн. Он помог и устроиться в нем, прежде чем вернулся в Россию.

Тянулись часы, складывались в дни и недели, а Докки все пребывала в том отрешенно-равнодушном состоянии, перемежаемом всплесками боли и раздирающего душу отчаяния, пока не почувствовала, как в ней зашевелился ребенок. Ребенок, который не был виноват, что его отец нашел себе более подходящую жену, а его мать полностью поглотили собственные переживания. Всячески отругав себя за пренебрежение малышом, она дала себе слово лучше питаться, совершать долгие прогулки по парку, не поддаваться печалям и думать только о настоящем и будущем, занимая свои мысли и свое время чтением, игрой на фортепьяно, вышиванием или изучением шведского языка.

Докки вдохнула свежий морозный воздух, рукой в варежке дотронулась до своего округлившегося живота и повернула обратно, к дому, медленно проходя по узкой аллее меж вековыми темно-зелеными соснами и елями.

Сегодня к ней собирался приехать шведский поверенный господин Арно Бьерн, запиской предупредивший о визите. Он должен был привезти письмо от Букманна, может быть, и почту из Петербурга. Учитывая сложность и извилистый путь пересылки писем, со дня прибытия сюда она получила всего один, но довольно увесистый пакет, который, впрочем, так и лежал невскрытым — Докки не хотелось ничего знать о помолвке или уже состоявшемся венчании Палевского и Надин, что наверняка являлось главной петербургской новостью. Инстинктивно оберегая себя от лишних треволнений, она оставила разбор почты на другое, более удобное для нее время, хотя и трудно было представить, когда же оно настанет.

Когда Докки подошла к длинному, приземистому дому и увидела разворачивающийся у подъезда экипаж, то заспешила, радуясь приезду гостя, способного внести хоть какое разнообразие в ее унылую жизнь.

— Осторожно, барыня, — навстречу ей выскочил Семен и подхватил под локоть, когда она чуть не споткнулась на пороге.

— Приехал господин Бьерн? — Докки вошла в теплую прихожую и потопталась на месте, стряхивая с ботинок снег и развязывая концы платка.

— Э-э… — Семен замялся, хотел что-то сказать, но Докки уже нетерпеливо распахнула дверь в гостиную и от изумления застыла у входа. В комнате у печки стоял Петр Букманн, а рядом с ним — высокий мужчина в полевой генеральской форме. Палевский!

Докки ахнула и ухватилась ослабевшими враз руками за ручку двери. Рядом мгновенно оказался Афанасьич, он и подвел ее к ближайшему стулу, на который она тяжело опустилась, не в силах поверить в увиденное. Но это был он — Палевский собственной персоной, наяву и во плоти, смотревший на нее сузившимися ледяными глазами.

— Зачем вы здесь? — слабым голосом спросила она, не в силах отвести от него взгляда, жадно впитывая в себя черты его лица.

— Не ожидали, madame la baronne? — процедил он сквозь зубы и посмотрел на Букманна и Афанасьича. Те переглянулись и направились к выходу.

— Не ожидала, — призналась Докки и вспыхнула, возмутившись бесцеремонным поведением Палевского, его издевательским тоном и злостью, которую явственно ощущала. Он имел нахальство не только сюда заявиться, но еще и командовал в ее доме.

— Погодите! — остановила она Букманна.

— Петр Федорович, почему вы привезли сюда генерала?! — звенящим от негодования голосом Докки обратилась к поверенному. — Ведь я просила вас! Никто не должен был знать. Как вы могли?! — с упреком спросила она.

Букманн в смущении повернулся к баронессе.

— Э-э… Видите ли, Евдокия Васильевна, — он неловко развел руками и покосился на Афанасьича.

— Вините меня, барыня, — тот решительно выступил вперед. — Я предупредил Петра Федоровича, что ежели кто спросит о вас… Ежели именно генерал Палевский станет вас искать и будет в должной степени настойчив…

— Его сиятельство были весьма настойчивы, — подтвердил Букманн и промокнул платком покрасневший лоб.

— …сказать ему, где вы находитесь, — Афанасьич сердито крякнул.

— Ты?! — ахнула Докки, потрясенная предательством слуги. — Ты смог так поступить со мной?!

Афанасьич насупился.

— По дурости али упрямству дров наломать ничего не стоит, — сказал он. — Иной раз не грех на собственную гордыню наступить и довериться обстоятельствам, кои могут поправить дело.

— Поправить дело?! — Докки в отчаянии закрыла глаза.

Она слышала, как раздались шаги по направлению к выходу из комнаты, стукнула дверь, и хотя в гостиной воцарилась тишина, чувствовала присутствие Палевского, ощущала на себе его тяжелый взгляд.

— Значит, никто не должен был знать? — после паузы сказал он. — И в первую очередь, видимо, я. Ваш слуга отнесся ко мне добрее, нежели вы сами.

— Зачем вы здесь? — вновь спросила она и заставила себя посмотреть на него.

— Зачем?! — Его бровь изогнулась, а взгляд, казалось, прожигал насквозь. — Вот уж действительно вопрос вопросов. Зачем я полгода только тем и занимаюсь, что ищу с вами встречи, в то время как вы норовите от меня скрыться? Знаете, эти ваши игры в прятки меня порядком утомили.

Палевский вздохнул, устало провел рукой по волосам и прошелся по гостиной. Докки напряженно следила за ним, только теперь заметив, что он прихрамывает на правую ногу. Она встревожилась и хотела было спросить, что с ним случилось, как вспомнила, что у нее нет права выказывать беспокойство. У нее не было никаких прав на него, даже права испытывать это, до боли переполняющее, счастье видеть его, — ведь хотя он сейчас и находился здесь, у него была невеста, быть может, уже жена… Докки сглотнула ком, образовавшийся в горле и мешающий ей дышать, почувствовав во рту горечь от горьких мыслей.

Она не понимала, почему он приехал сюда, а не остался с Надин. Он вообще должен был быть на войне. Французы ушли из Москвы, но не из России, и Палевский никак не мог оставить армию, взяв отпуск, если только не был ранен. Докки вновь украдкой покосилась на его ногу.

— Ну, что вы молчите?! — вдруг обрушился он на нее. — Вы можете объяснить, почему вам вздумалось бесследно исчезнуть из Петербурга? И куда?! В Швецию! Удрали от меня в Швецию! Бог ты мой!

Разъяренными глазами он впился в ее лицо.

— Объяснить?! — Докки оторопела от этого возмутительного заявления, но тут же с негодованием, придавшим ей силы, выпрямилась на стуле и дрожащим, но ядовитым голосом спросила: — Неужели вы искренне могли считать, что я останусь вашей любовницей и после вашей помолвки и женитьбы?

Он вскинул брови и с недоуменным видом уставился на нее. Это разозлило ее еще сильнее.

— Никогда! — вы слышите?! — никогда я бы не пошла на столь унизительную связь! Одно дело, когда вы не были связаны обязательствами с другой женщиной, но теперь…

Палевский переменился в лице.

— О чем вы толкуете?! Вам же все объяснили! Моя мать завалила вас записками, обивала порог вашего дома, я тоже несколько раз писал вам…

— Не стоило трудиться, — сухо ответила Докки. — Я прекрасно понимаю мотивы вашего поступка и не осуждаю вас за желание заполучить в жены юное невинное создание, не запятнанное ни…

— Но у меня не было никакого желания заполучать это юное и незапятнанное создание! — перебил он ее. — Вы что, не читали моих писем и записок моей матери?

Докки непонимающе нахмурилась и невольно покосилась на бюро, где лежал нераспечатанный пакет с почтой. Палевский проследил за ее взглядом, подошел к бюро и дернул крышку, закрывающую внутренние ящички. Увидев пакет, он взял его, с треском разорвал и высыпал на столешницу разноцветные продолговатые и квадратные записки и письма.

С тревожным холодком в груди она наблюдала за тем, как он перебирает почту, разворачивает и просматривает письма. Отобрав несколько листков, он сунул их ей в руки.

— Прочтите.

«Мы ужасно обеспокоены, что Вы введены в заблуждение…» — записка была написана изящным мелким почерком, подпись внизу принадлежала графине Нине Палевской.

«…я заезжала к Вам несколько раз, но молоток на дверях снят, а сторож уверяет, что не знает, куда Вы уехали… Поль нам этого никогда не простит… Досадное недоразумение…»

Докки с трудом вникала в смысл прыгающих перед ее глазами строчек, пока не наткнулась на записку, судя по дате, написанную утром, на следующий день после получения приглашения на помолвку и ее отъезда из Петербурга.

«Дорогая баронесса! Спешу сообщить, что произошло ужасное недоразумение: в приглашении идет речь о помолвке не Поля, а его брата и нашего младшего сына Петра. Он приехал в Петербург, пока мы были в отъезде, и, едва встретившись с нами, сообщил, что они с Надин влюблены друг в друга и мечтают пожениться. После этого Петр попросил руки кузины у ее матери, и та, хотя и считает свою дочь еще слишком юной для замужества, все же дала согласие на этот брак.

Поскольку Петра вот-вот должны были командировать в армию, он хотел как можно скорее объявить о своей помолвке. Составленный текст приглашения мы отправили в типографию, наняв по такому случаю курьера, который должен был развезти отпечатанные билеты по врученному ему списку с адресами. Как потом выяснилось, какой-то ретивый наборщик, не заметив, что рядом с титулом графа не стоит чин генерала, но премного наслышанный о военачальнике Павле Палевском, посчитал, что имя „Петр“ было указано ошибочно, и самолично переправил его на „Павла“. И с этим именем приглашения были напечатаны и переданы гостям, ошибка же обнаружилась нами гораздо позже…»

Докки прерывисто вздохнула и раскрыла письмо с четким почерком самого Палевского:

«Радость моя, Дотти! Матушка сообщила мне о помолвке брата и той досадной опечатке, повлекшей за собой цепь недоразумений. Я поручил ей немедля объясниться с Вами, а сам вслед также спешно посылаю к Вам нарочного с этим письмом, чтобы Вы ни в коем случае не думали обо мне, как о лицемерном и бесчестном человеке…»

Она сложила руки с письмами на колени и закрыла глаза. Столько боли, столько страданий ей пришлось пережить из-за типографской ошибки и собственной дурости… Как она могла усомниться в порядочности Палевского? Теперь она не понимала этого, но тогда, когда она вглядывалась в отпечатанный текст приглашения, она поверила — да кто бы не поверил?! — что он женится на более подходящей ему по всем статьям девушке.

— Простите меня, — прошептала она. — Мне ужасно жаль…

— О, Господи, что вы со мной делаете?! — пробормотал Палевский. Голос его было смягчился, когда он увидел ее растерянность, но он тут же рявкнул: — Какого черта вы удрали?! Взрослая женщина, а ведете себя хуже девчонки без капли мозгов в голове! Моя мать искала вас по всему городу, даже ездила к вашим родственникам, безуспешно пытаясь с вами увидеться. Она считала себя бесконечно виноватой перед вами и передо мной. Вернувшись в Петербург, я нашел ее в ужасном состоянии из-за вашего исчезновения и из-за того, что ей так и не удалось объясниться с вами. А я, бросив все, помчался в ваше имение, где вас также не оказалось.

— Вы поехали за мной? — Докки встрепенулась. О, боже! Он искал ее, искал в то время, когда она представляла его сжимающим в объятиях кроткую Надин… Ох, ну почему она не удосужилась прочитать эти письма?! Хотя… хотя все равно она бы уже не смогла вернуться в Петербург. Докки украдкой посмотрела на свой живот, незаметный под широкими складками салопа и ниспадающими концами большого платка.

— Да уж, погоняли вы меня, — Палевский мрачно уставился на нее. — Управляющий Ненастного в конце концов признался, что переправляет почту на адрес вашего поверенного. Но я не мог вернуться в Петербург — нужно было ехать в армию. Как раз пришло известие, что французы покинули Москву.

Он махнул рукой и вновь зашагал по комнате.

— И ни письма от вас, никакого известия… Я же ждал, как идиот, опять ждал ваших писем!

Докки заерзала на стуле, чувствуя себя безнадежно виновной перед ним…

— Я написал отцу и попросил его узнать у Букманна ваш адрес, — продолжал Палевский. — Но вашего поверенного не оказалось в городе. Отец оставил лакеев дежурить у его дома, а я… я должен был сражаться, когда мысли мои были заняты совсем другим. — Он сердито посмотрел на растерянную Докки. — Когда Букманн появился в Петербурге, я уже сам к нему отправился.

— Но… но как же… вы смогли оставить армию? — поразилась она.

— Я был ранен.

— Ранен?! — Докки всплеснула руками и посмотрела на его ногу.

— Да, ранен, — Палевский поморщился. — Под Вязьмой. Пуля задела бедро. Пустяки, царапина, — добавил он, заметив, как она побледнела. — В другое время я бы остался в войсках, но французы уже были смяты, отходили, и я решил, что могу позволить себе заняться личными делами. Благодаря ранению мне дали отпуск, и я помчался в Петербург — прямиком к вашему хитрому лису Букманну. Поначалу он весьма уклончиво отвечал, что-де не знает, где вы, и мне пришлось взять его за шкирку…

Он усмехнулся, увидев округлившиеся глаза Докки.

— Не переживайте, слуги вам преданы. Букманн упорный малый, но и я упрям. Я быстро выяснил, что ваш дорожный экипаж все это время преспокойно стоял в каретной, а баронесса Айслихт или похожая на нее дама не выезжала из Петербурга в известное время в наемной карете. Было легко сообразить: ежели вы выбрались из города не по суше, то ваши следы следует искать на воде. Лакеи сбились с ног, но через день я уже беседовал с капитаном судна, доставившего вас в Швецию.

Докки была потрясена рассказом Палевского. Ей и в голову не приходило, что он сможет так быстро и просто выяснить ее местонахождение.

«Впрочем, я не предполагала, что он будет меня искать, — напомнила она себе. — А с его-то умом и способностями оказалось легче легкого обнаружить мои следы, которые я так тщательно пыталась замести».

— После этого мне оставалось лишь раздобыть для себя паспорт и разрешение на выезд, что я и сделал в тот же день, — он заметил ее удивление. — Вы же знаете, что связи и взятки в нашей стране творят чудеса. Затем я поехал к Букманну, который к тому времени уже смог убедиться, что я достаточно настойчив, и привез меня к вам по рекомендации, как теперь выяснилось, Афанасьича. Я в любом случае вас нашел, но это заняло бы больше времени.

Палевский окинул взглядом скромную обстановку гостиной и посмотрел на окно, за которым по-прежнему шел снег и была видна часть парка и берег озера.

— До сих пор не могу поверить! — Его глаза сверкнули и вновь приняли яростное выражение, шрам на скуле побелел. — Мне пришлось ехать в Швецию! Вы удрали от меня в Швецию, в медвежий угол, — словом, сделали все, чтобы я не нашел вас. Неужели я вам так не по душе, и ваши чувства ко мне изменились за это время? Или вы не верите, что у меня нет никакой невесты?

— Верю, я верю вам, — прошептала Докки. — И мои чувства… Мои чувства остались прежними.

— Тогда собирайтесь. Завтра же мы возвращаемся в Петербург.

Она покачала головой.

— Нет, я не могу вернуться…

— Отчего же?!

Она должна была сказать ему о своей беременности. Сейчас же. Если он искал ее, если оставил армию, приехал за ней сюда, то, значит, он любит ее.

«А если я лишь задела его самолюбие? — неожиданная мысль поколебала ее решимость. — Вряд ли кто прежде бросал его. Наверняка он сам всегда сообщал дамам об окончании связи. Сейчас же получилось так, что это я его оставила, и он хочет вернуть меня. Нет, он не стал бы только из-за уязвленного самолюбия ехать в Швецию. Неужели он действительно любит меня?!»

Как бы то ни было, ей нужно было объясниться с ним, но едва Докки открыла рот, как Палевский опередил ее. Быстро подойдя к ней, он рывком поднял ее со стула и прижал к своей груди.

— Вы хоть понимаете, что я пережил за это время? — прошептал он, и его губы закрыли ее рот таким страстным поцелуем, что она, чтобы не упасть, уцепилась за него изо всех сил. А он яростно сминал ее губы, все сильнее сжимая ее плечи, и дыхание его было прерывистым, когда он оторвался от нее и прижался лбом к ее голове.

— Как я тосковал, как тосковал без тебя, — хрипло прошептал он и ближе привлек ее к себе, но тут же отстранился, пробормотав: — Как много всего на тебе надето…

Не успела она перевести дыхание, как он ловким движением стянул с нее платок и расстегнул салоп. И замер, глядя на ее заметно располневшую талию.

— Это что еще такое?! — воскликнул он.

Докки поспешно запахнула полы салопа, инстинктивно скрестив руки на животе.

— Вы в тяжести! — Палевский, будто не веря своим глазам, отвел ее руки в стороны и вновь раздвинул полы салопа. — Дьявол меня раздери! Вы беременны! Вы носите ребенка!

Он потрясенно смотрел на ее живот, потом осторожно положил на него ладони и так нежно погладил, что Докки чуть не расплакалась, — она не могла и мечтать, чтобы он вот так дотронулся до нее, до их ребенка, находящегося в ее чреве.

— Ребенок! — повторил он. — Мой ребенок…

— Конечно, ваш, — она испугалась, что Палевский не поверит ей, но ни капли сомнения не проскользнуло в нем, когда он молча водил ладонями по ее животу.

— Сколько? — наконец спросил он.

— Четыре, четыре с половиной месяца, — быстро сказала она. — С той ночи на Двине.

— С нашей первой — и как я всегда считал — неудачной попытки, — он ухмыльнулся. — Но оказывается, она была весьма плодотворной.

Он вновь довольно хмыкнул, но в следующее мгновение рассвирепел:

— Так вы скрывали от меня свою беременность?! Вы скрывали, что носите моего ребенка! И потому удрали в Швецию?

— Я… я не знала, как вы к этому отнесетесь. Нужен ли вам этот ребенок, — тихо сказала Докки.

— Вы сомневались, нужен ли мне наш ребенок?! — казалось, это его поразило, и она поспешила добавить:

— Я слышала историю с маркизой Тамбильон…

— Историю?! — на его виске забилась жилка. — И что же за историю вы слышали, позвольте полюбопытствовать.

— Говорят, она тоже ждала от вас ребенка, — тихо сказала Докки, чувствуя себя крайне неуютно. — Но вы не захотели…

— Не захотел жениться на ней, — кивнул он.

— Поэтому я, — голос ее задрожал.

— Поэтому вы, поверив сплетням, не признались мне в своей беременности… Решили, что я так поступлю и с вами.

Докки в отчаянии закусила губу.

— Так вот, чтобы избежать каких-либо недомолвок, сообщаю вам, что маркиза не была в тягости. Она придумала это, чтобы сделаться графиней Палевской. Неужели вы могли поверить, что я не принял бы на себя обязательств? — он махнул рукой и заходил по комнате. — И это после того, как мы с вами так сблизились!

В его глазах плеснулась боль, но мгновенно исчезла, уступив место искрящемуся льду.

— Так вы собирались здесь рожать, а потом — что? Хотели его кому-нибудь отдать?

— Нет! — испуганно воскликнула Докки. — Я никогда бы не отдала его. Никогда!

— Но вы понимаете, что наш ребенок родился бы незаконнорожденным, если бы я не бросился вас искать?!

— Я понимаю, но…

— Вы решили скрыться, чтобы лишить меня не только своего общества, но и ребенка…

Докки сглотнула.

— Я собиралась вам сказать, — понимая, как обидела его, торопливо проговорила она, — и вы непременно узнали бы, не получи я приглашения на помолвку.

Но он не хотел более ее слушать.

— Мы немедленно венчаемся! — сказал он таким тоном, что Докки стало ясно: скажи она «нет», он силой потащит ее под венец. — Вы станете моей женой и родите нашего законного ребенка.

Его безапелляционное заявление и весь вид показывали, что для себя он уже все решил. Докки, до глубины души обиженная тем, что он готов жениться на ней только из-за ее беременности, воскликнула:

— Я не выйду за вас замуж!

— Это еще почему? — Палевский издевательски поднял бровь.

— Потому что вам нужна не я! — Докки умирала от жалости к себе, но говорила те слова, которые должна была сказать. — Чувство ответственности заставляет вас жениться на мне. Но я не могу, не могу, даже ради ребенка, обречь вас на нежеланный брак…

— Не можете?!

Он чуть не испепелил ее взглядом. Потом повернулся и стремительно вышел из гостиной, хлопнув дверью.

Она в бессилии опустилась на стул и заплакала. То, о чем она мечтала и что казалось невероятным и совершенно невозможным, — свершилось. Он предложил ей обвенчаться, их ребенок может родиться в законном браке и обрести не только имя, но и отца. Так почему она отказалась от его предложения? Докки покачала головой и уткнулась лицом в ладони, начиная осознавать, что совершает очередную глупость. Он не сказал, что любит ее? Но то лишь слова, а он делами доказал свою любовь к ней. Ему нужен не только ребенок, но и она сама. Но если он сейчас, обиженный на нее, уедет? Ей стало ужасно страшно. Она подняла голову и прислушалась, но за дверью было тихо. Панически испугавшись, что он оставит ее, она вскочила и бросилась к дверям. В прихожей его тоже не было.

— Семен! Семен! Где он?! — закричала она.

— На улицу пошел, — в прихожую выглянул Афанасьич.

Докки рванула на себя парадную дверь и выскочила во двор.

Палевский стоял у экипажа и что-то говорил кучеру. Он был в одном мундире и без шляпы; его волосы и плечи запорошило все идущим снегом.

— Поль, Павел! — Докки, скользя, неуклюже побежала к нему.

Он быстро повернулся и устремился ей навстречу, подхватил в объятия, крепкие и надежные.

— Зачем вы выскочили на улицу? Не дай бог, простудитесь…

Бережно поддерживая за талию, он повел ее обратно к дому, но Докки уперлась, не желая никуда идти.

— Не уезжайте, прошу вас! — прошептала она, вцепившись в его руку. — Не уезжайте!

— Как я могу уехать от вас? — он ласково дотронулся губами до ее лба.

— Но вы ушли, и я подумала… — Докки оглянулась на кучера, тронувшего лошадей. Они мотали головами, стряхивая сыпавшийся на них снег.

— Мне нужно было отдать некоторые распоряжения кучеру, — ухмыльнулся Палевский. — Скоро он привезет сюда священника, и мы обвенчаемся.

— Священника? — Докки уже не спорила, напротив, с отчаянием в голосе сказала: — Это невозможно! Мы не найдем здесь православного священника, а местные не смогут нас обвенчать…

— Любовь моя, я понял, что смогу удержать вас при себе, лишь связав самыми крепкими узами. Поэтому, отправляясь в Швецию, я прихватил с собой попа, который обвенчает нас — скажете ли вы «да» добровольно, или я буду вынужден сделать это за вас. Но, надеюсь, вы более не захотите со мной спорить.

— Вы взяли с собой священника?! — ахнула Докки.

— Он находится на ближайшем постоялом дворе. Я был намерен на вас жениться в любом случае. То, что вы в тягости, уже не никак не могло повлиять на мое решение.

— Но вы же определенно дали мне понять, — вспыхнула Докки, — что я не должна рассчитывать на брак с вами.

— Неужели я такое говорил? — делано ужаснулся он.

— Когда я отказалась… отказалась вступить с вами в связь и вы сказали…

— Мало ли что я тогда наговорил, — Палевский пожал плечами и потянул ее к дому. — Вы дали мне понять, что я вам не нужен, и я, скорее, смеялся над своими надеждами. Ведь я посчитал, что как раз вы не склонны связывать себя со мной какими-либо обязательствами.

Но она никак не могла поверить…

— А разрешение? Вы не можете жениться без разрешения!

— Я получил его еще в сентябре у государя-императора, — у Палевского всегда на все был ответ.

В сентябре! Докки закусила губу, с трудом сдерживая слезы.

— Только не плачь, — прошептал он, склонившись к ней и все не выпуская ее из своих рук.

— Это от счастья, — сказала она и, всхлипнув, улыбнулась.

— Так ты согласна? Станешь моей женой? Или мне придется силой тащить тебя к алтарю?

Докки посмотрела на него сияющими глазами.

— Мы, — она выразительно дотронулась до своего живота. — Мы согласны.

Она потянулась и взъерошила его мокрые от снега волосы.

Он поцеловал ее и повел в дом, а густые хлопья снега в сером сумеречном свете продолжали сплетаться, кружиться в причудливом волшебном снеговороте…

* * *

Вот и все, последняя страница…

За окном темнеет, гаснет свет.

Только почему-то мне не спится,

Все гадаю: было или нет.

Лента голубая, вихрь сраженья.

Счастья, горя, радостей, невзгод

Странное сплетенье и круженье,

Страсти и любви водоворот.

Нитка тянется, узор сплетает

Из надежд, сомнений и побед.

День уходит, тихо уплывает

Сказка тех давно ушедших лет.[35]

Примечания

1

Вильна (устар.) — Вильнюс.

2

Айслихт (Eislicht — нем.) — ледяной свет.

3

Аустерлиц — генеральное сражение между русско-австрийской и французской армиями произошло 20 ноября 1805 г.(ст. ст.) у местечка Аустерлиц в Моравии (тогда входившей в состав Австро-Венгерской империи).

4

Петр I.

5

Екатерина II.

6

Эйлау — сражение под Прейсиш-Эйлау 1807 г. Состоялось 26 января 1807 г. (ст. ст.) между русско-прусской и французской армиями в ходе войны с Францией стран 4-й коалиции (России, Пруссии, Англии и др.).

7

Дерпт (устар.) — Тарту (Эстония).

8

Ковно (устар.) — Каунас (Литва).

9

Граф Луи де Нарбонн-Лара (Narbonne-Lara), генерал-адъютант Наполеона. 6–8 мая (ст. ст.) 1812 находился в Вильне с поручением от французского императора к Александру I.

10

Герцогство (княжество) Ольденбург — в 1810 году было оккупировано наполеоновской Францией.

11

Орден Святой Анны (три степени; за боевые и гражданские заслуги перед государством), Святого Владимира (четыре степени; за военные заслуги и за гражданские отличия) и Святого Георгия (четыре степени; за боевые заслуги).

12

Польский — полонез.

13

la fontaine — фонтан (франц.) — фигура польского (полонеза), при котором каждая пара, дойдя до конца зала, расходится: кавалеры — в одну сторону, дамы — в другую, разворачиваются и идут по отдельности в противоположный конец зала, где вновь встречаются.

14

Бареж — сорт шелковой ткани газовой техники, т. е. при переплетении нитей утка и основы они лишь слегка соприкасаются между собой, а не плотно прибиваются друг к другу В первой половине XIX в. бареж был одной из самых дорогих тканей.

15

Н. М. Карамзин. «Часто здесь в юдоли мрачной…» 1787 г.

16

Подобные разговоры о происхождении графа Нарбонна упоминаются в Дневнике Н. Д. Дурново (1792–1828) за 1812 г.

17

Фуль Карл Людвиг Август (1757–1826), барон, прусский генерал и военный теоретик, перешедший на русскую службу в 1807 г., советник Александра I, автор плана дислокации 1-й Западной армии в Дрисском лагере.

18

Стихи Ольги Болговой.

19

Мозель — немецкий виноград с долины р. Рейн.

20

Голштинская — старинная немецкая порода коров, славившаяся высокими удоями.

21

Боскет (франц. bosquet, от итал. boschetto — лесок, рощица) — посаженная в декоративных целях густая группа деревьев или кустов. Выстриженный в виде ровных стенок (шпалер) Б. из кустистых пород — основной мотив в композиции регулярных парков XVI–XVIII вв.

22

Старинная легкая прозрачная ткань (типа кисеи, газа).

23

Реляциия (устар.) — письменное донесение о ходе боевых действий войск или описание боевого подвига какого-либо лица или войсковой части при представлении их к награде.

24

Ниренштейнское и др. — сорта немецких вин.

25

«Нашь» и «добро» — буквы старорусского алфавита (совр. «эн» и «дэ»).

26

«Hexentanzplatz» (нем.) — танцевальная площадка для ведьм.

27

nous avons fait des visites (неправильный франц.) — делали визиты.

28

Имеется в виду Бородинская битва.

29

Лача — озеро в юго-западной части Архангельской области.

30

Мурсия — город на юго-востоке Испании.

31

Buvons à madame la baronne! (фр.) — Выпьем за баронессу!

32

…qui renforce et la mienne. Et je vous le prouverai un peu plus tard… (фр.) —…которое заодно укрепляет и мое. И чуть позже я вам это докажу…

33

«Стонет сизый голубочек» — сентиментальная песня И. И. Дмитриева (1792 г.), дважды положенная на музыку Дицом и Дубянским и весьма популярная в конце XVIII — начале XIX вв.

34

Стихи Ольги Болговой.

35

Стихи Ольги Болговой.

Content

Екатерина Юрьева
Обрученные грозой

Книга I Течение

Глава I Петербург, апрель 1812 г.

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Книга II Столкновение

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Книга III Водоворот

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Примечания