Констан Геру

Замок Шамбла

I

Двадцать девятого августа 1840 года четыре человека, две женщины и два аббата, сидели в комнате на первом этаже дома, расположенного на одной из самых уединенных и наименее посещаемых в Пюи улиц. Такие улицы еще встречаются в провинции — широкие, опрятные, пустынные, как монастырь. Дома здесь — с тремя ступенями у подъездов, с узкими дверьми, с двойными занавесками на окнах — полны тайны и безмолвия; кажется, что они дышат уютом и свидетельствуют о пребывании или посещении их духовными лицами.

Эти четверо были графиня ла Рош-Негли де Шамбла, Теодора де Марселанж, ее дочь, аббаты Карталь и Друэ, священники из Пюи. Они играли в вист при свете накрытой матовым стеклом лампы, что позволяло им лишь неясно различать углы просторной гостиной, убранной старинной мебелью, тяжелыми портьерами, двойными занавесями и толстыми коврами, гасившими шум и громкие возгласы. Всецело поглощенные игрой, эти четыре особы, внимательные и бесстрастные, говорили редко, в немногих словах и почти шепотом, так что, если бы их увидел какой-нибудь сторонний наблюдатель, он бы, наверно, сказал себе: «Если и есть в Пюи четверо совершенно счастливых людей, без страстей, без забот и в ладах со своей совестью, то это наверняка они!» Как всегда, внешнее благообразие жестоко обмануло бы того, кто высказал бы это суждение, поскольку здесь находились по крайней мере двое, каждый из которых испытывал сильное душевное волнение и угрызения совести.

Графиня ла Рош-Негли — она предпочитала называться этим именем, а не Шамбла — была женщина высокого роста с чрезвычайно изящным лицом. Выглядела она очень моложаво, хотя ей было около шестидесяти лет; ее благородная и величественная осанка, живые глаза, самоуверенный взгляд, тонкие сжатые губы придавали ей вид властный, надменный и весьма неприятный. Госпожа Марселанж, ее дочь, очень походила на нее, хотя ее стан не отличался стройностью, а черты лица, скорее суровые, чем благородные, носили следы перенесенной оспы.

Несколько лет тому назад графиня де Шамбла, тогда женщина светская, постоянно вращавшаяся в лионском обществе и слишком поглощенная удовольствиями и своими собственными успехами, чтобы должным образом заботиться о своей дочери, скорее по недосмотру позволила ей выйти замуж за Марселанжа, нежели сознательно дала свое согласие на этот брак. Впоследствии смерть графа де Шамбла и финансовые проблемы, возникшие вследствие этого обстоятельства между графиней и ее зятем, заставили ее переселиться в поместье Шамбла. Вот тогда-то и обнаружился характер тещи-губительницы, как ее назвал один родственник господина Марселанжа.

Чтобы составить себе точное представление об этой странной личности, коей являлся господин Марселанж, надо вернуться в эпоху Людовика XIV и вспомнить мелких помещиков из далекого провинциального захолустья, постоянно и безжалостно высмеиваемых на театральных подмостках, в романах и в карикатурах, этих ничтожных дворянчиков, более гордых и спесивых, чем Роганы и Монморанси. После этого становится понятно, какое отвращение внушило графине поместье Шамбла, превращенное в обширную ферму, где каждый вечер рядом с хозяевами садились за стол грубые крестьяне, нечесаные и грязно одетые; понятно, какое презрение испытала она к Марселанжу, когда увидала, что он представляет собой воплощение настоящего захолустного помещика, разговор и обращение которого напоминало тех, среди которых он проводит жизнь, занимаясь только продажей и покупкой скота, и даже унижается до того, что говорит о рынках, сенокосе и навозе.

Глубокая антипатия, которая неизбежно должна была возникнуть вследствие антагонизма этих двух натур, не замедлила обнаружиться, и подобная антипатия в такой женщине, как графиня ла Рош-Негли, в скором времени приняла форму сильнейшей ненависти. Эта скрытная, но свирепая неприязнь имела целью со стороны графини не только унизить зятя в глазах слуг, но и вселить в сердце дочери те же ненависть и презрение, какие она сама испытывала к ее мужу. Она без труда в этом преуспела. В госпоже Марселанж, хотя и обладавшей надменным характером, но привыкшей всегда склоняться под железною рукою графини де Шамбла, которая полностью довлела над ней благодаря своей материнской власти и острому уму, равнодушие очень скоро переросло в антипатию. Несмотря на то что она была матерью двух маленьких детей, она согласилась переселиться из Шамбла в Пюи к графине, которая поспешила вновь занять подобающее место в светском обществе, подальше от мужлана-зятя и его неотесанных крестьян. Но тем не менее она беспрестанно вынашивала планы мести.

Среди крестьян, которые внушали ей такое отвращение, она приметила одного человека и угадала скрывавшиеся под его угрюмостью и нелюдимостью ум, энергию и гордость. Графине удалось узнать, что при жизни графа де Шамбла он из простого свинопаса сумел выбиться в управляющие, однако, невзирая на это, Марселанж, сделав из поместья Шамбла ферму, заставил его вернуться к своему прежнему занятию. Из-за этого в душе мстительного крестьянина возникли тайная, глубокая и жгучая ненависть к Марселанжу и вместе с тем неограниченная преданность семейству Шамбла. Эти два чувства графиня усиленно раздувала знаками уважения и внимания, а также другими способами, о которых мы еще расскажем, и увезла этого человека с собой в Пюи.

Крестьянин этот, по имени Жак Бессон, кроме своей ненависти и жажды мщения, выражавшихся в преданности графине, также обещал ей поддержку в лице своих братьев, семерых сильных крестьян. Они представляли собой нечто вроде зловещего шотландского клана и пользовались в округе дурной репутацией, вселяя в мирных обывателей сильный страх, о чем прекрасно знала графиня де Шамбла.

Это еще не все: для того чтобы сделаться непобедимой и неуязвимой в борьбе, к которой она готовилась и для успеха которой она заранее решилась на все, графиня задумала найти себе сильных союзников и влиятельных покровителей. С этой тайной целью первое, что она сделала по приезде в Пюи, — это стала как можно чаще посещать церкви и приглашать к себе священников, одновременно пытаясь коротко сойтись с самыми набожными людьми в городе и заручиться их расположением. Предприняв усилия, чтобы обезопасить себя, как ей казалось, со всех сторон, графиня ла Рош-Негли перешла в наступление, заставив свою дочь подать прошение о разводе.

II

Сначала пришедший в сильнейшее негодование, Марселанж скоро понял, что этот гнусный поступок, так же как и все, в чем он мог упрекнуть свою жену, она совершила по наущению тещи. Глубоко убежденный в этом, он отверг требование госпожи Марселанж. Начался процесс, который он выиграл, после чего попытался помириться с женой.

У госпожи Марселанж было двое детей от этого брака. Она не чувствовала ни любви, ни ненависти к своему мужу, которого могла упрекнуть только в чрезвычайной скупости, оправдываемой, впрочем, необходимостью как можно скорее избавить поместье Шамбла от долгов. Она согласилась бы на примирение, если бы мать не ответила вместо нее и со свойственным ей деспотизмом, движимая своей ненавистью и корыстью, единолично не приняла бы решение, от которого зависела вся последующая жизнь ее дочери.

Все ходатайства, включая прошение архиепископа Лиона, того города, где графиня столь блистательно и расточительно жила после смерти своего мужа, оказались бессильны против непоколебимой воли и несговорчивого характера этой донельзя властной женщины. Марселанжу не оставалось ничего другого, как воззвать к правосудию и обратиться в полицию, чтобы его жену силой закона вернули в дом мужа. Графиня ла Рош-Негли, пришедшая в ярость от дерзости полицейских, изумленная и оскорбленная тем, как они посмели переступить порог ее дома, швырнула ордер в огонь и не обратила на него никакого внимания.

Между тем дети Марселанжа умерли один за другим через несколько месяцев, и отца даже не уведомили об этом. В этом, как и во всем другом, чувствовалась рука графини. Это характерная манера поведения, дополняющая портрет этой женщины и позволяющая оценить всю ее неукротимую энергию и всю низость, на которую способны беспринципные натуры, в то время как показная, фальшивая набожность лишь усиливает их и без того безграничную ненависть.

Проиграв процесс, в результате которого суд отверг прошение госпожи Марселанж о разводе и показал ее мужа в самом благородном свете, другая на месте графини де Шамбла признала бы свое поражение. Графиня, напротив, еще более ожесточилась. Побежденная правосудием, она искала другие, куда более изощренные способы мести. Наконец у нее родился дьявольский по своему замыслу план. Если бы он удался, то Марселанж оказался бы опозорен до конца дней своих и сделался бы объектом нескончаемых насмешек, в то время как его жена и теща вернули бы себе былое уважение и восстановили бы свою репутацию, в немалой мере пошатнувшуюся в ходе скандального разбирательства. В результате развод, которого всеми силами добивалась графиня, стал бы неизбежен.

Спустя некоторое время после окончания процесса к Марселанжу пришла некая дама, попросившая его разменять золотые монеты на серебряные. Эта женщина, которую он вовсе не знал, была молода и недурна собой. Марселанж очень скоро заметил, что вела она себя в высшей степени странно, то и дело бросая на него соблазнительные взгляды и завлекающе ему улыбаясь, наконец, вольность разговора и некоторые двусмысленные выражения заставили его понять характер этого гнусного существа. Тогда, резким тоном заявив незваной гостье, что у него нет того, о чем она просит, он выпроводил ее, не подозревая об истинной цели визита, в котором он поначалу увидел лишь корыстный расчет. Цель эту он понял несколько часов спустя, узнав, что два человека неотлучно находились у дверей комнаты, где он разговаривал с незнакомкой, в любой момент готовые стать свидетелями проступка, который в одно мгновение мог переменить роли действующих лиц. Итак, знатная дама, столь гордившаяся своими предками, не погнушалась сговориться с продажной женщиной, чтобы спровоцировать своего зятя на супружескую неверность.

Какие же личные выгоды преследовала графиня в этом деле? Графиня ла Рош-Негли надеялась посредством развода поселиться в поместье Шамбла, и желание это, постоянно обуревавшее ее, вскоре приняло масштабы навязчивой идеи. Самая мысль о том, что Марселанж владел замком Шамбла, жил там и управлял им, вызывала у графини припадки бешенства, но бешенства ханжи, то есть внутреннего и никогда не проявлявшегося на поверхности. Графиня очень хорошо владела собой и не могла себе позволить хоть на минуту сбросить маску набожности, которую она надела на свое лицо.

Когда ей не удалось заманить Марселанжа в гнусную мышеловку, описанную нами, графиня, по-видимому, покорилась судьбе и занималась только посещением церквей и помощью бедным. Но в то же время она тайно принимала у себя молодого крестьянина по имени Арзак, бывшего служителя в Шамбла, человека, преданного Жаку Бессону, который, в свою очередь, сам был предан «дамам», как в Пюи и в Шамбла называли графиню и ее дочь. Этот Арзак оказался способен на все, если речь заходила о презренном желтом металле. Обычно он поздно вечером прокрадывался в дом графини, пил и ел, иногда принимал угощение из рук благородных дам, долго о чем-то рассказывал, а потом снова уходил в Шамбла, щедро вознагражденный за свою усталость и шпионское усердие.

Итак, 29 августа 1840 года, как мы сказали в начале нашего рассказа, графиня де Шамбла и ее дочь играли в вист с аббатами Карталем и Друэ, когда кто-то вдруг вошел не постучавшись. Это была Мари Будон, горничная госпожи Марселанж, наполовину крестьянка, наполовину горожанка, женщина лет тридцати с резкими чертами лица, со смелым и умным лицом, с громким голосом и решительными движениями. Как и Жак Бессон, она хранила слепую преданность «дамам» Шамбла и люто ненавидела Марселанжа.

– Ну, Мари, — спросила ее графиня фамильярным тоном, к которому всегда примешивалась некоторая надменность, — что-то случилось? Почему ты входишь подобным образом?

– Случилось… Я должна испросить приказаний у вашего сиятельства.

Графиня поняла по резкому и возбужденному голосу своей служанки, что речь идет о чем-то важном; она встала, извинилась и пошла в сопровождении Мари Будон в дальнюю комнату.

– Что произошло? — нетерпеливо произнесла она. — У тебя взволнованный вид.

– Не без причины, — ответила горничная. — Оттуда есть новости, — прибавила она, энергично вскинув руку и указывая куда-то вдаль.

– Ага! — воскликнула графиня. — Говори, что там такое? — продолжала она, пристально глядя на Мари.

– Он уезжает.

– Надолго?

– Навсегда.

– По какой причине?

– Боится.

– Боится… чего? Или кого?

Мари Будон не отвечала, и в комнате на некоторое время повисла тишина, которую прервала графиня:

– Куда он едет?

– В Мулен, к родным.

– Стало быть, он оставляет Шамбла нам? — обрадовалась графиня.

– Напротив.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Пока он здесь, у вас все еще есть надежда покончить с ним тем или иным образом… через судей… или как-то иначе; между тем, если он уедет, Шамбла вам никогда не достанется, потому что он отдает его в аренду землевладельцу из Лардероля.

– Как! Он осмелился подумать…

– Это уже сделано.

– Негодяй!.. — прошипела графиня.

Она, как и Мари Будон, поняла, что этот отъезд и аренда Шамбла гасили последний лучик надежды на то, что она опять сможет вступить во владение этим поместьем.

– Кто тебе это сказал? — спросила графиня после долгого молчания.

– Арзак.

– Он еще здесь?

– Да, на кухне. Я уже накормила его ужином.

– Пусть он придет поговорить со мной.

Мари Будон вышла.

– Что делать? — прошептала графиня, когда осталась одна. — Если он уедет, все пропало. Надо его удержать, но как? Написать ему? Нет, писать не нужно. Поговорить с ним? Показать желание к примирению?.. Он нам не доверяет, почует неладное и, может быть, ускорит свой отъезд. О! Что делать? Что делать?

– Вот Арзак, — сказала Мари Будон, войдя в комнату в сопровождении того, о ком докладывала.

III

Арзак был молодым человеком лет двадцати трех, подвижное лицо которого, тонкие сжатые губы и бегающие черные глазки свидетельствовали о лукавстве, дерзости и жадности. Его черные густые жесткие волосы ниспадали прямо на лоб и отчасти скрывали его хитрый и угрюмый взгляд. На нем были камзол без пояса и круглая шляпа, которую обычно носили крестьяне, жившие в горах. Вертя в руках свою шляпу, он поклонился графине де Шамбла со смешанным выражением неловкости и цинизма на лице и ждал, пока она заговорит с ним.

– Здравствуй, мой добрый Арзак, — по-дружески обратилась к нему графиня. — У тебя благородное сердце, а преданность — выше всяких похвал.

– О! Ваше сиятельство, не стоит об этом говорить, — ответил пастух с видом смирения и замешательства, прекрасно разыгранного, потому что он не чувствовал ни малейшего смущения. — Притом что же я сделал до сих пор? Не бог весть что. От Лардероля, где я теперь пастухом, до Шамбла совсем недалеко, а мне все равно, в какую сторону водить своих баранов. Я вижусь со старыми товарищами, разговариваю с ними, узнаю новости и прочие безделицы, невинно повторяю их вам, вот и все.

– Итак, — резко оборвала его графиня, — господин Марселанж уезжает из Шамбла?

– Да, это так.

– Кто тебе это сказал?

– Мой хозяин, Берже.

– Мэр Лардероля?

– Именно он. Это очень добрый человек, который за вас готов дать себя изрубить на куски.

– А он как это узнал?

– Сначала он услышал это от того, кто берет Шамбла в аренду, а потом и от самого господина Марселанжа.

– Значит, в этом нет ни малейшего сомнения?

– Ни малейшего.

– И ты знаешь, когда господин Марселанж уезжает?

– Знаю, ваше сиятельство.

– Ага!.. И когда же?

– Первого сентября.

– Через три дня! — вскрикнула графиня, вскочив со своего места.

– То есть, — поправился Арзак, — первого числа он подписывает договор, а уезжает второго.

Графиня опять села, опустила голову на руки и оставалась несколько минут в этом положении. Она пребывала в сильном недоумении, которого не пыталась скрыть, то ли потому, что полностью доверяла Арзаку, то ли оттого, что с надменностью знатной дамы видела в нем скота, не способного ни что-либо понимать, ни делать выводы. Через несколько минут она прошептала глухим голосом:

– Жак Бессон! — Казалось, в этом слове сосредоточились все мысли, кипевшие в ее голове. — Невозможно! — тотчас добавила она, качая головой. — Он болен.

– Тем лучше, — прошептал Арзак.

Графиня вдруг подняла голову, удивленная и оскорбленная этим ответом на свои тайные и недосказанные мысли. Молодой пастух, уставившись в потолок, все вертел в руках шляпу. Судя по его бесстрастной остроносой физиономии, можно было поклясться, что он ничего не говорил, ничего не слышал и ничего не понял.

– Что ты сказал? — спросила его графиня.

– Ничего, если это не нравится вашему сиятельству, — ответил лукавый крестьянин.

– Напротив, я прошу тебя повторить то, что ты сказал.

– Я сказал: «тем лучше».

– Что ты имеешь в виду?

– Положим, что случится несчастье с кем-нибудь там… в Шамбла… Станут подозревать кого угодно, только не несчастного больного, лежащего в постели, лихорадочного, бледного, слабого, как ребенок, с израненными ногами.

– Что значит это предположение и с кем, по-твоему, может случиться несчастье? — спросила графиня де Шамбла, устремив на Арзака пронзительный взгляд.

– Не знаю, — ответил он с притворной глупостью, которая никак не вязалась с его хитрым лицом. — Я говорю простодушно, как бедный крестьянин, несведущий и незлобивый.

– Перестань ломать комедию, — возразила графиня. — Ты гораздо умнее, чем хочешь казаться.

– Я знаю достаточно, чтобы отличить траву от пшеницы, а больше ничего и не нужно для бедного пастуха, у которого нет других забот, кроме как хорошенько охранять свое стадо.

Графиня рассматривала Арзака так, будто старалась разгадать какую-то загадку.

– Послушайте, сударыня! — воскликнула вдруг Мари Будон. — Арзак — хитрая штучка, с ним не надо скрытничать, а прямо высказать ему ваши намерения. Тогда он станет слепо служить вам и поможет возвратить поместье Шамбла, которое у вас украл этот…

Арзак обернулся к графине, по-видимому ожидая, что после страстной тирады горничной та станет доверять ему гораздо больше, чем до этого.

– Арзак, — обратилась к нему горничная, — видел ли ты когда-нибудь три тысячи монет по двад— цать су?

– Три тысячи монет по двадцать су! — вскрикнул крестьянин с таким восторгом, что графиня едва не испугалась.

– Ну, если ты поможешь дамам вернуться в Шамбла, то в твоем кармане окажутся эти три тысячи, — пояснила Мари.

Графиня поняла ее и добавила:

– Да, Арзак, если ты останешься предан мне до конца, ты можешь надеяться получить эту сумму в тот же день, когда я займу свое место в поместье Шамбла, то место, которое у меня отнял господин Марселанж, и моя благосклонность к тебе этим не ограничится.

– Почему же не сказать всего, пока вы здесь? — тотчас же предложила горничная с присущим ей нетерпением. — Пусть тот, другой, навсегда исчезнет из Шамбла, все равно каким образом, а дамы обеспечат тебя на всю жизнь.

От этих слов угрюмое лицо молодого пастуха просияло, а графиня не могла не восхититься той прозорливостью, с какой ее служанка умела угадать тайные желания этого человека.

– Правда ли это, сударыня? — спросил Арзак, обернувшись к графине с видом человека, едва верящего своим ушам.

– Мари Будон верно выразила тебе мои намерения, — согласилась графиня.

– О! Если так, ваше сиятельство, — обрадовался Арзак, — вы можете рассчитывать на меня в любое время дня и ночи, и я всегда к вашим услугам!

– Теперь объясни-ка мне, что значит сказанное тобой относительно Жака Бессона и господина Марселанжа?

– Все очень просто, ваше сиятельство. Жак Бессон не любит своего бывшего хозяина, и ему может прийти в голову мысль рассчитаться с ним до второго сентября. Если вдруг это плохо кончится для… кого-нибудь, то полиция не станет его подозревать, потому что он лежит в постели бледнее утопленника. Это знают все соседи, которые в случае чего смогут засвидетельствовать это в суде. Вот почему я сказал: «Если он болен, тем лучше».

Графиня молча смотрела на него, а Арзак тем временем продолжал:

– При всем этом никто в горах не осмелится дать показания против Жака — ведь у него семеро братьев, которых все боятся. И еще: разве судьи осмелятся осудить человека, который находится в услужении у графинь де Шамбла?

Эти слова, произнесенные с глубоким убеждением, очень точно характеризовали то влияние и уважение, которым пользовались в этом краю имя и состояние графинь де Шамбла. Они также в полной мере отражали всеобщее мнение о правосудии, которое считали способным, как мы увидим позже, преклоняться перед титулами. Графиня, помолчав с минуту, сказала молодому крестьянину:

– Заканчивай свой ужин, Арзак, и приходи сюда завтра.

Арзак смиренно поклонился и вернулся в кухню, бормоча:

– Три тысячи монет по двадцать су! Я обеспечен на всю жизнь!

После его ухода графиня о чем-то мрачно и напряженно раздумывала.

– Ты уверена в этом человеке, Мари? — спросила она наконец свою служанку.

– Уверена ли?! О! Вы не знаете Арзака: после того, что ему обещано, он ваш и телом и душой, и пусть сам Сатана попытается вырвать у него хоть слово. Он хитер и упрям, словно мул.

– Три дня! — прошептала графиня, раздираемая внутренней борьбой, которая явственно читалась на ее лице. — На что решиться?

Она вдруг встала, сделала несколько шагов, произнесла какую-то невнятную фразу, потом остановилась, опустила голову на руки и осталась неподвижна, время от времени бормоча что-то себе под нос.

– Он очень слаб? — спросила она, вдруг обернувшись к горничной.

– Кто это он? — не поняла Мари.

– Он — то есть Жак, — пояснила графиня.

– Очень.

– Вот ведь беда! — воскликнула графиня, гневно сверкнув глазами.

– Это беда только для того, кто сейчас сидит в Шамбла.

– О чем это ты?

– О том же, о чем и Арзак: чем он слабее, тем лучше.

– Но если он не может ходить?

– О! — сказала Мари Будон, понизив голос. — Я знаю способ заставить его ходить, даже если бы он хрипел на смертном одре.

– И что же это за способ? — поинтересовалась графиня с некоторой нерешимостью в голосе.

– Тот, который вы уже испытали на Жаке и который так вам удался.

Графиня вздрогнула, лицо ее чуть заметно покраснело.

– Да, — сказала она тихим и взволнованным голосом, приблизившись к служанке, — мы много сделали, чтобы привязать к себе этого человека, однако он не может ожидать… ничего более.

– Не может, если вы не потребуете от него чего-нибудь другого, — возразила Мари со свойственной ей грубой и прямолинейной логикой. — Но зачем же вы тогда льстили его жадности и честолюбию? Зачем вы вселили в него надежду на легкую наживу? Для того, чтобы когда-нибудь в случае необходимости сказать ему: «Вот преграда на нашем пути, надо уничтожить ее во что бы то ни стало, даже… ценою твоей крови».

– Мари! — вскрикнула графиня, отступая на шаг.

– О! Давайте не будем цепляться к словам, ваше сиятельство, этак, пожалуй, мы не поймем друг друга. А сейчас мне время уходить.

IV

Графиня не нашла в себе сил возражать. Эти резкие и откровенные слова о том, о чем она едва осмеливалась подумать, привели ее в ужас. От волнения у нее закружилась голова.

Служанка продолжала:

– Этот день, давно ожидаемый всеми, и им и вами, настал. Для него пришел час рискнуть своей головой, а для вас это шанс воплотить в жизнь великую надежду, которую столь давно и трепетно лелеет госпожа Теодора, словом…

– Довольно, довольно! — перебила графиня, закрыв рукой рот горничной и бросая направо и налево испуганные взгляды.

– О, — продолжала Мари Будон тихим, но энергичным тоном, — вам уже нельзя отступать, надо идти до конца, иначе все погибнет. Я знаю Жака Бессона так же хорошо, как знаю Арзака. Пастуха мы заманили посредством алчности и крепко держим его, клянусь вам. Теперь вы должны заманить Жака, и если вы и госпожа Теодора решитесь на это, то я вам за него ручаюсь. Он сделает что прикажете, а потом… никакие палачи на свете не вырвут у него ни слова.

Наступила короткая пауза, после чего графиня, пристально глядя на Мари, серьезно спросила:

– Кто же тот человек, что не дрогнет перед лицом смерти?

– Этот человек — Жак, — резко ответила служанка. — Но с условием: одно за другое.

Вновь наступило долгое молчание, во время которого на лице графини поочередно отразились все боровшиеся в ней чувства. Наконец она наклонилась к уху Мари Будон и прошептала дрожащим голосом:

– Пойди и поговори с ним.

– Я могу сказать все, что захочу?

– Все, — ответила графиня.

Потом, отпустив служанку, она вернулась в гостиную. Когда графиня заняла свое место за карточным столом между аббатами Карталем и Друэ, лицо ее, недавно столь суровое, пылавшее огнем низменных страстей, вновь приняло выражение кроткого благодушия, по которому о ней и судили в свете. Выражение это становилось еще более постным и благочестивым в присутствии духовных лиц или набожных особ. Прерванную партию продолжили, но, несмотря на свою энергичную натуру, графиня де Шамбла, сильно взволнованная принятым ею решением и мрачными картинами, встававшими перед ее бурным воображением, не могла преодолеть своего волнения и часто допускала промахи в игре. Она сама заметила это и, играя роль набожной лицемерки, нашла способ извлечь пользу из того, что могло бы бросить хоть малейшую тень на ее безупречную репутацию.

– Извините, господин аббат, — сказала она своему партнеру, — но я должна признаться, что теперь совсем не думаю об игре.

– Откровенно говоря, — ответил аббат Карталь, — я приметил, что ваше сиятельство заняты своими мыслями.

– Да, господин аббат, я занята одной мыслью, или, лучше сказать, угрызениями совести, которые преследуют меня с самого утра.

– Угрызениями совести? Не может быть, графиня! — воскликнул аббат Карталь с сомнением, очень лестным для графини.

– Да, господин аббат, именно так, — продолжала графиня. — Проезжая сегодня утром мимо богадельни, я приметила бедную женщину, очень плохо одетую, и тогда мне стало стыдно, что я одета в шелка и бархат, между тем как эта согбенная от старости несчастная мерзнет на холодном ветру. Я думала об этом целый день и нашла только одно средство успокоить свою совесть — попросить вас как попечителя этой богадельни принять для этих несчастных пятьсот франков, которые я наверняка истратила бы на пустяки, на какие-нибудь наряды, и которые там будут употреблены более достойным образом.

Сначала оба аббата приняли эти слова с восторженным молчанием, потом начали восхвалять благотворительность и набожность графини де Шамбла, которая прекратила их восторженные речи, объявив, что она и слышать не хочет о таком пустяке. После этого все снова принялись за игру, которая уже не прерывалась до десяти часов. Ровно в десять, по неизменному обычаю, аббаты встали и простились с дамами.

– Извините, — обратилась графиня к аббату Карталю, — я должна пятьсот франков для больницы, и именно здесь уместны слова: «Кто платит свои долги, тот становится богаче».

– Что же вам беспокоиться, графиня, — ответил аббат, — будет время и завтра.

– Нет, — сказала графиня с улыбкой, исполненной доброты. — Помощь старикам нужно оказать как можно скорее, они ведь так бедны! Притом, признаться, я не заснула бы, если бы вы ушли без этих денег, следовательно, я из чистого эгоизма желаю отдать их вам именно сегодня.

Тотчас встав, она открыла свое бюро, вынула оттуда билет в пятьсот франков и отдала его аббату Карталю. Оба аббата ушли, проникнутые умилением. Услышав, как заперли дверь на улицу, графиня подбежала к окну и прислушалась. Стояла вечерняя тишина, и она смогла уловить несколько фраз, которыми обменялись священники.

– Какая небесная душа!

– Какая щедрая благотворительность!

– Какая набожность! Какая живая вера!

– Ах, это благородная и праведная женщина!

Они все дальше уходили от дома, поэтому и графиня не слышала ничего, кроме смутного говора.

– Хорошо! — прошептала она. — Вот пятьсот франков, очень выгодно помещенных.

Оба аббата с трудом узнали бы ее, когда она произносила эти слова: ее лицо вдруг совершенно преобразилось, и они напрасно пытались бы найти в нем хоть малейший след той кротости, которая всегда так глубоко трогала аббатов и набожных особ. Мари Будон в это время сидела в комнате Жака Бессона, исполняя свое трудное поручение. Он лежал, еще не вполне поправившись после оспы, обезобразившей его лицо. Это был человек лет тридцати пяти, среднего роста и крепкого телосложения, с лицом серьезным, холодно-решительным, с довольно правильными чертами, несмотря на следы оспы, от которой распухли его губы. Волосы и глаза у него были черные, взгляд прямой, спокойный и рассудительный. Его бледное, исхудалое лицо просияло, когда вошла горничная.

– Спасибо, Мари, что пришли, — сказал он. — Как любезно с вашей стороны навестить больного, не боясь заразиться самой. Как здоровье дам? — тотчас добавил он, но уже другим тоном.

Мари Будон села возле кровати и, глядя прямо ему в глаза, сказала:

– Дамы прислали меня узнать о вашем здоровье.

– О, как они добры! — воскликнул Жак. Его бледное лицо покраснело от удовольствия.

– Их доброта этим не ограничится, — продолжала служанка.

– Чего же более я могу желать? — спросил больной.

– Я вам скажу, хотя вы это знаете лучше меня.

– Вы?! — произнес Жак с ужасом.

– Да, я, Жак, — сказала она. — Я, потому что однажды, когда вы не знали, что я здесь, я слышала, как вы отвечали Арзаку, который вас спрашивал, о чем вы думаете: «Я думаю, что пас свиней в Шамбла, а скоро стану там хозяином».

– Вы слышали это? — пролепетал Жак дрожащим голосом.

– Не одна я слышала это, — заметила Мари Будон с улыбкой, заставившей больного задрожать.

– Святая Дева! — с тоской воскликнул он. — Кто же еще?..

Договорить он не смог. Устремив глаза на Мари, Жак ждал ее ответа.

– Ну да, — произнесла она после некоторого молчания, — вы угадали — это она.

– Госпожа Теодора! — вскрикнул Жак, опустив голову на подушки.

Потом он прошептал, дрожа всем телом, словно в лихорадке:

– Господи Иисусе Христе! Что же она должна была подумать?

– Я вам скажу и это, Жак.

Наступило минутное молчание, во время которого слышалось громкое и прерывистое дыхание больного, который, по-видимому, задыхался.

– Вам тяжело, Жак? — спросила его Мари Будон.

– Это вы заставляете меня умирать от нетерпения и тоски, Мари, — ответил Жак глухим голосом. — Что подумала она? Говорите… говорите же, если вы знаете!

– Она подумала, что вы любите ее и осмеливаетесь надеяться быть любимым ею.

– Никогда! Никогда я и помыслить не мог о подобной дерзости! — вскрикнул Жак вне себя.

– Она еще подумала, что ваша любовь из тех, которой не страшны никакие препоны, которая не остановится ни перед чем, даже перед мыслью о преступлении, ради того, чтобы сделаться хозяином Шамбла и обладать ею.

– О преступлении? — пролепетал больной, пристально глядя на Мари.

– Как же вы можете сделаться хозяином Шамбла, если не через брак с госпожой Теодорой? А каким образом вы сможете жениться на госпоже Теодоре, если оставите его в живых? Итак, хотите владеть поместьем Шамбла? Вы сказали это во всеуслышание, а сами тайно замышляете избавиться от владельца Шамбла. Вы и это сказали, только шепотом и одному себе.

Жак Бессон молчал: он был поражен. Служанка продолжала:

– Я угадала это в ваших словах, и госпожа Теодора также это поняла.

– Но ведь тогда она должна меня до смерти бояться! — вскрикнул Жак. — Однако она ошибается, она дурно судит обо мне, я никогда не думал об убийстве!

– Что же значили ваши слова? — с изумлением спросила Мари Будон.

– Я просто фантазировал, высказал довольно сильное желание, которое и могло бы навести меня на мысли об убийстве. Но чтобы на самом деле решиться на такое… Нет, я никогда не смог бы… Нет, никогда! Скажите это госпоже Теодоре!

Мари Будон пожала плечами и, глядя на больного с презрительным состраданием, сказала:

– А я-то считала вас мужчиной, Жак.

– Но… — удивленно пробормотал Жак.

– Довольно! — презрительно перебила служанка. — Я поговорю с госпожой Теодорой, если вы этого хотите, и вот что я ей скажу: «Этот Жак Бессон, человек, любовь которого вас восхищала, а не оскорбляла, этот крестьянин, которого вы считали храбрым и великодушным, преданность которого произвела на вас такое сильное впечатление, оказался трусом. Вы думали, что он готов на все, чтобы стать достойным вас и избавить вас от ненавистного мужа, — но вы жестоко ошиблись в этом человеке, и то, что вы принимали за сильную страсть, способную на все, чтобы обладать вами, было лишь робким и слабым желанием, мгновенно угасшим перед первым же серьезным препятствием».

V

Эта речь, каждое слово которой было тщательнейшим образом продумано, подействовала на Жака именно так, как рассчитывала Мари Будон. Буквально за несколько секунд крестьянин словно преобразился, самолюбие и гордость вернули ему былую энергию, взгляд его сделался полным страсти и мрачной решимости, что придало его лицу некоторое величие. Служанка добралась до самых глубин его души, она поняла ее, но решила нанести последний удар, чтобы уничтожить все остатки совести, которая могла еще робко сопротивляться.

– Ах! — вскрикнула она. — Если бы я была мужчиной, если бы какая-нибудь знатная дама удостоила обратить на меня свой взор и если бы из простого мужика я могла сделаться одним из самых богатых и влиятельных людей в краю, где меня когда-то видели свинопасом!.. О, клянусь, тогда от моего сердца и от моей руки можно было бы требовать всего — да, всего!

Воодушевившись услышанными словами, Жак хотел ответить, но Мари Будон сделала вид, будто этого не замечает, и, вдруг переменив тон, продолжала тихим и убедительным голосом:

– Вы помните, как однажды вечером после ужина у господина Марселанжа возникла сильная боль в желудке?

– Да, когда он съел яичницу, в которую примешали по ошибке немножко мха.

– По крайней мере, так говорили тогда.

– Ну?..

– Ну так это был не мох, а белый порошок…

– А! Помню… Подозревали, кажется, Арзака…

– Арзак не согласился, Арзак мокрая курица, он трус, как и все мужчины. За это взялась женщина, простая служанка, движимая только преданностью своим госпожам и не надеявшаяся получить в награду ни большого состояния, ни богатого поместья, ни блистательного супружества.

– Вы, Мари?

Мари Будон ответила энергическим кивком головы. Наступило долгое молчание, потом Жак вдруг вскрикнул:

– Нет, я не могу в это поверить! Чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется невозможным, чтобы госпожа Марселанж сделалась женою крестьянина, человека… который пас свиней в ее поместье!

– А если бы вам сказали, что госпожа Теодора любит вас?

– Я ответил бы вам, что это невозможно.

– А если бы вам представили доказательства?

– Я не поверил бы никаким доказательствам.

– Даже если бы…

Мари Будон наклонилась к больному и шепнула ему на ухо окончание фразы. Несмотря на свою слабость, Жак вскочил. Кровь прилила к его лицу с такой силой, что служанка испугалась.

– Жак!.. — воскликнула она.

– Ничего, — перебил тот, — это удивление, волнение… я был так далеко от… Нет-нет, вы ошибаетесь.

– А если я не ошибаюсь? — возразила Мари Будон, устремив на Жака вопросительный взгляд. — Если… если сегодня же вечером, меньше чем через час…

– О! Тогда… Мари, будь я при смерти, я пошел бы в Шамбла, если бы даже мне пришлось для этого умереть, клянусь вам…

– Довольно, — сказала служанка.

Она встала, бросила на больного такой взгляд, от которого тот задрожал, потом вышла из комнаты, оставив дверь приоткрытой, и медленно спустилась по лестнице. Мари Будон направилась в комнату графини ла Рош-Негли, где, несмотря на поздний час, находились мать и дочь.

На соборной колокольне пробило одиннадцать часов, а дамы каждый вечер расходились по своим спальням в десять вечера, самое позднее — в четверть одиннадцатого. Сидя в нескольких шагах друг от друга, неподвижные как статуи, они после ухода аббатов не обмолвились ни единым словом. Когда открылась дверь, они сразу повернулись к ней. Графиня сгорала от нетерпения, на щеках ее пылал румянец, а глаза горели решительностью. Госпожа Марселанж сидела бледная, с несколько безумным взором, руки ее дрожали. Мари Будон вошла и заперла за собой дверь. Последовал долгий разговор. Три женщины говорили тихо, почти шепотом, словно боялись собственных слов. Потом Мари Будон вышла и вернулась в свою комнату. Пять минут спустя госпожа Марселанж оставила графиню одну; через несколько минут в доме погасли все огни.

На другой день, 30 августа, в полдень Жером Пюжен, сосед графинь де Шамбла, разговаривал у дверей со своей женой и Пьером Бори, портным. Вдруг они увидели, как из дома графинь де Шамбла вышел бледный, изнуренный человек и стал медленно прохаживаться по солнечной стороне улицы, с трудом переставляя ноги.

– Здравствуйте, господин Жак, — приветствовал его Жером Пюжен. — Что и говорить, болезнь вас порядком потрепала.

– До такой степени, — отозвался Жак, — что у меня от оспы кожа сошла с ног, и при каждом шаге мне кажется, что я хожу по горячим углям.

– Так вы послезавтра, первого сентября, не будете открывать охоту?

– Зайцы и куропатки могут спать спокойно, — ответил Жак Бессон. — Пройдет целый месяц, прежде чем я смогу отправиться в деревню. Мне даже сюда было трудно выйти погулять на солнце, и если бы доктор не велел…

– Жаль, близ Шамбла много дичи, а вы так хорошо стреляете.

– О! — сказал Жак. — Отсюда до Шамбла больше трех миль, если бы мне посулили золотые горы, я бы и полпути дотуда не одолел.

Потом, поклонившись супругам Пюжен, Жак опять стал прохаживаться на солнце, ковыляя вдоль домов и часто останавливаясь как бы от истощения после нескольких шагов.

– Что это за человек? — спросил Пьер Бори Жерома Пюжена.

– Жак Бессон, доверенное лицо графинь де Шамбла.

– Мне не нравится его физиономия, — сказала Виктория Пюжен.

– Ба! Возможно, он все-таки хороший человек.

– Как бы то ни было, — прибавил портной, — мне не хотелось бы встретить его в лесу.

– Во всяком случае, — возразил Пюжен, — его нечего опасаться в таком положении.

– Ты так думаешь? — удивилась его жена. — А я сейчас повнимательней посмотрела на него и побилась бы о заклад, что он не так уж и болен.

– А зачем ему притворяться?

– Кто знает? Может быть, для того, чтобы за ним ухаживали эти дамы, которые окружили его заботой и вниманием, ни дать ни взять как брата.

– Пустое! Бабьи сплетни! — сказал Жером Пюжен.

– Да неужели? А прогулки в саду Шамбла, где все видели, как Жак Бессон вел под руку обеих дам, как он разговаривал шепотом с госпожой Марселанж, между тем как графиня уходила на двести шагов вперед? Это что, тоже сплетни?

– Пойдемте в дом, — вдруг засуетился Жером Пюжен. — Неблагоразумно разговаривать о подобных вещах на улице: графини де Шамбла очень могущественны и… словом, я предпочел бы иметь дело с десятью Жаками Бессонами, чем с одной графиней ла Рош-Негли.

В восемь часов вечера, когда уже стемнело, какой-то человек проскользнул как тень мимо домов, остановился у особняка графини де Шамбла и постучал в дверь два раза, но так тихо, что казалось, что стук едва смогут услышать изнутри. Однако дверь тотчас же бесшумно отворилась, и тень проскользнула в переднюю. Этой тенью был Арзак. Закрыв за ним дверь, Мари Будон провела его в маленькую гостиную, где обычно сидели дамы.

Жак Бессон сидел между ними в большом кресле перед камином. Госпожа Марселанж подавала ему чашку с тизаной. При появлении Арзака госпожа Марселанж, которая сидела, наклонившись к Жаку, вдруг вскочила и отодвинула кресло. Но графиня, всегда умевшая владеть собой, воспользовалась этим обстоятельством, вместо того чтобы смутиться, как ее дочь.

– Ну, Арзак, — сказала она ему, указывая на госпожу Марселанж, которая все еще держала чашку в руке, — вы видите, вот это графини де Шамбла, которых представляют такими надменными и суровыми по отношению к своим слугам.

– О! — протянул пастух с тем двусмысленным простодушием, которое придавало всем его словам загадочный смысл. — Для меня вовсе не открытие, что эти дамы всегда были добры к Жаку.

Графиня устремила на Арзака пронизывающий взгляд, но молодой крестьянин противопоставил неудовольствию знатной дамы спокойствие и хладнокровие.

– Я добра и к Жаку, и к другим моим служителям, когда мне известны их верность и предан— ность, — возразила она после некоторого молчания и тотчас добавила: — Мари, подай мне эту бутылку и стакан.

Служанка повиновалась. Графиня налила в стакан вина и подала его Арзаку. Тот взял его, несколько смутившись, потом вытер рот рукавом своего камзола и разом опорожнил стакан, после чего почтительно возвратил его графине, которая приняла его обратно, по-видимому, нисколько не оскорбившись этим странным поступком.

– Ну, принес ли ты нам новости? — спросила Мари Будон, догадываясь о том, что по каким-то причинам дамы не хотят сами расспрашивать Арзака.

– Новости-то я принес, — ответил крестьянин.

– Ага! — сказала графиня, слегка нахмурив брови.

– Ну, говори, что такое случилось? Что ты нам скажешь? — с нетерпением продолжала служанка.

– Я знаю, зачем господин Марселанж уезжает из Шамбла.

– Говори же скорее.

– Потерпите немножко, — спокойно возразил Арзак. — Вы знаете мою хижину, ваше сиятельство, мою маленькую хижину на колесах, где я ночую в поле среди своего стада?

– Да, конечно, знаю, — ответила графиня. — Что дальше?

– Сегодня в шесть часов, когда еще было совсем светло, я издали увидел господина Марселанжа с каким-то человеком, которого не знаю. Они должны были пройти мимо моей хижины; мне тотчас пришло в голову запереться там, и вы убедитесь, что чутье не обмануло меня. Через несколько минут они остановились возле моей хижины, не подозревая, что в такое время там кто-нибудь есть, и принялись разговаривать так свободно, как будто находились в замке Шамбла.

– Ты что-нибудь слышал? — с живостью спросила графиня.

– Благодаря щели в досках моей хижинки, щели, оказавшей мне уже немало полезных услуг, я видел их и слышал, как будто мы все трое разговаривали у камина.

– Как выглядел господин Марселанж?

– Печально и мрачно.

– О чем он говорил?

– О своем скором отъезде в Мулен и об аренде Шамбла. И от того и от другого нотариус его отговаривал, потому что я скоро понял, что второй-то и был нотариус.

– Гранжон, может быть? — спросила графиня.

– Именно. Итак, нотариус говорил господину Марселанжу, что зря он уезжает из Шамбла, если только на это у него нет веских причин. Я передаю вам их разговор в точности как слышал, графиня, — прервал сам себя Арзак.

– Я не сомневаюсь, Арзак, продолжай.

– Ну да, у меня есть веские причины для отъезда, — ответил господин Марселанж. — Настолько веские, что не решился сообщить их вам у себя, поскольку я опасаюсь, что кто-то из слуг шпионит за мной — некоторые ведь подкуплены графиней. И я привел вас сюда, в поле, где я, по крайней мере, уверен, что никто не услышит нашего разговора. Можете себе представить, как я обрадовался, — прибавил Арзак. — Я затаил дыхание и не шевелился, как сурок в своей норе.

– Дальше! — прошептала графиня отрывистым и нетерпеливым голосом.

– Господин Марселанж закрыл глаза рукой и стоял так несколько минут, не говоря ни слова, потом приподнял голову и продолжал:

– Я уезжаю отсюда, господин Гранжон, потому что боюсь двух женщин.

– Двух женщин! — вскрикнул нотариус с удивленным видом. — О боже мой! Чего же вы можете бояться со стороны двух женщин?

– Гранжон, — продолжал господин Марселанж, понизив голос и смотря нотариусу прямо в глаза, — эти две женщины — графиня ла Рош-Негли и ее дочь, и если вы их знаете, особенно если знаете графиню, вы поймете мой страх.

– Он так и сказал?! — гневно вскрикнула графиня.

– Чего же вы можете опасаться со стороны графини? — удивился нотариус.

Мне показалось, что господин Марселанж не решался говорить, но это продолжалось недолго.

– Я не стану ничего от вас скрывать, вы узнаете все, — произнес он. — Уже несколько месяцев меня повсюду и ежечасно преследует предчувствие, которое не дает мне спать по ночам. Это предчувствие скорой насильственной смерти.

– Убийства? — вскрикнул нотариус.

– Да, — признался господин Марселанж. — Я вижу повсюду и ежечасно, днем и ночью, нож или ружье убийцы, направленные мне в грудь; вот почему я хочу уехать отсюда через три дня, я ни за что не останусь здесь, даже если мне придется лишиться поместья Шамбла.

– Но какие у вас основания полагать, — удивился нотариус, — что женщина, графиня ла Рош-Негли…

– О! — перебил его господин Марселанж. — У графини есть двое преданных псов, которые по одному ее знаку способны на все: это ее слуги Мари Будон и Жак Бессон.

Мари Будон пожала плечами, но лицо Жака Бессона слегка помрачнело, и этот почти неприметный нюанс не ускользнул от внимания графини, которая следила за реакцией Жака на рассказ Арзака.

– Дальше! — холодно приказала она.

– Впрочем, — продолжал господин Марселанж, — это предчувствие настолько сильно преследовало меня и я так твердо был уверен в своей скорой и неизбежной смерти, что не колеблясь назвал им имена людей, на которых они должны донести, если убийство все-таки совершится.

Арзак умолк, и воцарилось тягостное молчание. Каждый из присутствовавших по-своему отреагировал на услышанное. Госпожа Теодора сидела бледная как полотно, по-видимому, не в состоянии о чем-либо думать. Лицо графини хранило гордое и презрительное выражение, однако она украдкой бросала тревожные взгляды на Жака Бессона, который старался казаться спокойным и бесстрастным, хотя дрожание уголков губ говорило о том, что он сильно взволнован. Что же касается Арзака и Мари Будон, то на их лицах читалось лишь полное равнодушие, к которому у Мари примешивались непоколебимая смелость и глубокое презрение к опасности.

– Это все? — спросил наконец Жак Бессон как ни в чем не бывало.

– Почти, — беззаботно ответил пастух.

– Что же еще сказал господин Марселанж? — поинтересовалась графиня.

– Он сказал нотариусу, пожав ему руку, что не может выразить словами, как он рад уехать из Шамбла, кровли и башни которого с некоторых пор приняли в его глазах зловещий вид большой гробницы. Потом они оба ушли по дороге к замку.

После довольно долгой паузы графиня обернулась к Жаку Бессону и спросила его, придав каждому своему слову особую выразительность:

– Что вы скажете об этих предчувствиях и об этом рассказе?

Жак побледнел, однако отвечал, глядя на графиню и делая ударение на каждом слове:

– Если ваше сиятельство мне доверяют, то должны быть уверены в том, что это меня нисколько не тревожит, и вас это также тревожить не должно. Я прошу у вас позволения пройти с Арзаком в мою комнату и поговорить с ним с глазу на глаз.

По знаку графини Жак Бессон и Арзак вышли и беседовали больше часа.

VI

Через день после описанных событий два человека разговаривали на мосту Шартрез. Это были какой-то крестьянин и портной Пьер Бори, который три дня назад останавливался у дверей супругов Пюжен, соседей Шамбла. Хотя на дворе стоял август, было прохладно и дул сильный ветер, поднимавший на мосту и на дороге вихри пыли.

– Господи боже мой! — вскрикнул вдруг крестьянин, вздрогнув от холода. — Точно осень!

– Скорее зима, — возразил портной, красный нос которого живо реагировал на суровость погоды.

– Я не прочь пострелять дичь, — признался крестьянин, — и рассчитывал провести добрую часть ночи на охоте, но надо быть врагом самому себе, чтобы отправиться в лес в такую погоду. А вот кто-то похрабрее меня: идет на охоту, — добавил он, указывая Пьеру Бори на человека, который появился на другом конце моста.

– А вы откуда знаете? — спросил портной.

– Нетрудно догадаться: он несет ружье и идет за час до темноты.

– Он отправляется охотиться в лесу Шамбла, это верно; там дичи пропасть, ему что-нибудь наверняка достанется.

– Возможно, — согласился крестьянин. — Но может быть, ему достанется то, чего он не ожидает, то есть воспаление в груди.

– Тем более что он не очень крепкого сложения. Посмотрите, он едва держится на ногах, словно шатается от ветра.

– Да и одет-то не по погоде, в одной рубахе в такой холод! Однако эта рубаха и панталоны оливкового бархата кажутся мне знакомыми, — тут же прибавил он.

– Не знаю, узнал ли и вас этот человек, — заметил Пьер Бори, — но он наверняка вас избегает.

Действительно, с умыслом или случайно, но человек, шедший по мосту, вдруг изменил направление, надвинул шляпу на глаза и наклонил голову, как бы желая защититься от холодного ветра. Черты его лица стали почти неразличимы. Он ускорил шаг, не смотря ни направо, ни налево, и уже совсем было перешел мост, когда крестьянин окликнул его.

– Здравствуйте, Жак! — закричал ему крестьянин. — Куда это вы идете?

Жак Бессон вдруг остановился как вкопанный и оставался несколько мгновений неподвижен, очевидно не решаясь ответить на приветствие крестьянина, потом вдруг снова пошел вперед, ответив на ходу:

– Я иду в Фэ.

Но ему никак не удавалось отвязаться от упрямого крестьянина, потому что тот тотчас прокричал:

– Эй, Жак, не хотите ли табачку?

Жак Бессон опять остановился, лицо его исказилось гримасой злобы, молния сверкнула из его черных глаз, а рука яростно сжала дуло ружья, но у него хватило сил совладать с собой. Он с самым равнодушным видом подошел к тому, кого хотел бы растоптать. Раскрыв свою табакерку, крестьянин по-дружески предложил ее Жаку Бессону, не отказавшемуся от щепотки табака.

– А я вас сразу-то и не узнал, — продолжал крестьянин, закрывая свою табакерку. — Вы так быстро шли.

Жак не ответил, он дрожал от гнева и нетерпения. Он злился и оттого, что его узнали, и оттого, что он опаздывал. Но крестьянин не заметил этой тщательно скрываемой ярости и невозмутимо спросил:

– Ну, теперь вам лучше?

– Да, немножко лучше, — ответил Жак. — Но я все еще очень слаб.

Повернувшись спиной к крестьянину, он стал удаляться от моста.

– Если он идет в Фэ и вернется сегодня в Пюи, — заметил тогда крестьянин, — вот тут уж можно сказать, что это чудеса: ведь он так бледен и слаб!

В это время Жак Бессон шел быстрыми шагами.

– Дурак! — в бешенстве бормотал он. — Надо же ему было попасться мне сегодня на пути! А того человека, который стоял с ним на мосту, я где-то видел, — добавил он немного погодя с растущим беспокойством.

Жак подумал еще несколько минут, но так и не смог вспомнить, где же он его встречал. После получаса ходьбы Бессон вошел в темный лес, дубовый и сосновый, с живописными пригорками и оврагами, среди которых извивалась узкая, неровная тропинка, то и дело теряясь в окаймлявшем ее густом терновнике. Однако путник уверенно шел по этой почти невидимой тропке, словно по большой дороге. Было ясно, что он часто ходит тут и что этот лес ему знаком, как улицы Пюи.

Через два часа он остановился у оврага и присел отдохнуть. Гигантские сосны со всех сторон обступали его, так что овраг, на склоне которого он сидел, казался непроходимой бездной. Лунный свет, падавший на верхушки деревьев, придавал окружавшему Жака пейзажу еще более зловещий вид. Этот неподвижный, безмолвный и черный лес, такой темный, что Бессон не мог даже рассмотреть траву под ногами, напомнил ему фантастические образы ада и чистилища и вдруг вернул его на тридцать лет назад. Как и тогда, он задрожал при одной только мысли о вечности, полной мук и невыносимых страданий.

– Убийца! — воскликнул он.

Потом он вдруг умолк, словно испугавшись звука своего голоса, как будто бы в ушах его прозвучали трубы Страшного суда. Жак встал и продолжил свой путь. Вскоре перед ним появились большие прогалины, потом равнина, за которой виднелись верхушки башен Шамбла.

– Наконец-то! — выдохнул Бессон.

Вытерев лоб, по которому струился пот, преодолевая усталость, он направился к небольшому лесу, что находился по соседству с Шамбла. Но в ту же минуту он вдруг заметил словно выросшую из земли тень. Она несколько секунд пристально на него смотрела, а потом шагнула ему навстречу. Пораженный Жак сразу узнал в этом человеке крестьянина Клода Рейно, собиравшего в поле картофель.

– Вот еще один меня увидел! — сказал он глухим голосом.

Когда Клод Рейно подходил к нему, Жак, подняв с земли камень, бросил его в заросли, как бы спугивая дичь, и быстро скрылся в лесу.

– Если я не ошибаюсь, — пробормотал оторопевший от удивления крестьянин, — это Жак Бессон… О! Это надо проверить.

Он тоже вошел в лес и через пять минут остановился на краю ручья, спрятавшись за ствол огромной сосны.

– Если это Жак Бессон и если он идет в Шамбла, — решил крестьянин, — то он обязательно пройдет здесь.

Рейно прятался в своем укрытии около двух минут, когда послышался треск сучьев и из леса вышел человек. Он направился к ручью, перескочил через него и стал влезать на откос противоположного берега. Добравшись до вершины, человек обернулся, потом осмотрелся по сторонам, внимательно прислушался и снова исчез в лесу.

– Я не ошибся, — сказал сам себе Клод Рейно. — Это действительно Жак Бессон. Но зачем он так поздно идет в Шамбла и почему свернул с дороги, когда я захотел подойти к нему?

Теряясь в догадках, он пошел к своему дому. Чтобы дойти побыстрее, Жак Бессон пошел через лес, а не по тропинке. Вдруг лицом к лицу он столкнулся с еще одним крестьянином. Его он также знал: это был Матье Рейно, родственник Клода.

«Как будто какое-то проклятие меня преследует!» — подумал Жак, опрометью бросившись в лес и надеясь на то, что на этот раз его не узнали. Он ошибался. Матье Рейно заметил его рубаху, панталоны, ружье, распухшие губы и зловещий взгляд. Жак бешено закричал, топая ногами:

– Это все, наконец?!!

Но это было еще не все. Через несколько минут из леса вышла женщина, в которой он узнал Изабеллу Делень — жену Тариса из Комбриоля. До крайности раздраженный своим невезением, Бессон чуть было не выстрелил в нее. Но она не оборачиваясь прошла мимо, должно быть, не заметив его; Жак успокоился и продолжал путь. Он остановился посреди уже убранного поля, поднес руку к губам и два раза свистнул. Ответа не последовало.

Тогда он свистнул снова, на этот раз громче и продолжительнее. Жак внимательно прислушивался несколько минут и хотел свистнуть еще раз, когда кто-то схватил его за руку.

– Хватит шуметь-то, — прошептал чей-то голос. — Или вы хотите всю округу разбудить?

– А, это ты, Арзак, а я не мог найти твоей хижинки.

– Она позади вас.

– Ты по-прежнему готов?

– Это от многого зависит.

– Что ты хочешь этим сказать? — спросил Жак мрачным голосом.

– Я играю в большую игру.

– Берегись, Арзак! Теперь, когда тебе известно все, надо идти вместе со мной. Если же я заподозрю измену, а ты меня хорошо знаешь…

– Я знаю вас настолько, что обманывать вас себе дороже встанет, но…

– Говори, что ты хочешь сказать.

– Я хочу сказать, что мне много всего наобещали, а я еще ничего не видел и ничего не получил. Не то чтобы я не доверял дамам — о, напротив, однако…

– Довольно! — перебил Жак. — Протяни-ка руку, — отрывисто продолжил он.

– Вот моя рука, добрый господин Жак, — сказал Арзак голосом, дрожавшим от волнения.

– Возьми.

Он положил ему в руку пять монет.

– Это что такое? — с беспокойством спросил пастух.

– Пять золотых монет.

– По двадцать франков каждая?

– Именно так.

– Это же сто франков! — вскрикнул Арзак. — Куда бы мне их спрятать?

– Это твое дело. Пойдем.

Они двинулись вперед, держась друг за друга и ступая очень осторожно, потому что луна скрылась за тучами и воцарилась тьма. Их можно было бы принять за два призрака, если бы время от времени тишину не нарушал звенящий звук. Это Арзак ощупывал свои золотые монеты и бренчал ими в кармане, откуда он не вынимал руки с той минуты, как в нем оказалось сокровище. Он был всецело поглощен мыслями о свалившемся на него богатстве и очень смутно представлял себе, для чего шел теперь в Шамбла вместе с Жаком Бессоном.

– Я вижу огни, там, за деревьями, — сказал наконец тот.

– Это Шамбла, — спокойно ответил Арзак.

Через несколько минут они очутились перед широкой и величественной аллеей из каштановых деревьев, в конце которой на фоне серого неба чернел силуэт дома с остроконечными верхушками башен. Через широкое и высокое окно первого этажа они увидели семь или восемь человек, сидевших за столом и живописно освещенных двумя свечами и огнем очага.

– Вот мы и пришли, это хорошо, — прошептал Жак. — Осталось самое трудное.

– А что вы называете самым трудным? — спросил Арзак.

Бессон хотел ответить, но в эту минуту ветер подул с такой силой, что ветви каштанов затрещали.

– Эта проклятая погода поломала все мои планы. Я знаю, что Марселанж каждый вечер с восьми до девяти часов гуляет около Шамбла, всегда один, он даже не берет с собой своих любимых собак Блэка и Финету. Но из-за холода и ветра он остался в замке. Что же делать? Как до него добраться? Надо бы как-то выманить его на улицу одного, но…

– Но это просто невозможно, — закончил Арзак своим тонким голосом.

– Что же нам тогда делать?

– Оставить его в покое и вернуться в Пюи.

– Вернуться, не покончив с ним?! — яростно пробормотал Жак. — Я скорее пойду и задушу его на глазах у прислуги.

Наступило минутное молчание.

– Вы ничего не придумали? — спросил Арзак.

– Ничего.

– Вы храбры и решительны, Жак, — продолжал пастух с оттенком иронии в голосе, — но вы не находчивы. А вот у меня есть план.

– Ну, говори.

– Поскольку Марселанж не выходит к нам, нам надо пойти к нему.

– Это легко сказать, но каким образом?

– Нет ничего проще: мы войдем во двор, где наверняка в этот час и в такую погоду никого не встретим, подкрадемся к кухне, и тогда… тогда он окажется у вас под прицелом… остальное — ваше дело.

– А собаки? — возразил Жак.

– Блэк и Финета вечно лежат в кухне у ног своего хозяина.

– Знаю. Мы часто охотились вместе, они меня признают, но вот Юпитер?

– Сторожевая собака? Разве она вас не знает?

– Днем и на цепи — да, но ночью и на свободе Юпитер никого не желает знать.

– Вы в этом уверены?

– Твердо уверен — сам Марселанж не посмеет выйти ночью, когда Юпитер спущен с цепи.

– Марселанж — может быть, но я знаю кое-кого… Словом, пойдемте.

– Он тебя разорвет.

– Это мое дело, пойдемте.

– Но…

– Вы что, боитесь?

Эти слова заставили Жака решиться.

– Пойдем! — сказал он.

Минуту спустя они прошли за ограду замка. Арзак шел впереди. Через несколько мгновений они услышали глухое рычание.

– Это Юпитер, — проговорил Арзак. — Славная собака, великолепный бульдог, но она может разорвать человека, как крыло куропатки. Где же он, черт побери?

– Справа. Посмотри, его глаза сверкают в темноте, как два раскаленных угля.

– А! Он нас узнал и идет к нам.

Собака действительно подошла. Но Жак чувствовал, что она ходит и обнюхивает его, недовольно ворча.

– Я и сам не знаю почему, — сказал он, — но Юпитер никогда не проявлял ко мне большого расположения.

Он наклонился, чтобы погладить собаку, но та отскочила, устремила на него свои сверкающие глаза, и по ее хриплому продолжительному рычанию Жак понял, что она вот-вот бросится.

– Хватит, Юпитер, пойди сюда и не злись, — сказал Арзак собаке.

Та тотчас замолчала и положила свою огромную голову на руки пастуха.

– Вы видите, — сказал он. — Я могу делать с ней все, что хочу.

– Каким же образом ты смог приручить эту собаку?

– Да мы старые знакомые. Летом, когда ночью холодно и мне нужен кто-то, чтобы согреться, я, бывает, свистну, он перескочит через ограду, и мы вместе греемся всю ночь.

– Так ты берешься удержать его?

– Что мне с ним делать? Скажите.

– Уведи его подальше от замка.

– А потом?

– Я только об этом тебя прошу, а насчет остального — так я сам справлюсь.

– Понимаю. Я оставлю вас одного.

– Хорошо.

– Прощайте, Жак, — сказал Арзак. — Удачи.

Он свистнул Юпитеру и ушел. Собака весело побежала за ним.

Огромная кухня в Шамбла являла собой совершенно патриархальную картину: вокруг массивного дубового стола сидели и ужинали восемь слуг. Ели они со здоровым аппетитом, свойственным крестьянам. Марселанж каждый вечер сидел там же, у камина, повернувшись спиной к большому окну, выходившему во двор.

Это был человек несколько выше среднего роста, его правильное, но несколько вялое бледное лицо выражало безграничную доброту. На нем лежала печать глубокой грусти, что свидетельствовало о переживаемых им душевных страданиях. Со своим любящим и покладистым характером он стремился к спокойной и размеренной семейной жизни в ладу и согласии с нежной любящей супругой, а вместо этого получил изнурительную беспрерывную борьбу с надменной, упрямой и коварной графиней ла Рош-Негли и ее дочерью. Эту теплую и чистую семейную атмосферу, которой, как ему казалось, он лишился навсегда, господин Марселанж надеялся вновь обрести в Мулене, где его с нетерпением ждали любимые брат и сестра, господин Тюрши де Марселанж и госпожа Тарад.

В Мулен он должен был отправиться следующим утром. Всего несколько часов отделяли его от встречи с братом и сестрой, с которыми он надеялся никогда больше не расставаться, и если в эту минуту его бледное лицо озарялось радостью, то оттого, что он мысленно предвкушал эту столь долгожданную встречу. Его ждали к завтраку, и легко понять, как после стольких лет одиночества и страданий, после разрыва с женой и смерти детей он ждал той минуты, когда сядет за стол с братом и сестрой, окруженный заботой и любовью. От этих мыслей обычно печальное и мрачное лицо Марселанжа сделалось светлым и радостным. Все слуги заметили это и тотчас же принялись перешептываться. Заметив это, Марселанж встал и произнес дружески покровительственным тоном:

– Ну, что с вами сегодня? — спросил он. — Что значат эта печаль и эти разговоры шепотом? Разве вы не знаете, что если я каждый вечер присутствую при вашем ужине, то это для того, чтобы оказаться среди честных и добродушных людей, а не для того, чтобы каким-то образом вас стеснять?

– Мы очень хорошо это знаем, мсье, — ответила Жанна Шабрие, кухарка, дородная крестьянка с круглыми румяными щеками. — Но сегодня, видите ли, веселость-то пропала, да и аппетит вместе с ней.

– Это почему же, Жанна? — удивленно спросил Марселанж. — Что со всеми вами случилось?

– С нами случилось… самое худшее, потому что вы покидаете нас.

– Бедные люди! — прошептал Марселанж взволнованным голосом и бросил растроганный взгляд на своих слуг, которые действительно казались расстроенными.

Эти люди и впрямь были искренне привязаны к своему господину, но крестьянин, особенно в бедном краю, никогда не поступится своей выгодой, а они как нельзя лучше понимали, что в случае его отъезда лишались очень многого. Как землевладелец-дворянин, Марселанж не обладал той жадностью и той отвратительной скаредностью, которые отличают французских фермеров, очень сурово обращающихся со своими работниками. На смену Марселанжу, при котором крестьянам жилось относительно легко, вполне мог прийти требовательный, расчетливый, скупой и, возможно, даже жестокий хозяин. Вот почему слуги Марселанжа были так огорчены его отъездом.

– Не печальтесь уж так, друзья мои, — продолжал Марселанж. — Отдавая Шамбла в аренду, я поставил условие, что вы все останетесь на службе у будущего хозяина.

– Это было большой милостью с вашей стороны, — ответил Пьер Сюшон, пахарь. — Но мы никогда не найдем такого хозяина, как вы, мы это знаем, и потому нам грустно.

– К счастью, нас утешает одно, — сказала Жанна Шабрие, совершенно бескорыстно привязанная к хозяину. — Здесь вам было очень одиноко, вы страдали и все время враждовали с дамами, а в Мулене, среди родных, рядом с братом и сестрой, которые вас так любят, вы оживете и снова сделаетесь спокойным и веселым. Мысль об этом станет нам отрадой, когда вы уедете.

– Притом, — ответил Марселанж, взгляд которого принял необыкновенную уверенность, — я же не навсегда прощаюсь с вами, о нет! И как-нибудь приеду повидаться с вами, и не раз.

– Вот и прекрасно! — вскрикнула Жанна, румяное лицо которой просияло от радости. — И приезжайте вместе с господином Тюрши де Марселанжем и госпожой Тарад, которые возвратят вам здоровье и счастье. То-то будет настоящий праздник в Шамбла!

– Здоровье и счастье, — сказал Марселанж взволнованным голосом. — Да, я думаю, что обрету их рядом с родней.

Он добавил, глядя на своих собак Блэка и Финету, которые спали у его ног:

– Да-да, мои добрые собаки, мы еще вернемся поохотиться в лесу Шамбла.

В эту минуту Блэк поднял голову, навострил уши, стал пристально смотреть за окно и прислушался.

– Бедный Блэк, — продолжал Марселанж. — Ему, наверно, во сне привиделась дичь, и он ищет ее.

Погладив собаку по голове, он добавил:

– Нет, Блэк, теперь не время гоняться за зайцем. Ложись-ка спать.

Блэк пристально посмотрел на хозяина, полизал ему руку, потом опять лег возле Финеты и тотчас заснул.

– Жанна, — обратился Марселанж к своей кухарке, — мне бы хотелось взять тебя в Мулен.

– В Мулен! — вскрикнула Жанна Шабрие, вытаращив глаза, как будто перед нею открылся рай. — А я только и мечтаю об этом с тех пор, как побывала в Пюи! Говорят, что в Мулене так хорошо! Но у господина Тюрши, должно быть, есть своя кухарка, и у госпожи Тарад тоже, и тогда…

– У госпожи Тарад только одна служанка, а ей нужны две, — возразил Марселанж. — И если сказать по правде, то мы уже говорили о тебе, когда она в последний раз приезжала сюда.

– В самом деле? Итак, я увижу Мулен и не расстанусь с вами! Возможно ли это, мсье? — изумилась Жанна, всплеснув руками.

– Не только возможно, но я даже могу обещать тебе, что это так и будет, — ответил Марселанж, улыбаясь своей кухарке.

В это мгновение за окном блеснула вспышка, раздался выстрел, стекло разлетелось вдребезги и Марселанж, пошатнувшись на стуле, рухнул лицом вниз. Ошеломленные этим выстрелом, слуги на секунду замерли в полной растерянности, потом бросились к своему господину, подняли его, положили на спину и поднесли свечу к его лицу. Его уже охватила мертвенная бледность, и кровь медленно струилась изо рта.

– Умер! — прошептал Пьер Сюшон.

Слуги переглянулись, испуганные, дрожащие и такие же бледные, как тело их господина.

– Убит! — закричала Жанна Шабрие и зарыдала.

Потом, обернувшись к слугам, которые стояли словно громом пораженные, она добавила, махнув рукой в сторону двора:

– Бегите же! Убийца там, его надо схватить! Бегите и приведите его сюда!

Три человека тотчас же бросились во двор.

– А ты, Лизона, — повернулась она к молодой крестьянке, — беги за доктором! Бедняжка умер! Негодяй стрелял метко, но все-таки беги, беги скорее!

Лизона выбежала наружу, а Жанна Шабрие, встав на колени возле убитого, лежавшего на полу, перекрестилась и стала шепотом читать молитвы.

VII

Трое слуг, выбежавших с фонарями на поиски стрелявшего, тщательно осмотрели весь огромный двор, окружавший замок Шамбла, но не нашли ни убийцы, ни каких-либо его следов.

– Вот что меня удивляет, — сказал вдруг Пьер Сюшон. — Как это Юпитер не залаял на этого незнакомца, если он в куски разорвет любого из нас, кто осмелится выйти во двор, когда он спущен с цепи?

– А ведь правда! — согласились двое других.

– И почему, — продолжал Сюшон, — мы до сих пор не увидели и не услышали Юпитера, хотя уже десять минут ходим по двору?

– Это действительно очень странно, — заметил слуга Пикар.

– Почем знать, может быть, бедную собаку отравили?

– Пойдем глянем на его конуру.

Все трое направились туда, где стояла конура Юпитера. Они очень удивились, когда увидели, что его конура пуста.

– Куда делся бедный Юпитер?! — вскрикнул Пикар.

– Я не знаю, — ответил Пьер Сюшон. — Но, должно быть, убийца нашего господина знает дом так же хорошо, как мы с вами, а может быть, и лучше нас.

– С чего это ты взял?

– Юпитер не лаял, да и Блэк и Финета, у которых такое тонкое чутье, спокойно лежали у ног мсье.

– Блэк что-то слышал, он навострил уши и посмотрел за окно.

– Да нет, он опять лег и не залаял: это доказывает, что он знает убийцу.

– Хорошо, хорошо, все это надо рассказать судьям, возможно, это наведет их на след.

Убедившись в тщетности своих поисков, все трое вернулись на кухню. Они увидели там доктора, который, осмотрев тело, сказал серьезным голосом:

– Бесполезно, он мертв.

– Что же нам делать? — спросила Жанна Шабрие.

– Прежде всего надо предупредить госпожу Шамбла, — ответил доктор. — Кто-нибудь из вас должен на рассвете отправиться в Пюи.

Крестьяне переглянулись с тревожным видом.

– Ну, — спросила Жанна Шабрие, прямо смотря им в глаза, — неужели вы не хотите уведомить об этом дам?

– Нет, — смущенно ответил Пьер Сюшон, — мы не отказываемся, но…

– Что такое? — спросила Жанна.

– Нам кажется, что лучше бы доложить об этом несчастье господину Берже, мэру Лардероля, который знает законы и наверняка подскажет, что нам следует делать.

– Они, возможно, и правы, — сказала Жанна, обратившись к доктору.

– Это, по крайней мере, самый разумный шаг, — согласился тот.

– Так я поеду завтра на рассвете к господину Берже, — с живостью произнес Пьер Сюшон, обрадовавшись, что уклонился от не сулившего ничего хорошего путешествия к дамам в Пюи.

VIII

Теперь давайте узнаем, что происходило в другом месте и куда пропал убийца Марселанжа. Вместо того чтобы убежать сразу после выстрела, Жак Бессон остался, чтобы убедиться в меткости выстрела. Его сердце было готово выпрыгнуть из груди, пот застилал глаза, однако он нашел в себе силы дождаться, когда его жертва рухнет на пол. Сразу после этого, добравшись до каштановой аллеи, которая вела к наружной ограде, он бросился в ту сторону и ринулся вперед, не разбирая дороги. Перепрыгнув через ограду, он вновь кинулся бежать, но его остановило глухое рычание.

Жак задрожал при одной мысли о грозном бульдоге, не потому, что боялся собаки, но скорее оттого, что она привлечет слуг своим лаем или, того хуже, бросившись на него, вырвет кусок его одежды и таким образом завладеет важной уликой. Решившись во что бы то ни стало избавиться от пса, он вынул из кармана острый нож и тихим голосом позвал Юпитера. Бессон не колеблясь зарезал бы его, если бы тот вздумал напасть. Собака зарычала так страшно, что Жак, подумав, что она вот-вот прыгнет на него, занес нож. Однако в следующий миг Бессон услышал знакомый голос. Это был Арзак.

– Ну что? — спросил тот, сгорая от любопытства.

– Мертв! — ответил Жак.

– Боже милостивый! — пролепетал Арзак, и зубы его застучали.

Он продолжил невнятным тоном, дрожа от страха:

– Вы уверены в том, что…

– Я уверен, что здесь нельзя оставаться ни минуты. Давай-ка уйдем отсюда поскорее.

– Куда вы хотите идти?

– Все равно куда, лишь бы подальше от замка.

– А собаку нам что, отпустить?

– Нет.

– Что же вы хотите с ней сделать?

– Я тебе потом скажу, возьми ее с собой.

Жак Бессон и Арзак пошли по полю в сопровождении Юпитера, которого пастух вел на цепи. Они шли так быстро, что через полчаса им пришлось остановиться, чтобы перевести дух.

– Отдохнем, — прохрипел Арзак. — И потом, мне стало не по себе, когда я узнал, что хозяин Шамбла…

– Довольно! — перебил Жак резким и повелительным тоном.

Он продолжал после некоторого молчания:

– Все, хватит отдыхать!

– Вы, наверно, сделаны из железа.

– Я создан из плоти и костей, и я прекрасно чувствую, как слабеют мои ноги.

– Тем более вам надо отдохнуть.

– Наоборот, надо бежать быстрее. Если я здесь застряну, меня прохватит холодом, слабость усилится, я рискую упасть без чувств, прежде чем доберусь до Пюи, и тогда… Ты понимаешь?

– Понимаю. Но у вас не хватит сил добраться до Пюи. Лучше послушайте меня, пойдемте переночуем у моей тетки Маргариты Морен.

– Чтобы она потом растрезвонила на всю округу, что Жак Бессон был в Шамбла вечером первого сентября?! Ты с ума сошел!

– Как хотите, а я пойду ночевать туда. В своей хижинке я заснуть не смогу. Но почему вы хотели, чтобы я увел с собой Юпитера?

– Ради собственной безопасности я хочу его убить, и я его убью.

– Бедный Юпитер! Он столько ночей согревал меня! Если бы я знал, то не взял бы его с собой.

– Стоит ли думать о собаке, когда речь идет о жизни двух человек?!

– Что вы такое говорите? — вдруг спросил Арзак. — Вы, кажется, сказали «двух человек», Жак?

– Конечно, ведь ты был со мной, ты держал собаку — словом, ты мой сообщник, и ты так же рискуешь головой, как и я.

– Святая Дева! — дрожа, пролепетал пастух. — Вы мне об этом не говорили, Жак.

– Ну, пора кончать с этим псом, — сказал Жак, вынимая нож, лезвие которого сверкнуло в темноте.

– Ну нет! — закричал Арзак, встав между Жаком и собакой, которая начала рычать. — Нет, вы не убьете Юпитера!

– Дурак! Или ты хочешь, чтобы нам свернули шею?

– Напротив.

Наступило минутное молчание, после чего Арзак продолжил:

– Как вы хотите убить собаку? Ножом? У вас останется кровь и на руках, и на одежде. Выстрелом из ружья? Его услышат, пойдут искать и найдут собаку там, откуда раздался выстрел. Дотошные судьи догадаются, что Юпитер, к которому ночью и подступиться-то нельзя, мог дойти до этого места только за людьми, которых он знал и которые часто приходили в Шамбла, и тогда… Вы понимаете, Жак?

После недолгих раздумий Жак Бессон спрятал нож в карман и сказал:

– Ты прав. Не сейчас, а как-нибудь потом.

– Скажите-ка, Жак, — продолжал Арзак, понизив голос, — если вдруг узнают… правду о выстреле, нам ведь нечего бояться, да? Дамы ведь нас защитят?

– Можешь положиться на них, как и я, — с уверенностью ответил Жак. — Что значат присяжные, судьи и все адвокаты на свете по сравнению с госпожами Шамбла, самыми богатыми, самыми знатными и самыми влиятельными дамами во всей округе? Ничего, решительно ничего. Вот о чем надо всегда помнить, и если бы ты попал в тюрьму и был вызван в суд, тебе не надо бояться того, что скажут судьи и председатель, потому что дамы защитят тебя.

– Я это знаю, — с такой же уверенностью в голосе произнес Арзак.

– А теперь, — велел ему Бессон, — отпусти Юпитера, возвращайся в свою хижинку и спи спокойно. Я все предусмотрел. Все считают меня больным, прикованным к постели в Пюи и неспособным пройти и полмили. Совершенно невероятно, чтобы подозрения пали на меня и, следовательно, на тебя. И держи язык за зубами — ты болтун и хвастун. Подумай о том, что одно слово может погубить нас. Ладно, давай расходиться, а то у меня ноги болят, не знаю, как до Пюи-то доберусь… Прощай, приходи ко мне завтра и расскажи все, что делается в замке.

До Арзака донесся шум удаляющихся шагов. Оставшись один, он принялся гладить собаку, приговаривая:

– Мой бедный Юпитер! Как ты должен быть благодарен твоему другу Арзаку, но остерегайся, Жак Бессон решил тебя убить и рано или поздно… словом, остерегайся.

Лаская собаку, он заметил, что цепь блестит в темноте, как серебро. Он вспомнил, что всегда мечтал завладеть ей. Видя, что представился прекрасный случай присвоить ее, он отвязал цепь от ошейника и сунул ее в широкий карман своих панталон. По-дружески похлопав Юпитера по голове, он дал ему понять, что тот может вернуться в свою конуру. Собака об этом догадалась и тотчас умчалась как стрела.

– А теперь, — решил Арзак, — я пойду ночевать к тетке Морен.

Выбравшись из леса, он пошел прямо через поле и скоро остановился у дверей знакомой хижины. Ему открыли, как только он постучал.

– Это ты, Андре? — спросила крестьянка лет сорока.

– Да, это я, тетушка Морен. Меня донимает лихорадка, и мне не хотелось ночевать в своей хижинке.

– И в самом деле, у тебя бледное и расстроенное лицо.

– Да-да, я чувствую себя неважно.

– Тогда иди ложись.

Случайно вынув руку из кармана, Арзак наполовину вытащил цепь Юпитера. Маргарита Морен обернулась, услышав этот шум.

– Что это что у тебя? — спросила она племянника.

Тот смутился, но, тотчас овладев с собой, ответил с равнодушным видом:

– Я это сейчас нашел в поле.

– Хорошо, хорошо, иди ложись, ты дрожишь от лихорадки.

Арзак лег спать, говоря себе: «Только бы Жак добрался до Пюи и не упал в лесу от бессилия». Как мы скоро увидим, опасался он не зря.

IX

Жак Бессон надеялся, что ноги его мало-помалу разойдутся при ходьбе, но едва он прошел полмили, как ему пришлось остановиться. Раны на ногах болели все сильнее, а тяжесть в них была такая, словно к каждой привязали по пушечному ядру. Он вконец обессилел и сел, прислонившись спиной к дереву, свесив руки и опустив голову на грудь. Он чувствовал, что не может идти дальше. Голова горела, перед глазами плыли красные круги.

В этом полубессознательном состоянии перед ним пронеслась вся его жизнь — от детства до нынешних дней, от жалких лохмотьев свинопаса до ослепительной, сверкающей мечты, для достижения которой оставалось сделать всего лишь шаг. И этот шаг он сделал, уничтожив последнее препятствие на пути к тому, чтобы стать мужем знатной дамы и владельцем Шамбла. А вдруг его почти осуществившаяся мечта исчезнет, а он без чувств упадет в этом лесу и проснется в тюрьме, а оттуда, возможно, попадет на… Его обуял такой гнев, что он силой воли преодолел усталость, вскочил на ноги и вновь отправился в путь такими быстрыми и легкими шагами, словно стал совершенно здоров.

Однако слабость после болезни давала о себе знать, он то и дело останавливался, жадно хватая ртом прохладный ночной воздух. Он протащился еще два смертельно томительных часа, наполненных отчаянием, болью, тоской и упорной борьбой с усталостью, от которой у него кружилась голова и ноги отказывались идти. Когда Жак входил в Пюи, во всех церквях пробили полночь. Через десять минут он наконец дошел до улицы, где жили графини де Шамбла. Все огни погасли, город, безмолвный и мрачный, походил на громадное кладбище. Эти запертые черные дома, эти пустые, угрюмые улицы, где вовсю гулял холодный ветер, представляли собой довольно зловещую картину. Дойдя до дома графинь де Шамбла, Жак Бессон хотел было постучать, когда, к его чрезвычайному удивлению, дверь сама тихо отворилась, прежде чем он успел коснуться ее. С неистовой радостью, что он наконец добрался до цели, Бессон бросился в переднюю, сильно хлопнув дверью.

– Вы с ума сошли, Жак! — прошипела Мари Будон. — Или вы решили нас всех погубить? Вот уже три часа, как я жду вас за приоткрытой дверью, не смея пошевелиться, а вы с шумом возвестили всем соседям о своем приходе.

– Прошу прощения, я не хотел, — оторопев, ответил Жак. — Бьюсь об заклад, очень трудно угадать, какая именно дверь хлопнула.

– Дай-то Бог! Но все-таки это большая неосторожность.

Мари оказалась права, потому что этот шум услышали супруги Пюжен.

– Вот кто-то вернулся, — сказала Виктория Пюжен своему мужу.

– Кто бы это мог быть? — спросил Жером Пюжен.

– Это кто-то пришел к госпожам Шамбла, если я не ошибаюсь.

– Странно, графини де Шамбла всегда возвращаются домой и ложатся в половине одиннадцатого, так же как и аббат Карталь, который живет теперь у них.

– А я побилась бы об заклад, что это кто-то к ним пришел.

– Мы узнаем это завтра, — успокоил ее муж.

И супруги заснули, наутро надеясь все разузнать.

В это время Мари Будон, взяв Жака за руку, провела его в маленькую комнатку на первом этаже, выходившую во двор. Плотно закрытые ставни и занавески на окнах не пропускали наружу ни малейшего лучика света.

– Господи Иисусе Христе! Как вы бледны! — вскрикнула Мари Будон, рассматривая Жака при свете небольшой лампы.

– Я думал, что никогда сюда не дойду, — прохрипел Жак Бессон, падая на стул.

– Боже милосердый! На вас все изорвано с головы до ног, — продолжала служанка. — Где это вы бродили?

– По камням, терновнику, в зарослях, где, к счастью, не оставил лоскутов своей одежды.

– Но обувь-то почему у вас красная?

– У меня кровоточат ноги.

Мари Будон задрожала.

– Вам, наверно, очень больно, Жак, — растроганно произнесла она.

– О да! Очень больно, — прошептал он. — Сил нет терпеть.

Наступило молчание. Тонкий слух служанки уловил за дверью едва слышное дыхание.

– Ну и что же? — вдруг спросила она, устремив на Жака Бессона выжидающий взгляд.

– Ну… да, — прошептал Жак.

– Что значит — да? — продолжала Мари, ждавшая однозначного ответа не для себя, а для той, кто слушал за дверью.

– Ну, — сказал Жак голосом мрачным, но твердым, — в Шамбла нет больше хозяина.

Снова наступило продолжительное молчание. Признание произвело ошеломляющее впечатление и на того, кто его сделал, и на тех, кто его услышал. Справившись с охватившим ее волнением, Мари продолжала, но так, чтобы разговор слышала та, что стояла за дверью:

– Вы знаете, наверно, что…

– Я видел, как он зашатался на стуле и упал.

– А может быть, он только тяжело ранен?

– О нет! — возразил Жак со зловещей улыбкой. — Я знаю, куда целился, и могу даже показать, в какое место попала пуля. Ее найдут в сердце.

– Видите ли… ваша рука должна была дрожать.

– Весьма возможно, но в ту минуту и моя рука, и мой глаз были так тверды, будто я целился в зайца. Я готов поручиться своей головой…

На последней фразе он запнулся, но потом снова продолжил решительным тоном:

– Ну да, я готов ручаться своей головой, что он убит наповал. Все кончено!

Тогда Мари Будон повернула голову к двери, как будто чего-то ждала. Ее ожидание долго не продлилось: дверь открылась, и вошла графиня ла Рош-Негли. Лицо ее поначалу казалось бледным и испуганным, но она быстро совладала с собой, и вскоре на ее губах заиграла непринужденная улыбка. За дверью, закрывшейся за графиней, Мари Будон увидела складки белого пеньюара.

– А, это вы, мой бедный Жак, — сказала графиня самым обыденным тоном. — Откуда это вы так поздно?

– Но вашему сиятельству, должно быть, известно… — пролепетал изумленный Бессон.

– Я знаю только одно, — перебила графиня, — вы устали и вам нужно отдохнуть.

Жак Бессон смотрел на графиню с выражением глубокого удивления.

– Я слышала, как закрывали дверь с улицы, и очень даже шумно, — продолжала графиня, стараясь удержать улыбку на своих бледных губах. — Я боялась, не случилось ли несчастья, поспешно встала и пришла сюда.

Она добавила, рассматривая Жака Бессона с головы до ног:

– Боже мой! Где это вы шли, что явились сюда в таком растрепанном виде?

Она обернулась к своей служанке.

– Мари, приготовь скорее чашку горячего вина нашему бедному Жаку: ты же видишь, что он падает от усталости и от голода.

Жак Бессон смотрел на графиню, удивленно разинув рот и стараясь понять, что же происходит. Мари Будон все очень хорошо понимала и нисколько не удивлялась. Это дипломатичное поведение знатной дамы, эта осторожность ханжи, которой все известно и которая не хочет ничего знать, которая все видит и притворяется, будто не видит ничего, были ей давно знакомы. Она ушла готовить горячее вино для Жака. Тот в это время бросал на дверь печальные и тревожные взгляды.

– Разве госпожа Теодора не слышала стука двери? — удивилась графиня. — Пойди, Мари, скажи ей, сколько пришлось вынести нашему бедному Жаку, которого мы так любим.

Но прежде чем Мари успела сделать шаг, дверь открылась и вошла Теодора. Ее лицо было белее пеньюара, она шаталась на каждом шагу, и когда она хотела заговорить с Жаком Бессоном, зубы ее стучали с такой силой, что она не смогла произнести ни слова.

– У тебя сегодня лихорадка, Теодора, — сказала графиня. — Садись.

Она указала ей на кресло возле Жака Бессона. Госпожа Марселанж опустилась на кресло, вся дрожа, но не смея взглянуть на Жака.

– Мари, — продолжала графиня, — перевяжи ноги Жаку, которые, кажется, очень разболелись, и оберни их полотном, которое мы с дочерью нарежем.

Она вышла за полотном. После продолжительной паузы Жак решился заговорить с госпожой Марселанж.

– Вы как будто боитесь меня, — пролепетал он с волнением. — Однако вы знаете, что я… графиня сказала мне… или по крайней мере она дала мне понять как нельзя яснее, что для ее счастья, и особенно для вашего, необходимо, чтобы Шамбла… Словом, я думал, что сделаю хорошо именно вам…

– Довольно, Жак, довольно! — прошептала госпожа Марселанж. — У меня ужасно болит голова, я не могу ответить вам ни слова больше.

В эту минуту вернулась графиня со свертком полотна. Она бросила его на колени дочери, потом со свободным и непринужденным видом принялась нарезать полотно, расспрашивая Жака Бессона о его болезни и самочувствии, но не спрашивая о том, откуда он пришел и о причинах этой ночной прогулки. Когда вино было готово, графиня сама положила в него сахар и подала его Жаку, с которым оставалась вместе с дочерью до часа ночи. Потом они ушли, но до этого графиня подробно объяснила Мари Будон, как она должна перевязать ноги «бедному Жаку».

X

После ухода госпожи Шамбла Жак Бессон несколько минут мрачно смотрел на дверь, куда они вышли.

– Ну что с вами? — резко спросила его Мари Будон. — Почему вы не пьете вино, оно же стынет.

Жак поднес чашку к губам, но тотчас поставил ее рядом с собой.

– Мне не хочется, Мари, — сказал он печально.

– Какая блажь взбрела вам в голову? — вскрикнула служанка, скрестив руки.

– Разве вы не заметили, что сейчас со мной проделала графиня?

– Что? Проделала? Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу сказать, Мари, что графиня, окружив меня заботой и лаской, притворялась, как будто не знает, откуда я пришел и что случилось нынче ночью.

– Ну и что же?

– Ну, мне кажется, что это значит: «Я ничего знать не знаю и ведать не ведаю об этом деле, это касается тебя одного, выпутывайся как можешь, а на меня не надейся».

Мари Будон пожала плечами.

– Вы вовсе ничего не понимаете, — объяснила она. — Это происходит оттого, что вам неизвестно поведение знатных дам. Знатная дама может быть так же… решительна, как вы и я, но у нее, так сказать, деликатное воспитание. Она может совершить очень важный поступок, но ни говорить, ни слушать о нем не станет, когда она общается с лицом низкого звания. Ах! Напрасно вы хмурите брови, вы все-таки станете хозяином Шамбла, это верно. Но вы там еще не хозяин, и пока графине ла Рош-Негли неприлично становиться ровней или, уж говоря прямо, делаться сообщницей своего слуги.

– Однако…

– Однако… говорите что хотите, а это так! Тем хуже для вас, если вы этого не понимаете.

– Но кто мне поручится, что, подбив меня на это — ведь подбила-то меня она, — кто мне поручится, что потом она не бросит меня в трудную минуту?

– Бросит вас! — вскрикнула Мари Будон, вспыхнув от негодования. — За кого вы ее принимаете?

– Пусть так, я ошибся, вы знаете ее лучше меня, Мари. А как же госпожа Теодора?

– Ну что вы можете сказать против госпожи Теодоры?

– Я скажу, что после того, чем я рискнул ради нее и графини…

– И для себя самого.

– Ну хорошо, но все-таки она, видя меня бледного, разбитого и больного, не только не утешила меня ни одним добрым словом, но постоянно отворачивалась от меня, словно от ядовитой гадины.

– Не плясать же ей было от радости, не бросаться же к вам на шею благодарить! Хоть и не любишь своего мужа, но нельзя же к таким вещам относиться спокойно. Госпожа Теодора все-таки женщина, у нее сердце защемило при одной мысли о том, что там случилось. Это естественно, потому что и на меня это подействовало, хотя я вовсе не любила этого Марселанжа.

– Уж что бы вы ни говорили, Мари, а я очень боюсь и почти что раскаиваюсь.

– Мокрая курица! — прошипела служанка сквозь зубы и сухо продолжала: — Раскаиваетесь! Право, жалко мне вас! Или вы думаете, что свинопас может сделаться мужем знатной дамы, хозяином в Шамбла и ровней с самыми благородными и самыми богатыми людьми в краю, ничем для этого не рискнув? Послушайте, у вас еще сумбур в голове; дайте-ка я перевяжу вам ноги, а потом ложитесь спать. Завтра вы сможете здраво мыслить и говорить.

Жак молча повиновался. Несколько минут спустя Мари Будон, женщина крепкая и сильная, чуть ли не несла его до спальни, потому что он с трудом мог подняться по лестнице. Через четверть часа все уже спали, или, лучше сказать, улеглись в постели, потому что можно с уверенностью сказать, что никто из них, кроме разве что Мари Будон, всю ночь не сомкнул глаз. Наутро, едва рассвело, раздался сильный стук в дверь.

– Это за мной! — пролепетал Жак Бессон, задрожав от страха в своей постели. — Они подозревают, они все знают, может быть…

Он хотел встать и подбежать к окну, но тут же понял, что этим может выдать себя, и сел на постели, стуча зубами от страха. Та же мысль одновременно пришла в голову графине, ее дочери и Мари Будон, но дамы, конечно, и с места не сдвинулись, а открывать дверь пошла служанка. Уверенная в том, что увидит полицейского комиссара и жандармов, Мари собрала все свое мужество, чтобы не спасовать перед лицом врага. Открыв дверь, она увидела крестьянина с честным и открытым лицом.

– Здесь живут дамы? — спросил он, отряхивая в передней свою шляпу.

– О каких дамах вы говорите? — сердито ответила Мари Будон.

– Известно, о каких… все знают, какие тут дамы.

– Все, кроме меня, — удивилась служанка, стараясь выиграть время.

– Я говорю о дамах из Шамбла, если вам уж так хочется это знать.

– Да, здесь. Что вам от них нужно?

– Я хочу поговорить с ними.

– Лично?

– Ну да!

– Кто вас послал?

– Господин Берже.

– А кто такой этот Берже, что посылает вас к госпожам Шамбла в такую рань?

– Это лардерольский мэр, — ответил крестьянин, приосаниваясь.

– Разве он прислал вас сообщить что-нибудь очень срочное?

– Да-да, очень срочное.

– А можно узнать?..

– Да, узнать можно… но только дамам.

– Хорошо, ступайте на кухню, а я им доложу.

– Скажите дамам, что я Луи Ашар, бывший слуга в Шамбла.

Мари Будон поспешила к графине. Та лежала на кровати с гордым и самоуверенным видом. Госпожа Теодора сидела рядом с ней. Она так волновалась, что даже не старалась этого скрыть.

– Ну что? — холодно спросила графиня. — За этим?

– Да, ваше сиятельство, вы угадали, — ответила служанка.

– Кто?

– Крестьянин.

Графиня перевела дух.

– Как его зовут?

– Луи Ашар.

– Я его знаю, он из Шамбла?

– Да, то есть теперь из Лардероля.

– Кто его послал?

– Мэр.

– Берже предан нашей семье. И что же тебе сказал этот крестьянин… насчет того, что произошло в Шамбла?

– Ничего, он хочет говорить только с вами и с госпожой Теодорой.

– Хорошо, накорми его и пусть он подождет, мы сейчас выйдем.

Когда служанка выходила, графиня сказала ей вслед:

– Мари, покажи ему Жака Бессона, больного, в постели… Понимаешь?

– Понимаю, графиня.

Мари пошла на кухню к крестьянину и угостила его завтраком.

– Если вы были слугой в Шамбла, — как бы между прочим сказала она, — вы должны знать Жака Бессона.

– Как не знать! Сколько раз мы вместе с ним осушали бутылочку, да не одну.

– Бедняжка, ему теперь так плохо, — вздохнула Мари Будон.

– Я слышал, что он сильно болел.

– Он все еще в постели, бледный и худой, прямо страшно смотреть. Хотите его повидать?

– Да… если только это не опасно, оспа, сами знаете…

– Опасность миновала, пойдемте!

Луи Ашар встал и пошел за Мари Будон, которая привела его в комнату Жака.

– Вот, Жак, ваш старый друг, — объявила она, чтобы успокоить Жака. — Это Ашар из Лардероля, который пришел навестить вас и поговорить.

– Милости просим, — ответил Жак слабым голосом, слегка дрожавшим от волнения.

– Ну, что вы о нем скажете, — спросила Мари, указывая на Жака, — сильно он изменился?

От усталости, переживаний и бессонной ночи лицо Жака Бессона стало еще бледнее, так что Луи Ашар жалобно вскрикнул:

– Да краше в гроб кладут!

– А его бедные ноги! Если бы вы видели! Просто ужас!

Она бросила на больного многозначительный взгляд, и он прекрасно понял его смысл.

Бессон приподнял одеяло и показал Ашару свои ноги, завернутые в полотно с кровавыми пятнами.

– Ох! Бедный Жак! Как болезнь-то вас отделала! — воскликнул простодушный крестьянин.

– Да уж! Я еще очень слаб, — ответил Жак, — и не мог бы дойти пешком из Пюи в Шамбла. Но что вас так рано привело к госпожам?

– О! Я должен сказать это им самим, но вы скоро это узнаете, и весь Пюи это узнает — дело-то важное и наделает шуму на всю округу.

Жак Бессон и Мари Будон принялись с самым невинным видом расспрашивать Луи Ашара об общих знакомых в Шамбла и в Лардероле, потом заговорили о жатве и аренде Шамбла, договор о которой планировали подписать в тот же день, второго сентября.

– Дамы, должно быть, уже встали, пойдемте, — наконец сказала Мари Будон.

Луи Ашар встал, пожал руку Жаку и последовал за Мари Будон.

Через минуту они вошли в небольшую гостиную, где сидели обе дамы в пеньюарах. По знаку графини Мари Будон вышла.

– Ну, Ашар, — спросила графиня ла Рош-Негли, — что же такое случилось в Шамбла, что господин Марселанж послал вас ко мне в столь раннее время?

Графиня не колеблясь произнесла имя Марселанжа, которое не осмелились упомянуть Жак и Мари Будон.

– Ах! Ваше сиятельство, — ответил крестьянин печальным голосом, — господина Марселанжа в Шамбла уже нет.

– Где же он? — поинтересовалась графиня, спокойный и твердый голос которой нисколько не выдавал ее глубокого волнения.

– Он умер, ваше сиятельство.

Госпожа Марселанж поняла, что должна сыграть подобающую ей роль в этой зловещей комедии. Она пыталась это сделать, но бесполезно — из ее уст не донеслось ни звука. Тогда она поднесла к глазам носовой платок, но они были сухи — ей не удалось выдавить из себя ни одной слезинки.

– Что вы такое говорите, Ашар?! — вскрикнула наконец графиня. — Господин Марселанж умер?!

– Умер, ваше сиятельство.

– Как? Скоропостижно? От чего же он умер?

– От ружейного выстрела, ваше сиятельство.

– Убит! Как же это может быть?!

– Да, ваше сиятельство, убит!

Графиня в эту минуту также хотела казаться взволнованной, поскольку она, как и ее дочь, прекрасно понимала, что об этом ее разговоре с Ашаром тотчас узнают в Шамбла и подробнейшим образом разберут каждое слово и каждую фразу. Однако охватившее ее злорадство помешало ей напустить на себя скорбный вид. Она только и смогла, что покачать головой.

– Несмотря на мои разногласия с господином Марселанжем и на все, в чем я могла бы его упрекнуть, известие о его смерти глубоко меня потрясло.

После некоторого молчания она продолжила:

– Когда же случилось это несчастье?

– Вчера вечером в половине девятого, ваше сиятельство.

– Убийца, без сомнения, арестован?

– К несчастью, нет — ему удалось скрыться.

– Напали ли, по крайней мере, на его след?

– Пока еще нет, ваше сиятельство.

– А подозревают ли кого-нибудь?

– Решительно никого.

– Как?! Неужели вообще никого?

– Ограничиваются туманными намеками.

– Кого же все-таки называют? — настаивала графиня. Сердце ее лихорадочно колотилось.

– Буасоме, Пьера Вильдье.

Ашар вдруг умолк.

– Еще кого? — почти шепотом произнесла графина, наклонившись к крестьянину.

– Жана Мартена, Бессона…

– Кого-кого? — переспросила графиня, внезапно выпрямившись. — Бессона?

Она побледнела, и губы ее судорожно дернулись.

– О нет! — добродушно ответил Ашар. — Не Жака! О нет! Одного из его братьев, Мишеля Бессона, прозванного слепым чистильщиком, который вчера просил милостыню у господина Марселанжа за несколько часов до убийства.

Графиня уже совладала с собой.

– Я и не думала, что могли подозревать Жака, — удивилась она и, поднявшись, продолжала: — Хорошо, Ашар. Скажите господину Берже, что мы полагаемся на его преданность и надеемся, что в этих прискорбных обстоятельствах он станет в Шамбла достойной заменой нам и в наших интересах сделает все, что сочтет нужным.

Луи Ашар поклонился и вернулся на кухню, где посидел несколько минут с Мари Будон, после чего отправился назад в Шамбла. Как только он ушел, Мари Будон побежала в маленькую гостиную, где остались графиня и ее дочь. Она думала, что они захотят поговорить с ней. Теодора лежала в кресле, глядя прямо перед собой отсутствующим и безжизненным взором. Глаза графини, напротив, горели огнем. Она в сильном волнении ходила по комнате, время от времени что-то бормоча, потом вдруг останавливалась, а потом снова начинала мерить комнату торопливыми шагами.

– Ну, что такое случилось? — спросила Мари Будон.

– Убит, только это и известно, — ответила графиня.

– А убийца?

Графиня с минуту подумала, потом отрывисто приказала:

– Пойди скажи Жаку, чтобы он встал и пришел сюда.

Служанка вышла и пошла за Жаком Бессоном. Через пару минут он медленно спустился по лестнице, терпя на каждом шагу невыразимые мучения, и явился к дамам. Его посадили в лучшее кресло, потом позвали Мари Будон, которой графиня доверяла и как преданной служанке, и как здравомыслящему человеку. Все четверо долго о чем-то говорили, и результат этого разговора станет нам известен в самом ближайшем времени.

XI

Тем же утром в замке Шамбла происходили печальные события. Тело убитого лежало на том же столе, за которым накануне ужинали слуги. Его анатомировал врач, вызванный для установления причин смерти. Кроме врача в кухне находилось еще восемь человек: прискакавший из Мулена Тюрши де Марселанж, прокурор и судебный следователь из Пюи, довольно поздно узнавшие о преступлении от Берже, мэра Лардероля, жандармский бригадир, двое жандармов и двое слуг из замка, Пьер Сюшон и Жанна Шабрие, вызванные для допроса.

Пока врач осматривал тело, прокурор и судебный следователь подробно исследовали место происшествия: окна, стены, мебель и другие предметы, приказав слугам расставить все вещи и предметы так, как они стояли до совершения преступления. Разбитое стекло указывало на то место, откуда стрелял убийца. Потом обследовали стул, на котором сидел Марселанж и спинка которого была повернута к окну в тот момент, когда в него стреляли.

– А это что такое? — вдруг спросил судебный следователь, указывая на царапину на спинке стула и круглую дыру в верхней перекладине.

– Это отверстие, — ответил бригадир, — в которое пролетела пуля. Об этом нетрудно догадаться.

– А царапина? — продолжал судебный следователь.

– Если я не ошибаюсь, — сказал бригадир, — то сюда попала дробь. Да, ружье зарядили хорошо.

– Вы угадали, — обратился врач к бригадиру. — Посмотрите, что я вынул из тела.

Он положил на руку бригадира пулю и две дробинки.

– Каково ваше заключение, доктор? — спросил судебный следователь, приготовившись писать.

– Выстрел был произведен в спину, две дробинки сломали ребро, а пуля вошла в легкое, где я ее и нашел. Смерть наступила мгновенно.

– Это совпадает с показаниями всех слуг, присутствовавших здесь в момент убийства, — заметил судебный следователь, записав слова доктора.

Осмотр места происшествия закончился. Врач обменивался замечаниями с прокурором и судебным следователем, который что-то писал, примостившись в углу кухни, у дверей трое жандармов разговаривали с Пьером Сюшоном и Жанной Шабрие. Тело со вскрытой скальпелем грудью лежало на большом столе. В эту минуту в комнату вошел прилично одетый человек с крепом на шляпе. Первое, что бросилось ему в глаза, был труп, но вместо того, чтобы в ужасе отвернуться, он бросил на него полный ненависти свирепый взгляд. Вошедшим оказался Жак Бессон.

Преодолев свой страх, он поддался на уговоры и согласился помочь обеим госпожам Шамбла, которые хотели знать, что будет происходить в замке сразу после убийства. Чтобы не подпасть под подозрение, он отправился в Шамбла с поручением, которое делало его присутствие там совершенно необходимым. Графини де Шамбла направили его туда для того, чтобы он проследил, что в отсутствие хозяек судьи и родственники покойного приняты должным образом и ни в чем не нуждаются. Такова была «официальная» и второстепенная причина его приезда в замок, но помимо нее существовали две тайные и главные причины, по которым он появился в Шамбла.

Во-первых, как мы уже сказали, графиня хотела, чтобы в Шамбла находился преданный ей человек, который бы все видел, все слышал и все подмечал. Бессон как нельзя лучше подходил для этого не только из-за своего ума и хитрости, но еще и потому, что он, как и графиня, был заинтересован в том, чтобы сразу же заметить малейшие признаки опасности.

Во-вторых, графиня знала, что все бумаги покойного тотчас же опечатают и назначат кого-то, кто бы следил за их сохранностью. Среди бумаг обязательно должно присутствовать завещание ее зятя. Плюс к этому там может оказаться записка, в которой Марселанж мог бы назвать Жака Бессона как своего наиболее вероятного убийцу. Следовательно, цель графини состояла в том, чтобы следить за бумагами назначили по возможности верного ей человека. Она надеялась, что собравшиеся в замке официальные чины остановят свой выбор на Бессоне, доверенном лице графинь де Шамбла, против которого, как она надеялась, у них нет никаких подозрений.

Однако Жак совершил промах, посмотрев на тело с ненавистью и злорадством. Он как-то не подумал, что рядом с ним находились пять человек — прокурор, судебный следователь и три жандарма, которые в силу своей профессии привыкли подмечать любую мелочь. Они заметили, как он посмотрел на убитого, и этот взгляд вызвал у них подозрения. Жандармы быстро переглянулись, а потом внимательно посмотрели на одежду вошедшего и машинально запомнили его приметы: недавние следы оспы, распухшие губы, смуглый цвет лица, черные волосы, падавшие на лоб, светло-голубые глаза, твердый взгляд, новенькие башмаки на ногах, коричневый камзол, бархатные оливкового цвета панталоны и креп на шляпе.

Быстро совладав с собой, Жак Бессон с поклоном сообщил присутствующим, что в столовой накрыт стол, и он приглашает их туда от имени графинь де Шамбла. Тюрши де Марселанж, прокурор, судебный следователь, доктор и бригадир приняли это приглашение. В столовой они увидели родственников Марселанжа, среди которых присутствовал нотариус Меплен.

– Это что, управляющий? — спросил прокурор, садясь за стол рядом с нотариусом. — Какой у него, однако, мрачный вид.

– Это некто Жак Бессон, бывший свинопас из Шамбла, потом доверенное лицо графинь де Шамбла, хотя господин Марселанж выгнал его за дерзкое и наглое поведение. Он носит траур на шляпе, а не в сердце, в этом я ручаюсь.

– Мне тоже так кажется, — добавил бригадир, слышавший слова нотариуса.

Все сели за стол, и обед начался в скорбном молчании. Лишь через несколько минут сидевшие за столом стали переговариваться, да и то шепотом. Никому не удавалось отделаться от мрачных мыслей, вызванных сперва известием об убийстве, а потом видом лежавшего на столе в кухне мертвого тела. Если они и думали о чем-то или о ком-то другом, то прежде всего о Жаке Бессоне, возможно оттого, что знали, как слуга ненавидел своего покойного господина, или потому, что Бессон выделялся среди присутствовавших своим внешним видом.

Жак и не подозревал, какую реакцию он вызвал у окружающих, однако пустяковое недоразумение заставило его почуять что-то неладное. Взглянув на стол, Бессон увидел, что тарелка нотариуса Меплена не переменена. Понимая, какой вес может иметь мнение такого влиятельного человека, когда станут назначать «хранителя» бумаг, он поспешно подбежал к нотариусу с чистой тарелкой в руке и хотел взять у него грязную, но Меплен оттолкнул его с таким отвращением, что это заметили все сидевшие за столом, и, позвав проходившего мимо лакея, отдал ему свою тарелку. Жак отступил, покраснев от стыда и досады. Он не на шутку разволновался, поскольку этот жест нотариуса был встречен молчаливым одобрением. Бессон еще сильнее ощутил надвигавшуюся опасность.

Обед подходил к концу, когда раздался печальный колокольный звон. Жак побледнел: звуки этого колокола отдались в его сердце и заставили его понять весь ужас совершенного им преступления. Но все уже торопливо вставали из-за стола, и никто не заметил его смятения. Подошел слуга и что-то сказал Тюрши де Марселанжу. Тот попросил всех следовать за ним к главным воротам замка, где в гробу лежало тело несчастного Луи де Марселанжа, покрытое саваном.

Во дворе толпились местные крестьяне и люди, пришедшие из окрестных деревень, чтобы проводить в последний путь всеми любимого и уважаемого человека. Огромная погребальная процессия направилась к церкви, а в замке остался только один человек, мрачно и угрюмо сидевший за пустым столом и поедавший хлеб с сыром, запивая его водой вместо вина. Иногда он что-то бормотал себе под нос и оглядывался по сторонам. Этим человеком был Жак Бессон, единственный, кто не пошел за гробом своего покойного господина. Через несколько минут он забыл о еде и питье и, облокотившись о стол, стал пристально смотреть в окно на небо, серое и тусклое, словно свинцовый купол. Так он просидел минут пятнадцать, а потом вдруг произнес:

– Да как они смогут узнать?

В эту минуту сзади послышалось хорошо знакомое ему рычание. Он обернулся и увидел Юпитера, который свирепо смотрел на него, оскалив огромные зубы.

– Гадкая скотина! — прошипел Жак. — Эта собака выдаст меня, если я оставлю ее в живых.

Он встал и медленно вышел, сопровождаемый зловещим взглядом и сердитым рычанием Юпитера, готового броситься на него. Жак побежал на кухню, схватил висевшее над камином ружье, убедился, что оно заряжено, и проворчал:

– Надо прикончить эту проклятую собаку!

Немного подумав, он продолжал:

– Здесь нельзя, надо увести эту псину подальше от замка в лес Риу или Фрейсили, а для этого мне нужен Арзак. Отсюда до его поля недалеко, так что надо идти туда.

Он выбежал из кухни в столовую, где еще сидел Юпитер, и хотел было открыть дверь, ведшую в каштановую аллею, как дверь открылась сама по себе. Кто-то вошел. Увидев этого человека, Жак задрожал, побледнел и, застыв от охватившего его ужаса, выронил оружие. Это был убитый им Марселанж, который вдруг появился перед ним весь в черном, печальный и бледный.

– Что это с вами такое? — строго спросил Тюрши де Марселанж, окинув Бессона суровым взглядом. — Почему вы так нервничаете, спутав меня с моим несчастным братом? Это страх или что-нибудь гораздо хуже, а?

Жак едва успел совладать с собой, как вслед за Тюрши де Марселанжем вошли еще несколько человек. Среди них был Берже — лардерольский мэр, преданный графиням де Шамбла.

Прокурор сразу же поднял вопрос о том, кого назначить «хранителем» опечатанных бумаг, для чего попросил родственников и друзей покойного порекомендовать ему такого человека.

– Если позволите мне высказать свое мнение, — почтительно начал Берже, — то я знаю человека, который вполне с этим справится.

– Ну, — спросил прокурор, — и кто же этот человек?

– Жак Бессон.

– Жак Бессон! — с негодованием вскрикнул Меплен. — Заклятый враг нашего несчастного родственника! Нет, это невозможно!

– Я решительно протестую, — в свою очередь добавил Тюрши де Марселанж.

– Но Жак Бессон — доверенное лицо графинь де Шамбла, — пролепетал Берже.

– Неужели вы думаете, что поэтому и я должен доверять ему?! — с негодованием воскликнул Тюрши, глядя мэру Лардероля прямо в глаза.

В эту минуту бригадир жандармов услышал какое-то тихое рычание. Он взглянул на Юпитера и поразился тому, как пес смотрел на Жака. Двое других жандармов тоже обратили внимание на такое поведение собаки. Это заметил и сам Жак Бессон, который в замешательстве незаметно выскользнул из столовой и пошел по каштановой аллее, бормоча себе под нос:

– Ох, не к добру все это! Надо как можно быстрее покончить с Юпитером!

XII

Жак Бессон давным-давно ушел. Официальные лица, находившиеся в гостиной, удобно устроились за столом и тихо переговаривались между собой. Когда вошла Жанна Шабрие, неся в руках поднос с бокалами, бригадир жандармов спросил ее, указывая на Юпитера:

– Это что за собака?

– Юпитер, господин жандарм, — простодушно ответила кухарка.

– Я не кличку ее спрашиваю, а для чего ее держат в замке.

– Она сторожит, ее выпускают каждую ночь.

– А выпускали ли ее вчера до того, как было совершено убийство?

– Выпускали, господин жандарм.

– Так она, наверно, лаяла?

– Никак нет, господин жандарм.

– Как вы это объясните?

– В то время во дворе ее не было.

– А откуда это вам известно?

– Ее везде искали, но никак не могли найти.

– Что же вы подумали, когда не нашли сторожевую собаку?

– Что ее, скорее всего, увел тот, кто хотел, чтобы она находилась в другом месте.

– А кого эта собака признавала? — включился в допрос судебный следователь.

– Днем она признавала всех, а ночью — никого.

– Как! Неужели совсем никого? Ни господина Марселанжа, ни дам, ни Жака Бессона?

– Жака Бессона?! — вскрикнула Жанна. — Да она его не признавала ни днем ни ночью и вечно на него скалилась.

– Ах, вот как! — воскликнул судебный следователь.

После недолгого молчания он продолжал:

– Юпитер вернулся в тот же день?

– Да, чуть позже девяти вечера.

– То есть через полчаса после преступления?

– Именно так.

– И как он себя вел, как он выглядел?

– Все как обычно, вот только цепь с него сняли.

– Очень хорошо, — воодушевленно закончил судебный следователь. — Эта цепь, вероятно, найдется, и я чувствую, что она станет для нас путеводной нитью, которая и выведет нас на преступника.

Жанна Шабрие хотела было уйти, но вдруг вернулась, предварительно закрыв за собой дверь на замок.

– Господин судья, — неуверенно спросила она судебного следователя, — можно я расскажу все, что знаю?

– Конечно, это ваша обязанность, говорите.

– Это очень важно, — начала Жанна, понизив голос, — но мне сказали, что не следует рисковать в деле, не касающемся меня. «Не касающемся меня! — ответила я. — Разве убийство нашего бедного господина не касается всех нас? Разве он не был с нами добр и великодушен? Если вы это разом забыли, то я помню. Вы молчите, если хотите, а я пойду и все расскажу. Если со мной что и случится, так ведь двум смертям не бывать, а я хочу умереть как христианка, с чистой совестью».

– Вы отвечали очень достойно. Скажите же нам, что вы знаете.

– А вот что.

Все придвинулись к Жанне Шабрие и слушали ее молча, не перебивая.

– Как только похоронили бедного господина Марселанжа, — продолжала Жанна, — мы возвращались час тому назад сюда и по дороге встретили Этьена Гра, землевладельца, который шел к своему полю. Мы заговорили с ним о том, что нас всех сейчас волнует, и, судя по его ответам, мне показалось, что он думал совсем о другом. «Что это с вами, дядя Гра? — спросила я его наконец. — У вас такой растерянный вид». Он не ответил, и мы продолжали свой путь. Но минут через пять он посмотрел на нас и как бы невзначай спросил: «Разве Жак Бессон не провожал вместе с вами господина Марселанжа в последний путь?» Только тогда мы вспомнили, что Жака не было на похоронах и что он остался в замке.

Все слушавшие рассказ Жанны Шабрие переглянулись, словно поняли смысл того, на что раньше не обратили никакого внимания. Тем временем Жанна продолжала:

– Вот я и сказала Этьену Гра, что Жак остался в Шамбла. «Это меня не удивляет», — пожал плечами старик Гра. «Почему же это вас не удивляет?» — спросила я. Гра промолчал. Он человек очень замкнутый, и у него так же трудно вытянуть изо рта слово, как деньги из кармана. Но я прекрасно его знаю и чувствовала, что у него что-то вертится на языке, так что я стала ждать, пока он сам заговорит. «Вы спрашиваете, почему это не удивляет меня, Жанна?» — вдруг произнес он. «Да». — «Это не удивляет меня потому, что бедный Жак, должно быть, устал». — «С чего бы это ему устать?» — удивилась я. «Да от дороги, которую он проделал: от Пюи до Шамбла добрых три мили». — «Это так, но он проехал их в экипаже». — «Сегодня утром — да, а вчера вечером?»

При словах «вчера вечером» все еще ближе придвинулись к Жанне Шабрие.

– «Что-то я не пойму, о чем вы», — говорю я дяде Гра. «Да о том, — продолжает он, — что вчера вечером он не приехал в экипаже, а пришел пешком из Пюи, пешком туда и вернулся. Вот почему я говорю, что он, должно быть, очень устал, тем более что тяжело с ружьем пробираться по лесу Фрейсили и Риу».

После этих слов воцарилось гробовая тишина. Стало так тихо, что Жанна Шабрие немного испугалась.

– Успокойтесь, Жанна, — ласково обратился к ней судебный следователь, — и скажите нам, назвал ли Этьен Гра то место, где он встретил Жака Бессона?

– Назвал, господин судья. Он встретил его, или, лучше сказать, видел, как тот проходил около ручья.

– А в котором часу, он не говорил?

– Сказал, что около семи.

– Вы уверены?

– Это так же верно, как и то, что мы с вами христиане. Он сказал — в семь часов.

Тогда судебный следователь, обратившись к присутствующим, спросил:

– Ну, господа, что вы думаете об этом рассказе? А вы, господин прокурор, какого мнения о том, что мы должны предпринять в отношении Жака Бессона?

Прокурор хотел ему ответить, когда вперед выступил человек с холодным и сдержанным лицом и обратился к прокурору и судебному следователю:

– Извините, господа, но я хотел бы сказать пару слов касательно этого дела. Прошу меня выслушать, поскольку это позволит нам избежать серьезной ошибки.

Этим человеком был Берже, лардерольский мэр.

– Мы вас внимательно слушаем, — холодно произнес прокурор.

– Хочу с полной ответственностью заявить, — продолжал мэр, — что в тот самый час, когда, как уверяют, Жака Бессона видели с ружьем в окрестностях Шамбла, он лежал в постели в Пюи, в доме графинь де Шамбла, с ранами на ногах, в чем можно сейчас же удостовериться. Он был так слаб, что даже не мог ходить по городу. То, что я вам говорю, может подтвердить не только Луи Ашар, видевший Жака утром в постели в доме графинь де Шамбла, но и соседи этих дам, которые вчера наблюдали, как Жак с трудом прогуливался по улице и через четверть часа вернулся в дом бледный и изнуренный.

– Несмотря на вашу всем известную дружбу с госпожами Шамбла, господин мэр, — ответил прокурор, — мы нисколько не сомневаемся в искренности ваших слов. При этом я должен признаться, что сам был поражен, как и все здесь присутствующие, бледностью и слабостью Жака Бессона. Впрочем, доктору не составит особого труда проверить, мог ли он с его ногами одолеть восемь миль за один вечер.

Казалось, что лардерольскому мэру удалось развеять подозрения, возникшие было после рассказа Жанны Шабрие. Все присутствующие уже собрались расходиться, почти убедившись в невиновности Жака Бессона, как вдруг дверь столовой широко распахнулась и в комнату вошла женщина. Одетая во все черное, с заплаканными глазами, с бледным скорбным лицом, она остановилась на пороге и обвела взглядом всех собравшихся. Всплеснув руками, она вскрикнула:

– Опоздала! Я не смогу увидеть его, я не смогу обнять его в последний раз!

Этой женщиной оказалась госпожа Тарад, сестра Луи де Марселанжа. Она всегда была очень привязана к своему брату. Овдовев, госпожа Тарад очень надеялась, что проведет остаток жизни вместе со своим любимым братом, и в тот самый час, когда она ждала его, ей принесли известие о его смерти, о смерти от руки убийцы. Она приехала поспешно, обезумев от отчаяния, но все же надеясь в последний раз обнять его, прежде чем земля навсегда поглотит его холодные останки. Но судьба лишила ее и этого горького счастья — она опоздала. Молодая женщина подошла к Тюрши де Марселанжу и, устремив на него твердый взгляд, сквозь слезы проговорила:

– Брат, вы решились исполнить последнюю волю…

Волнение помешало ей закончить.

– Вы можете в этом не сомневаться, сестра, — ответил Марселанж.

– Убийца нашего брата арестован?

– Он еще неизвестен.

– Я его знаю, — сказала госпожа Тарад таким тоном, что все присутствующие разом ахнули.

Медленно развернув какое-то письмо, она продолжила, обведя печальным и исполненным достоинства взором окруживших ее людей:

– Послушайте, что мой брат написал своей рукой в последнем письме.

«Если я умру от рук убийцы, то это сделает Жак Бессон. Отомстите за меня».

Эти слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Казалось, что покойный господин Марселанж сам предсказал свою смерть.

– Жак Бессон! — прошептал Тюрши де Марселанж.

– Да, — подтвердила молодая женщина. — Убийца он, но не он один.

– Что вы хотите этим сказать, сударыня? — спросил судебный следователь.

– Есть и другие, — продолжала госпожа Тарад, с трудом сдерживая гнев. — Они куда виновнее, и, хотя не они нанесли смертельный удар, именно их должно постигнуть мщение, о котором писал мой брат. Они богаты и могущественны, так могущественны, что думают, будто неподвластны никакому правосудию, но как бы высоко они ни стояли, я сумею добиться справедливости.

– Будьте осторожны, — предупредил ее судебный следователь с добротой, исполненной уваже— ния. — Горечь утраты — плохой советчик, и эти влиятельные преступники, на которых вы намекаете…

– Этих влиятельных преступников, — вскрикнула госпожа Тарад, — вам уже назвала ваша совесть честного человека и ваша проницательность судебного следователя. Потому-то вы и советуете мне соблюдать осторожность. И действительно, — прибавила она, обводя взглядом тех, кто слушал ее, затаив дыхание, — кто их здесь не знает? Кто шепотом не произнес имена этих преступников, которые подвигли убийцу на содеянное?

После недолгой паузы, утерев слезы, струящиеся по ее бледному лицу, она снова заговорила:

– Да и как их не знать? Кто выигрывал от этого убийства, как не те, что уже выразили свою ненависть к моему брату, подав прошение о разводе? Кто, если не те женщины, чья безграничная злоба преследовала, терзала и мучила моего несчастного брата до самого последнего часа? Словом, кто мог желать смерти владельцу Шамбла, как не те, кто, затеяв с ним две тяжбы, чтобы завладеть этим поместьем, поняли, что лишатся его навсегда, если допустят подписание договора, отдававшего это имение в аренду? Этот контракт должен был быть подписан второго сентября, а мой брат был убит первого! Ищите теперь виновных!

Через несколько минут госпожа Тарад продолжала, повернувшись к Тюрши де Марселанжу:

– Наш брат будет отомщен. Эти женщины богаты и влиятельны, но они виновны, а наше дело правое, Господь и правосудие за нас, и я не боюсь борьбы. Они должны трепетать в ожидании возмездия!

Потом, обратившись к судебному следователю, она добавила:

– Мы хотим отомстить за нашего брата, мы хотим всеми силами помогать следствию, чтобы разыскать и покарать виновных, всех виновных!

– Сестра, — постарался успокоить ее Тюрши де Марселанж, — после таких волнений и переживаний вам нужно отдохнуть. Я провожу вас в приготовленную для вас комнату.

Все присутствующие поняли эти слова как знак того, что пора разъезжаться по домам. Они простились с братом и сестрой, которые через несколько минут остались в замке одни.

XIII

Андре Арзак сидел один в своей хижинке, стоявшей посреди луга, где паслось его стадо. Он любовался своими золотыми монетами, взвешивал их на руке, бренчал ими и смотрел, как они сверкают на солнце. Арзак уже более ста раз пересчитал свои пять золотых монет, деля их в уме на монетки в двадцать су, и опять принялся было за то же занятие, когда поблизости заметил чей-то силуэт.

– Это что еще такое? — удивился он, в страхе спрятав золото под связку соломы.

– Не пугайся, это я, — отозвался суровый голос.

– А, это вы, Жак?

Это действительно был Жак Бессон. Арзак, внимательно посмотрев на Жака, проговорил:

– Что это случилось? На вас лица нет.

– Плохи у меня дела, а следовательно, и у тебя тоже, Арзак.

– У меня?! — вдруг бешено заревел пастух. — Совсем нет, это меня не касается! Что это вы хотите свалить на меня то, чего я не делал? Я об этом ничего не знаю и знать не желаю!

Пастух был вне себя, глаза его метали молнии, лицо страшно исказилось, и в эту минуту он стал похож на сумасшедшего.

– Нет! — крикнул он, скрежеща зубами и размахивая руками, как безумный. — Нет, я знать ничего не хочу об этом деле и не хочу, чтобы мне о нем рассказывали, — не хочу, не хочу! А не то я пойду и расскажу все судьям, которые увидят, что я бедный, невинный человек, который только увел собаку, не замышляя ничего плохого и не зная ничего, ничего, ничего, ничего!

Он топал ногами и бил кулаками по стенам своей хижины, продолжая выкрикивать какие-то бессвязные слова. Жак Бессон наблюдал эту сцену с нарочитым спокойствием, но время от времени его глаза зловеще сверкали, а руки крепко сжимали дуло ружья.

– Ты все сказал? — спросил он наконец Арзака.

Тот не отвечал. Жак Бессон продолжал:

– Ты хочешь пойти и все рассказать судьям? Ладно, иди. Но как ты им докажешь, что эти пять золотых монет, которыми ты сейчас любовался с такой радостью, ты получил только за то, чтобы невесть зачем отвести собаку за сто шагов от замка?

Арзак вздрогнул и хотел возразить, но Бессон жестом остановил его.

– Послушай теперь меня, — сказал он зычным голосом, в котором слышалась неумолимая решимость. — Слушай и запоминай, что я тебе скажу. Кричи и кривляйся сколько хочешь, но дело сделано и назад пути нет. Ты участвовал в преступлении наравне со мной, и мы с тобой отныне связаны одной веревочкой. Тебя ожидает такая же участь, что и меня, мы или спасемся, или погибнем вместе.

Арзак молчал, было только слышно, как он стучит зубами от страха. Жак Бессон продолжал тем же не терпящим возражений тоном:

– Если ты хорошенько подумаешь, то поймешь, что для твоего же блага тебе нужно держать язык за зубами. Поэтому ты должен молчать, молчать всегда и везде, на допросе у следователя и даже в суде, если тебя туда вызовут. Если ты станешь все отрицать, то я, Жак Бессон, на этом самом месте даю тебе клятву, что никогда никому не скажу ни слова о твоем участии в этом деле, клянусь не произносить твоего имени, даже если бы речь шла о спасении моей собственной головы.

Это обещание, по-видимому, успокоило пастуха, потому что он вдруг притих.

– Но если ты этого не усвоишь, — продолжал Бессон, — если хоть слово сорвется с твоего языка, если ты скажешь хоть что-нибудь судебному следователю или кому-нибудь другому, я даю тебе совсем другую клятву: я пущу тебе пулю в лоб из этого самого ружья, а ты прекрасно знаешь, какой я стрелок. Не думай, что тебе удастся от меня скрыться, даже если я окажусь в тюрьме. Тебе известно, что у меня семь братьев, преданных мне и готовых на все, чтобы защитить меня или спасти. Все они станут за тобой следить, и я прикажу им всем стереть тебя с лица земли при первых же признаках того, что ты пошел на попятный.

– Да-да, знаю я твоих семерых братьев, — поспешно пробормотал Арзак. — Мне совсем неохота, чтобы они ходили за мной по пятам.

После короткой паузы Жак Бессон продолжал более спокойным, но не менее решительным тоном:

– Если бы речь шла об одной моей жизни, я, возможно, тебя бы так не упрашивал, но я не хочу, чтобы жизни других подвергалась опасности.

– Хорошо, хорошо, я понимаю, — пролепетал Арзак.

– Но я пришел к тебе не для того, чтобы давать тебе клятвы.

– А зачем же? — спросил Арзак с беспокойством.

– Чтобы сказать, что надо покончить с Юпитером…

– Опять! — вскрикнул Арзак. — Что еще натворил этот бедный Юпитер?!

– Эта собака словно все знает. Юпитер возненавидел меня пуще прежнего. Раньше он только рычал, когда я подходил, а сегодня еще и скалился на меня и несколько раз чуть не бросился и не вцепился мне в горло. Если это повторится, то пока что смутные подозрения против меня, а следовательно, и против тебя могут усилиться, и тогда нам обоим конец. Повторяю, надо покончить с Юпитером сегодня же, если ты не хочешь рисковать своей головой, пощадив его.

– О нет! — закричал Арзак. — Я очень люблю Юпитера, но…

– Сходи за ним.

– Сейчас?

– Сейчас.

– А разве нынче вечером?..

– Я через час должен вернуться в замок и не хочу встретиться с этой собакой — это слишком опасно.

– Иду-иду. Ну что же, Юпитера, конечно, жаль, но своя рубашка к телу ближе.

Арзак вышел из своей хижинки, надежно спрятав в карман пять золотых монет, завернутых в бумажку.

– Где вы будете меня ждать? — спросил он Жака Бессона перед уходом.

Жак Бессон подумал.

– В лесу Риу, — ответил он.

– Где именно?

– Там, где стоит каменный крест.

– Хорошо.

Они расстались и ушли каждый своей дорогой: Жак по направлению к лесу, а Арзак к Шамбла. Минуя поля, отделявшие его от леса Риу, Жак Бессон вдруг задумался, каким образом Арзак сможет увести Юпитера от замка, не привлекая при этом внимания слуг. Но вспомнив о сметке и чрезвычайной хитрости молодого пастуха, Бессон немного успокоился и уже не сомневался, что Арзак прекрасно справится с этим рискованным поручением. Ему оставалось до леса Риу всего каких-нибудь десять минут ходьбы, когда он увидел человека, от которого сначала постарался спрятаться, а потом решил подождать его, поскольку он узнал в нем лардерольского мэра.

– Здравствуйте, господин мэр, — сказал он, как только тот подошел к нему. — Как идут дела?

Мэр осторожно осмотрелся, прежде чем ответил.

– Мои-то дела идут хорошо, — почти прошептал он. — А вот ваши дела идут неважно, Жак.

Жак слегка смутился.

– Ага! — сказал он взволнованным голосом. — Стало быть, есть какие-то новости?

– Да-да, — ответил Берже, качая головой с выражением, не предвещавшим ничего хорошего.

– А что же такое случилось?

– Приехала… одна женщина.

– Женщина? — иронически улыбнулся Жак. — И ее-то вы и испугались?

– О нет! — возразил мэр. — Но женщина эта — госпожа Тарад, и если бы вы видели и слышали ее, клянусь, что у вас пропала бы всякая охота улыбаться. Я не скрою от вас, что предпочел бы иметь дело с двадцатью мужчинами, чем с одной такой женщиной. Вы знаете характер графини ла Рош-Негли, и могу вас уверить, что госпожа Тарад может бороться с ней на равных и что, слушая ее речь, я впервые серьезно забеспокоился за вас и за дам.

– За дам! — вздрогнув, повторил Жак. — Как она осмелилась…

– О! Этой женщине смелости не занимать, и когда я представляю ее себе и вспоминаю, какое впечатление она произвела на слушавших ее, я готов прибавить, что она способна на все.

– Но что она могла такого сказать?

Тогда мэр очень подробно пересказал ему сцену, свидетелем которой он явился, слова, произнесенные госпожой Тарад, не забыв и тех двух строк, в которых Марселанж предсказывал свою смерть и заранее доносил на Бессона как на своего убийцу. Жак понял, какую опасность представляло для него предсказание человека, умершего от его руки, но после недолгой паузы совершенно спокойно сказал мэру:

– К счастью, всегда можно доказать, что в тот вечер я был в Пюи, лежал в постели больной и не мог ходить. А что касается дам, то только один человек знает, как они участвовали в этом деле. Могут поверить голосу только одного человека, а этот голос, что бы ни случилось, выступит только в их защиту.

– Да-да, дамы могут рассчитывать на вас, и они это знают, Жак. Но поверьте, вам и им надо остерегаться госпожи Тарад.

– Благодарю, господин Берже, благодарю, — поклонился Жак. — Но как-то нехорошо получится, если увидят, что вы разговариваете со мной.

– Вы правы. Прощайте, Жак.

Он ушел, а Жак Бессон продолжил путь, бормоча:

– Тем более надо избавиться от Юпитера.

Чрез пять минут он вошел в лес Риу и остановился в ста шагах от каменного креста. Он простоял там с полчаса, размышляя о сгущавшихся над ним тучах, когда вдали увидел Арзака вместе с радостно прыгавшим около него Юпитером. Доверие бедного животного к тому, в ком он всегда видел друга, его прыжки и радостный лай во время этой прогулки, в конце которой его ждала смерть, пробудили в сердце Жака нечто похожее на сострадание. Но тут же вспомнив обо всем, что сказал ему лардерольский мэр, он пробормотал:

– Могу ли я колебаться, когда на карту поставлены моя жизнь и жизни дам… нет-нет!

Когда минуту спустя Юпитер бросился в лес Риу вслед за Арзаком, он был обречен на смерть. Жаку Бессону оставалось решить только одно: какой смертью должен умереть его враг.

XIV

Войдя в лес, Арзак сказал Юпитеру:

– Я же говорил тебе: остерегайся, а ты не остерегся, тем хуже.

Потом он стал озираться по сторонам.

– Арзак! — закричали ему.

Арзак узнал голос Жака Бессона и быстро подошел к нему.

– Вот он, — сказал Арзак Жаку, указывая на Юпитера.

Как всегда, собака зарычала при виде Жака Бессона, но, как будто подозревая опасность, которая над ней нависла, она спряталась у ног пастуха, а не скалилась на своего врага.

– Послушай, — сказал Жак Арзаку, — я согласен с тем, что ты сказал мне вчера: нож и ружье не подойдут, а я придумал нечто получше.

– Что именно? — спросил Арзак.

– В лесу есть болото, в двухстах шагах отсюда.

– Ну есть.

– Мы бросим туда Юпитера.

– Он же умеет плавать.

– Но не с камнем на шее.

– Да, это мысль неплохая.

– Так не будет ни крови, ни шума.

– Это верно.

– Тогда пойдем.

Он пошел вперед сквозь заросли. Арзак двинулся за ним с Юпитером, который вместо того, чтобы прыгать около него, как он делал это раньше, шел за ним, опустив уши, даже время от времени поворачивая голову, как будто ему хотелось вернуться в Шамбла. Он словно предчувствовал, что против него что-то замышляют. Через десять минут они пришли к болоту. Берег был усеян листьями, а в черной неподвижной воде отражалось мрачное серое небо.

– Найди камень побольше, — приказал Жак Арзаку.

Тот пошел вокруг болота. Юпитер не отставал от него ни на шаг, время от времени тихо повизгивая, как бы желая привлечь его внимание.

– Бедный Юпитер! — прошептал пастух, когда нашел камень.

– Ну и как вам этот? — спросил он, показывая его Жаку.

Жак, взвесил камень в руке, посмотрел на Юпитера и кивнул.

– Теперь, — сказал он, — надо привязать его к шее собаки. У тебя веревка есть?

– У меня всегда с собой веревка.

Он вытащил из кармана толстую веревку и обвязал ею камень. Собака спокойно наблюдала за всеми этими приготовлениями, держась подальше от Жака Бессона и ластясь к Арзаку, утыкаясь в него своей широкой черной мордой.

– Намордник держится хорошо? — спросил Жак.

– Я сам его надевал, он сидит крепко, нечего бояться, что Юпитер вас укусит.

– Я боюсь, что он залает.

– Я об этом подумал и взял самый маленький из его намордников. Он сжимает ему морду так, что он не сможет этого сделать.

– Хорошо, теперь привяжем ему камень на шею.

– Подержите его, пока я привяжу.

– Что с тобой? Ты дрожишь, как мокрая курица!

– Мне ведь не все равно. Эта собака виновата лишь тем, что любила своего господина, вот почему она рычит на вас. Поэтому мы должны ее убить.

– Живо привязывай веревку к ошейнику, а я пока подержу Юпитера.

Но когда Жак хотел дотронуться до собаки, та отскочила назад и с горящими глазами и взъерошенной шерстью начала прыгать около Бессона, захлебываясь от лая.

– Проклятая скотина! — вскрикнул Жак Бессон.

– Дурак Юпитер! — пробормотал Арзак. — Как он не додумается убежать к замку?

– Позови его, — приказал Жак Бессон пастуху.

Тот позвал Юпитера, который подбежал к нему и сразу сделался тихим и ласковым. Арзак схватил его за ошейник и потащил к Жаку. Тогда, словно осознав предназначенную ей участь, страшная собака вдруг устремила на своего врага умоляющий взгляд, приползла на животе к его ногам и стала лизать его башмаки. На глазах Жака Бессона выступили слезы.

– Лучше бы он укусил меня до крови, — пролепетал он дрожащим голосом.

Арзак побледнел и прислонился к стволу бука.

– Давай побыстрей прикончим его, — продолжал Жак, — потому что еще немного, и у меня не хватит мужества. Мы можем поплатиться своими головами за минуту глупого страдания.

Он бросился на Юпитера. Арзак подошел к нему сзади и накинул ему на шею веревку, на которой висел камень. Юпитер больше не защищался и не старался бежать. Глаза его потускнели и пристально смотрели на воду, где он должен был обрести свою смерть, а тело дрожало мелкой дрожью. Секунду спустя Арзак и Жак бросили собаку вместе с камнем в болото. Раздался всплеск, и вода поглотила Юпитера. Через мгновение послышалось бульканье, и по воде пошли огромные пузыри.

– Кончено! — сказал Арзак, вытирая взмокший лоб.

– Что же нам оставалось делать? — спросил Бессон. — Мы не могли поступить иначе.

– А все-таки, — ответил Арзак, — мне кажется, что это принесет нам несчастье.

– А я думаю, что мы спасли свои головы.

– Во всяком случае, дело сделано, — вздохнув, произнес Арзак.

– Ты хоть проследил, чтобы тебя никто не видел, когда ты с Юпитером вышел из замка?

– Я даже во двор не входил, я свистнул ему издали и сразу побежал по полю в полной уверенности, что он непременно прибежит ко мне.

– Очень хорошо. Ах да! Я вспомнил, что, проходя сегодня утром мимо его конуры, не увидел на нем цепи, а ведь вчера вечером после нашего дела я в лесу сам надел на него эту цепь. Ты не знаешь, куда она девалась?

– Я ее снял.

– Негодяй! Ты что, не понимаешь, что это может навести судей на наш с тобой след? Эти ищейки все подмечают и ничего не забывают. Что ты сделал с цепью?

Арзак понял, что он поступил неосторожно, взяв цепь, знакомую всем слугам в замке. Более того, он оставил эту опасную улику у своей тетки Маргариты Морен, болтливый характер которой мог погубить их обоих. О своей тетке Арзак решил молчать.

– Ну и что ты сделал с цепью? — снова нетерпеливо спросил Жак Бессон.

– Ну, — произнес пастух, делая вид, что не решается ответить, — я не хотел вам говорить, но я потерял цепь в лесу.

– Тем лучше. Я боялся, что ты оставил цепь себе и что ее могут у тебя увидеть. Это было бы еще хуже, чем оставить в живых Юпитера. Возвращайся в свою хижинку, а я пойду в замок, откуда сегодня уеду в том же экипаже, в котором приехал утром.

Он собрался уходить, но потом обернулся к Арзаку и добавил:

– Да, вот еще что! Приходи завтра вечером в Пюи рассказать все, что узнаешь нового. Приходи каждый день, если сможешь. Тебя будет ждать щедрое вознаграждение.

– Непременно приду, — с живостью отозвался Арзак.

– Держи язык за зубами и всегда помни, что одно неосторожное слово может нас погубить.

– Не беспокойтесь, я же не дурак, чтобы болтать направо и налево.

– Прощай!

Поправив висевшее на плече ружье, Жак Бессон отправился в Шамбла. А тем временем там произошло вот что. Бригадир, как нам известно, заметил лютую ненависть Юпитера к Жаку Бессону. В силу своей профессиональной привычки он подмечал все малейшие детали, которые могли бы дать ему ключ к раскрытию преступления. Сделав вид, что уехал вместе с остальными, он быстро вернулся и направился в комнату, где сидели брат с сестрой. Не дав им вставить слова, бригадир поделился с ними своими соображениями и изложил им свой план.

Вот что он придумал: Юпитера днем приведут в комнату, где положат одежду Марселанжа, запачканную кровью, которую пес непременно обнюхает, а через полчаса под каким-нибудь предлогом в ту же комнату позовут Жака Бессона и оставят его один на один с собакой. Бригадир, который уже не в первый раз прибегал к такому способу опознания виновного, не сомневался, что верный пес, видя и чуя окровавленную одежду хозяина, придет в ярость и укажет ему убийцу. Собака, безусловно, станет кидаться на подозреваемого.

Выслушав бригадира, госпожа Тарад и ее брат без колебаний приняли его план, памятуя о том, что после убийства Марселанжа Юпитер еще больше возненавидел Жака Бессона. Тюрши де Марселанж позвонил, и в комнате тотчас появилась Жанна Шабрие.

– Жанна, — обратился он к ней, — скажите Жаку Бессону, что я хочу видеть его сию же минуту.

– Жак Бессон ушел, — ответила Жанна.

– Вы точно это знаете?

– Конечно, у него даже ружье было на плече. Я еще сказала Пьеру Сюшону: что за странная мысль идти охотиться в такой день.

– И давно он ушел?

– С полчаса, но не думаю, чтобы он ушел далеко.

– Почему вы так думаете?

– Он ходит с большим трудом.

– Как только он вернется, скажите ему, что я его жду.

– Слушаюсь, господин Тюрши.

Она хотела уйти, но госпожа Тарад задержала ее.

– Жанна, — сказала она, — приведите ко мне Юпитера.

Когда Жанна удивленно посмотрела на нее, госпожа Тарад продолжила:

– Да, я хочу видеть эту бедную собаку, так преданную своему господину.

Жанна вышла, но через несколько минут вернулась одна.

– Где же Юпитер? — спросила госпожа Тарад.

– Никак не могу его найти.

– Что за странности! — удивился Тюрши.

– Тем более что он никогда не убегает, — заметила Жанна Шабрие. — Это случилось только один раз, вчера вечером, незадолго… до несчастья.

– Жак Бессон ушел с ружьем, — прошептал бригадир, наклонившись к уху госпожи Тарад.

Это странное стечение обстоятельств удивило и Тюрши де Марселанжа, и его сестру.

– Вот как! — обратилась госпожа Тарад к бригадиру. — Вы думаете?..

– Я полагаю, что ненависть и постоянное рычание Юпитера представляли для кого-то опасность и что теперь эта опасность… исчезла.

– Что же нам делать?

– Изменить план.

Он обменялся несколькими фразами с братом и сестрой, которые, по-видимому, одобрили его предложение.

– Как только Жак вернется, — велела госпожа Тарад Жанне, — приведите его сюда.

– Слушаю, сударыня.

– И не говорите ему, что господин бригадир здесь.

– Не скажу, сударыня.

Жак Бессон пришел через пять минут после этого разговора. Жанна, не дав ему положить ружье, повела его к Тюрши де Марселанжу, который, как она объяснила, хотел видеть его сию же минуту. Заметив бригадира, Жак сильно смутился. Не дав ему времени собраться с мыслями, на что тот рассчитывал, бригадир вдруг задал ему страшный вопрос:

– Жак Бессон, что вы сделали с Юпитером?

Эффект, произведенный этими простыми словами, превзошел все ожидания бригадира. Убежденный в том, что его заманили в западню, Жак побледнел и не смог ничего ответить.

– Вы молчите, — мрачно произнес бригадир. — Может быть, если я осмотрю оба ствола этого ружья, они ответят мне за вас?

Эти слова, которыми бригадир хотел окончательно добить Жака, оказались его спасением. Он тотчас овладел собой и, подавая ружье бригадиру, холодно сказал:

– Смотрите.

Бригадир осмотрел оба ствола и увидел, что они заряжены. Теперь настала его очередь побледнеть.

– Разрешите идти? — спросил Жак.

Тюрши де Марселанж утвердительно кивнул, и Бессон вышел, внутренне торжествуя, но внешне, как всегда, спокойный и невозмутимый.

XV

В тот же вечер Жак Бессон вернулся в Пюи. Было семь часов и дамы ждали его к ужину, потому что с недавнего времени графиня ла Рош-Негли, такая высокомерная с богатыми мещанами, такая надменная с мелкими дворянами, чтобы считать их равными себе, фамильярно допускала к своему столу бывшего свинопаса. Ее раздирало беспокойство, и она не смогла бы притронуться ни к одному блюду до возвращения Жака, способного избавить ее от лихорадочного волнения. Не в силах совладать с нестерпимой пыткой неизвестности — худшей из всех пыток, графиня не раз подходила к окну и с нетерпением смотрела в ту сторону, откуда должен был появиться Бессон. Она знала, что в это время в Шамбла находятся прокурор, судебный следователь и жандармы. Несколько раз в ее голове промелькнула страшная мысль: «А вдруг они что-то заподозрят? Что, если Жак арестован?» Сама того не осознавая, она произнесла слова, в которых в самой полной мере проявились ее эгоизм и истинная причина ее беспокойства:

– А если он все расскажет?

– Наконец-то, вот и он, — произнесла госпожа Марселанж, услышав на улице стук колес экипажа.

Минуту спустя Жак уже входил в столовую, где его ждали дамы. Взглянув на него, графиня сразу поняла, что в замке произошли какие-то важные события. Заметив, что Жак стал бледнее и слабее, чем раньше, она решила не говорить с ним о делах, пока он не поужинает. Трапеза оказалась непродолжительной, поскольку все только и думали о том, что случилось в Шамбла, ведь для них это был вопрос жизни и смерти.

– Ну, что там нового? — нетерпеливо спросила графиня, когда убрали со стола.

– Новости очень плохие.

– Вот как?

– У нас появились два очень опасных врага.

– И кто же это?

– Господин Тюрши де Марселанж и госпожа Тарад.

– Госпожа Тарад?

При упоминании этого имени графиня вздрогнула. Часто встречаясь с госпожой Тарад в свете, она пыталась подчинить ее своей воле. Но в этой молодой женщине графиня встретила необычайную твердость духа, сочетавшуюся с гордостью и достоинством, способными противостоять ее высокомерию. Графине пришлось признаться себе в том, что она ценой огромных усилий завоевывает авторитет, влияние и уважение в свете, в то время как госпожа Тарад пользуется всем этим только потому, что ведет себя естественно.

Госпожа Тарад, молодая, красивая и всеми уважаемая, никогда не давала ни малейшего повода для сплетен и пересудов. На ее лице отражались вся чистота ее помыслов и все благородство ее характера, между тем как графиня вполне оправдывала слова из письма господина Шомуру господину Марселанжу, относившиеся к его теще: «Нет ничего неприятнее женщины, пользующейся всеми благами жизни, если она становится ханжой. Тогда она делает несчастными всех, кто ее окружает».

Это моральное превосходство раздражало графиню ла Рош-Негли, которая в конечном итоге возненавидела госпожу Тарад. Графиня почувствовала в ней человека гораздо более сильного, чем она сама, и это вызвало у нее какой-то смутный, подсознательный страх. Вот почему она так встревожилась, узнав от Жака Бессона, что госпожа Тарад в Шамбла. Она тотчас почуяла, что это ее самый опасный враг, но сдержалась, когда спросила Жака с деланым равнодушием:

– Неужели госпожа Тарад осмелилась произнести мое имя при вас?

– Она осмелилась на большее, графиня, — серьезно ответил Жак.

Она продолжила с презрительною улыбкой:

– Любопытно узнать, что она еще такого сказала.

– Она объявила, что ей известен убийца ее брата.

Госпожа Марселанж побледнела.

– Она назвала его? — холодно спросила графиня.

– Да, ваше сиятельство.

– И какое же имя она назвала?

– Жак Бессон.

Это имя, произнесенное будничным тоном и с бесстрастным выражением лица, словно громом поразило обеих женщин. Воцарилось гробовое молчание, нарушаемое лишь их взволнованным прерывистым дыханием. Жак сидел с каменным лицом и ждал, что же еще спросит графиня. Немного придя в себя, она продолжала:

– Судя по вашему спокойствию, к этим словам отнеслись так, как они того заслуживают, то есть как к плоду болезненного воображения этой женщины.

– Напротив, это заявление прозвучало так, словно в зале взорвалась бомба, поскольку госпожа Тарад зачитала строки из письма, которое два месяца назад написал ей сам Луи де Марселанж.

Графиня поняла всю важность этих слов, поскольку признание жертвы должно было вызвать серьезные подозрения против того, кого покойный незадолго до смерти назвал своим убийцей. Она пришла в ярость, от ее напускного спокойствия и ироничной улыбки не осталось и следа.

– Глупости! Ложь! Выдумка! Одного моего слова достаточно, чтобы заставить ее замолчать! — вскрик— нула она взволнованным голосом и тут же добавила: — С какой стати госпожа Тарад назвала мое имя? Наверно, потому, что я когда-то осадила эту выскочку и поставила на место?

– Она сказала гораздо больше, графиня.

– На что же она осмелилась?

– Она заявила, что настоящие преступники, те, осуждения и наказания которых она станет добиваться изо всех сил, — графини де Шамбла.

– Вот негодяйка!

Наступило долгое молчание, во время которого Жак и Мари Будон, присутствовавшая при этой сцене, обменивались тревожными взглядами, испуганные этой вспышкой бешенства. Госпожа Марселанж сидела в кресле, оцепенев от страха.

– Негодяйка, негодяйка! — продолжала сквозь зубы шипеть графиня.

Наконец ей удалось смирить свой гнев, и она спросила Жака твердым голосом:

– Кто при этом присутствовал?

– Прокурор, судебный следователь, бригадир, врач, вскрывавший… — Бессон не смог произнести слово «труп» и продолжал: — Потом еще родственники господина Марселанжа.

– И как же они отреагировали на это безумное обвинение?

– С изумлением, — ответил Жак.

– Но они его отвергли?

– Не могу вам точно сказать.

– Стало быть, вас там не было?

– Не было, графиня.

– А кто тогда рассказал вам все эти подробности?

– Лардерольский мэр.

– Берже? Я хочу видеть его. Он должен во всех подробностях передать мне слова этой женщины. Я желаю знать, как и на кого она при этом смотрела и как она себя вела. Мари, — сказала графиня служанке, — завтра же на рассвете пошли к нему кого-нибудь.

Потом, скрестив руки на груди, она воскликнула, сверкая глазами и нахмурив брови:

– Вот как! Эта женщина осмеливается выступить против меня! Против меня, урожденной де Шамбла, графини ла Рош-Негли! О! Но она очень скоро узнает, что значит сразиться со мной, я в том клянусь!..

Она хотела продолжить, когда вдруг ее перебила дочь. Она вдруг бросилась к ногам изумленной графини и с неподдельным страхом проговорила:

– Матушка, матушка! Не обманывайте себя, мы погибли.

Графиня посмотрела на нее с искренним удивлением.

– Да, погибли! — продолжала госпожа Марселанж. — Перед нами разверзлась бездна, еще один шаг, и мы рухнем в нее. Напрасно вы кричите: глупости, выдумки, ложь! Это только слова, слова пустые, которые не обманут ни меня, ни их, ни вас саму, потому что мы все прекрасно знаем правду, правду страшную, правду кровавую. Матушка, верьте мне, над нами сгущаются темные тучи, не будем же ждать, пока разразится гроза. Умерьте свою гордыню и ненависть, и, не теряя ни минуты, бежим, бежим отсюда, потому что я чувствую, как сердце стынет в моей груди, я чувствую, что мы погибли, матушка, мы погибли!

Графиня долго смотрела на свою испуганную, задыхающуюся от ужаса дочь, а потом отвечала тоном, нисколько не похожим на причитания госпожи Марселанж:

– Право же, Теодора, я тебя слушаю и спрашиваю себя, кто же со мной говорит: урожденная де Шамбла или Марселанж? Уж не переменила ли ты душу, изменив имя?

– О! Послушайте, матушка, — возразила госпожа Марселанж, — говорите и думайте обо мне все, что хотите, но я не могу потворствовать вашему эгоизму и алчности. Меня теперь мало волнует, Шамбла я или Марселанж, и думаю я теперь только об одном: нужно как можно скорее отсюда бежать. Я вздохну свободно только за границей. Повторяю, матушка, поверьте, опасность все ближе подступает к нам, я чувствую ее. Скоро она обрушится на нас, и тогда будет уже поздно!

Говоря эти слова, госпожа Марселанж продолжала сжимать колени своей матери.

– Мне бежать?! Бежать от этой женщины?! Никогда! — вскрикнула неумолимая графиня.

Она добавила, поднимая дочь, которая бессильно упала в кресло:

– Если бы я боялась только суда, я, может быть, и уступила бы, но не из страха, а из любви и сострадания к тебе, Теодора. Но унизиться до того, чтобы трепетать перед какой-то там Марселанж, до того, чтобы испугаться угроз женщины, которая должна преклоняться передо мной как вассалка, — о нет! Этого я не сделаю никогда, никогда, говорю тебе, если бы даже речь шла о моей жизни… и о твоей, дочь моя.

– Ах, матушка, матушка! — прошептала госпожа Марселанж, закрыв голову руками. — Ваша гордыня нас погубит.

– Может быть, — отвечала графиня после некоторого молчания, — но я могу вынести все, кроме мысли бежать от нее и знать, что она торжествует. Знаешь, если бы там, за дверью, стоял палач, готовый схватить меня и тащить на эшафот, я бы не отступилась.

Графиня произнесла эти слова с достоинством, которые придали ее словам что-то благородное и величественное. Все поняли, что бесполезно противостоять этой железной воле. Однако госпожа Марселанж подняла голову, и в ее глазах сверкнула надежда.

– Матушка, — сказала она графине, — в этом споре речь шла только о нас с вами.

Графиня с изумлением посмотрела на дочь. Она не поняла смысла ее слов.

– Мы, матушка, забыли только того, кто больше всех подвергается опасности в этом деле, — Жака Бессона.

Бессон поблагодарил Теодору спокойным взором.

– Жака? — прошептала графиня.

– Да, матушка, Жака, которому в эту минуту угрожает опасность. Жака, против которого станут собирать улики и который не сможет защититься ни знатным именем, ни огромным богатством, ни связями. Ему не остается ничего другого, кроме как бежать.

Смутившись на мгновение, графиня высокомерно заявила:

– Жак находится под моим покровительством, ему нечего бояться.

– Матушка, — произнесла госпожа Теодора умоляющим голосом, — на нас ляжет огромная ответственность, подумайте об этом. А если ваше покровительство окажется недостаточным для того, чтобы спасти Жака? Если ваше упорство будет стоить ему жизни? Подумали ли вы об этом, матушка?

Графиня молчала. В ней боролись противоречивые чувства, и эта внутренняя борьба невольно отражалась на ее лице.

– Ну, если он думает, что находится в опасности, пусть тогда едет! — вскрикнула она наконец. — Пусть он уезжает за границу, кто ему мешает?

– Ваше же благо, графиня, — ответил просто Жак Бессон.

– Мое благо?! — воскликнула она, смерив его надменным взглядом. — Что вы хотите этим сказать?

– Графиня, — спокойно продолжал Жак, — со вчерашнего дня мои недруги намеренно связали мое имя с вашим. Для меня бежать значило бы признать себя виновным и в то же время подвергнуть опасности вас и госпожу Марселанж. Как видите, графиня, бежать я не могу, или, по крайней мере, не могу бежать один.

– Оставайтесь же, если так! — ответила графиня. — И перестаньте бояться и за себя, и за меня!

Она продолжала, взмахнув рукой:

– Подумайте, кто вам покровительствует и кто вам угрожает. С одной стороны — кучка судей, адвокатов и прокуроров, людей низкого звания, выскочек и ничтожеств, не имеющих других заслуг, кроме жалких способностей к красноречию и крючкотворству. С другой — две фамилии, Шамбла и ла Рош-Негли, богатые и могущественные, состоящие в родстве с самыми знатными семействами в краю, превосходящие всех своими связями и своим влиянием, которым стоит только чуть повысить голос, чтобы все это мужичье провалилось сквозь землю. Сравните эти два лагеря и скажите, кто должен бояться — мы или наши враги?

После этой речи, в которой проявился весь надменный характер графини, она села, полностью убежденная в том, что развеяла все сомнения. Теодора поняла, что ей остается только ждать и покориться судьбе. Жак Бессон уже все для себя решил, и, глядя на его бесстрастное лицо, можно было подумать, что ему безразличен исход спора между графиней и Теодорой, хотя его результат мог обернуться для него смертным приговором. По крайней мере сейчас он думал именно так. Мари Будон, стоя в темном углу комнаты, ничего не говорила, но теперь она подошла к столу, за которым сидели графиня, дочь ее и Жак, и, посмотрев на них, проговорила со свойственной ей откровенностью и решительностью:

– Я вам скажу, что надо сделать, потому что пора действовать, клянусь вам, а здесь, кажется, никто об этом и не подумал.

XVI

Графиня привыкла к бесцеремонности своей служанки, и поэтому она просто велела ей говорить дальше.

– Я также убеждена, — сказала Мари Будон, — что эти люди с бледными лицами в черных мантиях с широкими рукавами и в квадратных шапочках — ничтожные выскочки по сравнению с Шамбла и ла Рош-Негли, но в то время, в которое мы живем, случаются такие странные вещи, что надо быть готовыми ко всему. Вместо того чтобы спорить, надо взглянуть на вещи трезво и тотчас принять меры, чтобы нас не застали врасплох друзья и сторонники Марселанжей.

– Что же, по-твоему, надо делать? — спросила графиня.

– Прежде всего надо узнать, угрожает ли нам опасность и если да, то велика ли она.

– И как же ты думаешь это узнать?

– Сначала с помощью Жака.

Обернувшись к нему, она сказала:

– Жак, отвечайте мне, как судье, но как такому судье, которому можно беспрепятственно все рассказать.

– Я расскажу все, спрашивайте, — ответил Жак.

– В котором часу вы вчера отсюда ушли?

– В половине шестого.

– Видели ли вы на улице кого-нибудь из соседей или знакомых?

– Нет.

– А в городе?

– Нет.

– А за городом?

– Видел.

– Ага! — с некоторым беспокойством воскликнула графиня.

Мари Будон продолжала допрос.

– Кого? — спросила она.

– Крестьянина.

– Вы знаете, кто это и где он живет?

– Ни того ни другого.

– Тем хуже! А оттуда до Шамбла вы больше никого не встретили?

– Встретил.

– И многих?

– Четверых!

– Боже милосердный!

– Меня словно преследовал какой-то злой рок.

Графиня заметно разволновалась.

– Видите, ваше сиятельство, что надо разузнать все до мельчайших подробностей, — сказала ей Мари.

– Да-да! Ты это хорошо придумала, — ответила графиня взволнованным голосом. — Продолжай, Мари, продолжай.

– Что это за люди, — продолжала служанка, — и где вы их встретили?

– Клода Рейно я встретил в лесу Риу, Этьена Гра близ родника, Матье Рейно у креста, а Изабо Делень у ручья Леш.

– Да, вы сказали правду, Жак, — прошептала графиня. — Это действительно какой-то рок.

– Не тревожьтесь, ваше сиятельство, — успокоила ее Мари Будон, — это дело поправимое.

– Но все эти люди будут говорить…

– Не будут.

– Кто им помешает?

– Мы.

– Это как?

– Разве у Жака нет семи братьев, сильных и решительных?

– Ну и что?

– Ну какой толк от этих семи братьев, если бы они не были готовы на все, чтобы спасти его? Господи Иисусе Христе! Я женщина, ваше сиятельство, но если бы моему брату грозила смерть, клянусь вам, я бы пошла на все — угрозы, хитрость, ложь — словом, на все, для того чтобы вызволить его. На все, даже на убийство, если нужно!

– Жак, — сказала Мари Будон, — надо повидаться с вашими братьями. Они ведь вам преданы, не так ли?

– Мы словно пальцы на одной руке.

– В деревне их боятся?

– Как огня.

– Тем лучше! Итак, надо с ними увидеться и поручить им найти тех четырех человек, которых вы назвали. И посулами, и насилием они должны вырвать у них клятву молчать, что они видели вас вечером 1 сентября.

– Я ручаюсь за своих братьев, они сделают все, что я им прикажу.

– Хорошо, — одобрительно произнесла Мари Будон. — Тут мы меры приняли, но это еще не все.

Обратившись к Жаку, она продолжала:

– Знаете ли вы в Лардероле Морена, прозванного Будулем?

– Знаю.

– Как о нем отзываются?

– Скверно.

– Прекрасно. Арзак его, конечно, знает.

– Они приятели, я часто видел, как они вместе пили в кабаке.

– Они знают почти всех в окрестностях Шамбла?

– Можно сказать, что всех.

– А вот это уже наше дело.

Обратившись к графине, она сказала ей:

– С помощью этих двух человек мы можем привлечь на свою сторону весь край.

– Что для этого нужно?

– Деньги.

– Сколько?

Мари Будон подумала.

– Тридцать тысяч франков, — сказала она.

– Но у меня нет такой суммы.

– Найдете, ваше сиятельство. Когда надо спасти преданного человека, большое состояние и знатное имя, тридцать тысяч всегда найдутся.

– По крайней мере, скажи мне, на что уйдут эти тридцать тысяч?

– Подкупить всех, кого надо заставить молчать или говорить.

– Но разве ты не боишься болтливости этих двух человек, Арзака и Морена?

– Кто поверит таким негодяям, если графиня ла Рош-Негли станет утверждать, что они солгали?

– Но, — замешкалась графиня, — мне бы не хотелось, чтобы дошло до…

– Ничего не бойтесь, они не посмеют болтать на каждом углу, вы можете положиться на их верность.

– Да, это план превосходный, — проговорила графиня, пораженная находчивостью Мари Будон.

– Это еще не все, — продолжала Мари. — Остается еще самое важное и самое трудное.

– Что такое?

– Судьи очень хитры, а Марселанжи перевернут все вверх дном, чтобы найти улики против нас. Следовательно, нам нужно помнить только одно: что если вы сделаете все, чтобы Клод Рейно и другие не проговорились, то они со своей стороны из кожи вон вылезут, чтобы заставить их говорить, если на Жака падет подозрение.

– И как же этому помешать?

– Этому, увы, помешать невозможно.

– Так как же?..

– Вот что остается делать. Если у них выгорит и эти три человека покажут в суде, что видели Жака Бессона близ Шамбла вечером 1 сентября, то надо иметь наготове десять других свидетелей, которые станут уверять, что видели его в тот же день и в тот же час в Пюи, или на улице, или в вашем доме.

Графиня посмотрела на свою служанку с каким-то немым восторгом.

– Мари, — сказала она ей, — мне говорили, что во всем Шамбла тебя боялись так же, как Жака Бессона и его семи братьев. Теперь я этому не удивляюсь.

– Ну и что с того? — ничуть не удивилась служанка, пожимая плечами. — Что мужчины трусы, вот и все.

– Легко сказать — найти десять свидетелей.

– А сделать это еще легче.

– Однако…

– Ваше сиятельство, запомните хорошенько то, в чем вы, возможно, очень скоро убедитесь, а именно: с деньгами можно достигнуть всего.

– Ты меня почти убедила, — согласилась графиня. — Но где найти этих свидетелей?

– Я берусь это устроить.

После некоторых раздумий Мари продолжила:

– Я знаю двоих, свидетельства которых стоят показаний двадцати очевидцев. Им достаточно сказать слово, чтобы заставить судей им поверить и засомневаться во всех показаниях наших врагов.

– Кто же эти влиятельные люди?

– Да, они влиятельны по одному своему званию.

– Я не понимаю, о ком ты говоришь.

– Об аббате Картале и аббате Друэ.

Графиня глядела на свою служанку разинув рот. Пораженная смелостью этого плана, она не могла вымолвить ни слова.

– Но уговорить этих свидетелей, — продолжала Мари Будон, расценившая молчание своей госпожи как согласие, — дело щекотливое, и только вы одни можете…

– Ты с ума сошла, Мари! — вскрикнула наконец графиня. — Как ты могла подумать, что у меня хватит смелости предложить священникам… Нет, ты действительно помешалась.

– Ну хорошо! — возразила служанка. — Не вмешивайтесь, это мое дело, и мы увидим, сумасшедшая я или нет. Ведь в этом-то и вся суть, графиня: мы все будем спасены, если священники дадут показания в нашу пользу, это я вам говорю. Вам кажется невозможным, что два священника скажут, что видели Жака в вашем доме от семи до восьми часов, когда в это время он был в Шамбла? Это скажут и судьи, вот почему показания этих аббатов так ценны, вот почему они нам нужны. Поэтому они у нас будут, или я не Мари Будон.

Пораженная этим убедительным тоном и решительностью, графиня перестала ужасаться этой мысли и принялась размышлять. Заметив, что ее госпожа колеблется, Мари Будон придвинула свой стул к столу и сказала, понизив голос:

– Послушайте, дело-то не в том, трудно ли это или нет, а в том, нужно ли это для того, чтобы спасти четыре головы, склонившиеся в эту минуту к лампе.

Три действующих лица этой драмы приподнялись от этих зловещих слов. Служанка продолжала тем же тоном:

– Это необходимо, ваше сиятельство, будем надевать маски для других, но здесь, между нами, мы ведь знаем всю суть дела, не правда ли? Мы знаем правду, а что еще хуже, мы оставили и здесь, и в Шамбла следы, которые могут обнаружить наши враги. Понимаете ли вы, графиня, что мы никогда не сможем собрать столько доказательств, чтобы навсегда скрыть истину? Она проста, она на поверхности, она бросается всем в глаза и давит на нас. Мы должны противопоставить ей горы свидетельств или, что еще лучше, свидетельства всего двух человек, столь уважаемых по своему званию, что одного их слова достаточно, чтобы перечеркнуть все доводы Марселанжей. Ну, теперь вы убедились?

– Я убедилась в необходимости этих двух свидетельств, — согласно кивнула графиня. — Но тем не менее я уверена, что получить их будет невозможно, не стоит даже и пытаться.

По своему обыкновению, Мари Будон пожала плечами.

– Графиня, — возразила она, — если бы утопающему сказали: «Ты выбился из сил, а тебе остается еще две мили до берега», он бы ответил: «Мне никак не выплыть!» — но все-таки попытался бы спастись. Ну вот, таково наше положение: это невозможно, но речь идет о жизни и смерти, и мы должны добиться успеха.

Видя, что хозяйка все еще пребывает в нерешительности, Мари Будон добавила, сверкнув маленькими черными глазками:

– Никто не говорит о том, чтобы они дали показания, идя на сделку со своей совестью.

– Так чего же ты хочешь? — непонимающе спросила графиня.

– Я хочу, что, когда они станут говорить, что вечером первого сентября видели Жака у дверей, на улице или в доме, они сами бы в это верили.

– Я уже ничего не понимаю, Мари.

– Все очень просто: надо их убедить, и повторяю вам, я беру это на себя. А что касается способа, которым я этого достигну, то я открою его вам тогда, когда настанет ваша очередь повлиять на обоих аббатов. Итак, вы полагаетесь на меня?

– Я доверяю твоему уму и твоей преданности, действуй.

Мари Будон встала.

– Я сегодня же возьмусь за дело, — заверила она графиню. — Повторяю еще раз: жизнь всех нас зависит от этих аббатов.

Кивнув на прощание, Мари ушла.

– Куда она идет? Какой у нее план? — прошептала графиня, ошеломленная смелостью, перед которой ее надменный и решительный характер наверняка бы отступил.

XVII

Мари Будон пошла недалеко: выйдя из гостиной, она поднялась на второй этаж, где жил аббат Карталь. Как все духовные особы, аббат Карталь вел жизнь размеренную, держался устоявшихся привычек, и не было случая, чтобы он изменил им за десять лет своего пребывания в Пюи. Этот вечер он, по обыкновению, проводил у приходского священника, от которого он, как всегда, ушел без четверти десять.

На колокольне приходской церкви пробило девять, так что Мари была уверена, что не застанет аббата дома, что ей и было нужно. Она также знала, что на кухне Марионы, служанки аббата, соберется обычная компания, состоящая из Марионы Жибер, служанки аббата Друэ, Бариоли и Тусенты Фабр, двух чрезвычайно набожных соседок, а также портного Сежалона и Этьена Лорана, привратника семинарии. Казалось, эта компания самой судьбой предназначалась для воплощения плана Мари в жизнь, поэтому она очень обрадовалась, когда, войдя на кухню, увидела, что все в сборе.

«Показания обоих священников — вот главное!» — неустанно повторяла она, стараясь убедить себя, что без показаний священников ей нет пути назад. Ее план был не только смелым, дерзким и рискованным, но и весьма опасным, потому что одно неверное слово — и подозрения против Жака только усилились бы, а результат ее затеи оказался бы прямо противоположным ожидаемому. Она внутренне трепетала при одной мысли о неудаче, но не за себя — страх был ей неведом, — а за своих хозяек и за Жака, которого она очень любила за его преданность дамам. Однако эти шесть человек, простодушно и искренно набожных, были столь наивны и не обладали ровным счетом никакой проницательностью, так что женщина с таким тонким и изворотливым умом, как она, могла не сомневаться в успехе.

По реакции, вызванной ее появлением, Мари Будон сразу поняла, что разговор шел о преступлении в Шамбла, которое со вчерашнего вечера сделалось в Пюи самой злободневной темой. Ее радушно пригласили принять участие в беседе, поскольку все думали, что ей известны подробности этого дела, покрытого глубокой тайной. Мари Будон села между Марионой Ру и Марионой Жибер, служанками обоих аббатов.

– Вы, наверно, говорите о случившемся с нами несчастье? — обратилась она ко всей компании.

– Да, бедная Мари, — ответила Мариона Ру. — Мы только что говорили, как жалко дам, потому что хотя и не живешь вместе, а муж все-таки муж.

– Вы правы, Мариона, — сказала Мари Будон, тотчас подладившись под манеры набожной компании. — Притом дамы так благочестивы, что не способны никого ненавидеть. Мне не хотелось бы говорить дурно о бедном покойнике и напоминать, как он был виноват перед моими госпожами, но даю вам честное слово, что сама видела, как они обливались слезами.

– Бедные дамы! — прошептал Лоран, привратник семинарии.

– Вы часто видите их в церкви, господин Лоран?

– И мы их тоже видим! — хором воскликнули пятеро остальных.

– Видели ли вы когда-нибудь набожность более искреннюю и светлую?

– Никогда! — вскрикнула вся компания, закатив глаза с тем умилением, которое отличает людей истинно верующих.

– А если бы вы знали их, как я! Незлобивы, как цыплята!

– Я представляю себе их испуг, когда они узнали об убийстве господина Марселанжа, — сказала Тусента Фабр.

– Скажите уж лучше отчаяние, — возразила Мари. — Душа разрывалась, смотря на них.

– А подозревают ли кого-нибудь, Мари? — спросила Бариоль.

– Трех человек в Лардероле.

– Ага! — с живостью воскликнула Мариона Жильбер. — А вы их знаете?

– Я их знаю, но не могу назвать имен. Они, возможно, невиновны, хотя я считаю их вполне способными на это, но не хочу навредить невинным.

Все восхитились ее деликатностью.

– Притом, как говорил вчера Жак Бессон графине, кто может считать себя вне подозрений? Клевета может коснуться самых добродетельных людей: и вас, и госпожи Теодоры, и Марионы Ру, и Марионы Жибер — словом, всех, известных своею набожностью.

Обе служанки густо зарделись. Им стало вдвойне лестно, что их включили в число самых добродетельных людей в городе и что они разделяют эту честь с такими женщинами, как графиня ла Рош-Негли и госпожа Марселанж.

– А! — воскликнула Мариона Ру. — Жак Бессон…

– Сказал это слово в слово вчера вечером, садясь за ужин, то есть в семь часов, после того, как он говорил с вами, выйдя из своей комнаты.

– Какой славный человек Жак Бессон! Вот уж честнейший, каких поискать! — вздохнула Мариона Ру.

– И какой кроткий! — добавила Мари Будон. — Незлобивый агнец!

– Мне кажется, вы ошибаетесь, — возразила Мариона Ру. — Это было третьего дня…

– Это было вчера, — настойчиво повторила Мари Будон. — Вы осматривали брюки господина аббата и разговаривали с Марионой Жибер, которая остановила Жака, чтобы справиться о его здоровье. Внимание женщины, столь уважаемой ее господами, очень ему польстило.

Мариона Жибер, приятно тронутая таким известием, вспомнила эти подробности, с уверенностью объявила, что все это случились накануне и без труда убедила в этом Мариону Ру. Каждый вечер в семь часов она осматривала брюки аббата, прежде чем убирала их, так же как и каждый день в то же время она разговаривала с Марионой Жибер.

– Поверите ли вы, что злые люди, подкупленные госпожой Тарад, осмелились заявить, будто Жака Бессона видели вчера идущего пешком из Пюи в Шамбла? Мог ли этот бедный Жак одолеть три мили пешком, когда он с трудом мог пройтись часок на солнце?

– Я собственными глазами видел не позже как вчера в два часа, — вскрикнул привратник семинарии, — как он тащился по улице, словно привидение!

– Вы видите, — живо подтвердила Мари Будон, — я ведь не тяну клещами слова ни из вас, ни из Марионы Ру, ни из Мариону Жибер. Вы все трое видели его вчера: вы, Лоран, в два часа дня, а они в семь часов вечера.

– И почему же эти люди так лгут? — простодушно спросила Тусента Фабр.

– Почему? — ответила Мари Будон. — Понятия не имею. И вот это-то и заставляет меня дрожать от страха, потому что я знаю госпожу Тарад: злее ее нет женщины на всем белом свете. Она такая коварная и такая хитрая, что от одного ее имени обе наши дамы бледнеют. И потом, — добавила она, понизив голос, — что касается религии, то это настоящая язычница.

Это описание вызвало у всех чувство ужаса и гнева, чем Мари Будон осталась очень довольна. Мнение о дамах, Жаке Бессоне и госпоже Тарад, высказанное ей и принятое собравшимися, было первой огромной победой, после которой ей показалось, что ее план безусловно увенчается успехом. Поэтому она поспешила воспользоваться благосклонным отношением своих слушателей, чтобы нанести последний удар.

– Дамы знают, что госпожа Тарад способна на все, — продолжала Мари Будон, — и представить себе не могут, чего она хочет добиться этой ложью. Они ведь настоящие ягнята, кроткие и простодушные, и от волнения места себе не находят. Вот только сейчас ее сиятельство сказала мне: «Мари, хотя мы все трое уверены, что Жак был с нами в этой самой комнате вчера с семи до девяти часов вечера, мне так тяжко обвинять эту женщину во лжи, несмотря на все зло, которое она нам причинила, что я была бы рада подтвердить свою уверенность свидетельствами двух таких благочестивых женщин, как Мариона Ру и Мариона Жибер, которые обе говорили с Жаком в семь часов, о чем он сразу же сказал мне, когда пришел к нам». Вот собственные слова графини, и потому она очень обрадуется и успокоится, когда я скажу ей то, что вы обе сказали мне, что говорили с ним, так же, как и Лоран, который тоже вчера видел Жака Бессона.

Успех этой изощренной комбинации был полным и превзошел все ожидания Мари Будон. Не только служанки обоих аббатов обязались формально подтвердить сказанное ими, воображая, что это истинная правда, но через час Бариоль и Тусента Фабр мало-помалу убедили себя в этом и даже утверждали, что видели Жака Бессона у дверей дома дам в этот самый вечер первого сентября. Наконец, портной Сежалон тоже припомнил, хотя и не совсем точно, что накануне вечером он обменялся с Жаком Бессоном несколькими фразами. Мари Будон торжествовала. Время приближалось к десяти часам; она встала, простилась со всеми и вернулась к своим хозяйкам, бормоча:

– Теперь я уверена, что оба священника на нашей стороне, а от этого зависит все.

Войдя в небольшую комнату, где она оставила дам и Жака Бессона, Мари увидела там аббата Карталя, который, как это иногда случалось, если он возвращался до десяти часов, зашел поговорить с дамами, прежде чем подняться к себе.

– Да, господин аббат, — говорила в эту минуту графиня, — вот что представляет собой доход с Шамбла. Поэтому мне необходимо занять тридцать тысяч франков под залог моего имущества.

– Вы удивляете меня, ваше сиятельство, — возразил аббат, действительно придя в недоумение. — А я-то думал, что господин Марселанж так хорошо управляет имением Шамбла!

– Его уже нет на свете, и я не хочу его ни в чем обвинять, — сказала графиня с выражением скорби на лице. — Но вот вам вся правда: мне нужны тридцать тысяч, пока я успею привести в порядок свои дела. Именно поэтому вы меня премного обяжете, если пришлете ко мне своего нотариуса.

– Я пришлю его завтра же, ваше сиятельство, если вам угодно.

– Да, завтра, пожалуйста.

Графиня умолкла, и аббат, воспользовавшись этим, спросил, обратившись к Жаку Бессону, сидевшему несколько позади дам:

– А как себя чувствует наш больной?

– Он очень устал от поездки, — ответила графиня. — Подумайте, пять часов протрястись в экипаже, да все за один день, — это слишком много для Жака, который еще так слаб.

– То же самое говорили и Мариона Ру, и Мариона Жибер, когда видели его вчера вечером в семь часов, — добавила Мари Будон. — Он так бледен, что похож на привидение.

– К счастью, — сказал аббат, вставая, — при той заботе, которой его здесь окружают, он непременно должен поправиться.

Аббат Карталь ушел, из приличия не упомянув об убийстве в Шамбла, о чем он уже разговаривал утром с дамами, которым проповедовал безропотность и покорность воле Провидения.

– Откуда ты? — спросила графиня служанку, когда та заперла дверь.

– Я провела час с Марионой Ру и с ее всегдашними гостями, которых и надеялась найти сегодня у нее на кухне.

– Зачем ты ходила к Марионе Ру? Что ты хотела от нее?

– Что хотела, то и получила.

– Что же именно?

– Вот что, — начала Мари Будон самым будничным тоном. — Мариона Ру и Мариона Жибер очень хорошо помнят, что видели Жака Бессона вчера вечером в семь часов и даже заметили его бледность и слабость, как я это и сказала при господине аббате.

– Полно! Это невозможно! — с изумлением вскрикнула графиня.

Теодора и Жак Бессон, не спуская глаз со служанки, с волнением ожидали раскрытия этой тайны. Мари Будон подробно пересказала все, что произошло на кухне аббата Карталя.

– Теперь, — добавила она, — оба аббата у нас в руках, остается сделать очень немного для того, чтобы заручиться их свидетельствами, но это уже ваше дело.

– Мое дело! Что ты хочешь этим сказать? Объяснись.

– Все очень просто: вам надо только время от времени напоминать обоим аббатам, играя в карты и разговаривая с ними, как были взволнованы их служанки, увидав бедного Жака таким бледным и слабым в тот злополучный вечер первого сентября, когда господин Марселанж…

– Довольно! — перебила ее Теодора.

– Вы понимаете, — спокойно продолжала Мари Будон, — что постоянно напоминая им об этом обстоятельстве, вы так хорошо запечатлеете его в их умах, что они никоим образом не станут сомневаться по этому поводу и будут в случае необходимости готовы это засвидетельствовать.

– Я думаю, что она права, — прошептала графиня. — Пойдемте спать; за всем, что происходит у нас в доме, несомненно наблюдают, так что очень важно не изменять своим устоявшимся привычкам.

XVIII

Через несколько дней графини де Шамбла, проезжая по городу, заметили, что очень многие обращают на них внимание, а вернувшись домой, увидели, что на их улице собралось много людей, сбившихся в небольшие группы. Чрезвычайно взволнованные этим, они, тревожно переглянувшись, вошли в дом, гадая, что бы это значило. Графиня позвонила, и на ее зов тотчас явилась Мари Будон. Госпожа поделилась с ней своими опасениями и спросила, не знает ли она, чем вызвано подобное столпотворение.

– Знаю, — ответила служанка, выглядевшая мрачнее, чем обычно.

– Что происходит в Пюи?

– То, что известно всем, кроме вас и госпожи Теодоры. Вам бы не мешало это знать, как, впрочем, и еще одному человеку.

– Еще одному?..

– Да, Жаку Бессону.

– В чем же дело? Говори!

– Завтра начнется следствие и в Пюи вызовут свидетелей из Шамбла, Лардероля, Комбриоля и всех окрестных деревушек.

– Завтра! — прошептала госпожа Марселанж, обессиленно опустившись на стул.

Графиня с минуту молчала, а потом, преодолев свое волнение, спросила служанку:

– Почему ты меня об этом не предупредила, если все знала?

– А зачем предупреждать?

– Чтобы я приняла все меры предосторожности.

– Это уже сделано.

– Кем?

– Мной.

– Как?! — отрывисто воскликнула графиня. — Без моего одобрения? Не посоветовавшись со мной?!

– Есть дела, в которые графиня ла Рош-Негли вмешиваться не должна.

– Ну хорошо. Расскажи мне, что ты сделала.

– Я послала за некоторыми… людьми и жду их сегодня.

– Они придут сюда? — испугалась графиня.

– Успокойтесь, в другое место.

– Ну ладно, и что дальше?

– Положитесь на меня, я вам скажу, когда добьюсь от них того, чего хочу. Повторяю, есть вещи, которых вы не должны знать.

– Хорошо! А потом?

– Я просила их переговорить с лардерольскими крестьянами, с теми, кто знает правду, и с теми, кто о чем-то догадывается, — словом, с самыми опасными для нас. Кроме того, я хочу встретиться еще кое с какими людьми, чтобы заручиться их поддержкой в нашем деле.

– Что ты просила им сказать? По крайней мере, ничего такого, что может поставить нас в неловкое положение? И потом, что это за люди и как они смогут нам помочь?

– Я встречаюсь с ними завтра утром за городом.

– Для чего?

– Чтобы поговорить с ними до того, как их вызовет судебный следователь.

– Мари, а это не слишком опасно?

– О, ваше сиятельство! Теперь не время ждать! — с жаром вскрикнула Мари Будон. — Настало время действовать, и нам надо перехватить инициативу у наших врагов! Суд не дремлет, и Марселанжи тоже не теряют времени даром. Они готовятся день и ночь, чтобы погубить вас, они выставят против вас кучу свидетелей, они предоставят множество доказательств, чтобы уличить вас, а мы, со всех сторон окруженные деятельными, могущественными, ожесточенными, неутомимыми врагами, вдруг станем осторожничать! Нет-нет, графиня, время осторожности прошло, мы оказались лицом к лицу с врагом, теперь надо не хитрить, а сражаться! Мы постоянно должны быть начеку, чтобы знать планы противника, и необходимо всегда его упреждать. Я узнаю, когда этих крестьян вызовут на допрос к судебному следователю, и я поклялась себе, что они явятся к нему, предварительно переговорив со мной.

– Ты просто золото, Мари, — похвалила ее госпожа.

– Я решила, что вам незачем с ними связываться, — решительно ответила Мари Будон. — Это мое дело, и я прекрасно с ним справлюсь.

За обедом все молчали. То, что графиня и ее дочь узнали от Мари Будон, Жак услышал от соседей, но не только не говорил об этом важном событии, но и ничем не выдал охватившего его сильного волнения.

Когда стемнело, Мари Будон надела плащ, закрыла капюшоном голову, чтобы спрятать лицо и защититься от ветра, который дул так же сильно, как и в злосчастный вечер первого сентября, и осторожно вышла из дома, заперев за собой дверь. Она быстро прошла через весь небольшой город, перешла мост, потом свернула в лощину, села на большой камень у дороги и стала ждать. Пытаясь хоть что-то рассмотреть во мраке ночи, Мари Будон пробормотала:

– Здесь темно, хоть глаз выколи.

Примерно через полчаса послышался какой-то глухой шум: шаги нескольких человек гулко отдавались в ночной тишине. Мари Будон насторожилась. Наконец шаги раздались совсем рядом, тогда она встала и громко сказала:

– Я здесь.

Шум тотчас стих. В кромешной тьме Мари ничего не видела, но слышала хриплое прерывистое дыхание нескольких человек.

– Сколько вас? — спросила она.

– Семеро.

– Вы братья Жака?

– Да.

– Где слепой чистильщик?

– Здесь.

Это был самый слабый из восьми братьев Бессонов, отличавшихся Геркулесовым сложением, однако несмотря на свой смиренный и раболепный вид, которого требовало его занятие нищенством, он превосходил остальных братьев своим умом, хитростью, дерзостью и коварством. Мари Будон, давно знавшая братьев, сразу оценила эти качества Мишеля Бессона.

– Дай мне руку, — сказала она ему.

Слепой протянул руку. Мари Будон взяла ее и сказала:

– Хорошо, теперь я словно вижу тебя, и мы сможем поговорить. Вам известно, почему я вас сюда сегодня позвала? — обратилась Мари Будон к братьям.

– Право, не знаю, — ответил Мишель Бессон.

– Для того чтобы спросить: вы хотите спасти своего брата Жака?

– Разве он подвергается опасности? — грубым голосом пробубнил самый мрачный и самый страшный брат из всей ужасной семьи Бессон, прозванный Чугунным.

– Он погиб.

После этих слов воцарилось гробовое молчание. Мари продолжила:

– Да, он погиб, потому что завтра утром четыре человека скажут судебному следователю, что они видели Жака Бессона на дороге из Пюи в Шамбла вечером первого сентября.

– Это ложь! — раздалось несколько голосов.

– Это правда, — холодно возразила Мари Будон.

Братья снова замолчали, пораженные этим известием.

– Да, это так, — повторила Мари Будон, — но об этом знают только те четверо. Теперь вы понимаете, зачем я вас сегодня позвала?

Снова молчание.

– Не совсем, — произнес наконец Мишель Бессон.

– Как?! — воскликнула Мари. — Четыре голоса, всего четыре, могут погубить вашего брата, и вы не понимаете, что они должны молчать, когда завтра утром их станет допрашивать судебный следователь?!

– Это я понимаю, — ответил Мишель. — Но как это сделать?..

– Как! Вы, мужчины, братья Жака, спрашиваете об этом меня?! Послушайте, я вам скажу только одно: если Жак выпутается из этой передряги, то в тот же день, когда дамы вернутся в свое поместье, Жак сделается полновластным владельцем Шамбла, понимаете? Каким образом это произойдет, пока тайна, но вы и сами легко догадаетесь, стоит только поднапрячь мозги. Когда Жак станет хозяином Шамбла, ваша нищета навсегда исчезнет, словно по волшебству. А если он лишится головы, на вас обрушатся всеобщее презрение и ненависть, перед вами захлопнутся все двери, вам даже станут отказывать в работе. Знаете ли вы, какая вас тогда постигнет участь? О, ее можно выразить в трех словах: голод, воровство и тюрьма!

Несколько слов, которыми быстро перекинулись семеро братьев, убедили Мари Будон в том, что она задела в них чувствительную струнку эгоизма.

– Мари, — наконец спросил Мишель Бессон, — а мы знаем этих четверых?

– Да, знаете.

– Как их зовут?

– Первый — Клод Рейно.

– Он видел Жака?

– Видел в лесу Риу.

– Еще кто?

– Матье Рейно, который встретил Жака у креста.

– А другие двое?

– Этьен Гра, видевший его близ родника, и Изабо Делень, проходившая у ручья Леш.

– Хорошо, — сказал Мишель Бессон. — Они не проболтаются. — Потом, обратившись к братьям, он продолжал: — Уже девять часов, а нам надо за эту ночь одолеть по крайней мере шесть миль, так что в путь!

Под их быстро удаляющиеся шаги Мари, закутавшись в свой плащ, вернулась в город.

– Ох, и задам же я работу этому судебному следователю! — прошептала она.

Таким образом, поверив в успех своего замысла, Мари Будон бесстрашно и решительно вступила в схватку с правосудием. Идя по пустым и безмолвным улицам Пюи, она перебирала в уме все методы, которые судьи могут использовать для того, чтобы узнать правду, и ее изобретательный ум тотчас же придумывал различные способы, с помощью которых она надеялась свести на нет усилия тех, кого она называла «нашими врагами».

А тем временем в двенадцатом часу ночи в Лардероле происходили следующие события. Клод Рейно крепко спал, когда его разбудил стук в дверь. Удивленный и несколько испуганный, он не решался встать и пойти открыть, когда постучали опять и чей-то голос позвал его по имени и добавил, что хочет сказать ему нечто важное. Тогда он поднялся, наскоро оделся и пошел открывать.

– Подождите, — прокричал Клод, — я зажгу свечу и открою.

– Свечи не нужно, — раздался голос из-за двери, — откройте, мне надо сказать вам несколько слов.

Совершенно успокоившись, Клод Рейно открыл дверь и тут же в испуге отпрянул. Семеро высоких мужчин один за другим прошли внутрь и молча, словно призраки, окружили его. Последний запер дверь. Клод Рейно перепугался так, что зубы его застучали и все тело затряслось.

– Клод Рейно, — сказал один из братьев гробовым голосом, — хорошенько запомни то, что ты услышишь, и тщательно взвесь свои слова, прежде чем ответишь.

Несчастный хотел заговорить, но челюсти его так тряслись, что он не мог произнести ни слова. Таинственный голос продолжал:

– Верно ли, что ты встретил Жака Бессона в лесу Риу вечером первого сентября?

Крестьянин наконец пролепетал:

– Кажется… помню…

– Ну, ты будешь говорить?

– Ну да, я очень хорошо помню, что встретил первого сентября ночью…

– Не Жака Бессона, верно?

Тон, которым были произнесены эти слова, ясно показывал Клоду Рейно, какой ответ он должен дать.

– Нет-нет, — с готовностью сказал он, — это был не он.

– Ты уверен в этом?

– Совершенно уверен.

– И ты повторишь эти слова завтра утром у судебного следователя?

– Да-да, обещаю вам.

– Если ты скажешь наоборот, это будет ложь, и я клянусь тебе, что дважды ты не солжешь: мы покараем твою ложь смертью.

У Клода Рейно не было сил ответить.

– Помни это, когда явишься к следователю.

– Буду помнить.

– Мы станем следить за каждым твоим шагом и каждым словом. Запомни хорошенько: ты умрешь, если солжешь.

Потом дверь отворилась, и все семеро ушли. Отойдя подальше от хижины Клода Рейно, Мишель Бессон сказал братьям:

– Кажется, насчет этого можно не сомневаться.

– Да-да! — ответило несколько голосов.

– Теперь пошли к другим.

– Сначала к Этьену Гра, это ближе всего.

– Потом к Матье Рейно и Изабо Делень.

– Придется пройти три мили по грязи, дождю и впотьмах, — сказал Мишель Бессон. — Вперед!

В трех других местах повторилась примерно та же сцена. В три часа ночи они разошлись по домам, усталые, насквозь промокшие, но уверенные в том, что ни один из четырех человек, видевших Жака, завтра не осмелится и пикнуть об этом.

XIX

Между мостом и дорогой, ведущей в Пюи, когда-то стояла, а может быть, и до сих пор стоит гостиница, в которой останавливались крестьяне из Шамбла и других соседних деревень. В тот день рано утром, то есть с семи до восьми часов, около двадцати человек, прибывших из Лардероля, Комбриоля и Шамбла, собирались в гостинице группами по два-три человека. Среди них был пастух Андре Арзак, пришедший одним из первых. Накануне он получил от Мари Будон подробные инструкции и назначил гостиницу местом сбора созванных им людей. Уже через час главный зал представлял собой весьма живописное зрелище. За столами сидели крестьяне, а многочисленные стаканы с вином свидетельствовали, что посетители уже успели изрядно «освежиться». Арзак предупредил всех, что они могут пить бесплатно, и это лишь усиливало жажду собравшихся.

Среди всеобщего веселья только один человек хранил мрачное молчание, опершись локтем о стол и задумчиво глядя прямо перед собой. Это была женщина лет шестидесяти, высокая, сильная, с прямым станом и гордо посаженной головой, загорелая, с черными блестящими и очень подвижными глазами. Ее широкий лоб прорезали две глубокие морщины, как бы подчеркивающие ее энергичный, вспыльчивый и злопамятный характер. Эта женщина была матерью восьми братьев Бессон, от одного имени которых весь Шамбла приходил в ужас. Она сидела молча и не притрагивалась к вину, потому что Жак, самый любимый из всех ее сыновей, подвергался смертельной опасности. От ходивших об этом слухов ее сердце разрывалось от печали, беспокойства и тревоги, дотоле неведомых ее суровой душе.

– Однако же позволь узнать, — вдруг закричал крестьянин Пьер Гра, — для чего ты нас здесь собрал, Арзак? Полагаю не затем же, чтобы просто угостить вином!

– А почему бы и не для этого? — нарочито весело ответил Арзак, который не так-то легко говорил правду, даже когда решался сказать ее.

– Потому что это сильно бьет тебя по кошельку, хотя говорят, будто с некоторых пор у тебя карманы набиты золотом и серебром.

Андре Арзак при этих словах вскочил на ноги. Он побледнел и весь дрожал — трудно сказать, от страха или от гнева.

– Кто тебе это сказал? — прошипел он задыхаясь. — Кто тебе сказал, что у меня в карманах золото? Это ложь, и первому, кто это повторит, я размозжу голову вот этой палкой.

Он указал на массивную палицу, которая может служить грозным оружием. Воцарившееся после этой вспышки гнева молчание подействовало на Арзака, словно ушат ледяной воды. Он понял, что допустил оплошность, и поспешил ее исправить.

– Да, зря я так вспылил, — признался он, садясь. Лицо его приняло равнодушное выражение. — Я знаю, почему вы так думаете: это наверняка проделки моей тетки Маргариты Морен, которая болтает невесть что на каждом углу, — и добавил смеясь: — Золота у меня нет, и плачу за вино не я.

– А кто же? — поинтересовался Антуан Перен.

– Может быть, дамы, — отважился заметить Пьер Гра.

– А хоть бы и так, — ответил Арзак. — Что с того? Может, кто-то сомневается, что графини де Шамбла щедрее Марселанжей?

– Это уж точно, — согласился Жак Сулон, шорник из Камбриоля.

– Не только щедрее, но в десять раз богаче, — продолжал пастух. — Оттого-то мы и знаем, кто одержит верх на суде.

– Дамы богаты, это правда, — заметил Пьер Гра. — Но у Марселанжей тоже кое-что имеется. Я слышал, что они дали десять тысяч франков нотариусу на подкуп свидетелей, а жандармам поручено разыскивать этих свидетелей и подкупать их. Это правда, Арзак?

– Истинная правда, — ответил тот.

После этих слов все притихли. Арзак тотчас же продолжил:

– Да, это правда. Но вы спросите Жака Сулона, и он вам скажет, что дамы три дня назад заняли тридцать тысяч франков под залог Шамбла, а для кого? Для тех, кто будет давать показания… какие следует… у судебного следователя и в суде.

Судя по восторгу, который эти слова вызвали у всех без исключения собравшихся, их свидетельства можно купить за тридцать тысяч франков.

– Да, деньги получить не худо, — сказал Пьер Гра после минутного раздумья. — Притом я всегда был предан дамам и буду очень рад дать показания в их пользу. Однако говорят, что судьи сурово карают лжесвидетелей, даже посылают их на галеры…

– Дурак! — вскрикнул женский голос позади Пьера Гра.

Все обернулись и увидели Мари Будон, которая успела незаметно войти в зал и уже несколько минут стояла у дверей.

– Дурак! — повторила она. — Ты разве не понимаешь, что это дело только между Шамбла и Мерселанжами? Судьи! Неужели ты думаешь, что им не все равно, кто на самом деле убил Марселанжа? Им-то какая печаль? Ведь он им был не родственник и не друг, стало быть, им всем наплевать, как его звать — Пьером или Жаком. Судьи такие же люди, как ты, я и все мы: они ничего не делают даром. На этом свете за все надо платить, и если они хотят навлечь подозрение на Жака, то только потому, что им за это платят Марселанжи, которые хотят послать на эшафот бедного невинного человека, чтобы опозорить дам.

Как это ни странно, но Мари Будон, говоря о продажности судей, делала это не из каких-то тайных корыстных побуждений, а просто высказывала то, что думала, и ее слова были встречены с одобрением. Крестьяне придерживались мнения, что все на свете продается и просто невозможно, чтобы судьи прилагали все усилия, дабы найти виновного, если бы им за это не платили люди, заинтересованные в том, чтобы упечь за решетку или на галеры неугодного им человека, виновен он или нет.

– О! Судьи-то похитрее вас, — продолжала Мари Будон. — Они сказали себе: «Вот две семьи, ненавидящие друг друга, которые поклялись погубить одна другую и для этого готовы на все. Здесь речь идет не о правосудии, а о мщении; дело здесь не в том, чтобы найти убийцу, а чтобы осудить того, чья кровь может запятнать знатную фамилию, бросить на нее подозрение и тем самым покончить с ней. Словом, надо оказать услугу, а за такую услугу хорошо платят». Потом они условились с Мерселанжами о цене, составили план действий и стали искать свидетелей против Жака Бессона. Они их найдут, если им хорошо заплатят. А вы все, слушающие меня, станете сомневаться, принять ли деньги и покровительство графинь де Шамбла, когда речь идет о том, чтобы спасти невинного.

– Никто этого не говорил, — возразил Пьер Гра. — Я только сказал, что мне не хотелось бы отправиться на галеры как лжесвидетелю и что…

– Да ладно вам! — закричала Мари Будон. — На галеры! Это все хитрости, высокопарные слова, чтобы запугать дураков. Лжесвидетель! А как они это узнают? Для этого надо влезть вам в душу, а они этого не могут. Не пугайтесь их длинных мантий, их строгих физиономий и угроз, это просто комедия. Зарубите себе на носу, что они ведут игру, чтобы заполучить деньги Марселанжей и заставить вас признаться из страха перед ними. Упорно стойте на своем, они ничего не смогут вам сделать. И помните, что дамы вас не только щедро вознаградят, но, когда они получат Шамбла обратно, великодушно отблагодарят тех, кто остался им верен, и жестоко отомстят тем, кто решился пойти на попятный!

Не успела Мари Будон закончить, как мать Жака Бессона встала, медленно окинув всех собравшихся своим зловещим взглядом, и спросила тихим и глубоким голосом:

– Кто осмелится давать показания против Жака? — На мгновение она умолкала, а потом продолжила: — Послушайте, вы знаете, что у меня восемь сыновей. Все они сильны, мужественны и повинуются всем моим приказаниям. Я вам клянусь здесь и сейчас — запомните это хорошенько, — клянусь, что даже если бы мне пришлось увидеть, как все они один за другим взойдут на эшафот, я все равно укажу им всех тех, кто станет свидетельствовать против Жака, сказав им при этом: «Убейте этого, убейте того, убейте всех, всех, всех!» И если останется один-единственный клеветник, а всех моих сыновей арестуют, то тот, последний, умрет от моей руки — в этом я вам клянусь.

После этих слов, произнесенных с неимоверным хладнокровием, величественная старуха села на свое место и опять облокотилась на стол, опустив голову на руки.

– Она сделает то, что говорит, — прошептал Пьер Гра Жаку Сулону.

– Знаю, — подтвердил тот, — мамаша Бессон шутить не любит.

– Притом, — добавил Пьер Гра, — мы знаем, сколь богаты дамы, к тому же они скоро вернутся в Шамбла, да и знатные какие… А Марселанжи фамилия ничтожная, и мы их больше не увидим. Нет, кто как, а я решительно беру сторону дам.

– И я тоже. Что уж тут сомневаться-то, буду работать в замке и… и притом я не хочу связываться с братьями Бессон.

– И с Мари Будон тоже, — сказал тихо Пьер Гра, искоса посматривая на служанку.

Собравшиеся шепотом вовсю обсуждали обещанные им деньги и сулимые после возвращения дам в Шамбла блага, видя в этом важном и ужасном деле только подкуп голосов двумя враждующими семействами. Только один человек угрюмо сидел в углу и ни с кем не говорил. Это был Андре Арзак. Глубоко погруженный в свои мысли, он даже забыл, где находится и кто его окружает. Вдруг чья-то рука хлопнула его по плечу, и он аж подскочил от неожиданности. Арзак поднял голову и вздрогнул, увидев Мари Будон, которая пристально смотрела на него.

– Арзак, — сказала она, понизив голос, чтобы только он один мог ее слышать, — ты помнишь, как однажды вечером в Шамбла господин Марселанж занемог, поев яичницы?

– Но, — прошептал пастух, — я не знаю… не думаю…

– А помнишь еще, — невозмутимо продолжала Мари Будон, — как за три дня до этого я поручила человеку, который был тогда пастухом в Шамбла, купить в Пюи белый порошок, о назначении которого он прекрасно знал? О! Не притворяйся невинной овечкой, ты прекрасно все это помнишь, знаешь и человека, о котором я говорю… ты знаешь его лучше всех на свете. Ну а если этот человек не поведет себя перед судьями должным образом, если из-за него осудят Жака или станут подозревать дам, знаешь, что тогда случится? О! Нечто очень любопытное, ручаюсь тебе! Я донесу сама на себя и на пастуха из Шамбла. Причина — попытка отравить господина Марселанжа.

Арзак побледнел, но попытался возразить с притворной улыбкой:

– Да ладно, никто сам добровольно судьям не сдастся.

– О! Ты же знаешь, что мысль о смерти не остановит меня.

– Знаю.

– И потом, — продолжала Мари Будон, — кто мне помешает уехать далеко отсюда, оставить Францию и оттуда написать судьям всю правду?

Арзак промолчал, по его лицу было видно, что он нервничает.

– Зачем вы мне это все говорите? — вдруг спросил он.

– Затем, что я догадалась, о чем ты так задумался.

– Вы догадались?! — вскрикнул Арзак, оторопев.

– Ты прикидывал, что для тебя выгодней: принять сторону дам или судей с Марселанжами, а потом решил — я это прочла в твоих глазах, пылавших алчностью, — не будем торопиться, подождем.

Увидев на лице пастуха испуг, Мари Будон поняла, что слово в слово передала ему его мысли.

– О! Не надо так удивляться, — сказала спокойно Мари Будон. — Я знаю тебя как облупленного, сегодня я в который раз убедилась, что ты хитрее лисы. Но если ты дорожишь своей шкурой, не старайся перехитрить Мари Будон, это может плохо для тебя кончиться.

Она отошла от пастуха, напоследок бросив на него взгляд, от которого тот затрепетал. Потом, обратившись ко всем присутствующим, она сказала:

– Ах, дети мои, известно ли вам, что судьи, то есть Марселанжи, дадут вам за то, что вы пришли издалека и потеряли целый день, от силы два-три франка? К счастью, дамы об этом узнали. Они пришли в негодование и поручили мне дать каждому из вас по луидору. — И, положив на стол пригоршню золота, она добавила: — Вас здесь двадцать, вот двадцать луидоров, пусть каждый возьмет по одному.

Крестьяне бросились за деньгами, и Арзак в том числе. В конце концов из двадцати луидоров на столе остался только один.

– Кто не взял своей монеты? — спросила Мари Будон, очень удивленная подобным поведением.

– Клодина Бессон, — ответил Пьер Гра.

– Возьмите, это ваше, — произнесла Мари Будон, пододвинув монету к старухе Бессон.

Та оттолкнула ее и пристально посмотрела на Мари.

– Нет, — сказала она с важным видом, — мне этого не нужно, я не хочу брать денег от дам.

– Почему? — удивленно спросила Мари Будон.

– Потому что не хочу ничего принимать от них, пока все это не кончится. Кто знает? Вполне возможно, им придется платить по страшным счетам.

После этих слов она встала и медленно вышла. Все оставшиеся очень удивились, а Мари Будон не на шутку встревожилась.

XX

Мари Будон, деятельная, зоркая и предусмотрительная, следила за всем, спала вполглаза, всюду успевала, извлекала пользу из всего, что могло пойти во благо дамам, и старалась уничтожить все, что могло им навредить. Она смогла заставить замолчать четырех человек, чьи показания стали бы для Жака Бессона смертным приговором, но при этом ставила под удар своих хозяек.

Матье Рейно, Этьен Гра, Клод Рейно и Изабо Делень, напуганные угрозами братьев Бессон и из страха перед Мари Будон, бормотали какие-то бессвязные фразы, когда их вызвали к судебному следователю, и так и не назвали имени Жака Бессона. Принимая во внимание настойчивые доводы госпожи Тарад и весьма красноречивое содержание письма Луи де Марселанжа, блюститель закона приказал провести тайное расследование, в результате которого он убедился, что Жака Бессона, за день до преступления лежавшего в постели, первого сентября видели около дома графинь де Шамбла. Он был слаб, бледен и еле тащил ноги.

Врача, лечившего Жака, также вызвали на допрос, где тот засвидетельствовал, что ноги больного были в таком состоянии, что он не смог бы пройти и полмили, не содрав коросты с язв и не вызвав кровотечения. Результаты этих не зависимых друг от друга расследований показались следователю убедительными, и, несмотря на науськивания госпожи Тарад «искать преступника у графинь де Шамбла и где-то рядом с ними», ему пришлось оставить попытки найти его там и начать искать преступника в другом месте.

В этом отношении план Мари Будон увенчался полным успехом, в чем она скоро убедилась воочию. Месяц спустя после ее встречи с братьями Бессон и с двадцатью «новообращенными» свидетелями она находилась в гостиной, где дамы играли в вист с аббатами Карталем и Друэ, а Жак, все еще слабый после болезни, сидел у камина. Графиня знаком велела подавать чай, как вдруг в дверь постучали.

– Войдите, — изумленно сказала графиня. В это время никто обычно не приходил.

Дверь открылась, и вошла Мариона Ру, которая еще с порога с волнением закричала:

– Ваше сиятельство, важное известие!

– Что за известие, Мариона? — взволнованно спросила графиня, стараясь казаться спокойной.

– Стали известны убийцы господина Марселанжа.

Это известие поразило графиню. Жак Бессон попытался встать, но, быстро совладав с собой, остался сидеть. Одна Мари Будон сохраняла спокойствие, и у нее одной хватило смелости расспросить обо всем Мариону Ру.

– Ага! Так они известны? — переспросила она.

– Да, известны, — ответила Мариона Ру. — И я думала, что сделаю правильно…

– Вы действительно все сделали правильно, Мариона, но вы сказали «убийцы». Разве их несколько?

– Трое.

Графиня поднесла руку ко лбу; на нем крупными каплями выступил пот.

– А имен их вы не знаете?

– Как же! Знаю.

– Назовите же их скорее, Мариона, — велел аббат Карталь своей служанке, — разве вы не видите, как разволновались дамы, и неужели вы не понимаете, с каким нетерпением они желают узнать их имена?

– Знаю и понимаю, — ответила Мариона. — И вот почему я и прибежала сказать им.

– Ну и кто же это? — спросила Мари Будон.

– Пьер Вильдье, Жан Морен и Мишель Бессон.

– Мой брат! — прошептал Жак Бессон сдавленным голосом.

Госпожа Марселанж мало-помалу пришла в себя, а к графине вернулась ее прежняя надменность. Приподняв голову, она спокойно обратилась к служанке аббата с вопросом:

– От кого вы узнали, что подозревают именно этих троих?

– От тех, кто видел, что их не более часа тому назад вели в тюрьму.

– Как! Они арестованы? — вскрикнул Жак.

– Слава богу, арестованы! — ответила Мариона Ру.

Две женщины торжествовали — графиня и Мари Будон. Первая потому, что увидела, как опасность отступила, вторая потому, что расценила эту судебную ошибку как успех своего хитроумного плана. Графиня продолжила прерванную партию и играла, по обыкновению, до десяти часов, не обнаруживая волновавших ее чувств. Как только часы пробили десять, оба аббата встали, простились с дамами и ушли.

В этот вечер, как и раньше, говорили о болезни Жака и об участии, которое выказали ему Мариона Ру и Мариона Жибер вечером первого сентября, именно тогда, когда люди, подкупленные госпожой Тарад, уверяли, будто встретили его идущего пешком по дороге к Шамбла. И здесь замысел Мари Будон увенчался полным успехом, поскольку каждый день, слыша одно и то же, оба аббата так уверились в этом, словно это произошло у них на глазах, тем более что об этом постоянно судачили их служанки, которым аббаты целиком доверяли. Как только святые отцы удалились, Жак Бессон и Мари Будон подошли к столу.

– Я ведь вам говорила, ваше сиятельство, — сказала Мари, — что никто не осмелится произнести имя Жака.

– Да, — ответила графиня, — тебе удалось то, что ты задумала. Теперь я считаю, что благодаря тебе мы все спасены.

– По крайней мере на время, — прошептала Теодора.

– Навсегда, — с живостью возразила графиня. — Неужели ты не понимаешь, Теодора, что эти четыре свидетеля уже не могут отказаться от своих показаний и что даже если бы они на это решились, то их слова не имели бы никакого веса?

– Я понимаю только одно, матушка, а именно: мы должны воспользоваться этим обстоятельством, которое, по крайней мере теперь, снимает с нас подозрение в глазах суда, и немедля покинуть Пюи и даже Францию, где я всегда буду чувствовать себя в опасности.

– Это будет величайшей ошибкой, и я никогда не соглашусь на это! — вскрикнула графиня.

Потом, обратившись к Жаку Бессону, она сказала:

– Жак, почему вы так мрачны и печальны? Разве вы не видите, что арест этих трех человек стал для нас спасением?

– Может быть, ваше сиятельство, — ответил Жак. — Но я не могу радоваться, как вы, ошибке, в результате которой подозрение падает на моего… невинного брата.

– Это правда. Я об этом не подумала, — прошептала графиня и после недолгих раздумий заявила: — Вашего брата мы спасем. Не я ли графиня Негли? Нет ли у меня знатных и влиятельных родных? А в случае если мои связи мне не помогут, нет ли у меня огромного богатства? Я могу подкупить десять тюремщиков, если понадобится. Успокойтесь же, Жак, я даю вам слово спасти вашего брата, и я его спасу.

– Если честно, ваше сиятельство, — возразил Жак, — я не думаю, что мой брат подвергается серьез— ной опасности. Судьи, раздосадованные тем, что не могут найти никаких следов и улик, арестовали трех человек по косвенным подозрениям. Они скоро поймут свою ошибку и снова примутся разыскивать и допрашивать. Вот тогда-то кто-нибудь да проболтается.

– Кто-нибудь! Разве вы думаете?..

– Вы доверяете Арзаку, ваше сиятельство?

– Я полагаю, что он предан мне, к тому же его денежный интерес…

– Да, им руководят только его собственные интересы, в том-то и состоит опасность. Арзак ни на вашей стороне, ни на стороне Марселанжей. Он ждет, кто больше ему заплатит, того он и поддержит. По крайней мере, таково мое мнение. Впрочем, спросите Мари Будон, которая хорошо его знает, и я побьюсь об заклад…

– Я постоянно наблюдаю за ним, — сказала служанка, — и так же мало полагаюсь на него, как на гнилую доску, но я предупредила его, и это заставит его задуматься. Маловероятно, чтобы он когда-нибудь вздумал изменить нам.

– Если Мари Будон говорила с ним, тогда, возможно, страх заставит его прикусить язык.

Графиня уже хотела ответить, как внезапный стук в дверь заставил ее вздрогнуть.

– Боже мой! — пролепетала Теодора. — Кто бы это был в такое время?

Жак Бессон слегка побледнел. Мари Будон прислушалась. Все четверо воскликнули в один голос:

– Может быть, суд?!

Стук повторился.

– Надо что-то делать, — сказала Мари Будон.

Схватив свечу, она вышла, ступая твердо и решительно. Через пять минут, показавшихся всем вечностью, Мари вернулась в сопровождении человека, который вбежал в гостиную, потом вдруг остановился и вытаращил испуганные глаза. Это был Арзак.

– Ты до завтра, что ли, станешь тут торчать как столб? — резко спросила его Мари Будон. — Говори, что тебе нужно?

– Дайте отдышаться, — ответил наконец Арзак. — Я сам не свой, и есть отчего.

– Говори же, что случилось?

– Да это все моя дура тетка… Знаете, что она сказала судебному следователю?

– Говори же! — вскрикнула взволнованно Мари Будон.

– Она рассказала ему о белом порошке, знаете, о порошке в яичнице! Она сказала ему, что нашла этот порошок у меня и что я не дал ей поднести его ко рту, закричав, что это яд.

– Ты в самом деле сказал это?

– Сказал, к несчастью, и очень раскаиваюсь; лучше бы она сто раз отравилась.

– Чего ты испугался-то? Надо было сказать, что это яд от крыс.

– Это мысль хорошая, да только тетка могла еще много чего наболтать!

– И чего же?

– Да про цепь.

– Какую еще цепь?

– Цепь Юпитера, которую она нашла в моем кармане второго сентября, на другой день после дела.

– Негодяй! — закричал Жак. — Ты оставил эту цепь себе!

Арзак потупил голову.

– Я говорил, что Юпитер принесет нам несчастье. Может быть, моя тетка ничего об этом и не говорила, — робко проговорил Арзак.

– Все-таки эта цепь сыграет с нами злую шутку, — сказал Жак с расстроенным видом.

Даже дамы были поражены, понимая всю важность случившегося. Мари Будон лихорадочно размышляла, и ее острый ум быстро нашел способ обратить промахи Арзака себе на пользу.

– Послушай, негодяй, — сказала она вдруг, — ты ведь понимаешь, что из-за этих ошибок ты подвергаешь свою жизнь большой опасности.

– Я не спорю, — ответил Арзак, лицо которого исказилось от страха.

– У тебя есть единственный шанс спасти себя.

– Какой?

– Целиком и полностью положиться на покровительство дам.

– О да! Я сам этого хочу, — сказал Арзак, смиренно обращаясь к графине. — Я знаю, что под их покровительством мне нечего бояться, если бы даже все судьи на свете преследовали меня.

– Это покровительство еще нужно заслужить.

– Что я должен делать?

– Приходить сюда каждый вечер, рассказывать все, что узнаешь, и оставаться непоколебимо преданным дамам, которые бросят тебя на произвол судьбы в тот же день, когда одно твое слово сможет заставить их усомниться в твоей преданности.

Арзак задрожал от страха.

– Но дамы знают… — пролепетал он, — что я никогда…

– Дамы знают все, что ты делаешь и что говоришь, заруби себе это на носу и помни, что при малейшей…

– О! Неужели вы считаете меня способным?.. — вскрикнул Арзак.

– Это твое дело, решай сам. Однако уже поздно, ты можешь идти, если дамы ничего тебе не прикажут.

Графиня благосклонно кивнула, Арзак поклонился до земли два или три раза и вышел в сопровождении Мари Будон. Она скоро вернулась и сказала, поставив свечу на стол:

– Теперь я за него ручаюсь, он и не пикнет.

– Это ничего не значит, — сказал Жак.

– Как! — закричала Мари Будон, вдруг обернувшись к нему.

– Слова посеяны, а вот что мы пожнем…

– Это мы еще увидим.

Графиня встала, не говоря ни слова, но по озабоченному выражению ее лица было ясно, что она разделяет зловещие предчувствия Жака Бессона.

XXI

Через две недели пять человек сидели в трактире на площади Мартурэ. Это были Клод Рейно, Этьен Гра, Антуан Перен, Жан Морен и Андре Арзак. Жана Морена скоро выпустили, как и Пьера Вильдье и Мишеля Бессона, арестованных, как и он, по косвенным подозрениям. Они сидели тут больше трех часов, а так как в это время бутылки то и дело являлись на столе, все так разгорячились, что стало трудно держать язык за зубами. Результат не замедлил сказаться, и вскоре Клод Рейно, а за ним и все другие громко закричали:

– Еще бутылку, платят дамы!

Арзак, хитрый, лукавый и недоверчивый, но в то же время хвастливый и тщеславный, мог напустить на себя важный вид и при этом утратить всякую осторожность. Именно так и случилось, поскольку за всеми его словами внимательно следил некто, сидевший неподалеку. Среди посетителей в трактире находился переодетый в штатское жандарм, который, якобы увлеченный беседой с крестьянами, ловил каждое слово, произнесенное за столом. Он сидел на месте до тех пор, пока пастух, за которым он следил уже несколько дней, не остался один, когда его собутыльники вышли подышать свежим воздухом. Жандарм тотчас же подсел к Арзаку.

– Вы малый хитрый, — обратился он к пастуху, — и больше других знаете о происшествии в Шамбла. Вы могли бы много чего о нем рассказать, если бы захотели.

Окончательно убедившись в том, что судьи и Марселанжи поручили жандармам подкупать свидетелей, чтобы скомпрометировать дам, Арзак увидел возможность неплохо на этом заработать. Однако он не решался затеять двойную игру не из каких-то моральных соображений, а потому, что боялся Мари Будон, чьи угрозы еще звучали у него в ушах.

– Ну, признавайтесь же, что вы знаете многое, чего не знают другие, — продолжал жандарм, подливая вина в стакан Арзака.

– Может быть, — осторожно ответил пастух.

– Что же мешает вам говорить?

– Ничего, но…

– Но… что же? Говорите, Арзак, не стесняйтесь.

– Если бы мне предложили хорошее место или приличное вознаграждение…

– То вы сказали бы все?

– Это зависит от того, что за место и какое…

– Пойдемте со мной к судебному следователю, думаю, вы с ним договоритесь.

– Сначала идите вы, а я пойду за вами, — возразил Арзак. — Нехорошо, если нас увидят вместе в городе.

Он так осторожничал, потому что помнил о Мари Будон. Решив сознаться, то есть предать Жака за хорошее место или большую сумму, Арзак прекрасно понимал, что после ареста Жака Мари первым делом попытается отомстить тому, кто на него донес. Он знал, что, если пойдет к следователю вместе с жандармом, выдаст себя с головой. И все же он решился.

Когда через четверть часа пастух предстал перед следователем, он уже решил, что потребует взамен тех показаний, которые прольют свет на случившуюся трагедию.

– Только я один все знаю, — неустанно повторял он самому себе, как бы желая увериться, что ему не откажут, — и мне должны дать место, или я не скажу ни слова.

Когда его стали допрашивать, Арзак ответил, что готов все рассказать, если ему дадут место по его выбору или хорошую сумму денег. Но следователь тут же одернул его и сказал, что суд ни с кем не идет на сделку. Оказавшись в ловушке, Арзак отказался говорить, потому что был совершенно уверен, что за его признания ему должны заплатить. Ничего не добившись от пастуха, блюститель порядка отпустил его, однако приказал установить за ним слежку. Потом следователь вызвал к себе Клода Рейно и всех, кого видели вместе с Арзаком, то есть Антуана Перена, Этьена Гра и Жана Морена.

А в это время в доме графинь де Шамбла происходило вот что. Успокоенные арестом Вильдье, Жана Морена и Мишеля Бессона, дамы и Мари Будон снова забеспокоились, узнав, что судьи, отпустив этих троих, предпримут новое расследование. Между тем по городу поползли самые противоречивые слухи, а одно на первый взгляд пустяковое происшествие совершенно выбило графиню из колеи.

Как-то раз, вернувшись домой, она увидела трех человек, стоявших у ее дома и с любопытством рассматривавших висевший над парадным входом барельеф, изображавший голову горгоны. Она услышала, как один из них сказал:

– Глядя на эту голову, страшное выражение которой так хорошо передано художником, я однажды заметил в ней удивительное сходство с графиней ла Рош-Негли, и в тот же самый день пришло известие об убийстве в Шамбла. Какое странное совпадение, вы не находи…

Появление графини помешало ему договорить. Однако все это очень встревожило госпожу Негли, которая со свойственной аристократам спесью пребывала в полной уверенности, что может беспрепятственно и безнаказанно диктовать свою волю общественному мнению и даже правосудию.

В тот день, когда жадность Арзака едва не привела к их разоблачению, мать и дочь сидели и вышивали, то и дело тревожно прислушиваясь к шуму на улице, как вдруг вошла Мари Будон. Не говоря ни слова, графиня пристально посмотрела на служанку, и ее взгляд был красноречивее всяких слов.

– Нет, — ответила Мари на этот безмолвный и полный тоски вопрос. — Новостей никаких.

– Арзак не приходил?

– Нет еще.

– Ты не боишься?..

– Напротив, очень его опасаюсь, но я приняла меры…

– Какие же?

– За ним следит человек, преданный мне и вам, мой земляк из Лозера. От него-то я все и узнаю.

– Послушай, Мари, — сказала вдруг графиня, — я должна признаться, что меня терзают мрачные предчувствия. Мне повсюду мерещится опасность, и мне кажется, что всех нас скоро постигнет беда.

– О да, — вскрикнула Теодора, — поедемте, матушка, поедемте отсюда поскорее!

– Что ты скажешь на это, Мари? — обратилась графиня к служанке.

– Я скажу, — ответила служанка глухим голосом, — что это, очевидно, предостережение свыше.

Она вдруг остановилась, немного смутившись, а потом продолжила резким и решительным тоном:

– Откуда бы это предостережение ни исходило, к нему надо прислушаться, поскольку его ощущаете и вы, и госпожа Теодора, и Жак, и я.

– Ах, вот как! — произнесла графиня, которую поразила слабость такой женщины, как Мари Будон. — И ты тоже?

– Да, я чувствую…

Чьи-то шаги на лестнице не дали ей договорить.

– Кто это может быть? — спросила графиня.

Мари Будон побежала открывать, и вскоре в комнату вошел человек.

– Это мой земляк, о котором я вам говорила, — пояснила Мари Будон, указывая на пришедшего, который был не кто иной, как Жан Морен, прозванный Будулем.

Она повернулась к нему и спросила:

– Ты, наверно, хочешь что-нибудь сказать?

– Да-да, хочу, — ответил Жан Морен запыхавшись. — Я бежал, как видите, сломя голову, потому что нельзя терять ни минуты.

– Разве случилось что-нибудь серьезное?

– Да, теперь уж не до шуток.

Три женщины быстро переглянулись, потом Мари Будон продолжала, наклонившись к Жану Морену:

– Ну что? Говори!

– Во-первых, — отвечал тот, — если Арзак и не рассказал всего судье час тому назад, то это не его вина. Сам-то он был бы рад.

– Негодяй! — закричала Мари Будон дрожавшим от гнева голосом.

– Что же помешало этому негодяю? — спросила графиня.

– Ему не захотели платить.

– Что ты сказал?!

– Судья отказался торговаться, а то бы Арзак рассказал все, что знает.

Графиня затрепетала при одной мысли об этом.

– Я должен был убить Арзака, а не Юпитера, — прошептал вошедший Жак.

– Ты хочешь еще что-то сказать, Будуль? — спросила служанка своего земляка.

– К сожалению, да.

– Что же еще? — прошептала графиня.

– Еще… слова Клода Рейно, ваше сиятельство.

– С кем он говорил?

– С судебным следователем, ваше сиятельство.

– Когда?

– Двадцать минут назад.

Жак Бессон, который, вернувшись в гостиную, стоял, прислонившись к окну, по-видимому, испытывал сильное волнение, поскольку его лицо сделалось бледным словно полотно. Взглянув на него, графиня не на шутку перепугалась.

– Боже мой! — в ужасе вскрикнула она. — Что с вами?

Жак сумел совладать с собой, однако его нетвердый голос выдавал бушевавшие в нем чувства.

– Ничего особенного, ваше сиятельство.

Графиня поверила ему и снова повернулась к Жану Морену:

– Так ты говоришь, что Клод Рейно разговаривал с судебным следователем двадцать минут назад?

– Около того, ваше сиятельство.

– Что же он сказал?

– Он не хотел давать показания.

– И что же дальше?

– Когда судебный следователь стал уговаривать его, Рейно заявил: «Мы не станем говорить, пока вы не прикажете арестовать Жака Бессона и Мари Будон, иначе с нами сделают то же, что с господином Марселанжем».

Все были поражены — графиня, ее дочь, даже Мари Будон. Только Жак Бессон сохранял странное, почти величественное спокойствие.

– Мари, — вдруг закричала графиня, преодолев оцепенение, в которое она впала, — нечего ждать, надо бежать даже не сегодня, а сию же минуту!

Теодора поддержала свою мать.

– Ты слышишь, Мари? — сказала она наконец с лихорадочной поспешностью. — Мы едем сию минуту. Беги поскорее и найми почтовый экипаж.

– Да-да, бегу! — отвечала Мари Будон.

Жак Бессон не шевелился. Прислонившись к окну, он, по-видимому, прилагал все усилия, чтобы не упасть.

– Ну, Жак, а почему вы не готовитесь к отъезду? — спросила его графиня.

– Я никуда не поеду, ваше сиятельство, — ответил Жак.

– Не поедете? — изумилась графиня. — Это почему же?

– Потому что… это бесполезно, ваше сиятельство.

– Бесполезно? Разве вы себя так плохо чувствуете?

– Не поэтому.

– Тогда почему же?

– Прислушайтесь, и вы все поймете, ваше сиятельство.

Графиня внимательно прислушалась, и ей вдруг смутно показалось, что она слышит шум голосов и приближающиеся шаги.

– Что это такое? — прошептала она.

Она прислушалась снова. Шум раздавался с улицы. Графиня подбежала к окну, у которого Жак стоял последние десять минут. На улице собралась огромная толпа.

– Что это? — пришла в ужас графиня.

– А вы не понимаете, ваше сиятельство?

– Нет, я не могу объяснить себе…

– Обернитесь, и вы сразу все поймете.

Графиня обернулась и хотела вскрикнуть, но крик застрял у нее в горле. Она побледнела, как мраморная статуя, увидев полицейского комиссара в сопровождении двух жандармов. Комиссар подошел и, положив руку на плечо Жака, сказал:

– Жак Бессон, именем закона вы арестованы!

Ошеломленный силой и внезапностью этого громового удара, Жак пошел между двумя жандармами, с трудом отдавая себе отчет в том, что происходит. Когда открылась дверь, он на мгновение остановился, испугавшись толпы, покрывавшей всю улицу, словно ковер. Люди молчали, затаив дыхание, с нетерпением ожидая, что же будет дальше. Все собравшиеся, по-видимому, надеялись, что арестованный начнет кричать, рваться и биться в истерике. Окинув толпу равнодушным взглядом, Жак сказал сам себе: «Я не доставлю вам этого удовольствия и не позволю насмехаться над собой». Усилием воли преодолев свою слабость и вернув себе полную ясность рассудка, Жак Бессон твердыми шагами спустился по ступеням, ведшим от парадной двери на улицу.

XXII

Толпа при приближении арестанта расступилась, и он пошел вперед, высоко подняв голову, не смотря ни направо, ни налево, тем не менее хорошо узнавая в этом море людей знакомые лица. В это время графиня, Теодора и Мари Будон, мало-помалу опомнившись от страшного потрясения, молча смотрели друг на друга и спрашивали сами себя, не снится ли им все это. Мари Будон первая прервала эту страшную тишину.

– Как знать, — произнесла она, — может быть, его ведут лишь к судебному следователю?

– Ах! Хотелось бы мне этому верить, — сказала графиня, подняв к небу взгляд, пылавший отчаянием. — Потому что после Жака подозрения могут коснуться моей дочери и меня!..

Она закрыла голову руками, чтобы не видеть этой страшной картины.

– Нет-нет, это невозможно, это было бы слишком ужасно, — прошептала госпожа Марселанж. — Этого быть не может.

– Подождите! — вдруг вскричала Мари Будон. — Мы сейчас все узнаем!

– Каким это образом? — спросила графиня.

– Посмотрев в окно.

У дома было два фасада, один из которых выходил в переулок напротив тюрьмы и здания уголовного суда.

– Но из этого окна дверь тюрьмы не видно, — сказала Теодора.

– Это правда, — ответила Мари Будон. — Но тюрьму сейчас ремонтируют, так что Жака поведут через потайную дверь, смежную с судом, если только…

– Посмотрим, — сказала графиня.

Она подбежала к окну, открыла его, и все трое осторожно высунули головы на улицу. Переулок кишел людьми, и в этой массе, мерно колыхавшейся между домами, возвышалась голова Жака Бессона.

– Ага! Его ведут в тюрьму, — прошептала графиня задыхающимся голосом.

Скоро из глубины этой безмолвной и толпы раздался глухой, невнятный шум, напоминавший недовольный ропот.

– Что происходит? — с удивлением спросила госпожа Марселанж.

– Я не знаю, — ответила графиня. — Но от этой свирепой черни можно ожидать чего угодно, и я очень боюсь за бедного Жака.

– Нет, — сказала Мари Будон, — это они не из-за Жака.

– А ты откуда знаешь?

– Посмотрите, куда они смотрят.

– Кажется, эти грозные взгляды обращены на нас, — испуганно прошептала графиня.

Не успела она закончить, как камень, разбив стекло, пролетел мимо ее головы и упал на паркет гостиной.

– Негодяи! — вскрикнула графиня, побагровев от гнева.

– Ни слова больше, уйдемте скорее, ваше сиятельство, — сказала ей Мари Будон.

Силой оттащив графиню от окна, Мари Будон тотчас же принялась закрывать его. Ей уже почти это удалось, когда еще один камень, брошенный из толпы, попал ей в руку. Хлынула кровь. Мари не могла удержаться, чтобы не вскрикнуть от боли.

– Что это? — с ужасом спросила ее графиня.

– Ничего, — ответила служанка и прибавила тихим голосом, вытирая руку о свою юбку: — Кажется, и меня тоже! Впрочем, это к лучшему. У меня есть клюв и когти, и они скоро в этом убедятся.

– Итак, — прошептала графиня, дрожа от негодования и гнева, — эта гнусная чернь имеет дерзость злиться на нас?

– На вас, ваше сиятельство, — мрачно сказала Мари Будон, словно бы поправляя графиню. — И камень, брошенный в вас народом, — очень дурной знак, такой дурной, что лучше бы над нашими головами рухнул дом.

– Да-да, понимаю, — ответила графиня с озабоченным видом. — Этот камень — проявление общественного мнения, своего рода обвинительный акт.

– Вот это должно заставить нас серьезно задуматься, ваше сиятельство: арестовывают Жака, а оскорбляют вас!

– Это правда, — согласилась графиня. — Против Жака никто не возмутился, я этому очень рада, поскольку волновалась за него, но это молчание толпы для нас очень опасно.

Она посмотрела на свою дочь, неподвижно стоявшую в углу, потом повернулась к Мари Будон.

– Мари, — сказала она решительным тоном, — нам надо уехать из Пюи.

– Я сама так думаю, ваше сиятельство, — спокойно ответила служанка.

– Хотя я не уверена, что у них хватит дерзости обвинить и привлечь к суду графиню ла Рош-Негли, но моя дочь не вынесет подобных потрясений, поэтому я повторяю — надо ехать сегодня же.

Теодора встала, подошла к графине и с упреком в голосе спросила ее:

– А Жак, матушка? Жак, у которого остались только мы, Жак, который так нам предан, — неужели вы бросите его?

Графиня слушала дочь, не веря своим ушам.

– Матушка, — спокойно продолжала госпожа Марселанж, — теперь уже поздно ехать, надо остаться.

Графиня и Мари Будон смотрели на Теодору и спросили, верно ли они ее поняли.

– Я понимаю ваше удивление, матушка, — продолжала Теодора. — Вы думаете, что перед вами безвольная женщина, униженная страхом, которая теперь отказывается бежать. Ах! Это не так. В моих жилах тоже течет кровь ла Рош-Негли, и кровь эта твердит мне, что было бы низостью оставить этого несчастного в беде, в которую он вверг себя из-за нас. Эта кровь заставляет меня краснеть от стыда и трепетать от негодования при мысли о презрении, которое будет преследовать нас, если мы поддадимся стремлению спасти себя и обречем Жака на эшафот, от которого спасти его можем только мы.

Говоря эти слова, госпожа Марселанж смотрела на мать твердым взглядом, полным достоинства и решимости.

– Более того, матушка, — продолжала Теодора после некоторого молчания, — оставив на минуту честь и благородство, которые не позволяют нам решиться на подобный поступок, вы убедитесь, что подобное решение пойдет во вред нашим интересам. Действительно, пока мы здесь и пока он видит в нас влиятельных покровительниц, которые могут спасти его, мы можем рассчитывать на его молчание. Но если мы уедем, бросив его на произвол судьбы, с какой стати тогда он должен нас щадить? Он заговорит, и тогда…

– Какое нам тогда дело, будет он говорить или молчать? — надменно ответила графиня.

– Мы сами будем в безопасности, матушка, но наше имя будет запятнано…

Графиня быстро повернулась к дочери, покраснев от негодования и гнева.

– Запятнано! — закричала она. — Имена ла Рош-Негли и Шамбла запятнаны смешным приговором судей, ничтожных людей, едва осмеливающихся кланяться мне, когда они не одеты в свои мантии! Имена, которые мы носим, выше нападок подобных людей, и я удивляюсь, Теодора, что ты придаешь хоть малейшее значение их приговору, по крайней мере относительно нас.

Госпожа Марселанж не была столь уверена в непогрешимости и неподсудности фамилии ла Рош-Негли, но она никогда не пыталась разубедить в этом свою мать, поэтому лишь сказала:

– Пусть так, матушка, нам нечего опасаться ни за себя, ни за наше имя. Однако честь и благородство обязывает нас остаться здесь, с Жаком.

– Жак никогда ничего не скажет, — вмешалась в разговор Мари Будон. — Я вам уже говорила и снова повторю, что судьям не удастся вырвать у него ни единого слова против вас. Я не хочу его смерти и хотела бы его спасти, но если вдруг Жак Бессон лишится головы, то это случайность, не более того. Когда же речь идет о чести двух дам ла Рош-Негли, то ее надо спасать любой ценой. Вот почему я, как и графиня, думаю, что пора оставить Пюи и даже Францию, сейчас, немедленно.

– Итак, — прошептала госпожа Марселанж со сдержанным негодованием, — причина, по которой мы можем бросить Жака на произвол судьбы вместо того, чтобы бороться за него против судей, или, лучше сказать, наших врагов, состоит в том, что Жак слишком великодушен для того, чтобы заговорить даже после гнусного предательства с нашей стороны! Ах! Матушка, я спрашиваю себя, позволено ли урожденной ла Рош-Негли вести себя подобным образом? Если да, то я со стыдом вынуждена признать, что бывший свинопас из Шамбла куда благородней, чем я и моя мать!

Сказав это, она без сил рухнула в кресло. Выслушав ее, мать внимательно посмотрела на дочь.

– Теодора, — сказала она наконец, не спуская с нее глаз, — я одобряю чувства, о которых ты говорила, и хочу тебе сказать, что полностью разделяю их. Однако я удивлена столь решительной переменой в твоем поведении, и не сердись на меня, если я задам тебе вопрос: какое чувство, кроме благородства, которое я вполне понимаю, сделало тебя столь мужественной, твердой и преданной?

Язвительный взгляд графини так ясно закончил ее мысль, что Теодора покраснела и смутилась.

– Что же ты не отвечаешь мне, Теодора? — настаивала графиня.

– Ну что ж такого! — прошептала та тихим голосом, таким тихим, что надо было угадывать слова. — Ну что ж такого… если бы и так!..

Графиня несколько минут постояла нахмурив лоб, потом повернулась к Мари Будон и сказала ей голосом спокойным и не терпящим возражений:

– Мари, мы остаемся.

– Хоть я и против, — ответила служанка, — но если так вам угодно, то возражать не стану, — и тут же добавила: — Раз мы остаемся, то я пойду к Арзаку.

– Зачем? Что тебе от него надо?

– В деле первого сентября замешаны два человека.

– Ну и что?

– Один из них в тюрьме, причем нас он не волнует, но другой — Арзак, то есть олицетворение алчности, вероломства, измены, Арзак, который готов предать нас в любую минут и все рассказать, — разгуливает на свободе. Надо найти способ сделать так, чтобы он прикусил язык раз и навсегда.

– Мне думается, это очень трудно, Мари.

– Кажется, такой способ есть.

Она на минуту задумалась.

– Вот, — сказала она наконец. — Я обещаю ему десять тысяч франков, даю ему шестьсот золотом, доказываю, что судьи обманули его, и он не получит ни места, ни денег. Вид шестисот франков внушит ему уверенность, что он получит обещанные десять тысяч… Словом, я знаю Арзака и ручаюсь, что он будет на нашей стороне.

– Ступай, Мари, и сделай все, что считаешь нужным.

– Это еще не все. У нас есть двадцать свидетелей, а нам надо сто. Я поговорю с Жаном Мареном, и они будут у нас самое большее через три дня. Ваше имя останется вне подозрений: свидетели увидят только Морена и станут договариваться с ним. Это обойдется вам в четыре тысяч франков. Нельзя допустить, чтобы Марселанжи опередили нас. Все, я бегу к Арзаку.

Она быстро вышла, положив в карман шестьсот франков для Арзака.

XXIII

Тот, кто вошел бы в гостиную графинь де Шамбла утром 14 марта 1842 года, по виду этой комнаты, по царившему там молчанию, по угрюмому и мрачному виду собравшихся там женщин сразу бы понял, что в этой семье произошло какое-то важное и печальное событие. В тот день в уголовном суде начиналось слушание дела, которое уже полтора года не давало им покоя и из-за которого они находились в постоянном страхе.

С самого утра Мари Будон закрыла решетчатые окна, выходившие на здание суда. Дамы могли видеть всех входивших и выходивших оттуда, но при этом были защищены от оскорблений, которым они могли подвергнуться со стороны толпы. Теодора и Мари Будон стояли у окна, пытаясь разыскать среди стоявших внизу знакомых людей. Тем временем графиня, не в силах оставаться на одном месте, беспокойно ходила по комнате.

– Вот она! — прошептала вдруг госпожа Марселанж.

– Кто? — спросила графиня.

– Она! — ответила Мари Будон с ненавистью, которая могла относиться только к одной женщине, так что графиня сразу поняла, о ком речь.

Она бросилась к окну и увидела молодую женщину в трауре с чрезвычайно бледным лицом, на котором лежала печать глубокой печали. Она шла под руку с мужчиной. Толпа почтительно расступилась перед ними. Этой женщиной была госпожа Тарад, которой все оказывали знаки уважения и сочувствия. Она опиралась на руку своего брата, Тюрши де Марселанжа. Узнав ее, графиня заскрежетала зубами от бешенства и прошептала дрожащим голосом:

– Ах, когда же настанет моя очередь? Когда же я смогу растерзать ее?

Толпа росла с каждой минутой, и дамы вскоре увидели Андре Арзака и Жана Морена. Мари Будон первая заметила их и, накинув плащ, направилась к двери.

– Ты куда собралась, Мари? — спросила у нее графиня.

– Туда, — ответила служанка, указывая на здание суда.

– Сквозь эту свирепую толпу? Да ты что! Неужели ты не убедилась, как эта чернь тебя ненавидит? Они рассекли тебе руку камнем и разорвут тебя на куски, если ты туда сунешься. Так что лучше скрой капюшоном лицо, иначе тебя узнают.

– А я и не думаю скрываться, — возразила Мари Будон. — Я стану смотреть им прямо в глаза, и никто меня не тронет. И потом, я говорила Арзаку, что буду следить за ним, когда судьи начнут его допрашивать. Я хочу, чтобы он видел меня. К тому же вам надо знать, что будет происходить во время суда. Кто же вам это расскажет, если не я? Не бойтесь, одно лишь имя Мари Будон вызывает у них страх, и никто не осмелится даже заговорить со мной.

Она вышла, и через несколько минут ее хозяйки увидели, как она скрылась в зале суда. Толпа стояла так плотно, что Мари Будон с трудом удалось через нее пробиться. Она потребовала, чтобы ее пропустили, так как она хотела сообщить судьям нечто важное. Ей поверили, и очень скоро она оказалась в первом ряду, откуда ей все было видно и слышно. Оглянувшись по сторонам, Мари поняла, что ее появление не осталось незамеченным.

Ее внимание привлекли госпожа Тарад и ее брат, Тюрши де Марселанж, и Гильемено, бывший адвокат кассационного департамента. Исполненная достоинства и искренности скорбь придавала правильным чертам молодой женщины величие, по-видимому, вызвавшее сострадание даже у судей. Это не ускользнуло от зоркого взгляда Мари Будон, которая видела в этой скорби и вызванном ей сочувствии лишь тонкую хитрость, направленную на то, чтобы растрогать публику и членов суда.

Затем Мари посмотрела на скамью свидетелей и увидела там Арзака, во все глаза смотревшего на нее. Выражение лица пастуха казалось решительным и дерзким, так что хорошо знавшая его Мари убедилась, что он готов противостоять всем уловкам и угрозам и сохранит тайну, которую у него отказались купить. По блеску его глаз она заключила, что смогла внушить ему полное доверие к дамам и стойкую неприязнь к судьям.

Вдруг по толпе пробежал ропот, и все устремили взгляды на маленькую дверь, откуда появился человек под конвоем двух жандармов. Это был Жак Бессон. Его спокойный твердый взгляд и в какой-то мере добродушное лицо удивили собравшихся. Они совсем иначе представляли себе человека, обвиняемого в убийстве. Когда Жак Бессон вошел в зал, то встретился взглядом с Арзаком. Они обменялись какими-то едва заметными знаками. В них содержалось не то обещание, не то обязательство, не то уверение. Как бы то ни было, после этого спокойное лицо Жака просияло.

Когда он подходил к судьям, то заметил сидящую в первом ряду Мари Будон, и лицо его немного покраснело. «Ее послали дамы!» — подумал он. Она пришла, чтобы посмотреть, как он держится и что говорит, а также для того, чтобы сказать ему: «Не сомневайся в покровительстве дам, они за тебя, они тебя не забывают, помни и ты их!»

Ропот, раздавшийся при входе подсудимого, вдруг смолк, когда стало известно, что его собирается допрашивать сам председатель суда. Все понимали, что сейчас прольется свет на все сплетни, пересуды и россказни, которыми обросла трагедия в Шамбла. Все ждали подробностей этой кровавой драмы.

После чтения обвинительного заключения подсудимого стали расспрашивать о подробностях частых конфликтов между графинями де Шамбла и господином Марселанжем, а также о том, не принимал ли он в них участия. Жак Бессон ответил отрицательно. Тут ему напомнили о бурной ссоре, случившейся между ним и Марселанжем во время жатвы 1838 года, когда обвиняемый даже угрожал землевладельцу косой, и Жак сказал, что Марселанж действительно набросился на него с упреками, но сам он предпочел промолчать.

Потом председатель поинтересовался у подсудимого, давно ли он знает Андре Арзака. Отвечая на этот вопрос, заданный самым невинным образом, Жак Бессон простодушно ответил, что познакомился с ним через две недели после убийства Марселанжа. На этом, к превеликому удивлению публики, допрос обвиняемого закончился. Собравшиеся в зале не знали, что теперь Жак Бессон стал играть в глазах суда второстепенную роль, ведь он преследовал иные цели.

На продолжительных и трудных слушаниях, во время которых было опрошено более пятисот свидетелей, прокурор не переставал поражаться обилию лжи и противоречивых свидетельств, что еще более запутывало и без того трудное дело. Закончив допрос, за который он принимался три раза, прокурор вынужден был признать, что ни на йоту не продвинулся в раскрытии преступления, которое все больше обрастало нестыковками и всякого рода домыслами. Он бы несказанно удивился, если бы узнал, что вся эта пелена лжи, выдумок и путаных признаний — дело рук служанки. Действительно, примерно сто самых важных свидетелей сначала побеседовали с Мари Будон, а уже потом предстали перед прокурором. В результате этого дело и приняло столь запутанный характер. Поэтому суд решил сначала разобраться с показаниями свидетелей и отделить правду от лжи.

Особо важным свидетелем, на которого прокурор указал суду, являлся Андре Арзак. Подавляющее большинство людей не сомневалось в причастности молодого пастуха к трагедии в Шамбла, поэтому зал оживился, когда его вызвали для дачи показаний. В праздничном камзоле, со сжатыми губами, весь бледный, он медленно подошел к месту свидетеля и украдкой посмотрел на членов суда, присяжных и публику в зале. Председатель велел ему рассказать все, что он знает об убийстве господина Марселанжа.

– Я помню только одно, — ответил Арзак бесстрастным тоном, — я слышал выстрел.

Председатель недоверчиво посмотрел на свидетеля, а потом серьезным и строгим тоном объявил ему, какое наказание полагается за лжесвидетельство. Любопытство публики усиливалось: все предвкушали какую-нибудь необыкновенную развязку и с нетерпением ждали окончания допроса молодого пастуха. Арзак сохранял невозмутимое спокойствие, и на его бледных губах даже появилась какая-то неуловимая лукавая улыбка. Члены суда могли расценить ее как улыбку человека, которому нечего бояться. Однако Мари Будон увидела в ней решимость.

– Бывали ли вы у графинь де Шамбла после смерти господина Марселанжа? — спрашивал председатель.

– Был один раз, — ответил Арзак.

– Вы у них завтракали?

– Нет.

– Горничная Мари Будон показала, что она давала вам поесть. Остерегайтесь, Арзак!

Тот хранил непоколебимое спокойствие. Он свято помнил посулы и увещевания графинь де Шамбла и поэтому не обращал внимания на предупреждения. Арзак был готов на все, лишь бы получить обещанное богатство.

– Не говорили ли вы свидетелю Гоштейну, что вам предлагали шестьсот франков за то, чтобы вы отравили господина Марселанжа? — снова спросил председатель.

– Если и говорил, то я этого уже не помню, — ответил Арзак, который, испугавшись присутствия Гоштейна, не рискнул отпираться в открытую.

– А я это знаю точно! — вскрикнул Гоштейн.

– Предлагал ли вам Жак Бессон, — спросил председатель Арзака, — шестьсот франков за то, чтобы отравить господина Марселанжа? Если это неправда, вы бы не колебались, не говорили бы «я не помню», вы ответили бы прямо.

Все замерли в ожидании ответа Арзака, особенно Жак Бессон и Мари Будон.

– Если я это и сказал, то разве что в шутку, — равнодушно отозвался пастух.

– Не говорили ли вы вашей тетке Маргарите Морен, что вам предлагают большую сумму за то, чтобы вы подсыпали яд в суп господина Марселанжа?

– Нет, не говорил.

– Считаете ли вы свою тетку достойной женщиной? Может ли она обманывать членов суда?

– Нет.

В эту минуту Маргарита Морен вдруг вскочила со своего места и прокричала:

– Господин председатель, велите посадить его в тюрьму! У него в руках в день убийства была цепь собаки!

Никакими словами нельзя передать эффект, произведенный этим спонтанным признанием тетки Арзака. Публика заволновалась, даже судьи и присяжные пришли в смятение. Едва не опрокинутый этим неожиданным ударом, Арзак мало-помалу совладал с собой, и его лицо, на секунду исказившееся от страха, вновь приняло твердое и решительное выражение.

Жак также сохранял непоколебимое спокойствие, и никто не знал, какая буря бушевала в его душе. Он побледнел, когда суду вдруг предъявили цепь несчастной собаки, и тотчас вспомнил свои же слова: «Смерть Юпитера принесет нам несчастье». Мари Будон, дрожа от нетерпения и ужаса, вдруг засомневалась, что Арзак выиграет этот поединок. Наконец снова воцарилась тишина. Председатель возобновил допрос и, обратившись к Маргарите Морен, сказал:

– Вы продолжаете утверждать, что ваш племянник говорил вам об отравлении господина Марселанжа?

– Говорил, — ответила Маргарита Морен.

– А вы, Арзак, — спросил председатель молодого пастуха, — говорили ли вы Пьеру Морену, вашему дяде: «Я знаю то, чего не скажу, даже если бы мне захотели отрубить голову?»

Нисколько не смутившись, Арзак спокойно отвечал:

– Я сказал это в шутку.

– А я воспринял это всерьез, — ответил Пьер Морен.

Председатель снова обратился к Арзаку, убедив его в том, что любая его ложь принимается и что он легко дурачит членов суда.

– Арзак, не говорили ли вы бригадиру Жеранту, который убеждал вас сказать правду: «Я пока еще ничего не могу сказать?»

– Нет, не говорил, — ответил Арзак.

– Говорил! — закричал бригадир Жерант.

– Арзак, — продолжал председатель, спокойствие и внешнее легковерие которого начинали удивлять публику, — не говорили ли вы вашему отцу и Жаку Сулону, что вы боитесь Жака Бессона и его братьев и что все это ничем хорошим не кончится? Не говорили ли вы Гильону: «Ах! Если бы кто-нибудь выстрелил в Марселанжа, он получил бы хорошую награду!» — а бригадиру Полю — что вы бы сказали все, если бы вам дали хорошее место?

На все эти вопросы раздраженный Арзак ответил с гневом и упрямством:

– Нет, нет и нет!

– Знали ли вы, — бесстрастно продолжал председатель, — что Бессон грозил косой господину Марселанжу?

– Я об этом слышал.

– Говорили ли вы вашему дяде, что вы это видели?

– Нет. Как это я мог видеть, когда меня в Шамбла-то и не было?

Терпение председателя истощилось. Устремив на Арзака строгий взгляд и повысив голос, он сказал:

– Вы лжете, вы отпираетесь от всего, что подтверждают многочисленные свидетели. Суд не может принять ваши показания. Еще раз прошу вас, говорите правду.

По этим словам и по тону все поняли, что настал решающий момент, и публика напряженно ждала ответа Арзака. Мари Будон опасалась, что пастух, осознав последствия своей лжи, проявит благоразумие и, прислушавшись к советам судей, отступится и скажет правду, а правда… Служанка бледнела от одной мысли об этом и, затаив дыхание, ждала слов, от которых зависели жизни четырех человек.

– Арзак, — продолжил председатель после некоторого молчания, — говорите правду.

– Это-то я и делаю, — ответил Арзак ясным и твердым голосом. — Я говорю правду.

– Терпение суда, которое вы столь долго испытывали, иссякло! — объявил председатель.

Обратившись к бригадиру Жеранту и его подчиненным, он сказал:

– Жандармы, арестуйте свидетеля!

Подошли два жандарма и положили руки на плечи Арзака. Пастух, не показывая ни волнения, ни страха, ни малейшего желания взять свои слова обратно, вышел с жандармами в дверь, которая вела из зала суда в тюрьму.

XXIV

Графиня с дочерью стояли у окна в течение почти четырех часов, молча глядя на вход в здание суда. Им не оставалось ничего другого, как ждать. Они могли лишь гадать о том, что происходило внутри, трепеща от одной мысли, что скажут свидетели, подкупленные Мари Будон, особенно Арзак, который очень много знал. Наконец после томительного ожидания они увидели, как публика вышла из суда и начала расходиться.

– Я не вижу Мари, — прошептала графиня. — Что же там происходило?

– Не знаю, — сказала госпожа Теодора. — Но люди, кажется, не очень взволнованы.

– Что они говорят? Я прислушиваюсь и ничего не могу разобрать.

Они прислонились к окну, стараясь различить несколько слов.

– Я несколько раз слышала имя Арзака, — проговорила госпожа Марселанж, бросив на мать тревожный взгляд.

– И я тоже, — заметила графиня и мрачным голосом прибавила, хлопнув ладонью по подоконнику: — Негодяй! Он все рассказал!

В эту минуту дверь с шумом открылась и вошла Мари Будон. Графиня подбежала к ней и, схватив ее за руки, спросила дрожавшим от волнения голосом:

– Мари, что случилось?

– Арзак арестован, — резко ответила Мари Будон.

Эта новость произвела на женщин страшный эффект: на несколько мгновений они лишились дара речи.

– Арестован! Арзак! — прохрипела наконец графиня. — Но это значит, что он признался, значит, он арестован как сообщник…

– Если так, то все кончено, все погибло! — пролепетала Теодора.

– Успокойтесь, Арзак ничего не сказал, — возразила Мари Будон.

– За что же он арестован?

– За то, что отпирался от всего.

– Ага! Как лжесвидетель?

– Именно, так что если хорошенько подумать, то этот арест, поначалу меня напугавший, нам на руку, поскольку он доказывает, что Арзак, самый важный и опасный свидетель, продолжает нам верить и пойдет на все, чтобы получить обещанную награду.

– С Арзаком все понятно, а как же другие?

– Другие любят деньги так же, как Арзак, все будут лгать более-менее связно, так что пусть судьи с адвокатами попробуют отыскать хоть малейший след.

– Итак, никто не сказал ничего опасного для нас? — спросила графиня.

– Не могу сказать, чтобы ничего, — ответила служанка с озабоченным видом.

– А!.. Кто же это сказал?

– Маргарита Морен.

– Тетка Арзака?

– Именно она.

– Против кого она давала показания?

– Против своего племянника.

– По какому поводу?

– По поводу цепи Юпитера, которую она нашла в кармане Арзака, при этом она громко обвиняет племянника, что он держал собаку во время убийства.

– Это ужасное свидетельство, Мари… Ах, как оно ужасно! — прошептала пораженная графиня.

– Мы находимся только в начале этой цепи переживаний и страхов, — сказала госпожа Марселанж. — Нам надо потихоньку к этому привыкать. Каждый день мы станем ждать чего-то ужасного. Отныне это наша судьба, и ей надо покориться.

– Тогда зачем оставаться, если мы можем бежать?

– Это было бы постыдно и низко, вы это знаете, матушка, мы этого сделать не можем.

– И чем же закончилось заседание? — поинтересовалась графиня.

– Очень странно. После ареста Арзака один из адвокатов Жака встал и потребовал, чтобы ввиду важности дела слушание было перенесено. Суд с этим согласился.

– Это дает нам время, — произнесла она, и в ее глазах блеснула радость. — А располагая временем и деньгами, можно достигнуть всего.

Это было любимое правило графини, которая верила в безграничную силу золота. Когда она произнесла эти слова, к ней вдруг вернулись вся ее смелость и самоуверенность.

– Послушайте, — сказала Мари Будон после продолжительного молчания, — я долго размышляла о нашем деле и, если хотите, выскажу вам свое мнение.

– Говори, Мари.

– Не будем стараться предвидеть все, что скажут против нас, не станем пытаться опровергнуть показания против Арзака по поводу белого порошка, цепи Юпитера и споров господина Марселанжа с Жаком Бессоном. Мы напрасно потеряем время. Лучше сосредоточим все усилия на том, чтобы доказать, что Жак был здесь вечером первого сентября. Если нам это удастся, то все остальные свидетельства против нас сделаются ничего не значащими.

– Да, конечно, мы должны сосредоточить на этом все наши усилия и подготовиться к этому самым серьезным образом. Сколько у тебя свидетелей, которые бы подтвердили присутствие Жака в Пюи вечером первого сентября, и кто они?

– У меня четырнадцать свидетелей: аббат Карталь, аббат Друэ, аббат Гед, Мариона Ру, Мариона Жибер, Бариола, Тусента Фабр, Сежалон, портной, Лоран, привратник семинарии, пристав Бонэ, два брата, Антуан и Марсель Вигуру, и, наконец, Роза Готье.

– Так много! — вскрикнула изумленная графиня. — И как тебе удалось?..

– Хитростью, деньгами, обещаниями и угрозами, смотря по обстоятельствам.

– Это много, — прошептала графиня. — И мне кажется возможным, что с таким количеством свидетелей мы сможем заронить сомнения в умы присяжных, а сомнение почти всегда приводит к оправданию подсудимого.

– Таким образом, вам кажется, что успех обеспечен?

– Да.

– Так вот, я придумала кое-что получше.

– Получше? Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, — ответила служанка, лицо которой осветилось дьявольской радостью, — я хочу сказать, что поставила судьям ловушку, в которую угодят самые старые и опытные из них.

– Остерегайся, Мари, твоя смелость иногда меня пугает. В чем же ловушка?

– Вы помните, что у вас в Шамбла, а потом и здесь два года назад работал матрасник Берар?

– Смутно припоминаю, но мне кажется, что его умственные способности…

– Заставляют желать много лучшего. Я рассчитываю именно на его простоту, вот почему его и выбрала.

– И какова же твоя цель?

– Как все крестьяне, он любит золото так, что готов повеситься за луидор. Ну, я дала ему пятьсот франков и обещала столько же, и знаете за что?

– За ложное свидетельство?

– Да, но на сей раз против Жака.

Графиня и ее дочь были поражены этим невероятным признанием.

– Ты с ума сошла, Мари? — спросила ее госпожа Марселанж.

– Судите сами, — просто отвечала Мари Будон, — и слушайте. Сегодня утром я целый час разговаривала с Бераром, и если вы одобрите мой план, он отправится к прокурору и скажет, что первого сентября около девяти вечера он возвращался от Лега, лардерольского аббата, у которого набивал тюфяки, и по дороге встретил Жака Бессона, с которым заговорил, но тот лишь ускорил шаг, не обратив на него внимания.

Графиня и ее дочь переглянулись, потом графиня возразила:

– Не понимаю, ведь это свидетельство льет воду на мельницу госпожи Тарад и ее брата.

– А вы предположите, что какой-нибудь другой свидетель станет опровергать Берара и ясно докажет лживость его слов. Тогда все убедятся, что Марселанжи подкупают свидетелей, чтобы осудить на казнь невинного человека, а это больно ударит по репутации госпожи Тарад.

– И кто же этот второй свидетель?

– Лардерольский священник.

– Как! Господин Лега согласился разыграть эту комедию?

– Ничуть не бывало. Господин Лега заявит, что Берар набивал ему тюфяки не первого сентября, а за неделю до этого. А поскольку вечером того дня, когда случилось… это дело, его приглашали в Шамбла, он прекрасно вспомнит все, что тогда происходило.

– Но Берара осудят за лжесвидетельство.

– Тогда он пойдет на попятный и признается, что его подкупили, чтобы он дал показания против Жака Бессона.

Сначала испугавшись смелости этого плана, графиня потом сочла его приемлемым и одобрила.

– Хорошо! — сказала Мари Будон. — Я пойду к Берару, и через час он отправится к прокурору.

Мари Будон хотела уйти, но в передней раздались шаги.

– Кто бы это мог быть? — поинтересовалась графиня.

– Не знаю, — изумленно ответила служанка.

– Значит, дверь на улицу оставалась открытой?

– Я так спешила рассказать вам о том, что происходило в зале суда, что забыла запереть дверь. Но это женские шаги: это может быть только Мариона Ру.

– Пойди и узнай.

Мари Будон побежала открыть дверь гостиной, но лицом к лицу столкнулась с женщиной, при виде которой она вскрикнула от удивления и испуга. С суровым лицом и гордо поднятой головой на пороге стояла мать Жака Бессона. Мари Будон смутилась от ее зловещего взгляда и невольно отступила назад.

– Кто такая эта женщина и кто позволил ей войти сюда? — надменно спросила графиня.

– Спросите у Мари Будон, — ответила Клодина Бессон, не делая ни малейшего движения. — Она вам скажет, кто я. А я вам скажу, зачем я пришла.

– Ну говори же, Мари, — порывисто обратилась графиня к служанке.

Мари Будон подошла к обеим дамам и сказала им на ухо:

– Это мать Жака.

– Эта женщина — мать Бессонов?

– Именно так.

Тогда графиня подошла к старухе, неподвижно стоявшей на одном месте, и сказала ей печальным и ласковым голосом:

– Милости просим, входите и садитесь.

Мать Жака вошла; на ее лице не дрогнул ни один мускул, словно оно было вырезано из камня.

– Садитесь, — повторила графиня, подвигая ей кресло. Потом, обратившись к служанке, сказала: — Мари, оставь нас.

Когда Мари Будон хотела выйти, старуха медленно повернулась к ней и спросила:

– Зачем? Разве она чего-то не знает? Пусть остается.

Обратившись к графине, она продолжала:

– Теперь я вам скажу, зачем я пришла.

Но вместо того, чтобы говорить, она, повесив голову, задумалась. Легкий шум прервал ее раздумья. Взглянув на графиню и на Теодору, она сказала, очевидно отвечая собственным мыслям:

– Да, я понимаю, две знатные дамы, гордые, надменные, а унизились до дел с бывшим свинопасом в их поместье! Было от чего вскружиться голове несчастного! Решили околдовать его во что бы то ни стало. Во что бы то ни стало — вот настоящее слово, потому что одна из этих гордых госпож, младшая, не отступила бы ни перед какой жертвой… Бедный Жак! Он вообразил, будто он любим!.. Любим! Кем? Госпожой Шамбла! Как ему было не сойти с ума! Он верил этому взгляду, который кружил ему сердце и голову, он не видел того, что лежало в глубине. А там была кровь, кровь повсюду, кровь в Шамбла и кровь в Пюи. Там ружейный выстрел, а здесь — эшафот!..

При этих последних словах дрожь пробежал по телу старухи, потом она несколько минут оставалась как бы в оцепенении; наконец она выпрямилась и, протянув руку к графине и ее дочери, прошептала в сильном волнении:

– Эшафот! Ах! Молитесь Богу, чтобы он не воздвигся, потому что Жак взойдет на него не один, клянусь вам его головой и головами его семи братьев!

После этой клятвы наступила мертвая тишина. Графини де Шамбла помертвели от ужаса. Они понимали, что из всех опасностей, угрожавших им до сих пор, эта являлась самой страшной и избежать ее было труднее всего. Через минуту Клодина Бессон продолжила:

– Вы хотели смерти господина Марселанжа, зачем? Я не знаю и не желаю знать, но для чего вы выбрали Жака, чтобы сделать из него убийцу?

– Но Жак не виновен в этом преступлении, — сказала наконец графиня, — как и мы не виновны в каком-то в странном обольщении, о котором вы говорили…

– А! Вы думаете, что всех одурачили и спрятали сор под коврик? Пройдите-ка по городу, и вы увидите, как теперь все относятся к госпожам Шамбла и как с ними поступят.

– Хотелось бы мне увидеть, — вскрикнула с негодованием графиня, — как они осмелятся выказать свое неуважение к нам!

Клодина Бессон презрительно взглянула на графиню, а потом проговорила:

– Послушайте, сударыня, вы отняли у меня сына и погубили его. Вы должны спасти его и возвратить мне. Я и его братья будем помогать вам всеми силами, но если Жака осудят и казнят, я предупреждаю вас, что через час вы и ваша дочь будете арестованы. У меня есть доказательства, которые позволят обеих вас приговорить к смерти.

– Но…

Клодина Бессон не дала графине договорить.

– На площади Мартурэ отрубят или три головы, или не отрубят ни одной — вот вам мое последнее слово.

Дамы побледнели от испуга. Они понимали, что никакие уговоры не смогут поколебать эту железную волю, эту холодную и неумолимую решимость. Графиня, однако, успела справиться с собой и, подойдя к матери Жака, сказала ей:

– Клодина Бессон, опомнитесь и не дайте одолеть себя мыслям, навеянным вашим огромным горем. Клянусь вам, что Жак невиновен, и вы, его мать, знаете это лучше всех остальных. Однако, несмотря на это, его могут осудить. Суд иногда совершает такие прискорбные ошибки, и если это случится, должны ли мы отвечать за это? Если Жака осудят, а он не произнесет ни слова против нас, не явится ли это самым убедительным доказательством нашей полной невиновности в этом деле?

– Жак виновен, он убил господина Марселанжа, который мешал вам и вашей дочери. Вы внушили ему мысль об убийстве, и вы вложили оружие в его руки. Как бы то ни было, он виновен. Но, как вы говорите, если он умрет, ничего не сказав против вас, значит, ему нечего сказать. Это не так. Нет, графиня, Жак ничего не скажет, потому что он человек с сердцем, неспособный изменить той… Вы понимаете меня, — сказала она, пристально смотря на госпожу Марселанж. — Он не скажет ни слова. Вот как вы думали, когда вам в голову пришла мысль об убийстве, и поэтому вы выбрали именно Жака. Но если он промолчит, то я расскажу все. Я расскажу и докажу… Словом, повторяю вам: три головы или ни одной, так оно и будет, — отрезала Клодина.

Снова наступило долгое молчание, нарушаемое лишь громким частым дыханием четырех женщин, бледных и сильно взволнованных.

– Вот что я хотела вам сказать, — продолжала Клодина Бессон, обращаясь к графине. — Но я пришла не только за этим.

– Чего вы хотите? Говорите, — поспешно отвечала графиня. — И если это зависит от меня…

– Да, это зависит от вас.

– Так говорите же.

– С тех пор, как несчастный сидит в тюрьме, вы хоть раз спросили себя, не нужно ли ему чего-нибудь? Вспомнили ли вы, что он еще очень слаб и очень болен?

Смущение обеих дам стало ответом на этот неожиданный вопрос.

– Нет, не так ли? — продолжала старуха с горечью и состраданием. — Вы об этом не подумали? Лишь бы он мужественно переносил все невзгоды, лишь бы он молчал до конца — вот что вас беспокоит! Но если ему плохо, если он плохо спит, кое-как ест, если терпит недостаток во всем, что необходимо больному, то вам-то какая печаль!

После небольшой паузы она продолжала:

– А я обо всем этом подумала. Я собрала его братьев, которые так бедны, что их считают ворами, они сложились, после чего я приехала в Пюи, купила все, что нужно несчастному, и принесла в тюрьму, радуясь за моего бедного Жака, который поймет, что мы его не забыли. Однако меня к нему не пустили, мне отказали во всем, меня почти оскорбили. Что же мне делать? Я бедна, и этим все сказано.

– Это постыдно! — прошептала госпожа Марселанж.

– Тогда, — продолжала Клодина, устремив на графиню твердый и прямой взгляд, — я сказала себе: «Две богатые, знатные дамы могут открыть все двери, даже ворота тюрьмы. Пойду к ним, они поймут, они сжалятся над несчастным и сумеют передать ему все, что нужно». Жак болен, графиня, я это узнала от тюремщика, который, наконец сжалившись надо мной, сказал мне об этом. Он смог явиться в суд только потому, что мужествен и тверд сердцем, что он вам и доказал вечером первого сентября, следовательно, ему очень нужно то, что я прошу вас для него сделать, и надо спешить.

– Клодина Бессон, а вы не подумали о последствиях, какие может иметь для нас поступок, о котором вы просите? Неужели вы не поняли, что все в Пюи могут помочь Жаку в тюрьме, все, кроме графинь де Шамбла?

В глазах старухи блеснул огонь, и она произнесла с еле сдерживаемым волнением:

– А я-то думала наоборот.

– Стало быть, вы не понимаете, что в глазах людей Жак виновен в убийстве господина деМарселанжа, и пока суд не докажет обратное, нам, жене и теще убитого, нельзя оказывать ему ни малейших знаков внимания, поскольку от этого может пострадать наша репутация, которая именно сейчас должна оставаться незапятнанной?

На миг мать Жака оцепенела от этих слов, а затем, дрожа от гнева, прошептала:

– Вы, кажется, говорите мне о своей репутации, ваше сиятельство? О репутации, когда речь идет о человеке, который по вашей милости вот-вот отправится на эшафот? Вы говорите с матерью этого человека… о своей репутации! Послушайте, графиня, вы приказываете Жаку стать убийцей, вы требуете, чтобы он для вас рисковал жизнью. Он не колеблясь идет на это, а когда речь заходит о том, чтобы передать ему, больному, что-то, что немного облегчит его страдания, вы боитесь рисковать своей репутацией…

Она умолкла, по-видимому, пытаясь обуздать свой гнев и негодование.

– Своей репутацией! — вскрикнула она наконец. — Ах! Вы подумали о ней слишком поздно, сударыня. Разве вы не знаете, какие шутки ходят о болезни, оставившей следы на лицах вас обоих, Жака и госпожи Марселанж? Пройдитесь по городу, и вы узнаете, какова ваша репутация!

Лицо Теодоры вспыхнуло при этих словах.

– Как! — прошептала графиня. — Они посмели говорить?..

– Говорили правду, — резко возразила Клодина Бессон.

Графиня промолчала. Теодора отвернулась, чтобы скрыть свое замешательство.

– Оставим же в покое вашу репутацию, — продолжала Клодина Бессон. — Скажите мне, хотите ли вы сделать для Жака то, о чем я вас прошу?

– Но ведь и мне могут отказать точно так же, как и вам.

– Этого не будет, я это знаю.

– Притом, повторяю, это будет опрометчиво, и суд сможет использовать это против нас.

– Может быть, для вас это опасно, но меня это не касается, это меня не трогает. Повторяю еще раз, подумайте и отвечайте: да или нет?

– А если я скажу «нет»? — отважно отвечала графиня, бросая украдкой взгляд на Клодину Бессон.

– В таком случае, — просто возразила крестьянка, — об этом узнает Жак, который, видя, какой монетой вы платите за его преданность, сможет много чего рассказать судьям, когда его вызовут на допрос.

Графиня вздрогнула.

– Ну что вы теперь скажете, ваше сиятельство? — спросила Клодина Бессон.

– Я сделаю то, о чем вы просите, и Жак не будет ни в чем нуждаться, — отвечала графиня.

– Когда?

– Завтра.

– Хорошо, прощайте.

Даже не поклонившись, она направилась к двери. Переступая порог, Клодина обернулась и нарочито медленно произнесла:

– Помните, три головы или ни одной на площади Мартурэ!

XXV

Графиня ла Рош-Негли осознавала все последствия, которыми для нее и ее дочери могла быть чревата оказанная Жаку Бессону помощь, однако она, ни секунды не колеблясь, решила сдержать обещание, данное его матери, поскольку поняла, что Клодина не шутит.

С приближением дня, когда Андре Арзак должен был предстать перед судом по обвинению в лжесвидетельстве, Мари Будон посоветовала сделать для него то же, что и для Жака, то есть кроме вещей переслать ему несколько золотых монет — лучшее средство для укрепления его характера. Сделать это поручили Жану Морену, человеку, всецело преданному Мари Будон. Этот человек, как челнок сновавший между Пюи и деревней Шамбла, преследовал двойную цель: во-первых, он вербовал свидетелей для дам, во-вторых, собирал все сплетни об убийстве господина Марселанжа.

Каждый вечер графиня и Теодора с нетерпением ждали той минуты, когда он сообщит им все эти пересуды. Они с ужасом думали о том, что вскоре все это прозвучит в суде. Дамы с трепетом признавались себе, что слова Маргариты Морен, пролившие пусть слабый, но все же свет на трагедию в Шамбла, ясно намекали на всех ее участников, до сих пор находившихся под косвенным подозрением. Теперь они начали понимать, что деньги не всесильны, и со страхом ждали дня, когда Арзака осудят за лжесвидетельство. Тогда станут допрашивать Маргариту Морен, простодушная откровенность которой приподнимала завесу лжи с бессознательной жестокостью ребенка, говорящего правду, не задумываясь о последствиях. Она повторит свои показания и о предложении отравить Марселанжа, и о цепи, найденной в кармане Арзака, и кто знает, какие выводы суд на сей раз сделает из ее слов.

Да и как на сей раз поведет себя пастух? Вполне возможно, что, пробыв несколько месяцев в предварительном заключении, он поймет, что его ждет во время долгих лет тюрьмы, куда он попадет за лжесвидетельство. И согласится ли он понести такое суровое наказание ради не очень большой суммы денег, которой к тому же не сможет воспользоваться? Ответы на эти вопросы, продиктованные логикой здравого смысла, повергали дам в ужас: Арзак вполне мог начать говорить правду, которая теперь являлась его спасением. Всеми этими размышлениями графиня поделилась Мари Будон.

– Ну, ты ничего на это не возразишь? — спросила госпожа свою служанку.

В ответ госпожа Негли ждала каких-нибудь ободряющих слов, но на сей раз Мари Будон ответила просто:

– Мне нечего возразить.

– Значит, ты разделяешь мои опасения?

– На сей раз разделяю.

– И… отчаиваешься?

– Нет, опасаюсь.

– Словом, ты думаешь, что ничего нельзя предпринять?

– Напротив, я уже предприняла кое-что.

– Ага! И что же?

– Я говорила с Маргаритой Морен.

– Ну?

– Все без толку.

– Может быть, ты недостаточно ей предложила?

– Она так проста, что не умеет обманывать, от нее так же невозможно добиться лжи, как апельсинов от яблони.

– Итак, ничего нельзя сделать для того, чтобы она изменила свои показания?

– Она не изменит ни слова, даже если бы речь шла о ее собственной жизни.

– И Будуль не приходит! — прошептала госпожа Марселанж.

– Еще не время.

– Что ты делала сегодня, Мари?

– Я сейчас от аббата Карталя. Сегодня на кухне у Марионы Ру собирается известная вам компания.

– В каком настроении сегодня ее гости после допроса Арзака и ее тетки?

– Все в том же.

– Ах, вот как! — произнесла графиня с выражением невольного удивления.

– Их вера в вашу невиновность непоколебима.

– Понимаю, — гордо сказала графиня. — Они убеждены, что урожденная ла Рош-Негли…

– Совсем не поэтому, — сказала Мари Будон.

– Что-что?

– Они вопреки всему будут уверены в вашей невиновности не потому, что вы богаты и могущественны, или оттого, что вы урожденная Шамбла и ла Рош-Негли.

– А отчего же?

– Оттого, что вы набожны. Я это увидела сегодня и теперь уверена в этих людях, как в самой себе.

– Не повлияли ли эти показания на мнение аббатов Карталя, Друэ и Геда?

– Никоим образом. Для них набожная женщина непогрешима. Я ручаюсь за аббатов и за их прислугу.

Легкий стук в дверь с улицы заставил обеих дам вздрогнуть.

– Что это вы пугаетесь малейшего шума? — удивилась Мари Будон. — Это Жан Морен.

Она вышла открыть и через несколько минут вернулась вместе с ним. Жан Морен поклонился дамам, силуэты которых он едва различал в темноте. Боясь соседей и прохожих, они принимали его каждый вечер, не зажигая свечей.

– Ну что? — с живостью спросила его Мари Будон. — Что ты слышал сегодня?

– Ничего хорошего, — ответил Будуль. — Я сегодня обошел все деревни и слышал разговоры, которые не принесут нам ничего хорошего, когда их перескажут перед судьями.

– О чем эти разговоры? — спросила Мари Будон.

– О Жаке.

– По поводу чего?

– По поводу одежды, которая была на нем вечером первого сентября.

– Да-да, — с живостью согласилась графиня. — Они к этому привяжутся, — и, обращаясь к Будулю, добавила: — И что же, по их мнению, на нем было?

– Шляпа, белая блуза и панталоны оливкового бархата.

– Именно, — прошептала госпожа Марселанж.

– И все те, которых ты слышал, говорили одно и то же? — спросила Мари Будон.

– Все.

– Вот это-то и плохо! — прошипела графиня сквозь зубы. — Если бы хоть кто-то сказал что-нибудь другое…

– Достаточно одного?

– Да, одного.

– Будут трое, — сказал Будуль.

– Трое? — вскрикнула графиня, тотчас обернувшись к нему. — Как это?

– О! Несколько бутылок вина и золотые монеты прочистили мозги трем приятелям, которые вдруг вспомнили, что несколько раз встречали Жака Бессона, одни до, другие после первого сентября и никогда не видели на нем панталон оливкового бархата, никогда.

– Вот это хорошо.

– Да, — продолжал Будуль. — Но я слышали другие разговоры… очень тревожные.

– Говори же! — закричала Мари Будон.

– Сегодня утром в лардерольском кабаке Матье Бессон спросил Перена, чем кончится процесс по делу его брата. «Я думаю, — отозвался Перен, — что Жаку отрубят голову». Тогда Матье Бессон закричал в кабаке, полном народу: «Это подлые дамы подбили его на это!»

При этих словах графиня вскочила со своего места и начала ходить по комнате, заламывая себе руки. Теодора оставалась спокойной и неподвижно сидела в кресле. Это напускное равнодушие раздражало ее мать, которая, желая дать выход кипевшим в ней чувствам, вскрикнула:

– Ты не слышала, Теодора? Или ты не поняла всей важности этих страшных слов?

– Я все слышала и все поняла, матушка, — холодно ответила Теодора. — Но я вам уже говорила, что теперь мы должны быть готовы слышать страшные известия и жить в постоянном страхе.

– Ты хладнокровна, дочь моя, — возразила графиня с жалкой иронией. — Ты очень хладнокровна, и это меня радует, потому что это хладнокровие позволяет тебе спокойно и безмятежно жить среди окружающей нас со всех сторон опасности и не обращать внимания на сгущающиеся над нами тучи.

– Ну и как там наш Арзак? — спросила Мари Будон Жана Морена. — Как он принял деньги и вещи, которые ты отнес ему от дам, и как решил себя вести, когда его приведут в суд?

– Вот ваши деньги, — сказал Будуль, положив на стол несколько золотых монет.

– Он отказался! — закричала графиня в отчаянии.

– О, вы не знаете Арзака, — возразил Будуль. — У него не хватило бы сил отказаться от золота.

– Так что же случилось? — спросила Мари Будон.

– Тюремщик не пустил меня к нему, вот и все.

Снова наступило молчание.

– Так и должно было случиться, — уныло сказала графиня.

Через минуту она продолжила, и в голосе ее слышалась покорность судьбе:

– Да, так и должно было случиться, потому что у Арзака было достаточно времени, чтобы все тщательно обдумать и понять, что в его же интересах сказать правду. И теперь преданность Жака, которая могла бы нас спасти, ровным счетом ничего не значит.

– Это почему? — с живостью спросила Мари Будон.

– А Клодина Бессон? — возразила графиня.

– Это правда, — прошептала служанка. — Что нам даст молчание сына, если мать заговорит… а она молчать не станет.

В эту минуту раздался стук в дверь.

– Кто бы это мог быть в такое время? — поинтересовалась графиня.

– Это, наверно, к аббату Карталю, — предположила Теодора.

– Постучали бы три раза, — сказала Мари Будон. — А я слышала стук только два раза; схожу посмотрю.

Она сбегала на кухню за свечой и пошла открывать. Через минуту она вернулась, держа в руке какую-то бумагу.

– Это к нам? — спросила графиня.

– К нам, ваше сиятельство. Вот что мне дали.

Мари Будон передала бумагу графине и поставила перед ней свечу. Та взяла письмо и быстро пробежала его глазами. Но после того, как она прочла его второй раз, глаза ее загорелись, кровь прилила к лицу; дрожа от негодования и гнева, она закричала:

– Вызов!.. Вызов нам! Явиться в суд!.. Кто же его послал?.. Ах! Эта дерзость переходит всякие границы! Кто? Она! Она! Госпожа Тарад! Наглая тварь!

– Возможно ли это, матушка? — вскрикнула Теодора с меньшим негодованием, но с большим испугом, чем графиня, потому что ее бил озноб при одной мысли явиться в окружной суд. — Вызов!

– Посмотри сама. К тому же это адресовано тебе, тебя госпожа Тарад через своего адвоката вызывает в суд, где она будет кичиться своим горем, а ты туда явишься в качестве обвиняемой.

Госпожа Марселанж схватила бумагу и быстро пробежала ее глазами.

– Это правда, — прошептала она дрожащим голосом. — Но меня вызывают как свидетельницу. — Уронив бумагу на пол, она прибавила, дрожа от волнения: — Я умираю при одной мысли явиться в суд перед лицом высшего общества нашего города, которое сбежится, чтобы поглазеть на меня, когда эта женщина станет наслаждаться моим унижением!

– Ты, ты, моя дочь, будешь унижена перед такой женщиной и перед такими людьми! — вскрикнула графиня. — Полно! Значит, все людские отношения изменились до неузнаваемости. Нет-нет, ты вспомнишь, что ты урожденная ла Рош-Негли де Шамбла, и сама раздавишь их всем величием своего имени, всем блеском своего титула.

– Но подумайте, матушка, о том, что может сказать Арзак и что он, несомненно, скажет. Смогу ли я тогда сохранить гордость и доброе имя, если эти открывшиеся факты навлекут на меня гнев толпы и, быть может, приведут к моему немедленному аресту?

При этих словах графиня бросилась к дочери в порыве материнской нежности и любви.

– Тебя же арестуют! — закричала она, заключая ее в объятия, и срывающимся голосом прибавила: — Я забыла об Арзаке.

После долгого молчания Мари Будон спросила почти шепотом:

– Уже поздно, ваше сиятельство, можно Будулю уйти?

Графиня кивнула.

– Уходи, а завтра мы тебя ждем в обычное время, — велела Мари Будон Жану Морену.

Потом, обратившись к своей госпоже, она сказала:

– Пора бы вам отдохнуть, ваше сиятельство.

– Да, Мари права, — повернулась графиня к дочери. — Нам очень нужен отдых… и силы для страшных испытаний, которые нам предстоят. Пойдем, Теодора.

Обе женщины пошли в свою спальню, в то время как Мари Будон провожала Жана Морена.

XXVI

В этом мрачном и полном загадок деле Пюи разделился на два лагеря: одни стояли за Марселанжей, другие были на стороне Шамбла. Каждая «партия» столь страстно отстаивала свою позицию, что в гостиных и даже в семьях постоянно велись споры, за малым не доходившие до рукоприкладства. Весь город только тем и занимался, что без конца обсуждал это дело, поэтому неудивительно, что все жители Пюи с нетерпением ждали дня начала слушаний о лжесвидетельстве, поскольку в результате этого процесса суд должен был установить истину и, как следствие, невиновность или виновность графинь де Шамбла.

И вправду, если Арзак, подкупленный дамами, лгал, маловероятно, чтобы он позволил осудить себя ради их спасения. Следовательно, если он признается, что поддался подкупу, то это будет означать одно — вину матери и дочери. Если же молодой пастух будет упорно настаивать на своих прежних показаниях, то невиновность графинь де Шамбла сделается очевидной. Не подозревая, что они суть не что иное, как послушные орудия Мари Будон, аббаты Карталь, Друэ и Гед, с искренней убежденностью расположившие набожных людей и высшее общество Пюи к госпожам Шамбла, во всеуслышание утверждали, что вечером первого сентября Жак Бессон находился в доме графинь де Шамбла. Потом, опять же под влиянием Мари Будон, аббаты настраивали общественное мнение против госпожи Тарад, описав ее вольнодумной особой без правил, без веры, кознями спровоцировавшей арест Жака Бессона, желая тем самым бросить тень на его хозяек, графинь де Шамбла.

Итак, у обоих семейств имелись свои приверженцы, враждебно настроенные к своим оппонентам: аристократия и духовенство поддерживали графинь де Шамбла, буржуа и простой народ были на стороне Марселанжей. Все эти перипетии дамам подробнейшим образом пересказывал аббат Карталь. Таким образом, они каждый день узнавали, кто на чьей стороне и у кого сторонники влиятельнее и могущественнее.

Но это внешнее спокойствие скоро кончилось, поскольку от «борьбы партий» им пришлось вернуться к Андре Арзаку и Клодине Бессон. Произнеси они хоть одно слово, и оно станет для графинь де Шамбла смертным приговором. В такой ситуации графиня и ее дочь начали бояться всего на свете. Говорили, что адвокат Марселанжей — восходящая звезда адвокатуры Лиможа, и графиня чрезвычайно опасалась молодого Теодора Бака, считая его чуть ли не злым гением. К тому же она ничего не смогла о нем разузнать. Никто в Пюи понятия не имел, кто он такой, что придавало ему ореол таинственности, повергавший графиню в еще больший ужас.

Госпоже Негли также не давали покоя слова Клодины Бессон: «Пройдитесь по городу, и вы узнаете, какова ваша репутация!» Она все больше хотела знать, как в городе относятся к ней и к ее дочери, поскольку это отношение напрямую влияло на присяжных и даже на судей. Постоянно преследуемая этой мыслью, графиня решила сделать несколько визитов по соседству вместе с дочерью, которая сначала долго отговаривала мать, но потом согласилась с какой-то фатальной обреченностью.

Когда они вышли из дома, было около четырех часов дня. Не успели они пройти и пятидесяти шагов, как их окружила толпа зевак, и графиня тотчас пожалела о своем решении.

– Вернемся, матушка, вернемся, умоляю вас! — твердила Теодора тихим голосом, вся дрожа от страха.

– Вернуться — значит бежать, — ответила графиня, в которой гордость преобладала над всеми остальными чувствами. — Это значило бы пойти на поводу у черни. Напротив, надо идти, высоко подняв голову.

Несмотря на мольбы дочери, графиня твердой поступью направилась к растущей с каждой минутой толпе зевак, почтительно расступившейся при ее приближении.

– Вот видишь, — торжествуя, сказала графиня, — эти люди понимают, что они ниже нас, и всегда готовы склониться перед нами, в то время как мы всегда помним о своем положении.

Но через пять минут толпа любопытных удвоилась, и скоро обе женщины услышали глухой ропот, потом странные, неизвестные им слова, об отвратительном значении которых они смутно подозревали, ловя там и сям грубую шутку и циничное замечание насчет подозрительной схожести следов оспы, обезобразившей благородную госпожу Шамбла и ее бывшего свинопаса. Чем дальше они продвигались, тем больше становилась толпа, тем более грубые раздавались реплики. Наконец народное негодование переросло в крики и свист, что было куда унизительнее, чем все остальное, поскольку для чванливых и высокомерных людей нет ничего хуже стыда.

Дамы были смертельно бледны. У Теодоры кружилась голова, зубы стучали, перед глазами плыл туман. Она шла, вздрагивая от криков, и шаталась как пьяная. Графиня, губы которой посинели, делала невообразимые усилия совладать с собой и вспомнить хоть один дом, где бы они могли укрыться от своих палачей. Но странное дело, она вдруг забыла имена хорошо знакомых ей людей, у которых они с дочерью регулярно бывали, хотя с десяток таких домов находились на их пути. От криков и оскорблений мысли госпожи Негли путались, и перед ее глазами вставали картины одна ужаснее другой. Запыхавшиеся, обезумевшие, словно лани, чувствующие позади себя дыхание свирепой гончей своры, они шли, не смея остановиться.

Так они добрались до окраины города, до крутого спуска, что вел к мосту. Преследовавшая их толпа учинила настоящую охоту — нечто смешное и постыдное, варварское и унизительное. Крик, хриплый, свирепый, грозный, как рычание тигрицы, чьи детеныши в опасности, вдруг заглушил гогот и свист. Улюлюканье прекратилось, как по волшебству. Потом какая-то женщина бросилась к жертвам, схватила их за руки и заставила обернуться лицом к толпе.

– Куда это вы идете? — спросила она гневным голосом. — Вы ошиблись дорогой. Пожалуйте сюда, и пусть только кто-нибудь осмелится преградить вам путь!

Этой женщиной была Мари Будон. С пылающим лицом, сверкающими глазами, с судорожно подергивающимися губами, она вызывающе смотрела на толпу, дотоле столь грозную, а теперь тихую и безмолвную.

– Пойдемте же! — сказала она, обращаясь к своим хозяйкам.

Она прямо пошла на толпу в сопровождении дам, и, подчиняясь ее неустрашимости, люди медленно расступались. Вдруг какой-то пьяница преградил им путь и, бросив дерзкий взгляд на госпожу Марселанж, подбочениваясь, крикнул:

– Позвольте, без моего разрешения пройти никак нельзя!

Мари Будон подошла к нему, взглянула прямо ему в лицо и сказала с напускным спокойствием, которое обмануло простолюдина:

– В самом деле? А что надо сделать, чтобы получить это разрешение?

– Я должен поцеловать эту бабенку, — и он указал пальцем на Теодору.

– Да-да, пусть он ее поцелует! — закричали грубые и насмешливые голоса.

– Ах, сколько оскорблений! — прошептала Теодора, у которой потемнело в глазах. — Я этого не переживу!

– Так мы без этого не пройдем? — спросила Мари Будон с легкой дрожью в голосе.

– Нет, — грубо ответил горожанин. — И непонятно, с чего это она нос воротит. Разве я хуже Жака Бессона?

Не успел он договорить, как Мари Будон отвесила ему звонкую пощечину. Дамы отступили, испугавшись ее смелости, потому что разгоряченная толпа могла растерзать их на куски. Мари, скрестив руки на груди, не спускала глаз с негодяя, на лице которого читалась не злоба, а удивление. Этот окаменевший от неожиданности исполин был так смешон, что толпа разразилась громким хохотом. Напряжение спало, и настал благоприятный момент, которым Мари Будон поспешила воспользоваться.

– Скорее, скорее! — сказала она своим хозяйкам.

Вскоре они вернулись домой.

– О! Негодяи! Негодяи! — закричала графиня, упав в кресло и закрыв лицо руками.

В ее надменной душе всегда соседствовали гнев и гордость.

– Бедная Мари! — воскликнула госпожа Марселанж. — Без тебя бы мы погибли. Твоя преданность спасла нас.

– Они бы не посмели, — проговорила Мари Будон, пожимая плечами, и после короткого раздумья добавила: — Надо этим воспользоваться.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Вы хотели узнать мнение толпы и теперь знаете его, следовательно, вам известно, как вас примут завтра, когда вы явитесь в суд.

– Да, я не могу думать об этом без страха, Мари.

– Можно ли вам идти туда, чтобы вас опять оскорбила эта низкая чернь? Нет, вам туда идти не нужно.

– Что ты, Мари, это невозможно!

– Невозможно! Нет, это всего лишь трудно, поэтому нельзя терять время на болтовню, и я сейчас же возьмусь за дело.

– Куда ты идешь?

– Вы это узнаете чуть позже.

– Повторяю тебе, это невозможно, Мари.

– Ну, это мы еще увидим, и если у меня не получится, я от этого не умру.

Она направилась к двери.

– По крайней мере, ты не подвергаешься никакой опасности? — закричала госпожа Марселанж.

– Не больше, чем вы, — и вполголоса добавила: — Не пройдет и часа, как вы узнаете, в чем дело. Я же надеюсь на лучшее.

XXVII

На другой день, 10 августа 1842 года, обе графини де Шамбла, стоя за решетчатыми окнами, с ужасом смотрели на толпы народа, волновавшегося у здания суда, где должны были начаться слушания о лжесвидетельстве. Госпожа Марселанж, одетая во все черное, готовилась через несколько минут явиться в суд, который уже успел сложить о ней предубежденное мнение, и предстать перед публикой и госпожой Тарад.

Графиня выглядела бледнее и печальнее, чем обычно. Она еще не пришла в себя после страшной вчерашней сцены, постоянно встававшей у нее перед глазами. Она видела, как толпа волновалась, кишела и ревела, как многоглавое чудовище, готовое растерзать ее и ее дочь своими когтями. Кроме оскорбленного самолюбия, ее обуревало еще одно чувство: она волновалась за дочь, которой предстояло явиться перед этим народом, который лишь вчера так оскорбил ее. При мысли об опасности, которая могла угрожать дочери, она вдруг обняла ее и прижала к себе.

– Я не могу пойти вместе с тобой, — вскрикнула она, — потому что эти негодяи ненавидят меня и мое присутствие только усугубит твое положение. Но там будет Мари Будон, она спокойна и тверда… Но где же она?

– Она уже целый час как ушла.

– Ушла в такое время! Зачем?

– Затем, чтобы постараться избавить меня от того, чтобы я являлась в суд перед этим грубым народом.

– Она сошла с ума, это невозможно!

– Я говорила ей, но вы же знаете ее упорство: когда дело идет о нас, она способна на невозможное.

Дверь гостиной открылась, и вошла Мари Будон. Она раскраснелась и запыхалась.

– Пробило двенадцать часов, — обратилась она к Теодоре, не давая себе времени перевести дух. — Заседание сейчас начнется; вам нельзя медлить, пойдемте.

Теодора вздрогнула, увидев, что исчезла смутная надежда, за которую она цеплялась изо всех сил.

– Вот видишь, — сказала она служанке изменившимся голосом, — вот видишь, что это невозможно.

Мари Будон пожала плечами.

– Это мы еще увидим, — возразила она. — Я узнала, — повернулась она к графине, — что будут журналисты из Парижа, стенографы, как их называют. Я договорилась с одним из них, и он запишет и принесет вам то, что я не смогу запомнить, то есть все реплики адвоката Марселанжей.

– Ах, как ты все прекрасно придумала, Мари! — восхищенно вскричала графиня.

– Пойдемте, — обратилась Мари Будон к Теодоре. — Нам нельзя терять ни минуты, пойдемте.

– Дочь моя, — сказала графиня, — помни то, что ты вчера сказала судебному следователю, и не отступай от этого ни на шаг. На допросе в суде малейшее отклонение может стать гибельным для нас.

– Это бесполезно, — возразила Мари Будон, с нетерпением ожидавшая свою хозяйку.

Теодора вышла с Мари Будон, поцеловав мать, которая осталась стоять в каком-то оцепенении и шептала, запинаясь:

– Боже мой! Боже мой, что там будет? Какая же она вернется? — и, словно боясь собственных слов, прибавила: — Только бы она вернулась… Кто знает, что скажет Арзак?

Госпожа Негли бросилась к окну и жалобно пролепетала:

– Я хочу ее видеть… может быть, в последний раз!

Вдруг в припадке бешеного отчаяния она закричала, подняв руки к небу:

– Что же я сделала, боже мой! За что мне такие терзания?

А теперь перенесемся в зал суда, куда вошла Мари Будон, предварительно проводив свою хозяйку до скамьи свидетелей. В зале заседаний находился Арзак, и Мари могла видеть его. Она все пыталась прочитать на его лице решимость. Он улыбался и вправду выглядел решительным, но на что он решился? Отказаться от своих прежних показаний или упорно стоять до конца? Этим вопросом терзалась и Мари Будон, и публика в зале.

Подсудимого защищал Гильо, адвокатом Тюрши де Марселанжа выступал Теодор Бак. Госпожи Тарад в зале не было. Наконец вызвали Арзака, и начался допрос, из которого мы приведем самые интересные места. Сначала его спросили, когда и как он познакомился с Жаком Бессоном. Все напряженно ждали его ответа, поскольку знали, что от него станет зависеть все его дальнейшее поведение.

– Я не знал Жака Бессона до тех пор, пока не перестал работать на господина Марселанжа, — ответил Арзак.

Публика не знала, что и думать. Председатель продолжал:

– Не говорили ли вы Маргарите Морен, что Жак Бессон предлагал вам шестьсот франков за то, чтобы вы подсыпали яд в суп господина Марселанжа?

– Никогда не говорил. Моя тетка Морен — женщина недалекого ума, и если вы будете ей верить, то она вам еще много чего про меня расскажет.

– Вы не отдавали вашей тетке цепь собаки из замка Шамбла?

– Я нашел эту цепь в лесу, — спокойно проговорил Арзак. — А поскольку есть много похожих цепей, я не знал, чья она и откуда.

Теперь все поняли, как он поведет себя дальше.

– Он не признается! Он ничего не скажет! — шептали со всех сторон.

Мари Будон перевела дух и отерла пот со лба.

– Почему, — продолжал председатель, — вы раньше отрицали, что отдали эту цепь Маргарите Морен?

– Потому что я забыл, — сказал Арзак, нисколько не смущаясь, что ответы явно противоречили друг другу.

– Не говорили ли вы, что вам известно нечто чрезвычайно важное, но вы никогда об этом не расскажете?

– Если я это и сказал, то потому, что все постоянно донимали меня расспросами, а жандармы поили вином, чтобы заставить меня говорить.

Линия поведения Арзака стала очевидной — он упрямо придерживается своих прежних ложных показаний, доводя ложь до циничного бесстыдства. Все указывало на то, что он делает это намеренно, отдавая себе отчет в возможных последствиях. Никто не мог понять странного упорства молодого пастуха, никто, кроме Мари Будон, знавшей, что вся сила и смелость Арзака основаны на алчности.

Далее вызвали свидетеля Мишеля Сулье, мужа Маргариты Морен и дядю подсудимого. Его встретили с огромным вниманием, поскольку ждали от него какого-то важного признания или подтверждения показаний Маргариты Морен. С этой точки зрения каждое слово Мишеля Сулье имело огромный вес, поскольку только показания Маргариты Морен могли уличить Арзака в лжесвидетельстве, а также, весьма возможно, и в сообщничестве. Пастух понял важность показаний своей тетки и поэтому постоянно пытался представить ее женщиной небольшого ума, болтливой и непоследовательной. Свидетельство Мишеля Сулье, человека честного и здравомыслящего, должно было или опровергнуть показания его жены, или подтвердить их. Арзак стоял неподвижно, сжав тонкие губы и даже не думая скрывать охватившего его волнения.

– Арзак отдает моей жене на хранение свое белье и одежду. Однажды он отдал ей цепь собаки из замка Шамбла, и моя жена надела эту цепь на свою козу. В другой раз она нашла в кармане Арзака четыре пули, одну из которых представила в суд. Арзак рассказал мне, что видел сильную ссору Жака с господином Марселанжем. Жак угрожал хозяину косой, но Марселанж ушел, хотя у него было ружье, и не стал доводить это до беды. Об этой ссоре Арзак мне сказал, что, по его мнению, Жак вытеснит своего хозяина. Арзак мне также рассказывал о своем визите к госпоже Марселанж. Эта дама, накормив и напоив его, говорила ему так: «Бедный Арзак, ты должен молчать обо всем, что видел и слышал, а когда мы переселимся в замок, мы обеспечим тебя на всю жизнь», — проговорил Мишель Сулье тоном человека, которому нечего скрывать.

Эти слова, отличавшиеся наивной честностью, поразили публику. Бледное лицо Арзака искривилось гримасой злости — он лучше, чем кто бы то ни было, понял роковую роль этих показаний.

– Подсудимый, — обратился к нему председатель, — свидетель говорит, что у вас были пули.

Арзак уже вернул себе былое хладнокровие.

– Это неправда, — ответил он. — Может быть, моя тетка сама их купила.

– Зачем вашей тетке покупать пули?

– Не знаю, у нее столько причуд…

Допросили Маргариту Морен, жену Сулье, и она подтвердила показания мужа:

– На другой день после убийства Арзак отдал мне цепь собаки, прося где-нибудь ее спрятать, пока он не придет за ней. Он сказал мне, что нашел эту цепь, что это цепь собаки из замка, которая иногда с ним гуляла. Я, ничего не подозревая, взяла цепь и повязала ее на шею козе. В тот же день я узнала об убийстве и почуяла неладное. Потом я нашла в карманах Арзака четыре пули и спросила, откуда он их взял. Он ответил, что их ему дал Будуль, и прибавил: «Такими пулями убили господина Марселанжа».

Казалось, что после этих показаний ни у кого не должно было остаться ни малейших сомнений, что они убийственным образом свидетельствуют против Арзака. Ничуть не бывало! Пастух самоуверенно заявил:

– Охота вам верить моей тетке! У меня никогда не было ни белого порошка, ни пуль! Может быть, моя тетка купила и то и другое, почем я знаю! Вы же видите, что она сумасшедшая! Она сама не знает, что говорит.

Маргарита Морен с жаром возразила:

– Я сказала правду и не отступлюсь! Я денег не брала, а он взял.

– Подсудимый, — спросил председатель Арзака, — откуда у вас сто франков, как вы сами говорили, украденные вами?

– Эти сто франков, — спокойно ответил Арзак, — я накопил из своего жалованья.

– Не было у него денег! — вскрикнула Маргарита Морен. — А через несколько дней после смерти господина Марселанжа они у него появились. Он купил холста и дал мне взаймы десять фраков. Денег у него куры не клевали.

После показаний Антуана Перена, Жана Гоштейна, Пьера Морена, бригадира Жеранта, Жака Сулона, Мари Фор, Мари Шовэ, Клода Рейно, Шабрие, Марианны Тарис, подтвердивших показания супругов Сулье, жандарм Эме Фор ответил на вопрос председателя:

– Подсудимый сказал мне, что если ему дадут хорошее место, то он расскажет все. Я поспешил сообщить об этом господину прокурору, который тотчас пришел и при котором Арзак повторил те же слова.

Все ожидали, что Арзак станет отпираться, но не тут-то было! Его ответ оказался столь наглым, что граничил с безумием:

– Прокурор предложил мне хорошее место, если я стану свидетельствовать против Жака Бессона и уйду от господина Берже, который мешал мне разобраться в этом деле.

Эта ложь, слишком грубая для того, чтобы кого-нибудь обмануть, вызвала в зале громкий ропот негодования и возмущения. Шум вдруг утих, но публика заволновалась с новой силой, когда стало известно, что вызывают вдову Марселанж. Все устремили взгляды на ту дверь, откуда появлялись свидетели: в нее вошла вдова убитого. На ее бледном лице со следами оспы читалось волнение, глаза покраснели и опухли. Толпа с жадным любопытством ждала, как эта аристократка поведет себя перед лицом суда, и тайно желала насладиться ее унижением. Но вот странно! Мари Будон ликовала и радовалась…

Председатель пригласил госпожу Марселанж подойти, но прежде чем она успела сделать шаг, Гильо, адвокат Жака Бессона, поднялся и подал протест. Он заявил, что не знал о допросе этой свидетельницы, так как ему не сообщили об этом. Суд постановил, что вдову Марселанж допрашивать не станут, после чего в полной тишине она удалилась, обманув ожидания публики. Прокурор объявил, что огласит данные ею показания. Не успел он начать чтение, как Мари Будон выскользнула из зала суда. Она пошла проводить госпожу Марселанж домой и в случае необходимости защитить ее от оскорблений.

XXVIII

Когда госпожа Марселанж в сопровождении Мари Будон вошла в гостиную, где находилась графиня, та, видевшая сквозь ставни, как ее дочь проходила по переулку, бросилась к ней и долго обнимала ее, не будучи в состоянии произнести ни слова, а потом, вдруг отступив назад, пристально посмотрела на дочь и спросила:

– Ну что?

Этот вопрос, такой короткий и неопределенный, заключал в себе тысячи других вопросов, полных жестоких сомнений и тоски. Пока Теодора, задыхаясь от волнения, медлила с ответом, Мари Будон проговорила:

– Разве я вам не сказала, что она не подвергнется унижению предстать перед судьями и чернью?

– Но это было невозможно, — удивилась графиня.

– Я говорила это ей так же, как и вы, матушка, — возразила госпожа Марселанж, — но я начинаю думать, что для нее нет ничего невозможного.

– Как! У нее получилось?

– Удалось, матушка.

– Но каким образом? Как она смогла?

– Я знаю не больше вас.

– Говори же, Мари, как ты это сделала.

– Очень просто, — ответила Мари Будон. — Я решила пойти к Гильо, адвокату Жака, и рассказала ему, что произошло вчера, что Теодора может подвергнуться еще и худшим оскорблениям, если ее обяжут говорить перед этой чернью, и Гильо придумал, как этого избежать.

Госпожа Марселанж объяснила тогда матери возражения Гильо, по требованию которого суд решил, что прочтут ее письменные показания.

– Бедная Мари! — воскликнула графиня, пожимая руки своей служанке. — Я спрашиваю себя, на что только не способна твоя преданность.

– Надо только делать дело и верить в успех, вот и весь секрет, — заключила Мари Будон.

Когда все немного успокоились, графиня стала сожалеть, что не знает того, что происходит в зале суда, и как бы ей хотелось знать все подробности.

– Я охотно вернулась бы туда, — сказала Мари Будон, — но мне трудно будет пробраться сквозь толпу, да и зачем? Ведь скоро мы все равно все узнаем от журналиста, включая слова адвоката Марселанжей.

– Да, — прошептала графиня. — Мы узнаем все, что будет говорить этот Бак, о котором мы несколько дней назад слыхом не слыхивали, и он тоже о нас ничего не знал. Но эта гадина госпожа Тарад науськала его на ненависть, так что теперь он припишет себе осуждение бедного пастуха.

– Только бы он ограничился Арзаком! — сказала госпожа Марселанж.

– О чем это ты? — с живостью спросила графиня.

– Говорят, что эти адвокаты много себе позволяют. Вдруг он ополчится и на нас?

– Не посмеет! — вскрикнула графиня. — В этих слушаниях речь идет только об Арзаке и Жаке Бессоне, и этот адвокат, как бы дерзок он ни был, не посмеет намекнуть на нас.

– Я думаю, что вы правы, матушка, но мне бы очень хотелось узнать, что он там говорит.

– Стенограмма будет у нас через час после заседания, — сказала Мари Будон.

– Когда же они наконец закончат? — вскрикнула графиня, взглянув на решетчатые окна, выходившие на здание суда.

Госпожа Марселанж и Мари Будон тоже подошли к окну, с таким же нетерпением ожидая конца заседания, где речь шла не только о чести благородных дам, но и об их жизни.

Через час публика начала выходить из зала суда. Все наперебой обсуждали происшедшее, и в обрывках фраз женщины уловили два имени: Андре Арзак и Бак. Когда двое мужчин проходили у них под окнами, дамы услышали следующий диалог.

– Десять лет! — воскликнул один. — Это жестоко.

– Никоим образом, — возразил другой. — Он их заслужил.

– А ты видел, как этот юрист говорил с судьями?

– Да, у адвоката язык хорошо подвешен.

– Он не боится говорить что думает.

– Его зовут Бак?

– Да, Теодор Бак.

– Он говорил такие вещи, что у меня аж челюсть отвисла.

– Еще бы! Даже судьи дрожали, а когда он заговорил о…

Конец фразы затерялся в шуме.

– Что мог сказать этот человек? — встревоженно прошептала графиня.

– Скоро узнаете, — заявила Мари Будон. — Я ухожу и вернусь через час со всеми подробностями.

Настала ночь, графиня и ее дочь с нетерпением ждали возвращения служанки. Наконец послышался шум, громко хлопнула дверь, потом на лестнице послышались быстрые шаги.

– Это она! — вскрикнула графиня, бросаясь к двери.

Мари Будон вошла, держа в руке несколько листов бумаги. Она раскраснелась, по ее лбу струился пот.

– Вот, — сказала она, отдавая бумаги графине, — здесь все.

Графиня взяла их дрожащей рукою и отдала дочери.

– Теодора, — сказала она взволнованным и дрожащим голосом, — у тебя зрение лучше моего, возьми и читай, читай скорее!

Все трое сели поближе к лампе. Госпожа Марселанж начала просматривать листки, быстро пробегая вопросы, которые служанка пересказала графине и ей, и остановилась только на своих собственных показаниях.

«Вдова Марселанж удалилась, и прокурор прочел ее письменные показания.

С.: Знаете вы что-нибудь о преступлении, приписываемом Арзаку?

М.: Я не знаю Арзака.

С.: Согласно показаниям свидетелей, когда Жака Бессона арестовали, вы посылали ему в камеру передачи. Подобные поступки столь высокопоставленных особ, как вы, оскорбляют приличия и общественную нравственность.

М.: Это правда. Когда Жака Бессона посадили в тюрьму, я послала ему кровать, поскольку он еще не оправился после болезни. Правда и то, что я постоянно посылала ему еду.

С.: Я должен заявить вам, что с вашей стороны подобные поступки оскорбляют все правила общественной нравственности, поскольку речь идет о подозрениях. Жак Бессон обвиняется в убийстве вашего мужа, а когда суд кого-то обвиняет, на это есть веские основания. Жена должна прислушиваться к ним, когда речь идет об убийстве ее мужа.

М.: Я всегда думала, что Жак Бессон не виновен в преступлении, приписываемом ему, и хотела, как и суд, найти виновного. Я даже предлагала судебному следователю помощь деньгами в раскрытии этого преступления.

С.: Точно ли известно вам, что Жак Бессон был в Пюи вечером первого сентября 1840 года, в день преступления?

М.: Жак Бессон был в Пюи вечером первого сентября 1840 года. Он начал вставать с постели за три или четыре дня до этого.

После чтения этих показаний слово взял прокурор. Он перечислил факты, касающиеся обвинения, предъявляемого Жаку Бессону, многочисленные улики, доказывающие сообщничество Арзака и лживость его показаний. Он также коснулся пренебрежения к присяге, столь распространенного в деревнях. При каждом обвинении пастух грозно возмущался, отпирался, сжимал кулаки; его с трудом удерживали.

Защищал подсудимого Гильо. По его мнению, показания Арзака не могут сами по себе считаться ложными, поскольку проблема состоит в том, чтобы узнать правду. Противное его показаниями не доказано. Пастух не может ничего сказать, потому что ничего не знает. Какие имеются доказательства того, что Арзак действительно говорил то, что утверждают другие? Какое доверие может быть к свидетелям, которые, весьма возможно, подкуплены родными Марселанжа?»

– Теодора, — сказала графиня с торжествующим видом, — заметила ли ты, что прокурор в своей обвинительной речи постоянно доказывал виновность одного Арзака и что в его речи нет ни малейшего намека на нас?

– Действительно, матушка.

– Я была уверена, — гордо вскрикнула графиня, — что никто не осмелится высказаться против урожденных ла Рош-Негли! — и после недолгого молчания добавила: — Продолжай, Теодора.

– Это возражения Теодора Бака, адвоката Марселанжей.

– Ага! — произнесла графиня.

– Речь очень длинная, — заметила госпожа Марселанж. — Что он мог сказать?

– Не стоит расстраиваться из-за его слов, — сказала графиня.

Она вдруг замолчала, подперла подбородок рукой, и на ее озабоченном лице отразились одолевавшие ее мрачные мысли. Графиня думала совсем о другом. Дочь заметила это после первых же слов матери.

– Теодора, — произнесла графиня, — кроме показаний Мишеля Сулье и Маргариты Морен меня поразили свидетельство Марианны Тарис и вопросы адвоката Марселанжей, заданные Арзаку. Потрудись прочесть.

Госпожа Марселанж разыскала эти листки и начала читать.

«МАРИАННА ТАРИС, двадцать лет:

– Месяц или полтора после преступления Арзак сказал мне, что Жак давал ему яд. При этом он просил меня никому об этом не говорить, прибавив, что это просто зола, завернутая в бумагу. В тот же вечер и на другой день он снова просил меня никому не говорить о том, что он мне рассказал.

АРЗАК: Это неправда.

МАРИАННА ТАРИС: Это истинная правда: он мне сказал это именно тогда, когда собирают картофель; я пасла скот на лугу.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Почему вы так дрожите? Разве вы говорите неправду?

СВИДЕТЕЛЬНИЦА: Все, что я говорю, истинная правда.

АРЗАК (с торжеством): Мне ясно как день, что она лжет. Очень может быть, что ты говоришь правду, но ты лжешь, когда говоришь, что я был на том лугу, я был совсем в другом месте. Вы сами, господин председатель, сказали ей, что она говорит неправду и дрожит.

Бак задал Арзаку несколько вопросов.

– Арзак, вы приходили к графиням де Шамбла просить прощения, что не послушались их, и не кормили ли вас там?

– Кормили.

– Однако во всех предыдущих показаниях вы настаивали, что никогда не пили и не ели в доме графинь де Шамбла. Почему?

– Я не помнил и потому не мог говорить. Я не мог бы сказать и теперь, если бы не помнил.

– Когда вы просили прощения, говорила ли вам госпожа Марселанж: „Все твои родственники против меня“?

– Говорила.

– Не прибавила ли она: „Если ты не скажешь ничего, что ты знаешь, то, когда я вернусь в Шамбла, ты будешь обеспечен на всю жизнь“?

– Нет, она этого не говорила.

– Однако вы сказали Матье Морену и вашему дяде Сулье, что она это говорила».

После чтения наступило молчание.

– Мое предчувствие не обмануло меня, — прошептала графиня. — Все это очень важно, — и, обращаясь к дочери, прибавила: — Что ты думаешь о поведении Арзака?

– Он ведет себя непонятно.

– И в то же время очень опасно. С какой стати он обвиняет всех свидетелей во лжи? Подобные обвинения могут обернуться против него и против нас.

– Арзак себе на уме, — сказала Мари Будон. — Некоторые будут его порицать, как и вы, в том, что он называет всех свидетелей лжецами, но многие крестьяне, которым уже известны проделки Марселанжей, ему поверят. Он это знает и поэтому все отрицает, будучи уверен, что это пойдет во вред нашим врагам.

– Возможно, — согласилась графиня. — Тебе и ему лучше знать, как воздействовать на крестьян.

Обратившись к дочери, она сказала:

– Теперь посмотрим обвинительную речь наших врагов.

– Читать? — спросила госпожа Марселанж со странным чувством опасения.

– Конечно, — ответила графиня с равнодушным видом. — Ведь она выражает мнение Марселанжей, и все их чувства, ненависть и ложь проявятся в словах их адвоката. Прочти же его речь, прочти до конца, не пропуская ни одной строчки.

Госпожа Марселанж начала читать этот удивительный образчик красноречия, который мы приведем целиком, во-первых, потому, что он имеет самое прямое отношение к нашей драме, во-вторых, потому, что это необходимо для развития нашего рассказа:

– «Господа присяжные! Мы должны исполнить суровую обязанность. Нам впервые поручено не благородное и великодушное дело защиты, поэтому мы не без волнения надели мантию обвинения. Мы поняли, что теперь, как никогда раньше, мы должны руководствоваться благими побуждениями и нами должен управлять только рассудок, не допускающий поспешных суждений. В этот судьбоносный час, когда после долгих размышлений мы станем вас просить осудить подсудимого, наша уверенность тверда, и мы просим от вас такого правосудия, которое было бы вас достойно.

Когда совершено какое-нибудь преступление, суд пытается найти виновных, но сколько ему надо приложить стараний для того, что бы со всей тщательностью изобличить преступников, которые всячески изворачиваются, чтобы избежать заслуженной кары! Однако суду во сто крат труднее выполнить свою задачу, если подсудимый находится под чьим-то высоким покровительством и подкуп дополняет устрашение неугодных! Прошло два года с тех пор, как господин Марселанж лежит в могиле с пронзенным двумя пулями сердцем, а его семья до сих пор не смогла устроить ему достойные похороны. Между его родными и убийцей постоянно высилась стена ложных показаний!»

Госпожа Марселанж замолчала и, с трудом дыша, поднесла руку к груди. В последнем абзаце были слова, которые сжали ее сердце, словно тисками. Графиня угадала ее волнение и сама испытала нечто подобное, но не хотела в этом признаться.

– Ну что же ты остановилась? — сказала она дочери с удивленным видом.

– Признаюсь, — ответила Теодора, — я не могла преодолеть смятения…

– Что это вдруг? — спросила графиня с презрением. — Почему ты должна волноваться? Здесь только слова и фразы, больше ничего, то есть товар, которым торгуют эти люди. Ты с ума сошла, Теодора. Продолжай.

Госпожа Марселанж читала дальше:

– «Нас старались запутать, а вместо этого утвердили нас в праведной решимости. Не скрыл ли Арзак из преступного умысла известных ему важных фактов? Давайте же исследуем его признание и дерзкую ложь. До преступления он был чем-то озабочен. Все доказывает, что он знал какую-то страшную тайну. Вот его слова: „Я боюсь, что с господином Марселанжем случится что-нибудь плохое“. Он сказал это и Матье Морену за год до убийства. После совершения преступления Арзак знал больше всех. Стали говорить о яде, его беспокойство усилилось. „Я знаю кое-что, — сказал он Мари Будон, — но меня не заставят сказать даже насильно“. Он боялся и поэтому молчал. „Я сказал бы что знаю, — говорил он Пьеру Морену, — но боюсь“. Он повторил в тюрьме Жаку Сулону и своему отцу: „Я сказал бы что знаю, если бы не боялся Бессона и его братьев“. Опасаясь того, что сказал слишком много, он стал упрекать отца, зачем тот рассказал об этом в суде. Жандарму Фору он сказал: „Если мне дадут место, я скажу все, что знаю“.

Но скоро эти добрые помыслы сошли на нет. Он не знает ничего или не может ничего сказать еще. Что же он знает? То, что он говорил многим, то есть что ему предлагали отравить его хозяина. Он указал на жертву, на того, кто предложил ему это сделать, на цену, яд, сосуд, в котором этот яд находился. Теперь он отрицает свои показания по этому поводу. Однако слова Гоштейна он подтвердил и попытался объяснить свои слова. Но ваше объяснение, Арзак, прозрачно. Вы против своей воли обнаружили пожиравшее вас искушение. Нельзя безнаказанно носить в себе мысль об убийстве.

Не повторял ли он Антуану Перену о супе и шестистах франках? Он называет это шуткой. Какая страшная точность в деталях! Все шестьсот франков! Все Марселанж и Бессон! Своей тетке и крестной матери он как-то признался, что мог бы заработать много денег, если бы согласился подмешать яд в суп своему хозяину.

Этого недостаточно. Нам нужно нечто более вещественное, более осязаемое. Маргарита Морен нашла в кармане Арзака вазу, до половины наполненную белым порошком. „Не подносите этот порошок к губам! — вскрикнул Арзак. — Это яд, который мне дал Бессон“. Не в то ли время господин Марселанж жаловался на попытку отравить его? Я не думаю, чтобы у Арзака хватило мужества совершить преступление. Однако через некоторое время ваза эта опустела. „Несчастный! Что ты сделал? — вскрикнула Маргарита Морен. — Ты погубил себя!“ Арзак оправдывался: „Я спрятал яд в яму под камень“, — сказал он. Не плод ли это воспаленного воображения? Не выдумка ли это безумной женщины? Не придумала ли это Маргарита Морен для того, чтобы погубить своего племянника? Зачем? С какой целью? Для чего? Сказали, что она сумасшедшая. Странное сумасшествие, рождающее столько правдоподобных, точных, логичных признаний и столько улик! Странное помешательство, в результате которого она становится обладательницей вазы античной формы, очевидно, принадлежавшей какому-нибудь аристократическому дому! Где она нашла эту вазу? У себя? В домашней утвари крестьян не бывает ничего подобного. Купила? Ваз такого состава и такой формы давно уже не продают. Она обнаружила эту вазу в кармане одежды Арзака и не могла найти больше нигде. Она сумасшедшая? Господа присяжные слышали ее показания и оценили ее твердые, спокойные и разумные слова».

– Этот Арзак, очевидно, сошел с ума! — вскрикнула вдруг графиня, которая, дрожа от нетерпения и гнева, двадцать раз хотела прервать чтение.

– Да! Надо признаться, — прошептала госпожа Марселанж, — что Жак выбрал себе странного сообщника.

– Это правда, — сказала в свою очередь Мари Будон. — Но разве вы полагаете, что в подобных случаях легко выбирать?

– Действительно, — продолжала графиня. — Он словно нарочно поступал легкомысленно, неблагоразумно и неосторожно, оставляя повсюду следы, по которым суду легко добраться до истины.

– Арзак хитрее лисицы, — возразила Мари Будон, — но что поделать? Он любит болтать и красоваться, вот и поплатился за это. Если бы он умел держать язык за зубами, если бы не проболтался Маргарите Морен, то судьи ничего бы не узнали, потому что Маргарита Морен сделалась главным лицом этого процесса. Она слышала от Арзака об отравлении, видела яд и сохранила вазу, где тот лежал. Она показала еще более убедительную улику: цепь, которую скупой и глупый Арзак умудрился снять с Юпитера и которую тетка нашла у него на следующий день после преступления. Говорю вам, что в этой Маргарите Морен сосредоточена вся сила наших врагов и… наша гибель…

– Мари права, — сказала госпожа Марселанж после минутного молчания. — Свидетельства этой женщины служат краеугольным камнем, на котором стоит весь процесс. Уберите этот камень, и весь процесс рухнет и развалится, словно карточный домик.

Графиня, положив локти на стол и подперев рукой подбородок, внимательно слушала дочь и служанку, но при этом она находилась в состоянии глубокой задумчивости и размышляла о чем-то своем. Через несколько минут она прошептала:

– Да, эта женщина все держит в своих руках.

Потом, обернувшись к Мари Будон, она сказала резким и решительным тоном:

– Мари, надо подкупить эту женщину во что бы то ни стало.

– Ее нельзя подкупить, — холодно ответила Мари Будон.

– Однако это необходимо, говорю тебе, — повелительно продолжала графиня, словно не слышала возражения.

Она прибавила тоном более спокойным, но не менее решительным:

– Я изучила это дело, вникла в него и могу заявить, что у нас есть только один выход — Маргарита Морен. Она должна отказаться от своих показаний, должна объявить, что дать их ее заставили Марселанжи и теперь, раскаявшись, решила признаться, что все ее предшествующие показания — чистейшая ложь и выдумка. Повторяю, это необходимо, Мари, или все погибло, я в этом убеждена.

– Маргарита Морен не согласится, — невозмутимо отвечала Мари Будон.

– Я озолочу ее, я дам ей пятьдесят тысяч, и она согласится, — возразила графиня с самоуверенно— стью, в которой обнаруживался деспотизм ее характера.

– Ни за какие деньги Маргарита Морен не пойдет на сделку с совестью, — спокойно сказала Мари Будон, не обращая внимания на лихорадочное нетерпение, которое читалось в глазах ее хозяйки.

Но вместо гнева графиней овладело уныние. Если уж Мари Будон призналась в том, что не может помочь, значит, выхода действительно не было.

– Итак, — прошептала она, — ты не можешь ничего придумать и нам остается только ждать приговора?

– Я знаю Маргариту Морен, она проста и наивна, как ребенок, не умеющий лгать, и сильна, как мужчина, которого ничто не может поколебать.

– Ничто? Даже страх?

– Ничто, — ответила Мари Будон, печально качая головой.

Потом ее черные глаза вдруг сверкнули, и она продолжала:

– Страх нет, но сострадание — может быть.

– Сострадание?

– Да, у нее доброе сердце, и на этом надо сыграть.

– Неужели ты советуешь мне умолять эту женщину о сострадании? — с удивлением спросила графиня.

– Нет, потому что это было бы бесполезно.

– Вот как?

– Для вас, для госпожи Теодоры, для меня она останется неумолимой, потому что считает нас виновными.

– Так что же ты хочешь сказать? Я тебя не понимаю.

– Я хочу сказать, что одна женщина может тронуть ее, воззвав к ее сердцу.

– Кто?

– Та, кто может заставить Маргариту Морен отказаться от всего сказанного и солгать, несмотря на присягу. Эту женщину я назову вам после.

– Почему?

– Потому что мне надо сходить за ней и отправиться вместе с ней к Маргарите Морен, а это дело весьма опасное.

– Но если так, я не хочу…

– О! Успокойтесь, я буду осторожна, мне случалось выпутываться из передряг и похуже.

– Итак, ты надеешься, Мари?..

– Да, и чем больше об этом думаю, тем больше у меня появляется уверенности, что у меня все получится.

– А когда ты собираешься идти к этой женщине?

– Завтра в два часа.

– А к Маргарите Морен?

– Час спустя.

– Хорошо, Мари, доброе, чудесное существо! Если нам суждено спастись, то спасешь нас именно ты.

– Я сама так думаю, — просто ответила Мари Будон. — И дай Бог, чтобы я всегда могла вас спасать!

Графиня несколько минут размышляла, потом, обратившись к дочери, сказала:

– Посмотрим на эту обвинительную речь.

Госпожа Марселанж собрала разбросанные листки и продолжила читать:

– «Но всякое сомнение должно исчезнуть. Еще одна свидетельница, девица Тарис, слышала о белом порошке. Только теперь, когда Арзак уже подозревается в сообщничестве, он отказывается от своих слов: яд называет золой и умоляет девицу Тарис молчать. Но когда эта девушка пришла сюда и подняла глаза на распятие, умоляя Всевышнего укрепить ее в истине, все вы слышали, как Арзак вскрикнул, что она лжет. Ах, Арзак, это вам надо бы взглянуть на Господа и просить у Него мужества раскаяться! Заклинаю вас, скажите правду! Тогда я вас стану не обвинять, а защищать!

(Сильное волнение в зале.)

Вы молчите! Тогда я продолжаю. Видите, господа присяжные, все сходится, все доказывает, что Арзак обо всем слышал от Бессона. Но пастух не хочет признаваться и от этого плетет всевозможные нелепицы. То он не может вспомнить, то говорит вздор и объясняет все, кроме истины.

Но это еще не все. Рано утром второго сентября он отдал тетке цепь, как он сказал, с собаки в Шамбла. Узнав об убийстве, Маргарита встревожилась и увидела загадочную связь между этой цепью и преступлением. Арзак то говорит, что он нашел ее, то что ему дал ее Жан Будуль. Когда два месяца спустя Арзака спросили об этом в суде, он сказал, что у него никакой цепи не было и что тетка украла ее. Он вспомнил об этой цепи, только когда ему предъявили обвинение. Может быть, он вспомнит что-нибудь еще, яд, пули — пули, за которые Маргарита Морен в гневе выгнала его. Это ее воспаленное воображение, скажете вы! Но если тетка рассказала об этой цепи, она может рассказать обо все остальном».

– И все Маргарита Морен! — вскрикнула графиня. — Все возвращаются к ней, и этот тоже! Ах! Они понимают, как и я, что она главный свидетель этого дела. Мари! Мари! Ты видишь, что эта женщина нам нужна! Ты видишь, что это оружие, которым они нас убьют, если мы не успеем повернуть это оружие против них.

Графиня замолчала, а госпожа Марселанж продолжала:

– «Но что это за человек, что замешан во всех событиях, предшествовавших убийству и последовавших за ним, предсказавший преступление за год до него? В его руках видели яд, предназначенный господину Марселанжу, и пулю, которая убила его, и цепь собаки, не лаявшей на убийцу… Что это за человек, знающий подобные тайны и постоянно окружающий себя ложью? Ах! Господа присяжные, не будем терзаться этим вопросом, он заведет нас слишком далеко. Вспомним, что там, где начинается сомнение, наши доводы должны кончаться.

Но этот человек, которого все обвиняют, будет как-то защищаться. Он даст какие-нибудь объяснения. Нет, господа, нет! Вы слышали жалкую защиту Арзака — он называет лжецами всех обвиняющих его. Но что же может побуждать их к лжесвидетельству? С какой стати они вдруг возненавидели подсудимого? Они подкуплены родными господина Марселанжа? Маргарита Морен, эта женщина, известная всем своей правдивостью и честностью, продала голову своего племянника! „Я шутил“, — говорит Арзак. Странные шутки, предрекающие будущее. Лжесвидетельство Арзака очевидно, но какова же его причина? Неужели Арзак боится Жака Бессона и его семерых братьев? Нет! Этот страх исчез бы перед неотвратимым наказанием. Какие более сильные и тайные причины заставляют его молчать? Неужели он не может рассказать правду, не обвинив кого-нибудь? Не преследует ли его лжесвидетельство цель кого-нибудь защитить? Я этого не знаю, потому что найду правду в другом месте».

– Что хочет он этим сказать? — прошептала графиня со смутным беспокойством..

Госпожа Марселанж не отвечала; глаза ее быстро пробежали следующие фразы, и она побледнела.

– Ну что? — спросила графиня.

– Что хочет он сказать? Вы узнаете это, матушка, — ответила госпожа Марселанж с легким трепетом в голосе.

– Я жду, Теодора, — сказала графиня как можно более равнодушным тоном.

– Послушайте, матушка… послушайте!

Преодолев волнение, она прочла следующее:

– «Господа присяжные, мы видели в этом деле странные вещи. Когда многие пали от рук убийц, вы слышали, как отчаянные вдовы просили у Бога и у людей мщения за кровь своих мужей, и вы разделяли этот праведный гнев. Но что мы видели здесь? Нежная забота и горячее внимание отданы тем, кого обвиняло правосудие, подозрения суда сделались правом на покровительство со стороны знатной фамилии. Вдова Марселанж ухаживает в тюрьме за Жаком Бессоном, жена убитого говорит Арзаку, объединяя себя с тем, кого суд назвал убийцей ее мужа: „Все твои родные против меня!“ Арзаку — этому свидетелю, который должен был знать все, — вдова Марселанж говорит: „Молчи, и ты будешь обеспечен на всю жизнь!“»

Госпожа Марселанж замолчала, перед ее глазами плыл туман, а бледные губы тряслись, из-за чего она прервала чтение. Графиня сидела как громом пораженная: ведь слова и поступки, собранные воедино, фактически представляли собой прямое обвинение, подкрепленное доказательствами.

– Негодяй! Негодяй! — пролепетала она наконец тихим голосом. — Какая дерзость!

Сама Мари Будон казалась изумленной до крайности. Говорить о ее хозяйках в таких выражениях, во всеуслышание и публично — все это представлялось ей невероятным и неслыханным.

– Негодяй! Негодяй! — все шептала графиня, больше удивленная, чем раздраженная тем, что она услышала.

– Это еще ничего, матушка, — сказала госпожа Марселанж с мрачной улыбкой. — Послушайте-ка остальное.

– Еще ничего! — закричала графиня, устремив на дочь пылающий взгляд. — Еще ничего! Великий Боже! Что еще он там наговорил?!

– Послушайте, и вы все узнаете.

Голосом, серьезность и выразительность которого придавала энергию ее словам, госпожа Марселанж продолжила чтение:

– «Вот что мы видели! Ах! Мы еще не знаем, какие нам предстоят новые открытия и помешает ли голова горгоны на фасаде того дома проникнуть внутрь. Но что бы ни случилось, госпожа Марселанж, настанет день, когда вам придется давать отчет в своем поведении и в своих словах. Придет тот день, когда я смогу обратиться к вам и сказать: В то время, когда ваш муж лежал под сырой землей с сердцем, пронзенным двумя пулями, ожидая мщения, которое было вам поручено, вы принуждали свидетелей молчать, вы старались подкупить их, вы ставили препоны правосудию. Более того, ваше усердие зашло так далеко, что вы, знатная и благородная дама, считавшая своего мужа недостаточно родовитым, называвшая его лавочником, не прощавшая ему фамильярности с крестьянами, забыв свое величие и свой аристократизм, вы сажали за свой стол бедного пастуха, унижались до фамильярности с ним, до той фамильярности, цель которой — обольстить и подкупить!»

– Он так и сказал? — задохнулась графиня, бледная от испуга, изумления и гнева. — Так и сказал?

– И это, и еще кое-что похуже этого, — ответила Теодора с ужасающим спокойствием.

– Похуже этого? Право же, это невозможно!

– Слушайте, говорю я вам, матушка, слушайте.

Взяв листки, госпожа Марселанж продолжала:

– «Ах! Госпожа Марселанж, если вы таким образом преодолели ваши предубеждения, значит, тому должны быть очень веские причины. У подобных вам только две причины могут сближать сословия и поощрять равенство, причины одинаково загадочные и мрачные — смерть или преступление!»

После этой фразы госпожа Марселанж, словно лишившись сил, выронила из рук листки, и они рассыпались по полу. Графиня встала. Ее взор пылал, лицо исказилось, она вся трепетала. В эту минуту, обезображенная гневом, она действительно походила на голову Медузы, красовавшуюся над входом в ее дом.

– Этот человек осмелился все это сказать! — закричала она хриплым, почти невнятным голосом. — Он смог отзываться подобным образом о такой фамилии, как наша, он имел наглость угрожать нам, и ему это позволили! Не нашлось никого, кто бы заставил его замолчать и напомнить об уважении, которое должно оказывать некоторым именам! Это уже переходит всякие границы!

Она сделала несколько шагов по комнате, тяжело дыша, размахивая руками как сумасшедшая, потом вдруг остановилась.

– Итак, — продолжала она, проводя рукой по своим растрепавшимся волосам. — Итак, эти оскорбительные слова повторяются по всему Пюи, а завтра их будет читать вся Франция! Ах, мои предчувствия не обманули меня, когда я видела в этом человеке злого гения!

Она упала на стул, закрыла голову обеими руками, потом тотчас встала и опять начала свою беспорядочную прогулку по комнате.

– Но разве в этой стране уже нет законов? — закричала она с таким сверкающим взглядом, с таким пылающим лицом, что госпожа Марселанж и Мари Будон испугались. — Значит, первый встречный может втоптать нас в грязь, заставить всех показывать на нас пальцем, бросать нам в лицо оскорбления, и никто против этого не протестует, никто не возмутится, что таким образом гнусно и низко оскорблять женщин и нужно уважать если не их звание, то по крайней мере их слабость!

Дойдя до бешенства, графиня, воздев руки к небу, прибавила:

– Вчера чернь преследовала нас своим свистом, словно прокаженных или цыган, сегодня адвокат на заседании суда перед избранным обществом осыпает нас оскорблениями в цветистой речи! Это уже слишком! Я с испугом себя спрашиваю, кто же мы такие, если с нами обращаются подобным образом, и не во сне ли мне приснилось, что я ла Рош-Негли и Шамбла! Ах, если все это должно кончиться эшафотом, пусть скорее приходит палач и разом прекратит эту нестерпимую пытку!

Судорожно шевеля губами и будучи не в состоянии произнести ни слова, графиня, шатаясь, сделала несколько шагов и бросилась в угол гостиной, где бессильно прислонилась к стене. Испуганная Мари Будон хотела броситься к ней, но госпожа Марселанж остановила ее.

– Дай ей успокоиться, — сказала она тихим голосом. — Достаточно одного слова, чтобы она снова впала в гнев, а новый припадок может оказаться смертельным.

Она сделала знак Мари Будон, и та села возле нее. Обе женщины, устремив взгляды на графиню, ждали, когда к ней вернутся спокойствие и рассудок. Наконец она подняла голову, посмотрела на дочь и вернулась на свое место. Через несколько минут госпожа Негли, указывая на листки, которые Теодора собрала и привела в порядок, спросила:

– Это все?

– Нет, матушка, — нерешительно ответила Теодора. — Но…

– Я хочу и должна все знать, — продолжала графиня твердым, но спокойным тоном. — Читай же дальше, Теодора.

Госпожа Марселанж снова принялась читать:

– «Вы все знаете, господа присяжные, все причины и все действия. Вам теперь надо найти то, что может послужить для подсудимого смягчающими обстоятельствами. Недостаток ума? Вы видели Арзака на слушаниях, вы заметили под этой грубой внешностью тонкий ум. Его робость? Вы видели, как он угрожал свидетелям даже в этом зале. Хитрость, смелость и упорство — вот на какие смягчающие вину обстоятельства он может рассчитывать! Однако мне бы хотелось сказать несколько слов, которые в какой-то мере могут объяснить его поступки и оправдать их.

Арзак! Вы бедны, общество не дало вам образования, которое просвещает ум и возвышает сердце. Вы открыты страху, увещеваниям и подкупу. В вашем низком звании вы приблизились к знатному семейству, вас принимали в благородном доме. Вы уверовали во всемогущество этого семейства и думали, что оно сможет избавить вас от неизбежного наказания. В своем неведении вы уверены в могуществе своих покровителей больше, чем в силе закона.

Арзак! Вы жертва обманчивой мечты, и отрезвление ваше будет ужасно! Знайте, что здесь все звания исчезают. На этой скамье, где она также сможет когда-нибудь оказаться, знатная дама равна вам. Здесь существует только одна власть — власть закона, и никакое богатство и положение не может противостоять ей. Арзак! Подумайте об этом. Вы молоды, а будущее ваше уже предрешено. Посмотрите, в какую бездну вы катитесь! (Арзак указывает на распятие.)

Вы все обращаетесь к Богу. Да, обращайтесь к Нему и сделайте так, как Он вам велит. Ибо Он — источник истинной справедливости и правды. Так пусть же правда вырвется из вашей груди, поскольку, если вы этого не сделаете, правосудие, вооружившись своим мечом, безжалостно вас покарает! Ничто, ничто не защитит вас! Вы никого не обманете, Арзак! Вы принимаете дерзость за невиновность, так выйдите же из заблуждения, вернитесь к чувствам более искренним. Оставьте свое лицемерие, пусть вашими устами правит истина, и все происшедшее может быть забыто.

А! Вы молчите, вы по-прежнему руководствуетесь дерзостью, вы присоединяете святотатство к лжесвидетельству! Вы знаками призываете Бога, а между тем не признаете его закон! Поручите же себя ему… Он один может вас простить, а люди уже простить не смогут!»

При страшном и унизительном высказывании Бака: «На этой скамье, где она также сможет когда-нибудь оказаться, знатная дама равна вам» — графиня почувствовала, словно к ее сердцу прикоснулись раскаленным железом, но она ничем не выдала охватившего ее страшного волнения. Когда госпожа Теодора остановилась после чтения обвинительной речи, госпожа Негли только спокойно сказала ей:

– Дальше!

Госпожа Марселанж продолжала:

– «После этой ужасной обвинительной речи между подсудимым и адвокатом завязался безмолвный поединок, когда они взглядами словно вызывали друг друга на бой. Наконец Арзак не выдержал взгляда Бака, смутился и отвернулся в бессильной ярости. Присяжные признали пастуха виновным в лжесвидетельстве, но со смягчающими вину обстоятельствами. Суд приговорил его к десятилетнему заключению».

– Осужден! — прошептала графиня с унынием. — Ах! Этот приговор не оставляет нам почти никакой надежды спасти Бессона, и тогда…

Мари Будон поняла и докончила мысль своей хозяйки.

– …тогда вы обе погибнете, это верно, — сказала она. — Потому что если Жак молчит, то заговорит Клодина Бессон.

– Каким же способом можно заставить ее не говорить? — спросила госпожа Марселанж.

– Есть только один способ — спасти Жака.

– Без сомнения, но…

– А спасти Жака есть опять только один способ — заставить Маргариту Морен отказаться от всего ей сказанного. Наше спасение заключается только в этом. Но это станет спасением, говорю вам, если мы только этого добьемся.

– А как же четыре свидетеля, видевшие, как Жак шел в замок Шамбла вечером первого сентября? — возразила графиня.

– А наши тридцать свидетелей, видевших его в Пюи в тот же вечер? О! Я вам докажу, что у нас есть ответ на все, кроме слов Маргариты Морен. Повторяю вам еще раз: если Маргарита Морен останется на стороне Марселанжей, мы погибли, а если она даст показания в нашу пользу, то мы спасены.

– И ты говоришь, что надеешься заставить ее отказаться от всех своих показаний?

– Надеюсь.

– Однако в то же время ты утверждаешь, что она неподкупна и ее нельзя запугать.

– Да, но если я хоть чуть-чуть разбираюсь в людях, то очень удивлюсь, если мне это не удастся. Скоро мы это узнаем, потому что завтра же я принимаюсь за дело.

– Завтра? — прошептала графиня. — О, как много событий может произойти за сутки!

На другой день в городе только и говорили, что о Баке, Андре Арзаке, госпоже Марселанж, об осуждении лардерольского пастуха и вероятности страшного исхода этого процесса для Жака Бессона. Через двенадцать дней, то есть 22 августа, должны были начаться слушания по его делу, о результатах которого каждый судил согласно своим убеждениям. Однако почти для всего города Жак Бессон был виновен, а за ним все видели гордых и надменных графинь де Шамбла, которых Бак разгромил своим красноречием.

Убежденность в их сговоре сделалась столь прочной, что никогда не говорили о виновности Жака Бессона, не упомянув при этом имен графини ла Рош-Негли и госпожи Марселанж. Таким образом, имя слуги слилось с именами знатных дам. Только аристократия и набожные особы упорно защищали графинь де Шамбла и доказывали непричастность к преступлению человека, чья вина казалась очевидной всем остальным. Чем больше появлялось неопровержимых улик, тем усердней ханжи защищали обеих женщин, невиновность которых они решили отстаивать во что бы то ни стало.

Дошло даже до того, что негодующие аристократы и богомолки скоро стали видеть в графинях де Шамбла мучениц и праведниц, называя их жертвами свирепой черни и неправедных судей. Лицемерная роль, разыгранная графиней, начала приносить плоды. Для тех, кто был обманут ее набожностью, госпожа Негли была непогрешима и свята.

Теперь на время оставим Пюи и перенесемся на опушку соснового леса между Лардеролем и Шамбла. На поросшем вереском холме, рыжеватый цвет которого выделялся на темной зелени сосен, стояла хижина. Дверь была не заперта, и внутри можно было видеть восьмерых человек — семерых мужчин и одну женщину.

Это была Клодина Бессон и ее сыновья. Они стояли в нескольких шагах от двери, а мать сидела в кресле, что вместе с плохой кроватью, с маленьким столом и несколькими скамьями составляло всю обстановку хижины. Сморщенная и величественная голова старухи, ее мрачные и энергичные черты носили отпечаток неизмеримой грусти. После продолжительного молчания Клодина Бессон, глаза которой до тех пор были устремлены в землю, вдруг приподняла голову и обратилась к своим семи сыновьям.

– Итак, — сказала она им почти свирепым тоном, — вы никак не можете спасти Жака?

Братья переглянулись, но никто не отвечал.

– Однако, — продолжала Клодина, — Жак ваш брат! Жак желал всем вам добра. Он поклялся избавить вас от нищеты, из-за которой вас недолюбливает и презирает вся округа. Поэтому он поддался гордыне, для этого ему захотелось стать хозяином в Шамбла, и он поверил уговорам этих женщин. Поэтому-то судьи и хотят отрубить ему голову.

Клодина встала и, бросив на сыновей взгляд, в котором сверкали и гнев и отчаяние, закричала:

– Да, из-за всех вас он сидит в тюрьме, а вы занимаетесь только тем, что жалеете и оплакиваете его. Если вам этого достаточно, то мне нет, мне нужны не слезы, а дела.

Она произнесла эти последние слова с мрачным и решительным выражением, потом прибавила, понизив голос:

– Я хочу, слышите? Хочу, чтобы Жак был свободен и ему не угрожала опасность.

– Матушка, — ответил Бессон, по прозвищу Седа, — сегодня ночью будьте в этой комнате. К вам придет человек, которого будут сопровождать ваши семеро сыновей.

– Зачем он сюда придет? — спросила Клодина отрывистым и решительным голосом.

– Он придет проститься с вами.

– Со мной?

– Проститься, потому что через пять минут он ускачет прочь на заранее приготовленной лошади.

– Но кто же этот человек?..

– Этот человек Жак, матушка!

– Жак!.. Мой сын!.. Он будете свободен!.. — прошептала Клодина с волнением, которое придало ее лицу какую-то дикость.

– Он будет спасен.

– И ты говоришь, что сегодня ночью?..

– Да.

– Жак спасен!.. Спасен от смерти, от страшного эшафота, который преследует меня во сне, который я вижу беспрестанно, представляя себе, как палач будет показывать народу голову, голову моего сына!..

Она задрожала от ужаса при этой зловещей картине, потом, приблизившись к сыну, сказала:

– Говори же, Седа, каким образом Жак сделается свободным?

– Двадцать человек, все молодые, сильные и решительные, за которых я ручаюсь, в полночь нападут на тюрьму. Это мои братьи и их преданные друзья.

– Но в тюрьме же есть караульные.

– Четыре жандарма и тюремщик, которых легко застать врасплох и обезоружить, потому что они каждый вечер пьют и играют. Мы все разузнали, мы все предусмотрели. Повторяю вам, матушка, сегодня в два часа ночи вы обнимете Жака, клянусь вам своей головой.

– Это неразумно и очень рискованно, Седа, — сказал голос, раздавшийся позади братьев.

Они обернулись и с изумлением увидели стоявшую на пороге женщину. Удивление их еще больше усилилось, когда они узнали в этой женщине Мари Будон.

– Служанка графинь де Шамбла! — в один голос воскликнули семь братьев.

Клодина, бледная, дрожащая, смотрела на Мари Будон и не могла произнести ни слова. Наконец она подошла к Мари и сказала ей глухим голосом, в котором звучала ненависть:

– Зачем ты сюда пришла? Что значат сказанные тобой слова?

– Что значат мои слова, Клодина? — невозмутимо переспросила Мари.

– Да, говори, говори, демон! — продолжала старуха мрачным голосом, устремив на Мари Будон взгляд, полный жажды мщения.

– Ну, они значат, что Седа не сдержит своей клятвы и что ты напрасно будешь ждать Жака сегодня ночью.

– А я говорю тебе, что нынче ночью мы возьмем тюрьму.

– О! — сказала Мари Будон. — Не нужно набирать двадцать человек, чтобы войти туда, ты можешь явиться туда завтра один и без оружия — тебе откроют все двери, даже дверь камеры Жака.

– Но каким образом?.. Почему?.. — пролепетал Седа, оторопев.

– Почему? Потому что Жака там больше нет, потому что теперь он отправлен в город Риом, где его будут судить.

Это известие словно громом поразило всех братьев.

– Ты это точно знаешь? — спросила Клодина Бессон после долгого молчания.

– Я видела его в повозке в сопровождении шести жандармов, и весь город видел его.

– Итак, — продолжала старуха, окинув Мари Будон свирепым взором, — итак, Жак, сын мой, безвозвратно погиб, а ты, Мари Будон, ставшая причиной его гибели, осмелилась принести нам такое известие.

Она добавила, обращаясь к одному из своих сыновей:

– Мишель, запри дверь.

Потом, обратившись к Мари Будон, Клодина сказала ей со страшным и неумолимым спокойствием:

– Ты плохо знаешь мать и братьев Жака, если надеялась выйти отсюда живой.

Дверь заперли, а семеро братьев Бессон окружили Мари Будон. Мрачную и странную картину представляли в темной комнате обе женщины, стоя друг против друга. Семь человек, сильных и высоких, в свирепом молчании ждали слова или знака, который мог стать смертным приговором. Но не менее странное зрелище представляла собой Мари Будон, спокойно стоявшая со скрещенными на груди руками и с любопытством оглядывавшая окруживших ее людей, один вид которых должен был заставить ее побледнеть от испуга.

– Матушка, — сказал наконец Седа, — что надо сделать с этой женщиной?

– Возьми заступ, — ответила старуха.

Молодой человек сходил за заступом, стоявшим в углу.

– А что теперь? — спросил он.

Устремив глаза на Клодину, все с волнением ждали приговора, который вот-вот должен был сорваться с ее губ. Все, кроме Мари Будон, которая со странным равнодушием и любопытством следила за приготовлениями к своей смерти.

– Сходи в погреб и вырой там могилу, — велела Клодина, не спуская глаз с Мари Будон. — А вы, дети, — обратилась она к своим сыновьям, — когда могилу выроют, отнесите туда эту проклятую тварь и заройте ее заживо.

С пылающими глазами, дрожащими губами, протянув дрожащую руку к Мари Будон, старая Клодина была страшна, отдавая это приказание. Повисла мертвая тишина. Хотя лица братьев выражали непоколебимую решимость, они побледнели от волнения, и только по повелительному знаку матери Седа направился к двери погреба с заступом в руке. Но в эту минуту Мари Будон вдруг спросила самым спокойным и естественным тоном:

– Скажите, когда вы закончите ломать комедию?

Никаким способом нельзя передать изумление Клодины и братьев Бессон при этих словах, произнесенных равнодушным, презрительным тоном, в котором нельзя было ошибиться.

– Комедия! — закричала наконец старуха. — А! Ты принимаешь это за комедию! А! Ты пришла нам сказать, что больше нет надежды спасти Жака от эшафота, ты, демон, внушившая госпожам Шамбла мысль о преступлении и подбросившая им гнусную идею — подбить Жака совершить это преступление, а когда я, его мать, и они, его братья, хотим закопать тебя живьем, ты принимаешь это за комедию! Повторяю, ты не знаешь нас, Мари, иначе не пришла бы к нам так беспечно. Но раскаиваться уже поздно, комедия разыграется до конца, и любопытно будет посмотреть, какой она тебе покажется, когда ты будешь лежать в могиле.

– Пойдем, — произнес Мишель Бессон, схватив Мари за руку, — пора с тобой кончать.

Мари вырвалась и посмотрела на него, Клодину и всех братьев с выражением глубокого презрения.

– Дураки! — наконец выпалила она. — Да, дураки, раз не понимаете, что если я пришла к вам, то это значит, что я знаю, как спасти Жака.

– А где доказательства? — с живостью спросил Мишель Бессон.

– Интересы дам и мои: разве нашим трем головам не угрожает такая же опасность, как и голове Жака?

– Это правда, — прошептала Клодина. — Говори, — прибавила она.

– Надень накидку и ступай со мной. Я все тебе расскажу по дороге.

– Куда мы идем?

– К Маргарите Морен.

После минутного размышления Клодина сказала Мишелю:

– Дай-ка мне мою накидку, а там посмотрим, — и, пристально глядя на Мари Будон, добавила: — Не думай, что ускользнешь от меня. Ты видишь семерых братьев Жака: если ты обманешь меня, твоя смерть придет позже только на сутки.

Пять минут спустя Клодина вышла из хижины с Мари Будон.

XXIX

Через четверть часа Клодина и Мари Будон пришли к Маргарите Морен. Ее хижина была довольно красивой и возвышалась над оградой, окруженной деревьями. Маргарита кормила кур и уток. Ее лицо, отражавшее доброту сердца и простоту честного и прямого ума, было в ту минуту серьезно и печально. Услышав шаги, она обернулась, и при виде Мари Будон и матери Жака сильно заволновалась.

– А! Это вы, Клодина? — проговорила она нетвердым голосом. — Вы пришли навестить меня. Как это мило с вашей стороны.

Потом, обратившись к Мари Будон, она сказала тоном резким и грубым:

– Здравствуйте, Мари. А вот вас я увидеть не ожидала.

Мари Будон не потрудилась даже ответить на это недружелюбное приветствие.

– Маргарита, — сказала тогда Клодина. — Пойдемте в дом, мы пришли поговорить с вами.

Маргарита бросила своим птицам все зерно, остававшееся в ее переднике, и вошла в свою хижину в сопровождении обеих женщин.

– Маргарита, — продолжала Клодина, — вы не догадываетесь о причине, которая привела меня сюда?

– Нет… нет… не догадываюсь, Клодина, — смущенно отвечала Маргарита.

– О! Вы знаете, Маргарита, эта причина вам прекрасно известна, вот почему у вас дрожит голос и вы отворачиваетесь, — сказала Клодина в сильном волнении. — Я мать Жака. Зачем я могу прийти к вам, если не затем, чтобы просить вас спасти моего сына, жизнь которого в ваших руках?

– О чем просите вы меня, Клодина? Я ведь не судья, не меня надо просить об этом. К тому же я ничего не могу сделать для Жака.

– Напротив, вы можете сделать все! — вскрикнула Клодина. — Объявите в суде, что вы ошиблись, откажитесь от того, что сказали раньше, и Жак будет спасен!

– Мне бы этого хотелось, Клодина, видит Бог, что этого хотелось бы и мне, — ответила Маргарита, сильно волнуясь. — Но я не могу и не умею лгать.

Обратившись к Мари Будон, она сказала:

– Вы это знаете, Мари, вы это знаете, потому что вы умоляли меня не говорить то, что я знала, а я не могла. Когда судьи привели меня к присяге, правда невольно срывалась с моих губ. Клодина, вы же знаете, что дело касалось моего племянника, моего бедного Арзака, который попал на галеры потому, что поддался на какие-то посулы.

– Вы ничего не хотели слушать, когда я пришла к вам по поручению дам, — возразила тогда Мари Будон. — И теперь сами видите, что произошло из-за вашего упрямства. Но вы еще можете все поправить, если послушаете эту бедную мать.

– Маргарита! О моя добрая Маргарита! — с жаром закричала Клодина. — Вы же знаете, что сердце у вас не камень. Ни я, ни мои родные не сделали вам ничего плохого. Если бы ваш муж оказался на месте Жака, я бы не колеблясь солгала, лишь бы спасти его! Подумайте, подумайте, Маргарита, что значат несколько слов, правдивых или нет, если речь идет о жизни человека? Маргарита, я на коленях прошу вас за своего сына, моего бедного Жака, который не причинил вам зла. Он вас любил, он часто говорил мне об этом. Вы же не хотите его смерти, это невозможно!

Бедная Клодина, стоя на коленях перед Маргаритой Морен, целовала ее руки.

– Клодина, Клодина! — вдруг закричала Маргарита, зарыдав. — Я не могу видеть, как вы плачете. Встаньте и утрите глаза, у меня разрывается сердце, когда я вижу ваши слезы.

– Обещайте мне спасти Жака, Маргарита!

– Хорошо, хорошо, теперь встаньте и садитесь.

Клодина села. Мари Будон сияла от радости. Но Маргарита сильно переживала, лицо ее буквально пылало от переживаний.

– Маргарита! Добрая и милая Маргарита! — повторяла Клодина, утирая слезы. — Я не знаю, как вас благодарить.

– Послушайте, Клодина! — вскрикнула Маргарита. — Я вам обещала спасти Жака. Поймите, Клодина, я приложу для этого все усилия, в этом я вам клянусь. Я сделаю все, чтобы солгать, все, что смогу, больше от человека требовать нельзя.

– О, как вы великодушны, милая и добрая Маргарита! — прошептала Клодина, утирая слезы, на сей раз слезы счастья.

Но Мари Будон была недовольна. Она вдруг нахмурила лоб и сурово взглянула на Маргариту Морен. Когда Клодина схватила Маргариту за руки, Мари Будон оттолкнула ее и резко сказала:

– Не благодарите ее, не стоит.

Когда старуха удивленно посмотрела на нее, Мари продолжала:

– Маргарита говорит вам, что приложит все усилия, а вы знаете, чем все это кончится? Я вам скажу. В суде она пролепечет несколько слов, пытаясь сдержать данное вам слово, а потом какая-нибудь чепуха, одно слово председателя вдруг перевернут все ее мысли, она расплачется, как ребенок, и расскажет все, что знает. Вот так все и будет. Я хорошо знаю Маргариту, так что верьте слову.

– Это правда? — обратилась Клодина к Маргарите.

– Очень может быть, Мари, — с замешательством ответила Маргарита. — Я не знаю и не могу ручаться за себя.

– Бедняжка! — с негодованием вскрикнула Мари Будон. — Не может притвориться на один час, когда речь идет о жизни человека!

– Но если так, — пролепетала Клодина, дрожа, — кто мне поручится, что она не обвинит Жака вместо того, чтобы оправдать его? Значит, я не могу полагаться на нее?

– Нет, — сказала Мари Будон.

– Господи Иисусе Христе! — вскрикнула Клодина с отчаянием. — Напрасно же я надеялась. Жак погиб! Погиб!

Наступило минутное молчание, во время которого Мари Будон, не спуская глаз с Маргариты, по-видимому, размышляла. Вдруг ее черные глаза засверкали и, приблизившись к Маргарите, она сказала:

– Ты решила сделать все, чтобы спасти Жака?

– О! Мари, в этом я клянусь душой моей покойной матери! — воскликнула Маргарита.

– Только ты не можешь ручаться, что можешь сказать и сделать, когда будешь выступать в суде.

– Это правда, Мари.

– Есть способ избежать этой опасности и наверняка спасти Жака.

– Скажи же мне, Мари, — воскликнула Маргарита, — что надо делать?!

– Очень просто, надо притвориться больной за несколько дней до того, как тебя вызовут в Риом вместе с другими свидетелями. Вместо этого пошлем твои письменные показания, которые мы сочиним втроем.

Клодина Бессон чуть не вскрикнула от радости. Даже Маргарита Морен нашла этот план превосходным и не колеблясь согласилась.

– Ах, Мари, — сказала она печально, — правду говорят, что ты женщина умная. Как жаль, что ум свой ты используешь во вред другим.

– Это мое дело и касается меня одной, — отрезала Мари Будон. — Но прежде чем мы уйдем, давайте договоримся. Во-первых, ты ничего не скажешь мужу ни о нашем приходе, ни о том, о чем мы будем говорить.

– Не скажу, не скажу, — импульсивно ответила Маргарита. — А то он не согласится…

– Вот почему не надо ничего говорить ни ему, ни кому бы то ни было.

– Я ничего не скажу, Мари.

– Что дальше? — спросила Клодина Бессон.

– Через несколько дней, Маргарита, ты получишь повестку явиться в Риом.

– Хорошо, — сказала Маргарита.

– Ты подготовишься к этой поездке.

– Для чего, — простодушно возразила Маргарита, — если я не поеду?

Мари Будон пожала плечами.

– Для того, чтобы ничего не заподозрили, когда на другой день ты сляжешь в постель.

– Правда, я об этом не подумала.

– Твой муж поедет один, а ты пошлешь письменные показания по образцу, который тебе принесет Клодина и который ты спишешь слово в слово.

– Слово в слово, хорошо.

– Помни, что ты не должна ни слова говорить об этом мужу.

– Не раскрою рта.

– Хорошо, ты мне обещала, я полагаюсь на тебя. Теперь, — обратилась Мари к Клодине, — ты можешь радоваться: я думаю, что Жак спасен.

– И он будет обязан жизнью вам так же, как и Маргарите! — воскликнула старуха, тронутая до слез. — Ах, Мари, я прощаю вам все зло, которые вы мне причинили.

– Полноте, нам некогда приходить в умиление, — грубо сказала Мари Будон. — Мишель Сулье не должен застать нас здесь, пойдемте.

Клодина горячо обняла Маргариту Морен, а Мари Будон только кивнула ей, потом обе женщины удалились. Они шли молча: каждая была погружена в свои мысли. Через некоторое время Клодина вдруг спросила Мари Будон:

– Далеко отсюда до Риома, Мари?

– Около сорока миль, — отвечала та.

– Сорок миль, — прошептала старуха с глубоким вздохом. — Длинная дорога для моих старых ног.

– Неужели вы хотите сделать сорок миль пешком, Клодина, в ваши-то годы? Это было бы безумием, вы не дойдете, я вам говорю.

– Однако я должна быть там. Подумайте о моем бедном Жаке, если он меня не увидит, когда предстанет перед судьями. В подобном положении самый сильный человек превращается в ребенка, он ищет глазами мать, и ему кажется, что все в порядке, если она тут, и что все погибло, если ее нет. Хоть он и взрослый мужчина, а мать всегда волнуется за ребенка, которого носила на руках и кормила своим молоком.

– Я понимаю ваше желание отправиться в Риом, Клодина, но вы не можете идти туда пешком. А поехать разве нельзя?

– Это дорого стоит, Мари.

– Двадцать франков туда и столько же обратно. Это немного.

– Слишком много для меня, мы так бедны!

– Я поговорю с дамами, Клодина, они такие добрые, они дадут вам денег на дорогу.

Старуха вдруг остановилась посреди дороги, выпрямилась и голосом, дрожавшим от негодования, сказала:

– Мари, если речь о моей жизни и жизни моих детей, я не приму от дам ни сантима.

– Хорошо, но от меня вы примете?

– Нет, потому что вы получаете деньги от дам.

– Стало быть, вы не пойдете в Риом, потому что, повторяю вам, каково бы ни было ваше мужество, вы упадете на дороге.

– А я все-таки буду в Риоме.

– Каким же образом?

Клодина помолчала, потом сказала печальным и серьезным голосом:

– У нас есть за домом маленький клочок земли, наше последнее владение. Там растут овощи и пшеница, которыми мы питаемся. Я продам эту землю, сорок франков за нее дадут.

– Стало быть, вы хотите умереть от голода вместе с сыновьями?

– Жак должен видеть меня в суде, — произнесла Клодина решительным тоном. — Я должна быть там, чтобы обнять его, если его освободят, и плакать вместе с ним, если его осудят… я не хочу думать о том, что будет после.

– Итак, вы продадите ваше поле?

– Продам.

– Рассудите, Клодина…

– Продам.

Снова наступило долгое молчание.

– Когда слушается дело в Риоме? — спросила наконец Клодина.

– Двадцать второго августа.

– А сегодня какое?

– Двенадцатое.

– Десять дней! — прошептала старуха. — Этого слишком мало для того, чтобы найти покупателя и все приготовить.

Они подошли к хижине Клодины.

– Вот вы и дома. Я оставляю вас тут, а сама вернусь в Пюи, — сказала Мари Будон старухе.

– Завтра я приду за показаниями, которые Маргарита Морен должна переписать, — сказала Клодина.

– Где мне вас найти? — спросила Мари Будон.

– В гостинице «Дева».

– В котором часу?

– В два часа.

– До завтра, Клодина.

Пока Клодина возвращалась в свою хижину, где ее ждали семь братьев Жака, Мари Будон шла по дороге, которая вела в город, и шептала:

– Еще не все погибло… напротив.

За несколько дней до процесса, результатом которого стало осуждение Арзака, Марселанжи распространили брошюру, из которой явствовало, что население Пюи и Верхней Луары разделилось по этому делу на два лагеря. Тогда защитник Бессона Гильо, основываясь на этой брошюре и ее предвзятом содержании, потребовал, чтобы дело было перенесено в другой суд. Следующие слушания были назначены в Риоме.

Графиня ла Рош-Негли с восторгом восприняла это решение, считая его первым признаком того, что суд и присяжные, не находящиеся под влиянием бушевавших в Пюи страстей, наверняка пойдут по пути оправдания. Но эта радость оказалась недолгой, потому как вскоре случилось нечто, что для женщины с таким характером, находившейся в таких обстоятельствах, стало равносильно катастрофе. Это была повестка, постановлявшая госпоже Марселанж, Мари Будон и самой графине явиться 22 августа в риомский суд в качестве свидетелей.

Этот удар, казалось, сразил графиню наповал, в одночасье сломив ее гордость. Для этой надменной женщины настала наконец пора мрачных мыслей и черных предчувствий. Скрестив руки на коленях, склонив голову, с неподвижным пылающим взором, госпожа Негли размышляла или вспоминала какую-нибудь ужасную картину, возможно ту, которая чуть раньше предстала перед ее испуганным взором. А увидела она вот что…

XXX

Это было утром. Слыша беспрерывный топот и глухой шум толпы, графиня подошла к окну с госпожой Марселанж, и обе они из-за плотно задернутых штор смотрели на сплошную массу людей. Шум постепенно стих, и все стоявшие внизу внимательно посмотрели в одну сторону.

– Это он! Вот он! — зашептались в толпе.

– Бледный какой!

– У него не слишком-то унылый вид.

– Нет-нет, он крепится.

Женщины ловили каждое слово. Вдруг госпожа Марселанж вскрикнула, протянула руку и оперлась о плечо матери. Она задрожала всем телом. Подъехала повозка, в которой неподвижно сидел человек со смертельно-бледным лицом и обводил толпу долгим внимательным взглядом. Это был Жак Бессон.

Глядя на него, можно было догадаться о чувствах, бушевавших в его душе. Толпа, наполнившая залитые солнцем улицы, море голов, повозка, медленно двигавшаяся сквозь людское море, человек с бледным лицом и окаменевшим сердцем, похожий на скотину, которую везут на бойню, — все это походило на кошмарный сон, когда изо всех сил хочешь проснуться, но не можешь этого сделать. Когда повозка поравнялась с домом графинь де Шамбла, подсудимый на мгновение взглянул на их окна, потом с отчаянием отвернулся и вновь стал равнодушно и мрачно смотреть на толпу.

Вот что видели обе женщины, понимая, что отныне их жизнь была всецело связана с жизнью этого человека, который вполне мог взойти на эшафот. Их привязывали к Жаку узы соучастия, которые ничто не могло разорвать, и женщины со страхом поняли, что перед ними разверзлась бездна, куда он увлекал их вслед за собой.

– Что с тобой, Теодора? — спросила графиня, вздрогнув, словно очнувшись от кошмара.

– Ничего, матушка, решительно ничего, — ответила та.

– Ты знаешь, что содержится в бумагах, которые они имели дерзость нам прислать?

– Знаю, матушка.

– И… что же ты думаешь делать?

– Ради нашего блага и блага Жака мы должны подчиниться, матушка.

– Я и сама так думаю, — сказала графиня после минутного размышления. — Однако я не могу решиться на это.

– Как! Вы колеблетесь?..

– Да, потому что опасаюсь, как бы с нами не случилось то же, что с Арзаком, сначала вызванным как свидетель, а потом арестованным и осужденным. Что для этого нужно? Достаточно одного слова Маргариты Морен, которая повторит все, что сказала, и, возможно, добавит что-то из того, что она знает, но раньше не говорила.

– Почему вы так думаете?

– Арзак так много болтал с ней!

– Но ведь Мари Будон надеется привлечь ее на нашу сторону.

– То, что она говорила мне о характере этой женщины, не вызывает у меня подобного оптимизма.

– Но Жака, матушка, Жака мы не можем бесстыдно и неблагодарно бросить, мы не можем бежать в то время, когда нас вызывают, чтобы засвидетельствовать его невиновность, не опасаясь презрения всей Франции, которая теперь внимательно следит за нашими поступками.

– Это правда, — прошептала графиня с горькой улыбкой. — По милости проклятых судей и адвокатов, делающих себе капитал на нашем имени, мы теперь сделались знаменитыми, мы принадлежим истории и каждый наш шаг обсуждается в газетах. Но какое нам дело до мнения этих болтунов и писак!

– Пусть так, но Жак… Послушайте, матушка, прогоните этот страх, недостойный вас, и…

– Ты ошибаешься, Теодора, это не страх! — вскричала графиня. — Я сознаю свое собственное достоинство и их ничтожность для того, чтобы не дрожать перед этими людьми, но…

Она замолчала и, по-видимому, не решалась высказать свою мысль.

– Ну да, — энергично продолжила она, — я признаюсь в этом. И хотя это признание тяжело для моей гордости, мне претит мысль явиться в суд не из-за судей, не из-за присяжных, не из-за публики, а из-за женщины.

– Женщины? — с удивлением повторила госпожа Марселанж.

– Госпожи Тарад, — прошептала графиня глухим голосом, — госпожи Тарад, которая, надев на себя венец показной скорби и чванливо восседая рядом со своим дерзким адвокатом, с радостью станет присутствовать на унизительных допросах, которым меня подвергнут. Нас вызывают как свидетелей, но допрашивать станут как обвиняемых. Надо в этом отдавать себе отчет. Ничто на свете не сможет заставить меня на глазах этой женщины подвергнуться оскорбительным вопросам и предположениям насчет Жака. Я не вынесу подобного унижения, у меня не хватит на это сил!

Госпожа Марселанж молчала, и этот безмолвный протест, по-видимому, привел в графиню замешательство:

– Притом, повторяю тебе, Теодора, мы должны помнить о примере Арзака и быть бдительными. Откуда нам знать, не выйдем ли мы под конвоем из зала суда, куда войдем свободными?

– Однако, матушка, если Маргарита Морен…

В эту минуту в передней послышался шум шагов.

– Мари! — вскрикнула графиня. — Что она нам скажет?

Дверь гостиной открылась в ту же секунду, и вошла Мари Будон.

– Ну что? — с живостью спросила госпожа Марселанж. — Маргарита Морен?..

Служанка, закрыв дверь, подошла к своим хозяйкам и сказала самым обыденным тоном:

– Маргарита Морен откажется от всего ей сказанного.

– Это невозможно! — вскрикнула графиня, приподняв голову и пристально смотря на свою служанку.

Мари во всех подробностях рассказала, как все происходило: во-первых, как ей удалось растрогать сердце Маргариты и, во-вторых, как она устроила так, чтобы Маргарита не отказалась от своего слова, чего надо всегда бояться со стороны простых и добросердечных людей, которые привыкли жить по совести. Видя очередное свидетельство преданности, которую ничто не могло поколебать и для которой не существовало никаких преград, госпожа Марселанж глубоко растрогалась, и даже графиня была тронута.

– Вот видите, матушка! — воскликнула Теодора. — Этот отказ полностью меняет ход дела, и теперь торжествовать будем мы, а не госпожа Тарад.

– Я это предчувствую.

– А я в этом уверена, матушка, следовательно, мы без колебаний должны ехать в Риом.

– Я решилась ехать теперь, когда свидетельство Маргариты Морен в нашу пользу.

– Так же, как свидетельство трех аббатов и их прислуги, — добавила Мари Будон. — В Риоме мы поменяемся ролями, и очень скоро Марселанжи окажутся поверженными.

– Если это случится, а я в этом почти уверена, — с чувством сказала госпожа Марселанж, — кому мы будем этим обязаны? Кто два года боролся, и небезуспешно, с судьями, адвокатами, со всем городом, жаждавшими нашего позора и гибели? Кто, движимый в этом неслыханном поединке одной лишь преданностью, мог все эти два года противостоять суду, на стороне которого оказались самые искусные сыщики и самые острые умы? Кто? Простая служанка, которая могла противопоставить таким грозным противникам лишь свою любовь к своим хозяйкам, которая победила всех соперников!

– Еще нет, — с живостью произнесла Мари Будон, стараясь справиться с овладевшим ей волнением. — Подождем, пока все кончится, и тогда станем праздновать победу, и тогда… и то сказать, я только исполнила мой долг и этим не хвастаюсь. Но я сегодня прошла больше шести миль и едва держусь на ногах от усталости. С вашего позволения, я лягу, если на сегодня нет никаких приказаний.

– Иди спать и не вставай слишком рано, — сказала графиня.

Мари Будон вышла.

Графиня проводила ее взглядом и долго оставалась в глубоких раздумьях.

– Что с вами, матушка? — спросила госпожа Марселанж.

– Я тебе завтра скажу, — проговорила графиня, глядя на дверь, за которой исчезла Мари Будон.

XXXI

На следующий день за завтраком госпожа Марселанж заметила, что ее мать волнуется гораздо больше, чем вчера. Когда завтрак закончился и Мари Будон ушла, Теодора хотела расспросить графиню, но та, словно угадав ее мысли, сама сказала ей:

– Ты вчера спрашивала меня о моей озабоченности, Теодора, и теперь я тебе все расскажу.

Когда госпожа Марселанж приготовилась слушать, графиня распорядилась:

– Пойди посмотри, заперта ли дверь.

– Но только Мари могла бы вернуться, — сказала госпожа Марселанж с удивлением, — а у нас нет привычки…

– Именно о Мари я и хочу с тобой поговорить, — возразила графиня.

Госпожа Марселанж с удивлением встала, пошла посмотреть, заперта ли дверь, потом вернулась к матери.

– Теодора, — начала графиня, лицо которой сделалось серьезным и непреклонным, — через десять дней высокий суд вынесет приговор Жаку Бессону… и нам тоже. Через десять дней имя ла Рош-Негли де Шамбла или будет заклеймено несмываемым позором, или вернет себе свой былой блеск.

– Как! Матушка, — сказала Теодора, не веря своим ушам, — не вы ли меня сейчас уверяете, что наше имя и наша честь зависят от судей, о которых до сих пор вы отзывались с глубоким пренебрежением?

– Дочь моя, — ответила графиня с серьезным видом, — эти люди по-прежнему внушают мне ненависть, но отнюдь не презрение, и я, наконец, понимаю, что бессмысленно возмущаться против приговоров, которые клеймят и убивают, но перед которыми равны все, несмотря на богатство, имя и звание.

После небольшой паузы графиня продолжала:

– Следовательно, через несколько дней будет решаться вопрос о нашей жизни или смерти. Угроза нависла над нашими головами и над нашей честью — вот настоящая ставка в партии, которая будет разыграна в Риоме. Таково наше положение — оно страшно и ужасно. — Она добавила глухим голосом: — Словом, это эшафот, и мы уже поставили ногу на первую ступень. Мы должны себе в этом признаться, потому что знаем всю правду!

При последних словах графини госпожа Марселанж побледнела от страха.

– Однако, матушка, — прошептала она взволнованным голосом, — мы вчера согласились с Мари, что благодаря новым показаниям Маргариты Морен и свидетельству аббатов Карталя, Друэ и Геда мы можем считать оправдание Жака почти решенным делом.

– Все свидетельства на свете, скажу больше — само оправдание Жака не сможет успокоить меня, пока меня постоянно, дома и на улице, днем и ночью, преследует опасность пострашнее всех, с которыми нам до сих пор пришлось столкнуться.

– Боже мой! Что же это за страшная опасность, матушка?

– Наши сообщники, — проговорила графиня, понизив голос.

– Я вас не понимаю, матушка, — сказала госпожа Марселанж. — Вы, очевидно, говорите об Андре Арзаке и Жаке Бессоне, но мне непонятно, почему вы не доверяете им после того, как они оба доказали вам свою преданность? Осужденный на десять лет, Арзак остается непоколебим! Что же вам еще нужно и чего вы можете бояться после этого? А Жак…

Она на мгновение умолкала, после чего продолжила уверенным тоном:

– Он не побоится ни тюрьмы, ни даже эшафота и не произнесет ни единого слова, способного скомпрометировать нас. Вы плохо думаете о нем, матушка, если сомневаетесь в этом.

– Нет, — отвечала графиня. — Я не сомневаюсь ни в Жаке, ни в Арзаке. Они оба будут молчать до конца: один из преданности, которая не знает границ, другой из жадности.

– Но если так, матушка, если вы не боитесь ни Жака, ни Арзака…

– Есть другой сообщник, — перебила дочь графиня, едва сдерживая волнение, — который знает больше Арзака, даже больше Жака, потому что этому сообщнику известны не только мельчайшие детали преступления, но все наши мысли и планы, поскольку он каждый день присутствует при наших разговорах и знает все наши переживания и чаяния.

– Но кто же этот таинственный сообщник? — вскрикнула госпожа Марселанж.

– Как! — сказала графиня с удивлением. — Ты до сих пор не поняла, что я говорю о Мари Будон?

При этих словах госпожу Марселанж словно током ударило. Она вскочила, отступила назад и, устремив глаза на мать, несколько мгновений молчала, словно онемев от потрясения.

– Мари!.. — прошептала она наконец. — Вы подозреваете… Мари!.. Ах, матушка!..

Она не могла сказать ничего больше и упала на стул, бледная и дрожащая. При виде подобного волнения графиня смутилась, однако быстро взяла себя в руки и продолжала:

– Вопросы чистой деликатности и даже признательности меркнут перед главным вопросом — вопросом о нашей безопасности. А спасти нас могут только крайняя осторожность и то, что мы не можем доверять никому, кроме самих себя. Вот поэтому я решила отослать Мари, присутствие которой будет для нас опасно.

– Отослать Мари! — воскликнула госпожа Марселанж. — Позвольте мне сказать, матушка, что это было бы не только неловко, но стало бы проявлением неблагоразумия и даже неблагодарности.

– Да, если я оставлю ее в Пюи, — возразила графиня. — Но я хочу увезти ее в Швейцарию и оставить там.

– Не только вдали от нас, но и вдали от своей родины! Подумали ли вы об этом, матушка?

– Я много думала об этом. Этого требуют наши интересы, и я объясню это Мари.

– Я слышу шаги в коридоре — это она.

Действительно, вошла Мари Будон. На ее выразительном лице читалось волнение, а взгляд ее был напряженнее и острее, чем обычно.

– Чего ты хочешь, Мари? — спросила ее графиня.

– Спросить вас о том, что вас удивит, — ответила Мари Будон с едва заметным трепетом в голосе.

– Говори.

– Я часто слышала от вас… — продолжала служанка взволнованным тоном, — я часто слышала от вас и от маркизы, вашей матушки, историю вашего рода, и история эта глубоко запала мне в душу, поскольку рядом с именами ваших предком всегда шло имя Будонов. Мой отец рассказывал мне о празднествах, браках и рождениях, свидетелем которым был он сам или же слышал о них от своего отца и деда. Он каждый раз с гордостью напоминал мне, что Будоны всегда оставались главными и первыми слугами. Словом, графиня, уже несколько столетий наша скромная фамилия связана с вашим родом. В этом-то и состоит благородство нашего происхождения, которым мы можем гордиться, потому что в длинном ряду слуг, наших предков, не найдется места ни низости, ни слабости, ни измене.

– Я давно все это знаю, — ответила графиня, которая не могла преодолеть легкого смущения, когда услышала подобные воспоминания.

– А как по-вашему, графиня, — продолжала Мари Будон, — оставалась ли я верна с тех самых пор, как служу вам, то есть с самого детства, тем чувствам, которые испытывали к вашему роду мои предки и которые переходили от отца к сыну?

– Без всякого сомнения, — сказала графиня, устремив на служанку изумленный взгляд. — Я даже могу сказать, что ты превзошла их всех и что в анналах нашего рода нет примера такой слепой и безграничной преданности, которую ты доказала нам. Однако хочу тебя спросить, что все это значит?

– Ровным счетом ничего, мне только хотелось услышать от вас это уверение до того, как я вас оставлю.

– Ты хочешь нас оставить?! — закричали в один голос графиня и госпожа Марселанж.

– Успокойтесь, ваше сиятельство, — с горечью произнесла Мари Будон. — Я вас оставлю не раньше, чем мы окажемся в Швейцарии, далеко от Пюи и Риома. Я сделаю это, чтобы избавить вас от всякого беспокойства.

При этих словах графиня вдруг вскочила в сильном волнении.

– Мари! — вскрикнула она, крепко сжимая руку служанки. — Мари, ты подслушивала нас!

– Нет, — ответила Мари Будон, освобождая свою руку. — Но я все слышала, все слышала… это произошло совершенно случайно. Я была в вашей комнате и… смотрите.

Она указала пальцем на потолок, где находился люк между этажами.

– Люк был открыт, — объяснила Мари Будон. — И я услышала свое имя… и все остальное.

Госпожа Негли опустилась на стул в глубоком смятении.

– Графиня, — сказала наконец Мари Будон, стараясь казаться спокойной. — Знаете ли вы что-нибудь трогательнее привязанности собаки к ее хозяину? Если хозяин прогонит ее, она все равно вернется к нему, если он несправедливо побьет ее, она ползает у его ног, умоляет и просит прощения. Несчастен ли он, голоден, презираем и отвергнут всеми, собака всегда с ним. Она разделяет его бедность, терпит с ним голод, следует за ним повсюду. Как бы жалок он ни был, пусть виновен в воровстве и даже в убийстве, на свете всегда есть существо, для которого он чист и свят, которое сохраняет ему неизменную верность, — это его собака. Этот хозяин хоть и может совершить преступление, но он никогда не расстанется с верным псом, который видит в преступнике только любимого хозяина и будет защищать его даже ценой собственной жизни. Хозяин никогда не расстанется с ним, а вы, графиня, хотите это сделать!

Эти слова совершенно выбили графиню из колеи. Когда Мари Будон закончила, госпожа даже не знала, что ей ответить: надменная графиня ла Рош-Негли испытывала чувство стыда перед своей служанкой!

– Послушай, Мари, — сказала она наконец тихим голосом, — я была не права и прошу тебя остаться.

– Это невозможно, ваше сиятельство, — ответила Мари Будон печально и твердо. — Я уже не та верная служанка, которой вы полностью доверяли, а вы уже не та уважаемая хозяйка, за которую я не колеблясь дала бы изрубить себя на куски.

– Мари! — вскрикнула госпожа Марселанж умоляющим тоном.

– Ваше сиятельство, я сейчас уложу вещи и поеду завтра с вами в Швейцарию, — сказала Мари Будон. — Вы меня оставите там, где вам угодно, и клянусь вам, я всегда стану хранить молчание.

Она медленно удалилась, оставив обеих дам, пораженных этим последним ударом. Что с ними будет без Мари Будон? Без этой верной, бдительной и неустрашимой собаки, постоянно готовой напасть на тех, кто им угрожал? Когда уедет Мари Будон, их домом овладеют пустота, холод и мрак. Вот что говорили себе эти женщины, вдруг впавшие в уныние и видевшие в отъезде служанки зловещее предзнаменование.

XXXII

Утром 22 августа 1842 года Риом наполнился приезжими, желавшими присутствовать на процессе, о котором повсюду так много говорили. Трагедия в Шамбла была окружена такой таинственностью и таким количеством сплетен, пересудов и кривотолков, что дело это приняло исключительные масштабы. Арзак, уличенный в лжесвидетельстве и приговоренный к десяти годам, множество подкупленных и запуганных свидетелей, подсудимый, которому открыто покровительствовали жена и теща жертвы, предположения о постыдной близости как о вероятной причине преступления, близости, о которой дотоле лишь намеками упоминалось в судебных слушаниях и которая теперь могла быть доказана, — все это привлекло в Риом столько народа, что в гостиницах и на постоялых дворах не осталось свободных мест.

Однако подлинная причина всеобщего любопытства состояла в том, что было объявлено о присутствии на процессе графинь де Шамбла, сделавшихся за два года поистине легендарными личностями и предметом постоянных разговоров. В Риоме, как и в Пюи, подсудимый, виновность которого стала почти очевидной в ходе предыдущих слушаний, из-за повышенного интереса публики к процессу оказался отодвинутым на второй план. Всеобщее внимание сосредоточилось на двух женщинах, делая из них настоящих героинь этой кровавой драмы. Город волновался с раннего утра. На улицах собирались группы людей, которые задавали друг другу одни и те же вопросы: увидят ли они графинь де Шамбла? Приехали ли они? Где остановились? О приезде графинь де Шамбла в Риом никто не слышал, и, поскольку казалось, что в небольшом городе подобное событие не может остаться незамеченным, поползли слухи, что эти две свидетельницы в суде не появятся.

Однако это не соответствовало действительности. Обе дамы находились в Риоме еще с 21 августа. Для того чтобы избежать ненужного внимания, они приехали поздно вечером и под чужими именами поселились в одной из главных гостиниц города неподалеку от здания суда. Проснувшись от шума на улице, они вдруг ощутили в этом городе те же беспокойство, волнение и тревогу, которые так часто преследовали их в Пюи. Из своей комнаты они следили за движениями групп людей, которые им были незнакомы и в которых они изначально чувствовали врагов.

Они уже час неподвижно и безмолвно стояли за кисейными занавесками, глядя на улицу, как их внимание привлекло какое-то необычное движение у входа в зал суда. Взволновавшаяся толпа вдруг бросилась к ступеням, образуя живую гору или какого-то чудовищного зверя — гигантского, размахивающего руками, с пылающей головой и сверкающими глазами. Среди этой безобразной ревущей людской массы графини де Шамбла смогли разобрать двух женщин, бледных, испуганных, в изорванных платьях, которые пытались вырваться из страшных объятий этого тысячеглавого чудовища.

– Несчастные! — вскрикнула графиня, побледнев от испуга. — Эти негодяи разорвут их!

– Боже мой! — прошептала госпожа Марселанж. — Чем провинились эти бедные дамы, что навлекли на себя гнев такой массы народа?

Графиня бросилась к звонку. Тотчас явился слуга.

– Что там случилось? — спросила графиня, вся дрожа и указывая на то место, где происходила ужасная сцена.

– Не знаю, но сейчас пойду разузнать, — ответил слуга, который сам казался взволнованным.

– Пожалуйста, поскорее.

Слуга вышел. Графиня и госпожа Марселанж отошли от окна, будучи не в состоянии наблюдать это отвратительное зрелище, и, повернувшись спиной к улице, ждали возвращения слуги. Он вернулся через несколько минут.

– Ну что? — полюбопытствовала графиня.

– Это две бедные женщины, которых толпа чуть не убила. К счастью, стало известно, что произошла ошибка, и теперь две дамы вне опасности.

– Ошибка?.. — спросила госпожа Негли.

– Да, — сказал слуга. — Их приняли за графинь де Шамбла.

Он повернулся и вышел. Эти слова, произнесенные самым простым тоном, произвели на обеих женщин впечатление разорвавшейся бомбы. После ухода слуги они долго стояли, словно окаменев.

– Приняли за графинь де Шамбла!.. — прошептала наконец госпожа Негли, склонив голову на грудь и устремив глаза в пол.

После долгого молчания она добавила:

– За графинь де Шамбла!.. Этого достаточно… это объясняет все… это оправдывает все!..

Потом, подняв голову и остановив взгляд на дочери, она спросила:

– Ну, что ты скажешь на это, Теодора? Что ты скажешь об этом имени, странном и гибельном талисмане, который пробуждает убийц? Нам еще не вынесли никакого приговора и не назначили наказания, а между тем здесь, как и в Пюи, нам достаточно одного имени Шамбла, чтобы низкая чернь бесстыдно освистала нас и, возможно, изрубила бы на куски, если бы не…

– Если бы не мужество Мари Будон, матушка, — перебила ее госпожа Марселанж.

От этих слов гнев графини вдруг стих, она смутилась, отвернулась и промолчала. Госпожа Марселанж продолжала:

– Пятьдесят шагов отделяют нас от здания суда, куда мы должны явиться через час, а мы не уверены, сможем ли дойти туда живыми. Ах! Если бы Мари Будон была тут, я пошла бы без опасения и без нерешительности, так же спокойно под защитой ее преданности, как если бы проходила по нашей гостиной в Пюи. Но ее здесь нет — и мы робеем, как заблудившиеся ночью дети, не смея ни оставаться на месте, ни сделать шаг вперед!

– Я очень хорошо понимаю твое состояние, — возразила графиня. — Но ты преувеличиваешь грозящую нам опасность. Мари постаралась избавить нас от величайшей угрозы, добившись от Маргариты Морен, чтобы та отказалась от своих прежних показаний. Она заново переписала их своей рукой и передала лардерольскому мэру.

Госпожа Марселанж, глаза которой в эту минуту были устремлены на улицу, ответила таким голосом и с такой улыбкой, которые никак не вязались со сказанными ей словами:

– Да, но и это еще не все. Мари Будон не только сумела уговорить Маргариту Морен, наивную и честную, отказаться от своих слов и притвориться больной, то есть солгать дважды. Поскольку она опасалась, что Клодина Бессон донесет на нас, если Жак будет осужден, знаете ли вы, что она сделала, чтобы избавить нас от этой опасности?

– И что же она сделала? — спросила графиня.

– Вы помните, что ей удалось на три дня оттянуть нашу поездку в Швейцарию?

– Да, но с какой целью?

– Я сейчас вам скажу. Через два дня, то есть накануне нашего отъезда из Пюи, узнав, что Клодина Бессон продала свой клочок земли за сорок франков, на которые она надеялась добраться до Риома, Мари поехала в Лардероль, увиделась с матерью Жака и успела… Ах! Я спрашиваю себя, подло это или благородно, но вот в чем дело — она украла у нее эти сорок франков!

Графиня вздрогнула, потом очень долго молчала и наконец прошептала:

– Бедная Мари!

– Итак, Клодины в Риоме не будет. Она продала свое последнее имущество, у нее ничего не осталось, а Бессонам никто не даст взаймы сорока франков. Пешком же прийти из Пюи в Риом она и не подумает, самый здоровый из ее сыновей не решится на это. Следовательно, нам нечего бояться Клодины Бессон.

– И Маргариты Морен тоже, — с живостью перебила графиня. — Мы себя обезопасили, и если послушать тебя, Теодора, то до здания суда вы дойдем совершенно свободно, потому что нас здесь никто не знает.

Госпожа Марселанж горько улыбнулась.

– Никто! Кроме этой женщины, матушка! — вскрикнула она.

Схватив графиню за руку, она подвела ее к окну.

– Смотрите!

– Где? Где же? — спросила графиня, испуганная волнением дочери.

– Там, там, на площади, эта женщина в красной юбке!

Графиня взглянула туда, узнала эту женщину и вскрикнула:

– Маргарита Морен!

Это действительно была она. Поодаль от многочисленных групп, наполнявших площадь, Маргарита Морен мирно беседовала со священником в двадцати шагах от здания суда, так что узнать ее было легко.

– Маргарита Морен! — с ужасом повторила графиня. — Почему она решила нарушить данное ей слово и зачем она явилась сюда?

– Заметьте, с кем она разговаривает, и вы все поймете.

– Это Лега.

– Лардерольский священник и духовник Маргариты Морен.

– И что же?

– Скорее всего, Маргарита ходила к нему исповедоваться, призналась во всем, о чем она договорилась с Клодиной и Мари Будон. Лега, испугавшись нетвердого характера Маргариты, уговорил ее явиться в суд и, конечно, подтвердить свои прежние показания. Вот что случилось!

Госпожа Марселанж угадала. Действительно, все случилось так, как она говорила, и в результате серьезного разговора, в котором лардерольский священник объяснил Маргарите, в какую ловушку она попала, Маргарита решила сама приехать в Риом и настойчиво повторить свои прежние показания.

Графиня помрачнела и задумалась.

– Теодора, — произнесла она наконец. — Меня мучает страшное предчувствие, и я не могу думать без трепета о том, что случится там. — Она указала пальцем на здание суда. — Мы выйдем оттуда свободными или же под конвоем жандармов, как Жак и Арзак? Кто знает! А что потом?.. — Она затрепетала, произнося последнее слово.

– Матушка, — сказала ей госпожа Марселанж. — Подумайте о том, что мы сейчас явимся в суд, и соберитесь с мужеством. Там госпожа Тарад. Хотите ли вы, чтобы она вам сочувствовала?

Это имя произвело в графине внезапный переворот, и лицо ее тотчас приняло энергичное и надменное выражение.

– Который час? — спросила она неровным голосом.

– Половина одиннадцатого.

– У нас всего час времени, а еще надо одеться.

Она добавила, устремив на дочь решительный взгляд:

– Сейчас в суде ты увидишь, сможет ли кто-нибудь прочесть на моем лице душевное волнение и позволят ли мое поведение и мои слова госпоже Тарад сказать, что она сочувствует графине ла Рош-Негли.

XXXIII

Наконец наступила торжественная минута, когда суд должен был приступить к рассмотрению этого важного дела. Многочисленная публика заполнила зал суда, с нетерпением ожидая начала слушаний. Председательствовал Мандос, прокурором был Мулен. Взгляды всех присутствовавших привлекла госпожа Тарад, бледное прекрасное лицо которой, отмеченное достоинством и печалью, вызвало у публики искреннее сочувствие.

Она сидела рядом со своим братом, Тюрши де Марселанжем, и Теодором Баком, который сделался знаменитым благодаря своей великолепной обвинительной речи в Пюи и который вместе со своей клиенткой пользовался всеобщим вниманием. После некоторого ожидания публика заволновалась. Ввели Жака Бессона и пастуха Арзака, первого как подсудимого, второго в качестве свидетеля, но под конвоем двух жандармов.

Здесь, как и в Пюи, Арзак при входе в зал переглянулся с Жаком, после чего Бессон сделался по-прежнему равнодушным и серьезным, а Арзак спокойно улыбался. Однако под маской обычного бесстрастия лицо Жака Бессона все равно выражало признаки сильнейшего волнения. Он, как никто другой, понимал всю роковую важность момента, поскольку должен решиться вопрос о его виновности, а значит, о его жизни или смерти.

Подсудимый с бесстрастным спокойствием выслушал обвинительное заключение, которое зачитали в воцарившейся торжественной тишине. После этого начался допрос подсудимого и свидетелей.

Опустив малозначительные вопросы и подробности, мы перейдем к показаниям свидетелей об убийстве и нахождении подсудимого в другом месте, поскольку это важнейший пункт всех слушаний и главный предмет состязания сторон. Сначала вызвали трех слуг Марселанжа, находившихся на кухне в момент убийства. Это Пьер Сюшон, Пьер Пикар и Жанна Мари Шабрие. Их показания слушали с огромным вниманием.

ПЬЕР СЮШОН: — Первого сентября вечером, в половине девятого, наш хозяин сидел на стуле в кухне. Я увидел яркую вспышку, после чего он упал.

Вопрос: Видели ли вы, как кто-нибудь бежал по двору?

Ответ: Нет, не видел.

В.: Собаки лаяли?

О.: Совсем не лаяли, они лежали под столом и даже не пошевелились, а вы ведь знаете, что у охотничьих собак чутье тонкое, однако они не залаяли.

В.: Был ли Бессон огорчен смертью своего хозяина, когда появился в Шамбла?

О.: Право, не знаю… Он казался немного огорченным… а пожалуй что и нет.

Пьер Пикар дал точно такие же показания. Председатель обратился к нему со следующими вопросами.

В.: Вы очень любили вашего бывшего хозяина?

О.: Его все очень любили, у него не было врагов, кроме Жака Бессона и одного бывшего фермера.

В.: Какое лицо было у Бессона, когда он на другой день приехал в Шамбла?

О.: О! У него было мрачное лицо.

В.: У сторожевой собаки была привычка гулять с Арзаком, пастухом?

О.: Да, она часто убегала; когда ее разыскивали, она была рядом с Арзаком.

ЖАННА МАРИ ШАБРИЕ: Господин Марселанж разговаривал с нами, как добрый хозяин, когда вдруг я увидела яркую вспышку и услышала громкий выстрел. Хозяин упал на золу, его приподняли, он не шевелился, он был мертв. Поднялась суматоха, и мы не сразу выбежали во двор. Стрелявший успел убежать. Это потому, что мы сильно растерялись.

Откровенность, простодушие и естественное волнение, присутствовавшие во всех трех показаниях, произвели сильное впечатление на публику. Потом вызвали Клода Рейно, земледельца из Риу, самого важного свидетеля по ключевому вопросу нахождения подсудимого в другом месте. От решения этого вопроса зависело оправдание подсудимого или вынесение ему смертного приговора. Поэтому прежде чем свидетель начал говорить, в зале наступила глубокая тишина. Жак Бессон помнил, при каких обстоятельствах он встретился с этим человеком, и, зная заранее важность его показаний, не мог удержаться от трепета, услышав его имя. Вот показания Клода Рейно:

«Первого сентября я на своем поле собирал картофель. Вдруг я заметил на опушке леса Риу человека в блузе, в бархатных панталонах оливкового цвета и с двуствольным ружьем. Я тотчас догадался, что это Жак Бессон, и подошел поговорить с ним, но он отвернулся, бросил камень в чащу, словно вспугивая птиц, и углубился в лес, где я скоро потерял его из виду. Удивленный увиденным, я ушел с поля и отправился домой, время от времени оглядываясь назад. Вскоре я заметил человека, выходящего из леса Риу и шедшего через мое поле. Он шел неспешным шагом. Тогда я сказал себе: „Нет ли тут чего-нибудь неладного?“ — и пошел быстрее. Я вернулся домой, рассказал жене, что я видел, взял заступ и притаился у выхода из леса, где, судя по всему, обязательно должен был пройти человек, замеченный мной четверть часа назад. Вдруг я увидел Жака Бессона, но не знал, откуда он появился. Он стоял в пяти-шести шагах от меня и оглядывался, но меня не заметил, потому что я стоял за сосной. Скоро он снова двинулся в путь, перепрыгнул через ручей и с трудом вскарабкался на крутой противоположный берег. Я следил за ним, пока он не скрылся в лесу. На этот раз я его узнал и сказал себе: „Какой же я глупец, что пришел сюда, чтобы увидеть тебя опять; это он, я не ошибся“. Когда я сначала увидел его на своем поле, солнце еще не село, а теперь уже садилось. На другой день, когда объявили о смерти господина Марселанжа, я сказал себе: „Это сделал вчерашний человек. Надо посмотреть, где он проходил“. Я вернулся на свое поле и очень ясно увидел следы на том месте, где у меня посажена репа. Я приметил, что гвоздей у него на башмаках не было».

На первых допросах Клод Рейно показывал, что не узнал Жака Бессона, он говорил, что видел двух человек. Только на последнем допросе он сказал:

– Послушавшись наконец голоса совести и преодолев страх, я должен вам сказать, что в человеке, которого я видел на своем поле, я узнал Жака Бессона.

Председатель стал подробно расспрашивать его, он хотел, чтобы столь важные для обвинения показания Клода Рейно были изложены как можно более детально.

В.: Видели ли вы его лицо?

О.: Я был на таком расстоянии от него, как теперь от вас. Он меня не видел, а я его видел. Лицо его и губы распухли от оспы. У меня было время узнать в нем Жака Бессона.

В.: Вы в этом совершенно уверены?

О.: Да, уверен.

В.: Вы не сомневаетесь? Если у вас есть хоть малейшее сомнение, надо об этом сказать.

О.: Это точно был Бессон, я не сомневаюсь. Я сказал правду. А другой человек, второй, о котором я вам говорил, был очень далеко, он не двигался с места. Я подумал, что этот человек смотрел, так же как и я, и не участвовал в этом деле.

Свидетель перешел к попыткам подкупа и запугивания, которым он подвергался после первого сентября:

— Однажды туманным и дождливым вечером ко мне пришел какой-то человек. Дверь была заперта, я не хотел открывать, но говорил он таким спокойным голосом, что я подумал: «Он не может причинить мне зла, у него голос слишком спокойный». Я сказал ему: «Подождите, сейчас открою, только зажгу свечу». Человек мне ответил: «Не нужно огня, мне надо передать вам всего пару слов». Когда он вошел, то сказал мне, что я не должен никому говорить, где и кого я видел, и что мне дадут за это много денег. Потом он ушел, а мне стало интересно, куда он пойдет. Я вышел на задний двор и через стену увидел, как два человека присоединились к первому в поле и зашли в лес. Потом за мои показания меня в кабаке побили Берже, лардерольский мэр, и Будуль. До этого мы всегда дружески выпивали после обедни.

Несколько свидетелей подтвердили, что Клод Рейно говорил с ними сразу после своей встречи, сказав, что узнал Жака Бессона, и выразил мнение, что стрелял, должно быть, Жак Бессон. Многочисленные и точные подробности, приведенные свидетелем, а также его убежденность в истинности всего сказанного им — все это произвело сильное впечатление на публику.

Эту своеобразную перемену в настроении публики угадал и Жак Бессон. Его до сих пор не доказанная виновность стала теперь очевидна и, можно сказать, осязаема. Он дрогнул, спрашивая себя, хватит ли у него мужества стоять до конца. К чему продолжать бороться, если он побежден, если с этой минуты он осужден судьями? Он уже начал поднимать руку, чтобы что-то сказать, как вдруг в его голове молнией сверкнула какая-то мысль, заставившая его изменить свое решение, после чего к нему вернулось обычное спокойствие.

После Клода Рейно были вызваны еще два свидетеля, показания которых еще более убедили присутствовавших в виновности Жака. Этими свидетелями были Изабо Делень, жена Тариса из Камбриоля и Матье Рейно, земледелец. Первая видела Жака Бессона первого сентября на закате у ручья Леш. Второй видел его рядом с лесом Фрейсили, когда Жак входил в лес Шамбла, в руках у него было ружье. Некоторое время спустя, когда Матье ужинал со своим дядей и Антуаном Видалем, которым он рассказал об этой встрече, они услышали выстрел. На следующий день, когда Видаль рассказывал Матье Рейно об убийстве господина Марселанжа, тот ответил ему, что это его не удивляет и что убийца, очевидно, Жак Бессон.

После этих показаний, ужасное совпадение которых, казалось, рассеяло малейшие сомнения, начали допрос свидетелей другой стороны. Эти свидетели были ханжи, привлеченные Мари Будон для опровержения страшных показаний, оглушительный эффект которых она предвидела. Первым вызвали аббата Карталя. При этом имени, которое напомнило Жаку о смелом замысле Мари Будон, он повернул голову, и в его глазах сверкнула искра надежды. Аббат Карталь, священник из Пюи, дал следующие показания:

«За несколько дней до преступления я видел, что Бессон с трудом волочит ноги. После убийства я пошел утешить графинь де Шамбла, как это предписывает обязанность служителя Божия. Госпожа Марселанж сказала мне рыдая: „Если бы, по крайней мере, он успел примириться и поручить себя Богу! Но он был убит так внезапно!“ Моя служанка сказала мне на другой день после ареста подсудимого, что первого сентября видела, как он поднимался по лестнице в восемь часов вечера, чтобы лечь спать».

Когда допросили Мариону Ру, она подтвердила это обстоятельство. Она показала, что встретила в этот день и в этот час Бессона на лестнице. «Разве вы не останетесь посидеть сегодня?» — спросила она его. «Я очень устал», — ответил он.

Свидетельница не слышала, как в полночь открылась и закрылась дверь. У графинь де Шамбла сидели только до десяти или одиннадцати часов. Она никогда не видела на подсудимом панталон оливкового бархата, игравших столь важную роль. Четыре свидетеля, видевшие Жака Бессона в окрестностях Шамбла первого сентября, и вообще все свидетели обвинения единогласно показывали, что видели на подсудимом эти панталоны, а свидетели защиты также единогласно утверждали, что у Жака Бессона никогда не было таких панталон.

Аббат Друэ, священник из Пюи, вспомнил, как его служанка говорила ему, что видела Бессона первого сентября в половине восьмого вечером.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Вы повторяли это замечание кому-нибудь?

Ответ.: Я говорила об этом в доме…

Свидетельница запнулась и умолкла, внезапно замешкавшись.

Вопрос: Вы должны говорить правду. Вы обязаны это сделать, отвечайте не колеблясь, кому вы говорили об этом?

О.: В доме графинь де Шамбла.

Мариона Жибер, служанка аббата Друэ, показала, что первого сентября, в половине восьмого вечера, она видела Бессона на улице. Она предложила ему руку, чтобы помочь ему вернуться и подняться по лестнице.

ЖАННА МАРИ БАРИОЛЬ: Первого сентября в половине седьмого я видела Бессона разговаривающим с портным напротив дома графинь де Шамбла.

– Видели ли вы на нем бархатные панталоны?

– Нет, никогда, — горячо ответила свидетельница.

ПОРТНОЙ СЕЖАЛОН: Я видел Бессона первого сентября на улице.

В.: Вы сами вызвались в свидетели?

О.: Мари Будон велела мне пойти, для этого она приходила записать мое имя.

В.: Видели ли вы на подсудимом панталоны оливкового бархата?

О.: Видел очень часто.

Тусента Фабр показала, что видела, как подсудимый первого сентября вечером в половине восьмого возвращался домой. Подсудимый слушал все эти показания с волнением, которого не мог скрыть. Вызвали двух новых свидетелей, супругов Пюжен. Жером Пюжен, сосед графинь де Шамбла, очень хорошо помнил, что первого сентября в полночь или в половине первого дверь дома с шумом открылась и закрылась. Виктория Видаль, жена Пюжена, прибавила:

«Услышав, что дверь закрылась с таким шумом, я сказала моему мужу: „Вот кто-то вернулся…“»

Свидетельница прибавила еще, что Бессон так много говорил о своих больных ногах, что она не могла не сказать: «Этот Бессон надоел мне со своими ногами». Таким образом, после показаний, из которых явствовало, какой дорогой шел убийца до совершения преступления, эти показания определили время его возвращения в Пюи.

Если сопоставить показания Клода Рейно, Матье Рейно и Изабо Делень, то показания супругов Пюжен проливали свет на главный вопрос — нахождение в другом месте. Они в мгновение ока разрушили всю созданную Мари Будон систему доказательств, включая показания аббата Карталя и его окружения. Жак Бессон был поражен, ему казалось, что за ним наблюдал некий таинственный глаз, видевший его повсюду, у ручья Леш, в лесах Риу, Фрейсили и Шамбла, сопровождавший его до той минуты, когда он постучал в дверь дома графинь де Шамбла, переводя дух и думая, что избежал всех опасностей. Вызвали свидетеля Луи Ашара, бывшего слугу в Шамбла, который дал следующие показания:

«Второго сентября в восемь часов утра я пришел в Пюи с известием о смерти господина Марселанжа, и когда я вошел в комнату Бессона, он указал мне на свои ноги и сказал: „Вот как оспа меня отделала“».

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Вы сами захотели увидеться с Бессоном?

О.: Нет, горничная Мари Будон сказала мне, прежде чем я поел супа: «Наш Жак очень болен, не хотите ли повидаться с ним?» Тогда я пошел к нему.

В.: Дамы казались огорчены?

О.: О да!

В.: Плакали?

О.: Нет!

Несколько других свидетелей слышали, как подсудимый жаловался на свою болезнь. Все они, как Луи Ашар и супруги Пюжен, были поражены его стремлением демонстрировать свои больные ноги и доказывать, что он никак не мог быть в Шамбла в день убийства. Наконец вызвали графиню ла Рош-Негли. При этом имени публика в зале заволновалась, по рядам прокатился негромкий ропот, и глаза всех присутствующих с жадностью обратились на дверь, откуда должна была появиться свидетельница.

Графиня подошла, и все отметили ее благородную и надменную походку, ее живые глаза, самоуверенный взгляд, тонкие сжатые губы. Она была одета с богатой простотой, длинные черные локоны окаймляли чрезвычайно изящное и, несмотря на ее пятьдесят восемь лет, весьма моложавое лицо. Угадав тайные мысли публики, она медленно обвела зал гордым и презрительным взором. С таким же надменным видом, с твердостью, не выказывая ни малейшего волнения, графиня отвечала на вопросы председателя.

В.: Знали ли вы, что с самого начала супружества между господином Марселанжем и вашей дочерью возникли раздоры?

О.: Господин Марселанж не был счастлив с моей дочерью с самых первых дней супружества.

В.: Не были ли вы свидетельницей ссор между ними?

О.: Никогда.

В.: Не были ли вы сами действующим лицом в этих ссорах?

О.: Нет.

В.: Не было ли у вас конфликтов с вашим зятем?

О.: Не было.

В.: Почему он перестал жить в одном доме с женой?

О.: Вероятно, потому, что этого требовали его интересы.

В.: Однако, кажется, его интересы требовали, чтобы он жил вместе с женой. Известно ли вам, что однажды господин Марселанж, съев яичницу, приготовленную вашими слугами, почувствовал себя очень плохо и заявлял, что его отравили?

О.: Мы никогда не слышали об этом.

В.: Не жаловался ли он на грубое обращение с ним Жака Бессона и Мари Будон?

О.: Нет.

В.: Не принимала ли участия Мари Будон в происходивших конфликтах? Не сказала ли она однажды: «Он счастлив, что у него такая жена; будь я на ее месте, я бы живо расправилась с ним»?

О.: У меня слуги знали свое место; они не вмешивались в эти конфликты.

В.: Известно ли вам, оставался ли Бессон в Пюи первого сентября?

О.: Да, он лег спать в восемь часов.

В.: Известно ли вам, выходил ли он вечером в этот день?

О.: Он совсем не выходил, никуда!

В.: Не прогуливался он, прежде чем лег спать?

О.: Да, только недалеко.

В.: Вы рано вернулись домой первого сентября?

О.: Я вернулась в девять часов с моей дочерью, с которой я была у одной из наших знакомых.

В.: Думаете ли вы, что кто-нибудь из вашего дома вернулся в полночь или в час ночи?

О.: Никоим образом этого не думаю.

В.: Случались ли ссоры между Жаком Бессоном и вашим зятем?

О.: Мне говорили о них, но никогда не подчеркивали, что они носили серьезный характер.

В.: После того как ваш зять разошелся со своей женой, не старались ли некоторые из ваших родных помирить их?

О.: Старались.

В.: Вы, кажется, противились этому?

О.: О, никогда.

Графиня заняла свое место после этого допроса, который выдержала с честью, и с презрительным видом села рядом с другими свидетелями. Потом допрашивали женщину по фамилии Шамар, которая показала, что после того, как супруги Марселанж разошлись, она однажды видела Жака Бессона прогуливающимся в лесу с госпожами Шамбла; он обеих вел под руки. Свидетельница прибавила, что во время прогулки в лесу под руку с госпожой Марселанж Бессон вел себя не так, как следует.

Публика снова заволновалась, когда вызвали свидетельницу Теодору ла Рош-Негли, вдову Марселанж. Эта женщина воплощала таинственную сторону драмы, ту, о которой подозревали, но о которой говорили шепотом. Хоть это и не высказывалось, но именно в этой женщине все видели истинную причину преступления. Поэтому появление госпожи Марселанж вызвало огромное любопытство публики; все старались разглядеть ее лицо сквозь вуаль.

Это любопытство было наконец удовлетворено: по просьбе председателя госпожа Марселанж приподняла свою вуаль, и прежде всего всем бросилось в глаза ее поразительное сходство с матерью. Однако она оказалась совсем не так хороша собой, как мать, возможно, из-за следов оспы. В любом случае она мало походила на тот свой портрет, который задолго до этого нарисовала досужая публика. Когда она вошла, Жак Бессон вдруг обернулся к ней, окинул ее взглядом, потом опять принялся смотреть прямо перед собой.

Мы считаем необходимым привести показания госпожи Марселанж полностью, как привели показания графини ла Рош-Негли. Во-первых, по причине их важности и представляемого ими громадного интереса, во-вторых, потому, что эти показания позволят читателю оценить характеры этих двух женщин.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ (вежливо и предупредительно): Можете ли вы сообщить суду что-либо об убийстве господина Марселанжа, вашего мужа?

СВИДЕТЕЛЬНИЦА: Я ничего не знаю об этом.

В.: Были ли у вашего мужа враги?

О.: Не знаю. Я разошлась с ним задолго до его смерти.

В.: Ваш муж прислал вам подтвержденное судом требование жить вместе с ним, а вы ему ничего не ответили.

О.: Мое здоровье не позволяло мне жить вместе с мужем: в Шамбла очень холодно, и я хотела остаться зиму в Пюи.

В.: Ваш отец был доволен, как Шамбла управляется вашим мужем?

О.: Нет.

В.: Однако есть документ, доказывающий, что ваш отец перед смертью отдал свое поместье Шамбла своему зятю в аренду на условиях, очень выгодных для вашего мужа.

О.: Шамбла был отдан моему мужу по моей просьбе.

В.: Ваш муж при жизни всегда говорил, что он жил бы согласно с вами, если бы не советы вашей матери?

О.: Это неправда.

В.: Сколько прошло времени между смертью ваших детей?

О.: Четыре месяца.

В.: Предупреждали вы вашего мужа о смерти вашего второго ребенка?

О.: Он умер очень быстро.

В.: Ваш муж старался тогда сблизиться с вами?

О.: Старался.

В.: А вы?

О.: Я не знаю.

Публика выражает удивление.

В.: Бессон, кажется, заболел оспой вскоре после вас?

О.: Да, седьмого или восьмого августа.

В.: А когда он совсем выздоровел?

О.: Его выздоровление началось в конце августа.

В.: Приходил ли к вам кто-либо в полночь первого сентября 1840 года?

О.: Не знаю, я спала.

Председатель напоминает свидетельнице слова, слышанные от Мари Будон несколькими свидетелями: «Он счастлив, что у него такая жена; будь я на ее месте, я бы живо расправилась с ним».

СВИДЕТЕЛЬНИЦА: Никогда не слышала ничего подобного.

В.: Знали ли вы, что от яичницы, приготовленной вашими слугами, ваш муж опасно заболел и даже жаловался на отравление?

О.: Никогда не слышала об этом.

В.: Однажды в Шамбла, наблюдая за работой молотильщиков, вы обронили при Обрие такую фразу: «Хорошо, если бы моего мужа измолотили, как зерно».

О.: Обрие? Кто это? Я не знаю этого человека.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Пристав, позовите Обрие.

Явился свидетель Обрие.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Вы узнаете этого человека?

ГОСПОЖА Марселанж: Я никогда не говорила с ним, но видела его.

В.: Как же он мог сказать, что слышал от вас эти слова и что вы говорили с ним?

О.: Я не могла этого знать.

В.: Но сознаетесь ли вы, что говорили с ним?

О.: Обрие никогда не был моим доверенным лицом.

В. (обращаясь к Обрие): Вы слышали от госпожи Марселанж переданные вами слова?

О.: Слышал.

ГОСПОЖА МАРСЕЛАНЖ: Нет.

Обрие рассказал подробности этого разговора. Госпожа Марселанж перебивала его на каждом слове; она уже не боялась говорить громко, она смотрела прямо на Обрие.

– В какое время, — сказала она, — вы слышали от меня эти слова, в котором часу?

ОБРИЕ: Ах! Времени я не знаю.

ГОСПОЖА МАРСЕЛАНЖ: А год?

ОБРИЕ: Кажется, это было в месяце…

ГОСПОЖА МАРСЕЛАНЖ: Начнем с года.

ОБРИЕ: Это было в месяце…

ГОСПОЖА МАРСЕЛАНЖ: Скажите год! Год! Нам нужен год!

ОБРИЕ: Это было после смерти вашего отца.

ГОСПОЖА МАРСЕЛАНЖ: Этого недостаточно. Скажите год. Говорите же, нам нужен год!

Госпожа Марселанж точно так же отказалась от слов, которые от нее слышала Марианна Морен: мне хотелось бы, чтобы мой муж, экипаж и лошади свалились в пропасть.

Марианна Морен уверяет, что она это слышала.

ГОСПОЖА МАРСЕЛАНЖ: Я даже не знала эту женщину.

Маргарита МОРЕН: Вы меня не знаете, а я пасла ваших коров в Шамбла.

ГОСПОЖА МАРСЕЛАНЖ: Может быть, но я ее не знаю. Притом я не могла говорить ей подобных слов. Я по природе своей неразговорчива, особенно со слугами. Где же это я говорила?

Маргарита МОРЕН: На вашем дворе, около дверей; я видела вас у входа.

ГОСПОЖА МАРСЕЛАНЖ, (надменно): Разве я служила когда-нибудь привратницей?

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Известно вам, что анонимное письмо было написано и отправлено в Мулен господину Марселанжу-старшему?

О.: Нет.

В.: Вы не слышали об этом?

О.: Нет.

В.: Хотите, я вам покажу?

О.: Как вам угодно.

Свидетельница, взглянув на письмо, сказала:

– Я не знаю этого письма.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Не находите ли вы в почерке этого письма сходства с вашим почерком?

О.: Нет.

В.: Не замечаете ли вы, что первая буква написана точно так же, как пишете ее вы?

В.: Нет.

Господин Бак: Вот при деле письмо госпожи Марселанж мэру Берже; вы узнаете его?

О.: Узнаю.

В.: Не посылали ли вы Бессону в тюрьму еду и вещи?

О.: Я посылала ему каждый день обед и один раз отослала тюфяк.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Однако вы тогда знали, что его обвиняли в убийстве вашего мужа?

О.: Я никогда не могла поверить, что он виновен. Я видела его у себя в доме в восемь часов вечера, когда он ужинал и шел спать.

В.: Вы его видели, когда он шел спать?

О.: Нет, я вышла провести вечер у вдовствующей графини ла Рош-Негли, моей тетки.

В.: В котором часу вы вернулись?

О.: В девять часов.

В.: Не приходил ли к вам Арзак просить прощения за какой-то проступок?

О.: Тогда я в первый раз видела этого человека. Я послала его к Жирону, стряпчему из Пюи.

В.: Не приказали ли вы накормить его и напоить?

О.: Господин Берже был также внимателен к моим слугам, поэтому я и велела накормить и напоить Арзака.

В.: Не запрещали ли вы ему объявлять в суде, что он знал?

О.: Ни слова не говорила ему об этом.

БАК: Господин Марселанж не старался примириться с женой после того, как разошелся с ней?

До сих пор, за исключением надменного нетерпения, Теодора де Марселанж держала себя прекрасно. При вопросе Бака она в первый раз повернула голову к публике, самоуверенно окинула глазами зал и ответила:

– Нет, никогда!

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: После возвращения с вашей матушкой в Шамбла не прогуливались ли вы в лесу?

О.: Прогуливалась.

В.: Не гуляли ли вы под руку с Жаком Бессоном?

СВИДЕТЕЛЬНИЦА (с пренебрежением): Нет-нет! Если бы устала, я взяла бы под руку мою горничную.

ПРОКУРОР: Вы сказали, что видели, как Бессон первого сентября в восемь часов вечера ел суп, прошу вас это повторить.

СВИДЕТЕЛЬНИЦА: Я видела, как Бессон ел суп на кухне около восьми часов вечера первого сентября. Я проходила в эту минуту по коридору, я шла из своей комнаты к моей матери, которая была у одной из наших знакомых.

ПРОКУРОР: Я прошу, чтобы это показание было записано в точности.

БАК: Я присоединяюсь к господину прокурору.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Это будет записано.

В.: Вам известно, что в Пюи к вашему мужу была подослана женщина дурного поведения, пока вы хлопотали о разводе?

О.: Ничего не знаю об этом.

В.: Вы хлопотали, собственно, не о разводе, а о разделе имущества. Какие причины руководили вами?

О.: Мой муж портил имение и отказывал мне в самом необходимом.

В.: Не называли ли вашего мужа лавочником?

О.: Я не говорила ничего подобного. Я только узнала, что его фамилия не Марселанж, а что он называется только Виларден, но это было до нашего брака и не помешало ему жениться на мне.

ПРОКУРОР: Не получили ли вы письмо из Мулена от господина Марселанжа, в котором он говорил, что если с его братом что-то случится, то это будет на вашей совести?

СВИДЕТЕЛЬНИЦА: Я получила только одно письмо от этого господина, в котором он благодарил меня за безделицу, которую я послала ему.

БАК: Господин председатель, не угодно ли вам спросить госпожу Марселанж, не сказала ли она, осматривая свое поместье в Шамбла после смерти мужа: «Ах, мой замок! Мой замок! Как испортили мой бедный замок! Почему этот свинья Марселанж не умер раньше?»

СВИДЕТЕЛЬНИЦА: Я никогда не употребляю подобных выражений!

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Следовательно, вы не говорили «почему он не умер раньше»?

О.: Не говорила.

БАК: Известно ли вам, что за несколько месяцев до смерти вашего мужа его терзали зловещие предчувствия?

О.: Я не жила с ним и не могла этого знать.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Угодно ли задать свидетельнице какие-нибудь другие вопросы? (Молчание.) Можете занять свое место.

Один из ПРИСЯЖНЫХ: Мне хотелось бы знать, не дали ли господину Марселанжу неудобную комнату в то время, когда он был в Пюи?

О.: Ему дали единственную свободную комнату.

Теодора де Марселанж села возле своей матери. Ни в той ни в другой нельзя было заметить ни малейших признаков волнения. Последняя ирония судьбы, так часто унижавшей графиню ла Рош-Негли перед ее соперницей, состояла в том, что ей выпало сидеть напротив госпожи Тарад. Но графиня решила до конца сохранять бесстрастное лицо и презрительную улыбку.

Аббат Гед, свидетель защиты, духовник подсудимого, расхваливал его прекрасные качества и уверял, что исповедовал его в тюрьме. Это заявление опроверг тюремщик, согласно показаниям которого аббат Гед с Бессоном в тюрьме не общался. Две монахини ордена Св. Иоанна Иерусалимского старались подвергнуть сомнению показания Маргариты Морен, приводя разные разговоры, нелепость которых могла бы заставить сомневаться в рассудке этой свидетельницы.

Жак Бернар повторил постыдное деяние, за которое Арзак осужден на десять лет. Он обвинил Клода Рейно, самого важного из свидетелей против подсудимого, в том, что Клод предлагал ему, Бернару, и еще какому-то Масану свидетельствовать против Бессона, как Клод сам сделал это за мешок муки.

КЛОД РЕЙНО (с твердостью): Это лжец, я не говорил ему об этом ни слова, он все выдумал. У меня есть свидетели, которые могут подтвердить, что графини де Шамбла дали ему шестьсот франков за то, чтобы он нашел лжесвидетелей.

БЕРНАР: Это ложь!

Председатель заявляет, что Бернар, допрашиваемый на следствии три раза, не говорил ни слова об этом.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Подумайте, Бернар, вы отец семейства.

БЕРНАР: Да, и очень большого.

Председатель прочел статью из Уложения о наказаниях, карающую лжесвидетельство, и заметил:

– Видите, Бернар, вы можете быть осуждены на каторжную работу от пяти до двадцати лет.

БЕРНАР: Я сказал правду и говорил все это судебному следователю в Пюи; он не хотел этого записать.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Поймите же, что это невозможно. Судебный следователь не мог и не имел права так поступить.

БЕРНАР: То есть у писаря… как вы его называете, у письмоводителя волосы стали дыбом от упорства судебного следователя не давать ему писать того, что я говорил.

Эти слова, произнесенные свидетелем, словно заученные, занесли в протокол. Уличенный во лжи двумя свидетелями, Обрие и Тувэ, Бернар сверх того был опознан приставом, который видел, как тот шел в кабак с одним из братьев Бессон. Тогда по приказанию председателя к Бернару подошел жандарм и арестовал его.

БЕРНАР: Да будет воля Божья!

Все это произвело огромное впечатление на публику, которая в этом дерзком и бесстыдном спектакле, как и во всех показаниях «кружка Шамбла», увидела настоящий заговор с целью спасти подсудимого, а вместе с ним и обеих женщин, которые чувствуют, что им угрожает та же участь, что и Бессону.

Список свидетелей закончился, но самый важный свидетель не явился — это Мари Будон. Почему ее нет? В чьих интересах скрыть ее от суда? Кто опасается ее показаний, которые могли бы пролить свет на суть дела? Именно эти вопросы задал суду Теодор Бак.

На них должны отвечать графини де Шамбла, и Теодору де Марселанж вызвали снова. Она вошла с графиней; в зале сразу же воцарилась тишина. Несмотря на надменность и высокомерное спокойствие, мать и дочь, очевидно, очень взволнованы.

Пока госпожа Марселанж подходила к перилам, ее мать оставалась сидеть на скамье свидетелей напротив госпожи Тарад, чей печальный, спокойный и исполненный достоинства вид внушал графине какой-то неумолимый страх. При имени Мари Будон, произнесенном председателем, госпожа Марселанж слегка вздрогнула, но тотчас овладела собой и голосом громким и твердым ответила на все заданные ей вопросы.

– Эту женщину нигде не могли отыскать, — заявил председатель. — Не можете ли вы сообщить о ней какие-нибудь сведения?

О.: Я не знаю, где она.

В.: Вы ничего не можете сообщить нам о ней?

О.: С тех пор как она перестала у меня служить, я потеряла с ней всякую связь.

В.: Давно ли они оставила службу у вас?

О.: Давно… Она оставила нас, когда мы в ней перестали нуждаться.

В.: Но не слышали ли вы о ней? Не старались ли вы о ней что-либо разузнать и не разузнали ли?

О.: Нет.

БАК: Сколько времени прошло с тех пор, как вы видели ее в последний раз?

О.: Шесть недель. Я была на водах в Э. и оставила ее там.

В.: Как! Вы оставили эту женщину, которая так долго служила вам, которая сопровождала вас в долгом путешествии, вы оставили ее в далекой чужой стране?

О.: Она сама захотела там остаться.

В.: И вы согласились оставить ее в чужой стране и больше о ней не заботитесь?

О.: Ей очень понравилась та страна.

В.: И эта женщина, которая до тех пор так верно служила вам, позволила, чтобы вы вернулись без прислуги?

О.: Я вам говорю, что она сама захотела остаться.

В.: Но это невероятно, любовь наших крестьян к своим горам общеизвестна: не найдется никого, кто согласился бы остаться один за границей.

О.: Она так захотела.

В.: И вы согласились, хотя очень хорошо знали, что она должна явиться в суд и что ее показания так важны?

О.: Я не имела никакого права принуждать ее.

Невозможно передать, в какое изумление пришла публика, услышав это в высшей степени странное заявление, за которым явно скрывалась какая-то страшная тайна. Суд, как и публика, был также безмерно удивлен. Председатель печально проводил глазами госпожу Марселанж, которая в мертвой тишине медленно вернулась на свое место.

Бак сел в кресло. На его лице читалось плохо скрытое недоумение. Воцарилось зловещее молчание. Атмосфера в зале накалена до предела, вот-вот грянет буря. Бак вдруг вскочил, и весь зал ахнул. Его взгляд вспыхнул решимостью взять верх над этими высокомерными женщинами и вырвать у них тайну.

– Можете ли вы сказать, какое чувство побудило вас отослать от себя вашу служанку? — спросил он госпожу Марселанж.

Отвечала не госпожа Марселанж; графиня ла Рош-Негли поняла, какая опасность угрожает им в эту минуту; она знает человека, затеявшего с ними поединок. Она почувствовала, что настал тот час, когда кто-то восторжествует — она или ее противники, и сказала сама себе: «Я восторжествую!» При словах адвоката она обернулась, смерила его надменным взглядом и, презрительно подперев голову рукой, ответила:

– Разве по чувству отсылают своих слуг?

В.: Можете ли вы объяснить, какая причина заставила вашу дочь оставить ее служанку в Швейцарии?

ГРАФИНЯ (со сдерживаемым нетерпением): Оставить ее в Швейцарии! Эта служанка оставила нас для того, чтобы находиться рядом со своей больною матерью, которая вскоре умерла. Она осталась в Швейцарии потому, что заболела от горя.

В.: Ее здоровье было расстроено?

О.: Да, расстроено.

В.: И вы оставили ее там без средств? Какие же важные причины удерживали ее там без всяких средств?

О.: Она искала там душевного спокойствия.

После этого ответа по залу пронесся ропот. Председатель прервал затянувшееся молчание, спросив взволнованным голосом:

В.: На какие же средства эта женщина живет за границей?

О.: Я думаю, что ее характер заставит всех уважать ее.

В.: Но уважение ничему не служит, когда нечем жить. Вы оставили ей деньги или посылали их ей?

О.: Она пользуется там уважением и будет работать.

В.: Но она больна. (Настойчиво.) Вы ей оставили или послали деньги?

О.: Нет, не оставляла и не посылала.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Довольно! Ваши ответы оценены по достоинству.

ГРАФИНЯ: Пусть так.

БАК: Есть один вопрос, который я не смел задать матери. Но как ни тягостна моя обязанность, я должен задать его вам. Когда умер ваш внук, не сказала ли ваша дочь: «Хорошо, что он умер, он был бы так дурно воспитан!»

ГРАФИНЯ: Не думаю.

БАК: Аббат Поль засвидетельствовал это суду.

ГРАФИНЯ: Аббат Поль… А!

БАК: Позвольте задать еще один прискорбный вопрос. Известно вам, что ваш зять думал, будто его жена отравила своих детей?

Графиня встала, бросила на адвоката взгляд, полный невыразимого презрения, и воскликнула:

– Милостивый государь, на такие вопросы не отвечают!

Она удалилась, не поклонившись членам суда и преследуя Бака тем странным взглядом, от которого присутствующие невольно содрогнулись. Прокурор Мулен встал, чтобы прочесть обвинительную речь, и тут случилось нечто неслыханное. Потрясенный показаниями этих двух женщин, кровавыми тайнами, сочащимися из каждого их слова, и самим процессом, где причудливо переплелись и убийство, и грабеж, и прелюбодеяние, побледневший прокурор едва успел произнести несколько слов, как голос его изменился, лицо помертвело, из горла раздался хрип. Он схватился рукой за поручень, затем опустился на свое место и лишился чувств.

Сначала подумали, что он умер от удара, и в зале поднялся невообразимый шум. Однако Мулен скоро пришел в себя, и председатель объявил, что ввиду неспособности прокурора произнести речь заседание переносится на завтра. На другой день он смог прочесть свою обвинительную речь, и мы приведем из нее несколько отрывков. Обрисовав в общих чертах причины, объединившие графинь де Шамбла и Жака Бессона в ненависти к Марселанжу, напомнив слова Бессона: «Я пас свиней в Шамбла и скоро буду там хозяином», обвинитель продолжал:

«Вынужденный уехать из Шамбла, господин Марселанж отдал его в аренду. Вообразите, какое раздражение и ярость вызвало это известие. Договор должен быть подписан второго сентября, счет идет буквально на минуты. Спешите все, кому выгодно убийство Марселанжа! Завтра будет уже поздно! Ночь выдалась темная, небо затянуто тучами, дует сильный ветер — час настал! Вы выздоравливаете после опасной болезни, ваше состояние отведет от вас всякое подозрение — так торопитесь же! Поборите свою слабость, соберите свою волю в кулак — и в путь, потому что завтра второе сентября и вы опоздаете. Убийца, торопись!»

Потом, прямо обвиняя графинь де Шамбла, он добавляет:

«После совершения преступления дамы произносят только несколько холодных фраз: „Это невозможно. Я не понимаю, как это могло случиться“ — вот и все. Я обращаюсь к вашей совести, мадам. Как вы восприняли подобное известие? Самый бесчувственный человек — ограничился бы он такими холодными словами? Оставил бы своего посланца на кухне? Не поспешил бы он к нему, чтобы расспросить и узнать подробности? Мы обвиняем только одного человека, господа присяжные, но прошу вас задуматься, что мы касаемся здесь нравственной стороны процесса…

Бессон должен был утолить и свою ненависть, и ненависть графинь де Шамбла, и именно в доме графинь де Шамбла надо искать старые, глубокие и веские причины, породившие преступление».

Обвинение против графинь де Шамбла читается очень ясно и прямо в словах прокурора, когда тот напомнил показания Клода Рейно и супругов Пюжен.

«Из показания Пюжена явствует, что после полуночи дверь графинь де Шамбла открылась и закрылась в ночь с первого на второе сентября. Графини де Шамбла вернулись в тот день в десять часов; аббат Карталь вернулся в начале одиннадцатого. Оставалась Мари Будон, которая могла вернуться позже. Спросите себя теперь, почему Мари Будон не явилась в суд?»

Прокурор, связав в своей пламенной обвинительной речи имена графинь де Шамбла и подсудимого, закончил ее следующим образом: «Преступник, совершивший кровавое злодеяние и имевший в этом деле высоких покровителей, находится теперь перед вами. Именем общества мы призываем всю строгость правосудия на Жака Бессона».

Перед лицом этих доказательств, которые не оставили и тени сомнения и самым очевидным образом представили виновность подсудимого, Жак Бессон оставался бесстрастным. Однако он воодушевился в ту минуту, когда Руэ встал защищать его. В своей трудной задаче Руэ — знаменитость французской адвокатуры — постоянно шел вровень со своими страшными противниками, и мы сожалеем, что можем привести здесь лишь несколько слов из его замечательной речи. Защитник очень искусно отыскал причину, по которой подсудимого удалили от его законных судей, и заявляет:

«Это потому, что в этом деле повсюду кипят страсти, которые могут привести к непоправимой ошибке. Это потому, что стало ясно — первые судьи не обладали должным беспристрастием, и разве страсти, эти зловредные советницы и гнусные причины судебных ошибок, не смогут настигнуть нас и здесь? Разве не известны различные публикации, призванные повлиять на совесть тех, кто еще не знал, будут ли они присяжными в этом деле?»

Защитник продолжил свою речь, и ему силой своего дарования удалось вызвать сомнения в самых ясных доводах и в самых неопровержимых доказательствах, приведенных в обвинительной речи. Потом, дойдя до главного вопроса процесса, ставшего одновременно его краеугольным камнем и гордиевым узлом, он закончил:

«Но все рушится перед проблемой нахождения в другом месте. Никогда не бывало доказательств лучше, чем представленные восемью свидетелями. Осудите этих свидетелей вместе с Жаком Бессоном, если хотите быть логичными. У вас не хватит мужества арестовать их, следовательно, нахождение в другом месте остается во всей своей силе, остается как главнейшее сомнение среди уверток и лжи главных свидетелей. Это сомнение будет спасением для подсудимого».

Бак красноречиво и страстно возражал, но мы должны привести только поразительное обвинение, заканчивающее его трогательную речь:

«Родные господина Марселанжа предвкушают тот миг, когда достигнут своей цели. Два года они постоянно видят перед собой призрак Луи де Марселанжа, все еще восклицающий: „Если меня убьют, отомстите за меня!“ — и видение это будет вечно являться им до совершения мщения. Две кровавые раны в сердце убитого закроются только тогда, когда на его могиле свершится тройное искупление!»

Произнеся эти слова, повергшие публику в трепет, адвокат на минуту прервался, после чего продолжил:

«Да!.. Для того чтобы желание ваше исполнилось… для того чтобы его призрак наконец удалился, вы напишете на его могиле три имени: вчера Арзак, сегодня Бессон, завтра графини де Шамбла!..»

Эти слова вызвали в публике сильное волнение, все начали машинально искать глазами графинь де Шамбла — они исчезли.

Наконец судебные прения закончились, присяжные удалились совещаться и снова вошли в зал через двадцать пять минут. Каков будет их вердикт? Какова будет развязка этого бесконечно длинного процесса, в котором речь идет о жизни человека: свобода, тюрьма или эшафот? Вот вопрос, который каждый задавал себе, вот страшное решение, которого публика ждала в торжественном молчании… Склонив голову, устремив глаза на старшину присяжных, Жак Бессон тоже ждал; он ждет, и вся его душа сосредоточилась на этом человеке, который сейчас заговорит, на этих губах, которые произнесут слова о жизни или смерти, и Жак Бессон стоял до того неподвижно, что даже глаза его стали похожи на глаза мертвеца. Эти слова наконец были произнесены и прогремели в безмолвном зале как погребальный звон. Подсудимый признан виновным большинством голосов без смягчающих вину обстоятельств.

Бессон словно громом поражен. Он не старался даже бороться; смертельная бледность разлилась по его лицу, глаза его выкатились, как у хищного зверя, загнанного и смертельно раненного. Однако он еще чего-то ждал. Председатель огласил роковой приговор: смертная казнь! Бессон зашатался, лицо его сделалось еще бледнее, глаза его потускнели, руки опустились, ноги подломились; он упал бы, если бы жандарм не поддержал его. Его увели.

XXXIV

Графини де Шамбла не ушли из здания суда, как это подумали все, видя, что они в испуге бежали от громовых слов Бака. Они сидели в комнате свидетелей, приникнув к полуоткрытым дверям, и слышали все, даже торжественно прозвучавшие в тишине слова: «Жак Бессон осуждается на смертную казнь!» Тогда они с трепетом переглянулись, и во взглядах их красноречиво читалось поразившее их чувство страха. Они бы еще долго смотрели друг на друга, если бы шум, раздавшийся из зала суда, не вернул их к действительности.

– Это выходит публика, — сказала графиня дочери. — Пойдем поскорее. Кто знает, каким оскорблениям мы подвергнемся, если попадемся на глаза этой толпе.

– Да, матушка, — ответила госпожа Марселанж, сама не зная, что говорить, и с испугом оглядываясь.

– Пойдем, пойдем же, Теодора, — продолжала графиня. — Разве ты забыла, что достаточно носить имя Шамбла для того, чтобы эти негодяи убили нас?

Госпожа Марселанж с состраданием взглянула в зал, где были произнесены слова, все еще раздававшаяся в ее ушах, и прошептала:

– Несчастный! О, несчастный!

Потом она машинально последовала за матерью, которая думала только о толпе и об опасности, угрожавшей им обеим. Быстро спустившись по ступеням лестницы здания суда, они хотели перейти через площадь, отделявшую их от гостиницы, когда их остановило ужасное зрелище. На площади молча и неподвижно стояли более двух тысяч человек. Все они смотрели на старуху, коричневое платье и белый чепчик которой были покрыты толстым слоем пыли. Она шла медленно, время от времени останавливаясь, как будто не могла больше сделать ни шагу, потом опять принималась идти, полузакрыв глаза от усталости, а может быть, и от сна, протянув вперед руки, словно ища в пустоте какую-то призрачную опору.

Волосы выбивались из-под ее измятого чепца, смертельная бледность покрывала ее искаженное лицо, под покрасневшими, воспаленными глазами пролегли черные круги, а ноги, обернутые холстом, перепачканным кровью и превратившимся в грязные лохмотья, — все показывало, что бедная старуха проделала долгий путь и изнемогала от усталости. Добравшись до середины площади, она обвела безмолвно стоявших людей погасшим взглядом, потом, увидев здание суда, пролепетала слабым голосом, указав на храм Фемиды дрожащей рукой:

– Там, не правда ли, там судьи…

Она замолчала и, словно истощенная этим последним усилием, опустила руки и уронила голову на грудь.

– Клодина! — закричал голос из толпы.

К старухе бросилась Маргарита Морен.

– Клодина! Моя бедная Клодина! Что это с вами, боже мой?! — воскликнула она.

– О! Отсюда очень далеко до Пюи, — прошептала Клодина, присев на край мостовой.

– Святая Дева! Как же вы дошли сюда, Клодина?

– У меня было сорок франков, Маргарита, — прошептала старуха. — Сорок франков на дорогу. Я их спрятала, но она пришла, она плакала вместе со мной, как мне было не довериться ей? Я показала ей свое сокровище… и она украла его у меня!

– Она! Кто, Клодина?

– Мари Будон!

– Боже милосердый! Мари! Но зачем?

– Она хотела помешать мне прийти сюда, чтобы присутствовать при суде над Жаком, но я сказала: «Я буду там», и вот я здесь.

Улыбка торжества, бледная и печальная, тронула ее синие губы.

– Но как же вы одолели дорогу, Клодина?

– Пешком, — ответила старуха, которая слабела с каждой минутой.

– Господи Иисусе Христе! Возможно ли это? Сорок миль в ваши годы!

– Я шла три дня, Маргарита, — прошептала Клодина. — Я шла днем и ночью, без сна и отдыха; я ему сказала, что он увидит меня в суде, и я предпочла бы умереть… Бедный Жак! Ему будет приятно видеть меня.

Она прибавила мрачным голосом:

– Притом я должна была быть здесь, чтобы назвать судьям, если Господь допустит, чтобы его осудили, двух женщин… и дать суду доказательства… которые у меня здесь, на груди.

После недолгого молчания она продолжала:

– Я часто думала, что умру на дороге, Маргарита, но я говорила себе: «Нет, ты не можешь умереть, Жак должен видеть тебя в суде». Я не ропщу, я пришла вовремя.

Протянув руку к зданию суда, она спросила:

– Суд ведь там?

– Там, — печально ответила Маргарита.

– Помогите мне встать и дойти туда.

– Ах, Клодина, — сказала Маргарита с чувством, — это бесполезно.

– Вы ошибаетесь Маргарита, — возразила старуха твердым голосом, — судьям скажут, что хочет войти мать Жака, что она для этого сделала сорок миль пешком, и у них не хватит совести мне отказать.

Ухватившись за платье Маргариты Морен, она смогла встать на ноги.

– Пойдем, — сказала она.

– Но, моя бедная Клодина, — печально произнесла Маргарита, не трогаясь с места, — разве вы не понимаете? Разве вы ничего не знаете? Значит, надо вам сказать, что все кончено!

– Все кончено?!

Клодина зашаталась и провела рукой по глазам, словно на секунду ослепла. Потом, пристально взглянув на Маргариту Морен, она спросила отрывисто и решительно, хотя ее губы судорожно подергивались:

– Что же решили судьи? Что они сделали с Жаком?

Немного замявшись, Маргарита хотела было ответить, когда толпа, собравшаяся у здания суда, медленно расступилась, чтобы пропустить трех человек. Это были Жак Бессон и два жандарма. Со связанными за спиной руками, страшно бледный, осужденный шел между двумя жандармами, мрачно наклонив голову.

Клодина все поняла после одного-единственного взгляда — быстрого, ясного, ослепительного, как молния. Она увидела бледного связанного Жака, бесстрастных жандармов, безмолвную и неподвижную толпу. На лице сына она прочла смертный приговор. Тогда ее руки потянулись к Жаку, рот страшно искривился, она хотела вскрикнуть, но не могла; она лишь бессильно взмахнула руками, глаза ее закатились, и она упала наземь. Человек двадцать бросились ей помогать, что вызвало сильный переполох. Жак повернул голову в ту сторону.

– Что там такое? — спросил он жандарма.

– Ничего, — ответил тот, что видел, как упала Клодина, — какой-то бедной старухе сделалось дурно.

– Бедной старухе! — прошептал Жак, подумав о своей матери, будучи уверен, что она в Шамбла.

Пока его вели в тюрьму, Маргарита распорядилась, чтобы Клодину перенесли в ту же гостиницу, где остановилась она сама. Графини де Шамбла присутствовали при этой сцене, и их объял вполне понятный ужас. Маргарита Морен, когда ее стали расспрашивать, сказала, кто эта бедная женщина, которой все так сочувствовали, и обе дамы опасались, как бы это сочувствие не сделалось для них смертельно опасным, если народ их узнает. Однако, несмотря на эту опасность, графиня оставалась в толпе, которая в приступе негодования и гнева могла растерзать их обеих на куски. Дочь, в свою очередь, умоляла ее поскорей вернуться в гостиницу.

– Возвращайся одна, Теодора, — сказала ей графиня, — а у меня есть дело.

– Куда хотите вы идти, матушка? — с испугом спросила госпожа Марселанж.

– В ту гостиницу, куда перенесли Клодину.

– Как! Вы хотите…

– Видеть ее и поговорить с ней.

– Это безумие, матушка. Одно слово этой женщины может заставить народ убить вас.

– Я должна поговорить с ней, Теодора; вернись в гостиницу и не поднимай вуали.

Пять минут спустя графиня входила в ту гостиницу, где остановилась Маргарита Морен, и велела провести себя в комнату Клодины Бессон. Она увидела старуху на пороге: бледную, но настроенную твердо и решительно. Графиня подняла вуаль. Клодина, узнав ее, вскрикнула, и в этом крике было столько же удивления, сколько и гнева.

– Вы куда-то собрались, Клодина? — спросила ее графиня.

– Это правда, — глухо ответила Клодина.

– Куда вы хотите идти?

– К прокурору.

– Зачем?

– Сказать ему всю правду о преступлении в Шамбла и в подтверждение моих слов отдать ему бумаги, которые у меня с собой.

– И в чем же эта правда?

– Я назову настоящих преступниц, вас и госпожу Марселанж.

– Вот это-то я и угадала, именно этого я и не должна допустить, — холодно сказала графиня.

– Не допустить… попробуйте-ка!

– Это мы увидим. Пойдемте в комнату, здесь нельзя говорить.

Клодина повиновалась.

– Всякое объяснение бесполезно, — сказала она. — Вспомните, что я вам однажды сказала: горе вам, если Жак будет осужден! На площади Мартурэ падут три головы.

– Помню, но разве вы не знаете, что после этого можно подать на кассацию? Тогда дело будет передано в другой суд, и там благодаря неимоверным усилиям, которые мы предпримем, и огромным средствам, которые мы пустим в ход, оправдание станет куда более вероятным, чем осуждение.

Клодина бросила недоверчивый взгляд на графиню, потом после недолгого молчания пробормотала:

– Приговор… подать на кассацию… Да, я об этом слышала.

Она продолжала громко, стараясь прочесть в глазах графини ее истинные намерения:

– Кто мне даст гарантию, что вы не заманиваете меня в ловушку, чтобы я не смогла донести на вас?

Графиня не пошевелилась; двойное притворство — знатной дамы и ханжи — уже давно приучило ее превращать лицо в непроницаемую маску.

– Нужно ли повторять вам, — сказала она Клодине, — что я так же, как и вы, заинтересована в оправдании Жака? Разве вы не знаете этого лучше других?

– Это правда, — прошептала Клодина.

– Приговор будет кассирован, я надеюсь на это, — продолжала графиня. — Но в противном случае я решусь пожертвовать даже половиной своего состояния для того, чтобы подкупить тюремщика и дать возможность Жаку бежать.

Когда Клодина устремила на нее тревожный взгляд, графиня прибавила:

– Повторяю еще раз, что мои интересы служат лучшей гарантией искренности моих обещаний. Брошенный нами, Жак, доведенный до отчаяния, может рассказать все, а если это сделает не он, то все расскажете вы. Следовательно, спасти его — значит спасти себя, а что значит половина моего состояния, когда речь идет обо мне и о моей дочери? Клодина, я вас убедила, или вы по-прежнему хотите донести на нас?

– Нет, потому что вы доказали мне, что я могу еще надеяться, а пока во мне живет надежда, вам бояться нечего. Теперь запомните хорошенько, что я вам скажу: я буду молчать до тех пор, пока Жак не взойдет на эшафот, если это уж его судьба. Но вот тогда-то я все расскажу и не успокоюсь до тех пор, пока собственными глазами не увижу, как падут обе ваши головы.

– Хорошо, — холодно ответила графиня. — Прощайте, Клодина.

Она поспешно ушла в свою гостиницу и нашла дочь в слезах.

– Что с тобой, Теодора? — спросила графиня.

– Неужели вы не догадываетесь, матушка? — вскрикнула госпожа Марселанж срывающимся голосом. — О! Кажется, я с ума сойду. У меня в ушах не смолкает страшный приговор, и эта пытка убивает меня.

– А я, — прошептала графиня мрачным голосом, — все слышу последние слова этого гнусного адвоката: вчера Арзак, сегодня Бессон, завтра вы, графини де Шамбла!

Она сделала несколько шагов по комнате, потом, ударив себя по лбу, вскрикнула хриплым и свистящим голосом:

– Завтра вы, графини де Шамбла, вот что он сказал!.. И как знать, может быть, завтра, а может быть, даже сейчас сюда придут, чтобы нас арестовать!

– Что это вы, матушка! — возразила госпожа Марселанж. — Арестовать нас!

– Нас бы давно уже арестовали, если бы я не знала об опасности, угрожающей нам со стороны Клодины Бессон. К счастью, мне удалось на время отсрочить эту опасность, но нам надо спешить.

Она подошла к звонку. Госпожа Марселанж бросилась к ней и схватила ее за руку.

– Что вы хотите этим сказать, матушка?

– Я хочу сказать, что через час мы будем далеко отсюда.

– Куда же вы хотите ехать?

– Все равно, только бы уехать из Франции.

– Итак, вы намеренно подвергаете Жака его участи, и какой участи!

– Мы боролись за него до конца, что же теперь делать, когда приговор оглашен?

– Итак, — продолжала госпожа Марселанж, — он выслушал свой смертный приговор и молчал, когда одним словом мог спасти свою жизнь, а мы, матушка, только говорим: мы ничего больше не можем для него сделать, так что предоставим его палачам!

– Это ужасно, но что же делать? — возразила графиня.

– Что бы вы сделали, если бы речь шла обо мне?

– Не знаю.

– По крайней мере, вы не бежали бы, не постаравшись сделать все возможное для моего спасения. Вот и теперь надо сделать это для Жака, преданность которого нам требует преданности и от нас. Что касается меня, матушка, я объявляю вам, что совесть моя негодует при мысли бросить Жака, я считаю это самой последней низостью. Повторяю, что я вам говорила, матушка: я не чувствую в себе сил спасаться, бросив палачу голову человека, которому я обязана жизнью. Увезти его с нами или остаться с ним — вот вам мое последнее слово.

Графиня внимательно смотрела на свою дочь и поняла, что эта решимость непоколебима.

– Эти чувства достойны имени, которое ты носишь, Теодора, — сказала она после долгого молчания. — Я вполне разделяю их и также считаю нашей священной обязанностью спасти Жака от смерти, на которую он решился с таким героизмом. Но неужели ты думаешь, что нам это удастся, если нас арестуют и посадят в тюрьму?

– Действительно, — продолжала госпожа Марселанж, пораженная логикой этого довода.

– Начнем с того, что нам надо уехать в безопасное место. Будучи на свободе и находясь за границей, мы сможем беспрепятственно осуществить наши планы. Это будет нетрудно с нашим золотом и с нашим влиянием.

– Да-да, вы правы, матушка, — ответила госпожа Марселанж.

– Тогда едем; несколько минут промедления могут стать причиной и нашей гибели, и гибели Жака.

– Поспешим же, матушка, поспешим!

XXXV

После двухлетних слушаний, во время которых суд с горячим усердием и старанием приложил неимоверные усилия, чтобы установить истину, можно было подумать, что смертный приговор Жаку Бессону станет последним, завершающим аккордом этого долгого процесса и этой кровавой драмы. Однако все произошло не так, и пришлось начинать все сначала. Показания муленского префекта были оглашены без предварительного уведомления председателя, что было сделано в силу предоставленного ему права. Адвокат Руэ, искусно воспользовавшись этим незначительным нарушением процессуальных норм, 29 сентября кассировал приговор Жаку Бессону.

Дело передали в Ронский суд, первое заседание которого прошло 19 декабря. Процесс тотчас обрел скандальную известность тем, что когда среди взволнованной и взбудораженной публики трижды прозвучал вызов свидетелей графини ла Рош-Негли де Шамбла, госпожи Теодоры де Марселанж и Мари Будон, на него никто не явился. Но если графини де Шамбла находились далеко от этого места, то они сполна воодушевили своей энергией адептов, выступавших на их стороне. Эти адепты разделялись на две группы: одними руководил чисто денежный интерес, и они выполняли все инструкции Будуля; другие верили в невиновность графинь де Шамбла и слепо следовали советам аббатов Карталя и Друэ.

По причине кипучей деятельности этого двойного грозного союза был достигнут потрясающий результат: сорок восемь свидетелей со стороны подсудимого. Мы приведем только действительно интересные показания, касающиеся виновности Бессона и сообщничества молодого пастуха Арзака. Маргарита Морен придерживалась своих прежних свидетельств касательно сделанных ее племяннику предложений отравить господина Марселанжа.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Говорил ли вам Арзак, кто ему дал порошок?

О.: Бессону дала его молодая дама, а Бессон отдал его моему племяннику.

Лашо старался опровергнуть это показание, представив Маргариту Морен помешанной. Прокурор возражал ему и закончил такими словами:

– Маргарита Морен сказала не все, но она тетка и крестная мать Арзака, поэтому она, возможно, знает еще многое…

– Да! Да! — вдруг закричала Маргарита. — Я сказала не всю правду… а теперь скажу. Жак Бессон, отправляясь убить господина Марселанжа (это говорил мне Арзак), зашел за моим племянником, приставил к его груди ружье и грозил его убить, если он не пойдет с ним, чтобы придержать собаку. Арзак был вынужден идти и пошел. В Шамбла Арзак держал собаку, которая знала его. Бессон хотел, чтобы выстрел сделал Арзак, а Арзак ответил, что он плохо целится… и Бессон выстрелил сам.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Кто вам это сказал?

МАРГАРИТА: Кто сказал, господи боже мой! Сам мой племянник Арзак и сказал мне, когда я нашла пули в его кармане и спросила, откуда они взялись. Потом я стала с ним подобрей, чтобы узнать побольше. Видите ли, я рассказывать не хотела. Мой духовник уговорил меня сказать правду. Я ему сказала, что рассказала все, кроме этого. Он мне сказал, чтобы я и это открыла, вот я и говорю. Мне нечего больше вам сообщить.

Маргарита глубоко вздохнула, как человек, у которого гора с плеч свалилась.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Вы понимаете, господа присяжные, что последняя часть показаний свидетельницы Морен гораздо важнее всех остальных. Арзак — ее племянник и крестник, он ей одной доверял свои тайны.

– А может быть, и не одной! — вскрикнула Маргарита.

Публика в зале заволновалась.

– Здесь есть один свидетель, — твердым голосом добавила Маргарита, — который, возможно, что-нибудь знает: это Жак Эксбрейя из Камбриоля. Позовите его.

Эксбрейя, честный столяр, часто переходивший ночью из деревни в деревню, долго молчал, боясь, что его отделают так, как отделали бедного господина Марселанжа. Потом наконец он сказал:

– Действительно, Арзак сказал мне: «Я не думаю, чтобы суд поверил моей крестной матери, но если ей поверят, то мне отрубят голову».

Допрошенная снова, Маргарита прибавила:

– Когда я нашла пули, Арзак сказал мне, что их дал ему Жак Бессон, а я ему на это: «Неправда». Он расплакался, потому что и я тоже плакала. Тогда-то он мне все и рассказал. Погубили они его, несчастного! Он дурак и не умел держать язык за зубами, растрезвонил на всю округу.

Маргарита зарыдала и, чуть успокоившись, добавила:

– Я хочу поплакать об этом несчастном, что пошел на галеры. Я думала, что никому об этом не скажу.

– Известно ли вам, — спросил председатель, — были ли знакомы между собой Арзак и Бессон?

– Они познакомились, — ответила Маргарита, — когда Бессон хотел заставить его отравить своего хозяина. Работая при замке, они не были знакомы, а познакомились в лесу.

– Это ложь! — вскрикнул Бессон, смутившись при этих словах.

– О, это правда! Это правда! — кротко ответила ему Маргарита. — Это не ложь, Бессон, это не ложь!

Привели Арзака, который, не зная, что до этого происходило в зале, принял самый спокойный и равнодушный вид. И тут во всей своей красе раскрылся бесстыдный и хитрый характер молодого пастуха: при первом же вопросе он объявил, что не знает французского языка и может говорить только на местном наречии.

– Но, — воскликнул Бак, изумленный этой новой хитростью, — он всегда говорил по-французски!

АРЗАК (невозмутимо): Ах, боже мой! Я не знаю ни одного слова.

– Вы хотите сбить суд с толку, — сказал Дамьен де Крозильяк, товарищ прокурора. — Я видел вас в тюрьме, говорил с вами на местном наречии, но через четверть часа вы отвечали мне на хорошем французском языке.

– Четверть часа! — закричал Арзак. — Да вы всего-то пробыли со мной десять минут.

Наконец он решил говорить по-французски и отвечать на вопросы председателя. Маргарита Морен возобновила дачу показаний. Арзак опровергал их с невозмутимым спокойствием и лукавой холодностью. Председатель убеждал его сказать правду.

– Правда в том, — сказал Арзак, — что я так же мало держал собаку, как вы держите ее сейчас. Мне хотелось бы знать, в чем заключается мое лжесвидетельство и неужели правосудие существует только для богатых, а не для бедных?

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Но это вещественное доказательство, эта цепь, которая не может лгать?

АРЗАК (с воодушевлением): Да, милостивый государь, да, будь вы на моем месте, вы сделали бы то же самое. Если бы вы нашли золотой луидор, разве вы бы не подняли его? А я поднял железо, как вы подняли бы золото. Если бы вы нашли в поле банковский билет, оставили ли бы вы его там? В свою очередь заявляю вам, что если есть на свете правосудие для всех, то оно должно быть и для меня. Умоляю вас, господин председатель, вы, кажется, такой добрый молодой человек, хорошенько сравните показания моей тетки и мои. Если не ради меня, то ради моих родных, ради моего старого отца, ради моей сестры, которая плачет день и ночь.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Признайтесь в том, что вы знаете.

АРЗАК (подносит руки к шее, ко рту, ко лбу): Пусть меня разрежут на тысячу кусков, но я не скажу того, чего не знаю.

Его увели, а публика еще долго успокаивалась, взволнованная таким красноречием. Допросы закончились, и поднялся Бак. Его речь, в которой адвокат напомнил историю убийства, явилась лишь повторением фактов, известных читателю. Прокурор в свою очередь прочел обвинительную речь. Потом Лашо начал защищать подсудимого. Во время этой защитительной речи, в которой молодой адвокат доказал свой талант, Арзак, упоенный блеском этого красноречия, откровенно выразил свои чувства. Когда Лашо сделал паузу, чтобы немного перевести дух, Арзак разочарованно прошептал:

– Какая жалость! Как он хорошо говорил!

Бак возражает длинной и изумительно аргументированной речью. После новых возражений Лашо присяжные удалились совещаться и вернулись через тридцать пять минут. В огромном зале воцарилась мертвая тишина. Судя по лицам публики, можно подумать, что каждому из присутствующих грозит приговор, которого все с нетерпением ждут. На вопрос об умышленном убийстве присяжные ответили «да». О смягчающих вину обстоятельствах они умолчали.

Жаке Бессон был вызван выслушать приговор. Он осознал свое положение. Его взволнованное лицо, тревожный взгляд — все показывает, что он понял, что роковой час наконец настал и его участь будет решена. Он слушал чтение приговора и в своем смятении сначала не понял его смысла. Но когда прокурор потребовал смертной казни на площади в Пюи, тогда в Жаке Бессоне словно лопнули все пружины, лицо его покрылось смертельной бледностью, он машинально вытер глаза, на которые навернулись слезы, и, лишенный способности мыслить и чувствовать, он буквально упал на руки жандармов, которые увели его.

XXXVI

Придя в себя, Жак Бессон увидел, что оказался в тюрьме, а рядом с ним находились три человека, оказывавшие ему самую трогательную заботу и внимание. Это были две сестры милосердия и священник из Мартурэ. Пожилой кюре произвел на осужденного сильное впечатление, поскольку он видел в Жаке ребенка. В свою очередь, глядя на лицо старика, Жак Бессон вспоминал свои простодушные радости детства и юности со всеми душевными ощущениями, свойственными воспоминаниям о родине. Невольно вспомнив то время, когда душа его кипела жизнью, а будущее представлялось в самом радужном свете, Бессон много раз с невыразимым отчаянием спрашивал себя, действительно ли это он сидит в тюрьме, приговоренный к смерти.

– О, если бы вы знали! — обреченно шептал он. — Если бы вы только знали!

Когда наконец священник и сестры милосердия увидели, что осужденный успокоился и покорился своей участи, они оставили его, обещая вернуться и снова утешать его. Потом к нему пришел один из членов суда, предпринявший все усилия, чтобы уговорить его открыть тайну драмы в Шамбла. Он полагал, что возможность избежать ужасной смерти заставит его говорить, но нет!

– К чему? — спокойно отвечал Бессон. — Это причинило бы многим огромные неприятности.

Вот и все, чего от него смогли добиться. Напрасно взывали к его разуму, рассказывая осужденному, что в награду за его героическую преданность и жертвенность де Шамбла предательски бросили его на произвол судьбы, — все оказалось бесполезно. Он приходил в смятение, но ни разу не поколебался в своей решимости молчать.

27 марта его вывели из тюрьмы и посадили в почтовую карету, в которой его повезли в Пюи. Во время всего путешествия он сохранял спокойствие или по крайней мере ничем не выдал обуревавших его печальных мыслей. Однако сколько картин возникало перед его внутренним взором! В его памяти с поразительной ясностью всплывали лица родных, друзей, знакомых, врагов — всех тех, кого он любил и ненавидел.

Когда он смотрел на проплывавшие мимо знакомые места, у него вдруг горло перехватило при виде двадцати хижин, стоявших вокруг небольшой колокольни, кровля которой от времени покрылась ржавчиной. Лицо его все больше осеняла глубокая грусть, и когда он наконец увидел старую паперть маленькой церкви, слезы брызнули у него из глаз, а он словно не замечал этого. Эта церковь и эти хижины были деревней, где он родился. Потом перед его глазами предстали два момента его жизни: тот, когда он начинал свой жизненный путь с улыбкой и надеждой на лучшее, и тот, когда он его закончил, совершив убийство. При этих воспоминаниях и мыслях о той пропасти, куда рухнули все его радужные мечты, он в бешенстве заскрипел зубами и со злобой процедил сквозь зубы два имени:

– Ла Рош-Негли, Марселанж!

Но почти сразу же раскаявшись, он прошептал:

– Зачем обвинять других? Может быть, меня и заманили в ловушку, но разве от этого я менее виновен? Могу ли я сказать, что не осознал всей гнусности своего преступления? Нет, я не имею права жаловаться.

Потом ход его мыслей мало-помалу изменился, и он продолжал:

– Нет, это невозможно, они не бросят меня: у них знатное имя, огромное богатство, влиятельные друзья, они должны бояться, что отчаяние заставит меня сказать все… это невозможно, они сделают все, чтобы спасти меня, и даже у подножия эшафота я буду надеяться…

Он вдруг умолк и стал с волнением смотреть на проплывавший перед ним пейзаж.

– Да, — сказал он взволнованным голосом, — я не ошибся.

Карета медленно поднималась на крутую гору, где стоял город Пюи. Путешествие Жака Бессона приближалось к концу. Несколько минут спустя его заперли в камере, где он должен был провести свою последнюю ночь.

XXXVII

На следующий день, 28 февраля, с самого рассвета улицы Пюи начали наполняться людьми, пришедшими и съехавшимися со всех окрестностей — из Лардероля, Сен-Гоштейна и Камбриоля. Все хотели присутствовать при развязке драмы, разворачивавшейся у них на глазах, все действующие лица которой были им хорошо известны.

Площадь Мартурэ была буквально запружена народом, а вокруг нее все окна, балконы, крыши, стены — словом, все, куда только мог прицепиться человек, было усыпано головами, и все глаза были устремлены на стоявший в центре площади помост, то есть на страшный эшафот, черневший там, словно гигантский призрак. Толпа стояла так плотно, что яблоку негде было упасть, и все задавались вопросом, как конвой сможет довести осужденного до места казни.

Вдруг настала минута, когда эта людская масса расступилась, словно по волшебству, и чудо это произошло при приближении женщины, которая шла, склонив голову на грудь, подавленная своим безграничным горем. Эта женщина была мать осужденного, Клодина Бессон. Она надела праздничное платье, и ее серебристые волосы были расчесаны с особым усердием. Глубокое горе, застывшее на ее лице, придавало его чертам благородство и величие.

На лице Клодины Бессон читалась холодная и неумолимая решимость, и можно было догадаться, что именно они придают ей силы. Через несколько минут она оказалась в самом центре площади, в двадцати шагах от эшафота, от которого солдаты оттеснили толпу и оцепили образовавшееся свободное место живым кольцом. Там она обвела глазами собравшихся людей, взглянула на эшафот, а потом медленно и сурово произнесла:

– Я обещала Жаку прийти и пришла. Я останусь здесь до тех пор, пока не увижу, как падет его голова… если она падет!..

После минутного молчания она продолжила:

– Я подожду ровно до той минуты, я поклялась. Но после этого я заговорю, я вслух назову имена настоящих виновных и скажу это всем тем, кто меня услышит. О! Это будет ужасно. Жак, возможно, станет молчать до конца, но я нуждаюсь в мщении. Я скажу судьям всю правду, я дам им бумаги, в которых заключаются доказательства. Эти бумаги у меня на груди, я никогда не расстаюсь с ними, и скоро, слышите, скоро этот эшафот воздвигнут вновь, но на сей раз для двух голов!.. Однако довольно, еще не настала минута назвать их, подождем!

Она села на большой камень, вкопанный в землю, закрыла голову руками и замерла в ожидании. Имя ее быстро передавалось из уст в уста, и скоро вся площадь знала, что эта бедная старуха — мать осужденного, что вызвало искреннее сочувствие собравшихся.

– Бедная Клодина! — прошептала какая-то крестьянка, утирая слезы.

– Да, вы можете плакать о ней, Маргарита Морен, — сказал ее сосед. — Вы могли одним словом не допустить того, что случится сегодня.

– Да, — возразила Маргарита, — солгав за деньги, как вы, не правда ли, Будуль?

Жак Морен, прозванный Будулем, преданный человек графинь де Шамбла, или, лучше сказать, Мари Будон, одним из первых пришел на площадь Мартурэ, говоря всем окружающим, что он тут не затем, чтобы видеть казнь бедного Жака, но чтобы присматривать за Клодиной Бессон, которая намеревалась присутствовать при казни сына. Действительно, то ли из искреннего участия, то ли по какой-то другой причине, он всеми силами старался пробраться к тому месту, где сидела мать Жака, и не терял ее из виду.

– Какая женщина эта Мари Будон! — шептал он, устремив взгляд на Клодину. — Она подумала обо всем. — И через минуту продолжил: — В Риоме мне не повезло, постараемся на этот раз быть ловчее.

В эту минуту глухой шум, после которого воцарилась торжественная тишина, возвестил о прибытии осужденного. Глаза всех устремились туда, где он появился в сопровождении двух жандармов. Жак Бессон захотел пойти пешком из тюрьмы до площади. Он шел твердыми шагами, и лицо его было спокойно и безропотно. Длинная черная борода еще больше оттеняла его смертельную бледность, но в этот роковой час он снова проявил свою холодную и могучую энергию, ничем не обнаружив тех чувств, которые бушевали в его душе.

Когда он дошел до площади, взгляд его остановился на гильотине, и он упорно не спускал с нее глаз, пока проходил сквозь безмолвную и затаившую дыхание толпу. Он на мгновение остановился у подножия эшафота, потом твердыми шагами поднялся по ступеням. После этого он обвел всю площадь глазами, в которых читались удивление, сомнение и надежда. Через несколько минут к нему подошли помощники палача, чтобы заставить его идти дальше. Он оттолкнул их, прошептав задыхающимся голосом:

– Нет… нет… это невозможно… бросить меня… говорю вам, что это невозможно!..

Вдруг в страшной тишине, царившей на этой громадной площади, над этой неподвижной и испуганной толпой раздалось рыдание. Жак взглянул в ту сторону и узнал свою мать. Тогда лицо его внезапно преобразилось, выразив страшную горечь и нестерпимую муку, он обернулся к помощникам палача и сказал:

– Кончайте!

Минуту спустя глухой удар возвестил всем, что все кончено, и что Жак Бессон унес в вечность тайну драмы в Шамбла. Тогда несколько человек, среди которых были Будуль и Маргарита Морен, окружили Клодину Бессон, неподвижно сидевшую на камне, опустив голову на руки.

– Надо покориться, бедная Клодина, — сказала ей Маргарита. — Встаньте, я отвезу вас домой в своей повозке.

Клодина долгое время как бы не слышала, что ей говорили, но потом отняла наконец руки от лица, встала и горестно прошептала:

– Жак сказал правду: он пас свиней в Шамбла, а теперь он там хозяин.

Казалось, Клодина Бессон сошла с ума. Поспешим прибавить, что это помешательство продолжалось недолго. На минуту ошеломленная поразившей ее бедой, эта стойкая женщина, как дуб после бури, в тот же вечер вернула себе всю силу своего характера и всю ясность своего ума. Ее первой мыслью было отомстить и найти свои бумаги. Но она напрасно искала их, они исчезли, и все усилия их отыскать оказались тщетными. Будуль выполнил инструкции Мари Будон, которая все-таки сказала свое последнее слово в этом деле.

Вот так закончилась кровавая драма в Шамбла. Арзак умер в 1845 году в клермонской каторжной тюрьме. Графини де Шамбла сначала бежали в Лион, но когда был оглашен роковой приговор, они поспешили скрыться на Сардинии, везя с собой рекомендательные письма к королю от самых знатных особ. На Сардинии они прожили десять лет в полном уединении, прилагая все усилия, чтобы не привлечь внимания к имени Шамбла, которым они раньше так гордились и зловещий блеск которого они теперь всеми силами старались погасить. В конце этих десяти лет душа графини наконец отправилась дать ответ о жизни, самые мрачные тайны которой она унесла с собой в могилу.

У госпожи Марселанж осталось только одно желание — вернуться во Францию. Она приехала туда через несколько месяцев после смерти матери и поселилась в монастыре в Париже. Там она и умерла в июле 1867 года.

А теперь, читатели, перенеситесь со мной в Лион, в монастырь трапписток, устав которого так суров, что многие послушницы, поступившие туда с восторженной и искренней верой, вынуждены были вскоре оттуда бежать. Взгляните на женщину, так решительно стучавшуюся в дверь, которая скоро навсегда захлопнется за ней, как камень, навеки закрывающий могилу. Эта женщина провела там много лет и умерла еще молодой, поскольку постоянно пыталась превзойти все строгости устава. Женщина эта — Мари Будон.

Content

Констан Геру
Замок Шамбла

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII