Японская новелла

ПРЕДИСЛОВИЕ

Литературный гений японского народа с наибольшей полнотой воплощен в малых формах. Это пятистрочная танка и трехстрочная хайку — в поэзии, рассказ — в прозе. Книга “Японская новелла” — антология этого жанра с момента его зарождения в начале IX века и до века XX. Несмотря на внушительный объем книги, в ней было невозможно достойно представить всех замечательных авторов, работавших в этом жанре. Хотя бы потому, что практически все японские литераторы писали рассказы. Читателю остается только смириться с выбором составителя — выбором, который не в последнюю очередь был обусловлен его личными пристрастиями, наличием или отсутствием соответствующих переводов на русский язык и другими обстоятельствами. Что поделать антология — это всегда некоторая условность.

Открывают книгу “Записи о стране Японии и о чудесах дивных воздаяния прижизненного за добрые и злые дела” (“Нихон рёики”), которые были составлены на рубеже VIII-IX вв. буддийским монахом по имени Кёкай. Несмотря на чрезвычайно широкую популярность “Нихон рёики” (об этом говорит очень большое число сохранившихся списков), о жизни этого монаха не известно почти ничего — средневековье не слишком внимательно к судьбам своих авторов.

“Нихон рёики” — это еще не литература в строгом смысле этого слова, это не belles lettres и не fiction. Перед автором стояли прежде всего религиозно-воспитательные цели. Разъясняя цели своего произведения, Кёкай писал в предисловии к первому свитку “Есть алчущие добра храмов Будды — они перерождаются волами, дабы отработать долг. Есть и такие — они оскорбляют монахов и Закон Будды, при жизни навлекая на себя несчастья. Иные же ищут Путь, вершат подобающее и могут творить чудеса уже в этой жизни. Тот, кто глубоко верует в Закон Будды и творит добро, достигает счастья при жизни. Воздаяние за добро и зло неотступно, как тень. Радость и страдание следуют за добрыми и злыми деяниями, как эхо в ущелье. Кто-то видит это и слышит об этом, удивляется, сомневается и тут же забывает. У тех же, кто стыдится своих грехов, с болью бьются сердца, и они спешат скрыться. Если бы карма не указывала нам на доброе и злое, то как тогда можно было бы исправить дурное и отделить добро от зла? Если бы карма не вела нас, то как было бы возможно наставлять дурные сердца и шествовать дорогой добролюбия?”

Таким образом, “литература” в понимании Кёкай — это средство для наставления паствы, и потому его истории принципиально дидактичны, а герои рассказов должны явить пример наказанного злодейства и награжденной праведности. Причем награды и наказания, о которых говорит Кёкай, — вполне житейского свойства нищий, обретший достаток, разорившийся богач, исцелившийся и захворавший.

Истории “Нихон рёики” пользовались огромной популярностью и вызвали огромное число подражаний, а само произведение считается родоначальником жанра “сэцува бунгаку” — “литературы устных рассказов”. Несмотря на то, что Кёкай писал на китайском языке, основой для большинства его рассказов послужили устные предания. Сами истории памятника использовались в качестве материала для проповедей, т.е. имели теснейшую связь с живой речью.

“Истории, собранные в Удзи” (“Удзи сюи моногатари”) знаменуют собой новую веху в развитии жанра сэцува. Среди этих историй множество рассказов вполне по-буддийски серьезных, но немало и таких, о которых и не скажешь, что их написал (или собрал) человек глубоко верующий. В отличие от многих более ранних сборников рассказов жанра сэцува, “Удзи сюи моногатари” написано не по-китайски, а по-японски, что дает возможность для резкого расширения тематики, социального круга персонажей, обогащения языка, на котором они изъясняются. “Удзи сюи моногатари” вырастает из литературы буддийского толка, но своим многообразным отношением к жизни эти рассказы перекрывают рамки чисто религиозных сочинений.

В предисловии к сборнику указывается, что его автором-составителем был старший государственный советник Такакуни. Никому до сих пор не известно, что это был за человек. Вполне вероятно, что за этим именем прячется некий выдуманный реальным автором (или же авторами) литературный персонаж. Однако по тому, что в историях “Удзи сюи” фигурирует множество реально существовавших людей из высшего придворного круга, вполне определенно можно утверждать о принадлежности автора (составителя) к высшей столичной знати столицы Хэйан (Киото). Не вполне ясно также и время составления памятника — он дошел до нас в поздних списках. Предполагается, что первоначальный текст был положен на бумагу в начале XIII в., а затем подвергался переработке.

В антологии приводятся два из десяти рассказов сборника “Цуцуми тюнагон моногатари” (“Рассказы среднего государственного советника Цуцуми”). Точная дата его составления неизвестна, наиболее вероятное время написания — середина XI века. Общий тон этого произведения — вполне иронический. Хорошее представление об направленности сборника дает рассказ “Любительница гусениц”. Его героиня Химэгими настолько экстравагантна, что очаровательным бабочкам она предпочитает “ужасных” гусениц. При этом Химэгими нарушает все условности хэйанского общества: берет в услужение мальчишек, не чернит зубы, не красится, не выщипывает бровей, ее шаровары белые, а не красные, как было принято. И даже с родителями она беседует так, чтобы они не могли видеть ее лица — так поступали только с кавалерами. Но даже экстравагантная Химэгими не может до конца преодолеть условности высшего света: она испытывает дискомфорт из-за того, что ее любимые гусеницы лишены поэтического ореола — стихотворцы прошлого обходили их молчанием.

Текст “Цуцуми-тюнагон моногатари”, похоже, не сохранился полностью. Об этом говорят и некоторые косвенные данные, и приписка в конце новеллы “Продолжение в следующем свитке”. Свитке, который не сохранился. Впрочем, вполне возможно, что эта приписка обусловлена игривым настроением автора, который счел уместным посмеяться не только над условностями быта и взглядов хэйанских аристократов, но и над нами, читателями XXI века.

Свое дальнейшее развитие жанр рассказа получает в литературе, которая носит название “отоги-дзоси”. Этот термин требует некоторых пояснений. Отоги-дзоси — анонимные рассказы, созданные в период XIV-XVI веков. Первоначально они были известны в рукописях, с XVII века их стали издавать и ксилографическим способом. В начале XVIII века издатель Сибукава Сэйуэмон выпустил двадцать три рассказа в серии, которую он назвал “Библиотекой для чтения” (“Отоги бунко”). Отсюда, по вполне случайным и не вполне чисто литературным обстоятельствам, рассказы XIV-XVI столетий и получили название “отоги-дзоси”, где “отоги” — это “чтение”, а “дзоси” — “записи”. То есть “отоги-дзоси” можно приблизительно перевести как “истории для рассказывания”. Их сохранилось несколько сотен.

Хотя сюжет отоги-дзоси часто не умеет обходиться без вмешательства богов и будд, все-таки эти рассказы повествуют не столько о них, сколько о людях, взаимоотношениях между ними. А боги с буддами только опосредуют отношения между людьми. Показательно, что герои отоги-дзоси обычно живут вполне обычной жизнью в миру. Они меньше молятся (т.е. разговаривают с божествами и буддами), зато чаще вступают в диалог с себе подобными. А потому они являются предтечей героев городского рассказа, не столь отягощенного религиозными реминисценциями.

Литература “отоги-дзоси” долгое время считалась в японском литературоведении жанром “низким”. Действительно, героями этих рассказов часто являются люди совсем не аристократического происхождения здесь и солевар, и торговец рыбой... Да мало ли кто еще. Но теперь читатели и ученые по достоинству оценили этот “простонародный” жанр.

К рассказам “отоги-дзоси” тяготеет и рассказ “Об основании зеркального храма”, взятый из сборника “Синто-сю” (“Сборник синтоистских повествований”, XIV в.). Хотя содержание этого сборника имеет по преимуществу серьезный характер (деяния синтоистских божеств, легенды об основании синтоистских святилищ), в данном рассказе основой сюжета служит забавная история о деревенском простофиле, который, попав в город, впервые увидел зеркало.

В XVII в. в общественной жизни Японии произошли колоссальные изменения страна, раздираемая прежде нескончаемыми гражданскими войнами, наконец-то приобрела сильную центральную власть в лице военных правителей (сёгунов) из дома Токугава. В Японии воцарились мир и порядок, в результате чего страну покрыли многочисленные города-стотысячники. Самым крупным городом эпохи был Эдо (нынешний Токио), население которого довольно быстро превысило миллион человек. Процветали ремесла, торговля, сфера обслуживания. И теперь деньги, а не самурайский меч становились знаком благополучия беднеющие самураи, которые раньше кичились тем, что не в состоянии различать номиналы монет, были вынуждены обращаться к купцам и ростовщикам за денежным вспомоществованием.

Горожане созидали свою собственную культуру миросозерцание буддизма казалось им пресным и мрачноватым, самурайская этика военного времени — устаревшей, и оттого они дали волю всем проявлениям телесного. Еда, женщины, вино сделались необходимыми атрибутами их “праздника жизни”. Военные правители Японии пытались ограничить влияние буддизма на умы своих подданных. И дело здесь прежде всего в том, что буддийские монастыри обладали слишком большим авторитетом, слишком большими земельными владениями, слишком большой самостоятельностью. И еще — монахи не платили налогов. И потому сёгуны Токугава сделали упор на конфуцианстве — апробированной веками идеологии, ставящей своей целью строгий порядок в семье и государстве. Нельзя сказать, что буддийский подход к посюсторонней жизни как к “иллюзорной”, полностью исчезает, но нарастание в культуре чисто светских, рационалистических элементов не вызывает сомнения.

Сёгунов Токугава прежде всего волновала безоговорочная преданность власти и ее авторитет. Любые ростки политического инакомыслия жестоко подавлялись. Однако контроль над хозяйственными занятиями населения и его нравами никогда в реальности не был чрезмерным. Несмотря на многочисленные указы, ставящие своей целью “заботу о нравственности”, при их осуществлении правительство не “перегибало палку”. Власти понимали пусть лучше люди устраивают свою судьбу и потакают собственным плотским слабостям, чем вынашивают коварные планы по свержению дома Токугава.

Ихара Сайкаку (1642-1693) был выдающимся выразителем вкусов и обыкновений городского сословия. Высокий уровень грамотности тогдашних японцев (от этой эпохи осталось множество дневников, которые вели самые простые крестьяне), бурное развитие печатного дела, позволявшее выпуск книг многотысячными тиражами, делали доступным его повести и новеллы для очень многих. Правительство также способствовало распространению книги. Токугава Иэясу, основатель сёгуната, говорил “Как может человек, далекий от Пути Познания, должным образом управлять страной? Единственным способом приобщения к знаниям служат книги. Посему издание книг есть первый признак хорошего правителя”.

Сайкаку жил писательским трудом. Он умер, так и не закончив книгу, за которую уже получил аванс. Почти сразу после смерти Сайкаку был признан новатором — его произведения относили к жанру “укиё-дзоси”. Под ним понимались произведения, которые изображали современный автору мир — его краски, запахи, вкусы. Сайкаку справедливо признан лучшим бытописателем эпохи, с его произведениями исследователи работают как с первоклассным этнографическим источником.

О жизни писателя нам известно не так много. Родился он в семье богатой, жившей в крупнейшем торговом городе того времени — Осака, рано овдовел, потерял и свою единственную слепую дочь. После этого он оставил дела приказчикам, а сам вел жизнь странника, по полгода не бывая дома. Путешествия вообще сделались знаком эпохи — изношенные соломенные сандалии многотысячных толп странников валялись по дорогам, ведущим к храмам и торговым центрам. Странствия давали Сайкаку богатейший материал для его писательских наблюдений. Один из его сборников так и называется — “Рассказы из всех провинций”. Название другого — “Дорожная тушечница” — также указывает на кочевой образ жизни автора.

Поначалу Сайкаку увлекался сочинением хайку. Легенда сообщает о его сверхъестественной плодовитости однажды он собрал перед храмом толпу и читал им почти что по 4000 новых стихотворений в день. Однако на самом деле Сайкаку считается посредственным поэтом. Не достиг он успеха и как драматург — пьесы Тикамацу Мондзаэмона пользовались куда большей популярностью. Славу Сайкаку принесла проза. При этом Сайкаку сделал главным предметом своего изображения не героев давних времен и не знаменитых подвижников, но своих современников — со всеми присущими им достоинствами и слабостями. Здесь скопидомы и транжиры, люди праведные и распутники, обжоры и пьяницы. Один из его героев просит после смерти омыть его тело не чем иным, как сакэ.

Сайкаку смеется и над буддийскими праведниками, и над скаредниками, и над растратчиками. Многие его современники, поборники “настоящей” изящной словесности, отнюдь не одобряли его творческих отношений с действительностью. В одном из сочинений того времени присутствует эпизод, где изображены муки Сайкаку в аду, куда он попал за то, что писал “чудовищную ложь о людях, коих не знал, так, как будто это сущая правда”. Знаменитый поэт Басё тоже отзывался о Сайкаку с открытым пренебрежением. Он говорил, что некоторые авторы, “говоря о человеческих чувствах, рыщут по грязным закоулкам нынешней жизни. Таков Сайкаку — неглубокий, низкопробный писатель”. А через сотню лет после смерти Сайкаку его сочинения были запрещены за аморальность и ущерб, который они наносят общественной нравственности.

Однако Сайкаку, которого иногда называют “японским Боккаччо”, отнюдь не был примитивным поборником безграничной “свободы личности”. Во многих своих произведениях он занимает жесткую моральную позицию, рассказывая о трагической судьбе женщин, сделавших своим профессиональным занятием любовные и окололюбовные приключения (“Пять женщин, предавшихся любви”, 1686; “История любовных похождений одинокой женщины”, 1686; “Превратности любви”, 1688).

Способность посмотреть на одно и то же явление с разных сторон составляет сильную сторону творчества Сайкаку. Именно из этого корня произрастают новеллы из сборника “Двадцать непочтительных детей Японии” (1686), где рассказывается о людях, которых покарало Небо за их неправедное поведение, и новеллы, в которых он насмехается над напыщенными лже-праведниками. В этом произведении Сайкаку пародирует китайское морализаторское сочинение конфуцианского толка “Двадцать четыре примера сыновней почтительности” (XIII в.), получившее широкое распространение в Японии.

Хотя о фактах биографии Сайкаку нам известно совсем мало, парадоксальным образом мы знаем предсмертные строки писателя “Обычно человеческая жизнь измеряется пятьюдесятью годами, но мне довелось прожить больше положенного срока.” Далее следовали стихи “Два лишних года/ Суждено мне было любоваться/ Луною изменчивого мира”. Того “изменчивого” и неизбывно занимательного мира, в котором ему пришлось жить вместе со своими героями.

В книге представлены также рассказы Судзуки Сёсан (1579-1655), Огита Ансэй (? -1669) Асаи Рёи (1612-1691) и Цуга Тэйсё (псевдоним Кинро Гёся, 1718?-1794?) — представителей “таинственного” направления японской литературы, повествующей о гадателях, оборотнях, мертвецах и привидениях. Этот род литературы сформировался под прямым влиянием жанра китайской волшебной новеллы чуаньци (многие произведения этого направления в Японии используют китайские сюжеты, перенося место действия в Японию). И хотя произведения вышеназванных авторов уступают блестящим рассказам Ихара Сайкаку, важно помнить, что в свое время литература этого направления пользовалась огромной популярностью.

Токутоми Рока (1868-1927) родился в тот год, когда в жизни Японии наступили решительные перемены. Страна, которая на два с половиной века почти полностью отгородилась от внешнего мира, вступила в эпоху большей открытости. Это было время радикальных реформ, целью которых было вхождение Японии в “цивилизованный” по европейским понятиям мир. Под европейским влиянием весь строй жизни японцев приобрел новые краски. Не избежала этого влияния и японская литература. Токутоми Рока более всего известен своими описаниями природы. Эти блистательные картины, которые так трудно донести до иноязычного читателя в переводе, много говорят сердцу японца. Пейзажная проза Токутоми Рока произрастает из двух корней. Читателю, вероятно, известно трепетное отношение японцев к смене времен года (блестяще реализовано в живописи), то повышенное внимание, которое уделяли пейзажной лирике поэты этой страны. Однако японское стихотворчество — это искусство недосказанности и намека, что в значительной степени присуще и японской прозе. Поэтому в традиционной литературе отсутствовали развернутые описания природы, хотя почва для такого подхода была, безусловно, подготовлена всем предыдущим культурным развитием. Так что при знакомстве с европейскими поэтами (прежде всего, с Вордсвортом) и прозаиками (особенно большая роль здесь принадлежала Тургеневу) многие японские литераторы были поражены теми возможностями, которые открывает перед ними романтическое восприятие природы, реализуемое в слове. Проза Токутоми Рока представляет собой вершину такого природописательства. Токутоми Рока известен еще и своими напряженными поисками идеальной модели жизни. Он принадлежал к тому редкому типу писателя, который попытался осуществить свои идеалы на практике. Токутоми Рока восхищался Толстым, исследовал его творчество, посещал Ясную Поляну. И под непосредственным влиянием Толстого обратился к крестьянской жизни (здесь, видимо, сказалось и традиционное дальневосточное убеждение в том, что именно крестьянский труд является наиболее почетным и важным). После нескольких лет крестьянствования писатель убедился, что не может врасти в жизнь, оторванную от “загнивающего” города. Этот поучительный опыт с горечью и самоиронией также отражен во многих произведениях Токутоми Рока.

Многие выдающиеся писатели XX века считали Мори Огай (1862-1922) своим предшественником. Рожденный на рубеже двух эпох, когда под влиянием Запада происходило решительное переосмысление традиционных ценностей, он прошел достаточно типичный путь интеллигента того времени. Мори Огай принадлежал к семье потомственных врачей. Его отец служил лекарем при дворе князя Цувано. Сам будущий писатель поступил в Императорский университет, стажировался в Германии. Его опыт пребывания за границей лег в основу его ранних произведений. Однако затем в своем творчестве он обратился к японской истории. Обычно писатель заимствовал сюжетную канву из исторических памятников, но придавал характерам своих героев современный психологизм. При этом Мори Огай был очень точен в описании исторических реалий. Именно произведения на историческую тему составили славу писателю, который воспел “Японию уходящую”.

Акутагава Рюноскэ (1892-1927) считается одним из величайших японских писателей XX века. Его имя носит одна из престижнейших литературных премий. Произведениями Акутагава не только зачитываются — Акира Куросава поставил по его новелле фильм “Расёмон”, который по-настоящему открыл Западу как японский кинематограф, так и творчество самого писателя.

С самого рождения в жизни Акутагава Рюноскэ большую роль играли мистические совпадения. Он родился 1 марта 1892 года. По дальневосточному календарю это был год дракона, месяц дракона и день дракона. А потому и в имени писателя присутствует иероглиф “рю” — дракон. Мало того отцу Рюноскэ отцу было сорок три года, а матери — тридцать три. Согласно японским поверьям, возраст обоих родителей считался “неблагоприятным” (как для них самих, так и для ребенка), и потому они решили прибегнуть к испытанному народному средству — объявили младенца подкидышем. Однако это не возымело должного результата — через год мать заболела тяжелым психическим расстройством. Рюноскэ взяла на воспитание старшая сестра матери.

Все свое детство и юношество Акутагава провел за чтением. Сами школьные занятия со свойственной японской системе образования бесконечной зубрежкой оставили у него тяжелые воспоминания. Зато как радовался он, взяв в руки какую-нибудь книгу “не по программе”! Уже в эти годы он был хорошо знаком как с японской (средневековой и современной литературой), так и с произведениями западных писателей.

Поступление в Токийский университет не изменило привязанностей Акутагава. По-прежнему, больше всего его интересовали не сами занятия, но “свободное чтение”. Кроме того, он сам начал писать. Учеба давалась ему легко — в 1916 г. Акутакава заканчивает университет с отличием. Еще в студенческие годы он был представлен самому маститому в то время писателю — Нацумэ Сосэки. Ознакомившись с рассказом “Нос”, мэтр предрек Акутагава блестящее литературное будущее.

После окончания университета Акутагава получил должность преподавателя английского языка в военно-морском училище. В это время он опубликовал несколько своих рассказов. В 1917 г. вышел первый сборник — “Ворота Расёмон”. В 1919 г. Акутагава оставляет преподавание и становится штатным сотрудником газеты “Осака майнити”.

Основу многих сюжетов своих ранних новелл Акутагава брал из средневековых антологий сэцува. Многие из них имеют фантастический сюжет. Акутагава сильно переделывал исходный материал, используя его для своих собственных целей. Уверен, что читателю доставит большое удовольствие сравнение рассказа Акутагава “Дракон” с его прототипом из “Удзисюи моногатари” (“Про монаха Эин и про дракона из пруда Сарусава”).

Заимствование сюжета и его переработка стали творческим методом Акутагава. В этом отношении он похож на средневекового автора, который “ничего не придумывает” и разрабатывает ситуации и темы, известные всем. И в своей последующей литературной деятельности Акутагава использовал этот прием очень часто. Литературоведы находят у него сюжетные заимствования не только из произведений древней и средневековой японской литературы, но и из сочинений западных писателей (Д.Свифт, А.Франс, Н.В.Гоголь, Э.По, АБирс, Ф.М.Достоевский).

Тематику новелл Акутагава можно разделить на две группы. Это повествования на темы японской старины, где исходным материалом служил миф и реалии средневековья, и рассказы, где он опирается на личный жизненный опыт. Всем своим творчеством, а в особенности последними рассказами, где он достиг невероятной степени самораскрытия и откровенности, он доказал, что рассуждения критиков о его “холодности” и “отстраненности” — не более, чем очередной литературоведческий миф. Собственное одиночество и потеря веры — вот о чем безжалостно рассказывает Акутагава в своих последних произведениях.

Акутагава прожил короткую жизнь — в 1927 г. он покончил самоубийством. Всю свою жизнь он мучился от страха за свое душевное здоровье — пример матери стоял перед его глазами. Плодовитость Акутагава поражает — за десять с небольшим лет он успел издать восемь сборников рассказов, а также несколько книг эссе и путевых очерков. Страх перед безумием дополнялся у него ужасом перед возможным творческим бесплодием, и Акутагава работал со все большей одержимостью. В результате — нарастающая апатия, расстройство сна, бессонница. Оказалось, что одного творчества мало для того, чтобы спасти человека.

Танидзаки Дзюнъитиро (1886-1965) — еще один великий японский писатель XX века. Писатель, начинавший с безудержного увлечения Европой, но пришедший к идеалу национальной красоты. Танидзаки, кандидатура которого посмертно обсуждалась японскими литераторами в качестве номинанта Нобелевской премии, с изумительной тонкостью сумел уловить многие особенности японской культуры, которую он решительно противопоставлял культуре европейской. С наибольшей последовательностью это противопоставление выражено в знаменитом эссе “Похвала тени”, которое было неоднократно переиздано у нас в последние годы. В этом эссе немало очевидных перехлестов, но неоспоримым остается тот вклад Танидзаки, который он внес в создание мифа об особости японцев в части их эстетического видения мира. Парадокс состоял в том, что, во-первых, это произведение пользуется намного большей популярностью в Европе, чем в самой Японии. И, во-вторых, сам Танидзаки никогда не переходил той тонкой грани, которая отделяет любовь к родине от национализма. Танидзаки был одним из очень немногих японских писателей, которые ни единым словом не высказались в поддержку военщины и ее агрессивной политики во время второй мировой войны. В нашей книге представлены два рассказа Танидзаки. Рассказ “Цзилинъ” (1910) относится к раннему периоду творчества писателя. Нынешнему читателю не совсем понятно, почему этот рассказ произвел такое сильное впечатление на читателей и критику. Но для Японии начала XX века повествование, построенное на материале одной из легенд о Конфуции, которое заканчивается решительной победой порочной красавицы над мудрецом — именно она имеет власть над влюбленным в него императором — было вызовом общественной морали. Недаром поэтому “Цзилинъ” сравнивали с “Таис” Анатоля Франса, “Искушением святого Антония” Флобера, “Саломеей” Оскара Уальда. В рассказе “Маленькое государство” (1918) повествуется о мальчике, который сумел обрести неограниченную власть над своими соклассниками. Таким образом, в обоих рассказах ключевым понятием оказывается “власть”. Обсуждение проблемы власти в самых разных ее ипостасях стало, как известно, мотивом творчества для очень многих писателей прошлого века, значительная часть которого прошла под зловещим знаменем тоталитаризма.

Кавабата Ясунари (1899-1972) первым из японских писателей получил Нобелевскую премию. И получил ее за “писательское мастерство, с которым он выражает сущность японского восприятия жизни”. Он достигнул международного признания, не прибегая к намеренному выпячиванию “своеобычности” своей родины за счет принижения других народов. Просто он жил в Японии, а Япония жила в нем. Более чем в 400 своих произведениях (романы, повести, рассказы, эссе) Кавабата Ясунари сумел дать “картину души” японского человека, картину, по которой западный читатель может судить как о самой Японии, так и о ее обитателях.

Кавабата родился в Осака в семье врача. Он рано потерял родителей, воспитывался у родных, которых словно преследовал злой рок один за другим умерли бабушка, сестра, дед. В возрасте 15 лет Кавабата переехал в школьное общежитие. Сиротство, череда смертей близких оставили в душе будущего писателя глубокий след. Первый свой рассказ (“Похороны учителя Кураки”), который был опубликован в 1915 г., он тоже посвятил смерти. В духе своего времени он увлекался западной литературой и поступил на английское отделение самого престижного Токийского Императорского Университета, но вскоре тяга к творчеству на родном языке взяла свое, и он перешел на отделение японской литературы. В своих воспоминаниях он объяснял этот поступок тем, что на отделении японской литературы было меньше строгостей — появилось больше времени писать. Ко времени окончания университета в 1924 г. Кавабата уже обрел определенную известность своими критическими статьями и обзорами.

Литературная среда Японии того времени представляла собой арену острой полемики для представителей самых разных течений. Здесь были и отживавшие свой век натуралисты, и новомодные сюрреалисты, писатели социалистической ориентации и т.д. Япония тогда (да и сейчас тоже) считалась “раем для переводов” — все мало-мальски значительное, что появлялось на Западе, мгновенно становилось достоянием публики. Кавабата больше всего общался с теми молодыми писателями (Кикути Кан, Ёкомицу Риити), которых стали называть “неосенсуалистами”. Молодые люди, увлекавшиеся Джойсом, Прустом и Кафкой с удовольствием и благосклонностью приняли этот ярлык. В понимании этих писателей, группировавшихся вокруг созданного ими журнала “Бунгэй дзидай” (“Литературная эпоха”), это было направление, которому принадлежит будущее. Они сходились на том, что только субъективное способно проникнуть в суть вещей, а литература должна воспроизвести возникающие при этом проникновении ощущения. Суждение сколь расплывчатое, столь и банальное. Оно могло появиться только в эпоху брожения умов и идей, когда литературные манифесты сыпались горохом на голову слегка ошарашенного читателя. Не случайно, что последователи неосенсуализма вскоре стали называть себя “школой нового искусства”, потом “неопсихологами”...И, разумеется, природный талант Кавабата ни в какие манифесты не вмещался.

Одаренность Кавабата с самого начала блестяще проявилась в его сверхкоротких рассказах, которые он писал всю свою жизнь. В 1952 г. большую часть написанного в этом жанре он свел в сборник “Рассказы на ладони”. И в этих компактных, “складных” рассказах литературный гений японского народа нашел свое законченное выражение. В своей истории японцы показали миру и самим себе, что лучше всего они ощущают себя в коротких формах — будь то стихи или проза. Повествования более объемные на вкус западного читателя зачастую выходят у них чересчур тяжелыми и рыхлыми. И это не случайно: “настоящие” знатоки всегда считали, что произведение с ясным и четким сюжетом выглядит вульгарным. В произведениях Кавабата (как коротких, так и длинных) четко выстроенный сюжет тоже, как правило, отсутствует. Главное у Кавабаты — это настроение, поэтическое переживание. В сущности “Рассказы величиной с ладонь”, взятые как одно целое, — это произведение в традиционном жанре дзуйхицу, где самые разносюжетные, разнотемные фрагменты сведены под одной обложкой. Главное, что их объединяет — это личность автора, который “подножный корм” самых обыденных ситуаций превращает в глубокие философские притчи. Многие японские критики считают, что это произведение построено по принципу рэнга — цепочки стихов, “склеенных” между собой по ассоциативному принципу. Получается, что “Рассказы величиной с ладонь” — это не столько разношерстный сборник, сколько самостоятельное произведение, где фрагментарность является условием для выявления “автобиографии взгляда”, в поле которого попадает сама жизнь.

А.Н.Мещеряков

ЯПОНСКАЯ НОВЕЛЛА VIII - XIII век

НИХОН РЁИКИ

СЛОВО О ТОМ, КАК БЫЛ ПОЙМАН ГРОМ^1

Тисакобэ-но Сугару^2 был телохранителем государя Юряку^3 [при жизни его называли государем Охацусэ Вакатакэ], что правил Поднебесной из дворца Асакура в Хацусэ^4 двадцать три года, и не расставался с ним — как печень и легкие.

Однажды, когда государь пребывал во дворце Иварэ, Сугару вошел в опочивальню, не зная, что государь возлежал там с государыней. Государь устыдился и встал с ложа. В это время в небе раздался раскат грома. Государь повелел Сугару так “Доставь Гром сюда”5. Тот отвечал “Доставлю”.

Получив государево повеление, Сугару покинул дворец, повязал на лоб красную повязку^6, прикрепил к копью красный прапорец^7 и вскочил на коня. Он миновал холм Ямада в деревне Абэ, храм Будды Тоёра^8 и прибыл на перепутье в Кару-но Морокоси. Он закричал “Небесный бог грома! Государь призывает тебя!” Отсюда он повернул коня и по пути обратно говорил так “Хоть он и бог грома, а ослушаться государя не посмеет”.

Пока он скакал, бог грома упал между храмом Тоёра и холмом Иока. Увидев это, Сугару позвал жрецов родных богов^9, и они усадили его в священный паланкин^10. Затем направились в государев дворец, и [Сугару] доложил государю “Я доставил бога грома”. Гром испускал сияние, и ярко светился. Государь увидел его, испугался, совершил множество приношений и велел ему возвратиться на то место, где он упал. Сейчас это место называется Икадзути-но Ока — Холм Грома. Он находится в старой столице^11 к северу от дворца Оварида.

Через какое-то время Сугару умер. Государь распорядился какое-то время не хоронить его^12 и семь дней, и семь ночей оплакивал его верность. Усыпальницу воздвигли на том месте, где упал Гром, поставили там прочный обелиск, на котором начертали так “Могила Сугару, поймавшего Гром”. Гром тогда пришел в ярость, зашумел, спустился на землю, стал пинать обелиск, топтать, и обломки погребли его. Государь услышал об этом и велел отпустить Грома живым. Гром не мог двинуться семь дней и семь ночей. Государевы слуги [снова] поставили обелиск и начертали на нем “Могила Сугару, поймавшего Гром и при жизни, и после смерти”.

Название Икадзути-но Ока — Холм Грома, — данное ему во времена старой столицы, происходит отсюда^13.

СЛОВО О ЛИСИЦЕ И ЕЕ СЫНЕ^14

В давние времена, в правление государя Киммэй [при жизни его звали Амэкуни Осихаруки Пиронипа, и он управлял страной из дворца Канадаси, что в Сикисима], некий муж из уезда Оно провинции Мино^15 вскочил на коня и отправился искать невесту пригожую. В широком поле повстречалась ему красивая девушка. С готовностью она подошла к нему. Он же подмигнул ей и спросил “Куда путь держишь, девица?” Та отвечала “Я ищу доброго мужа”. И еще он сказал: “Хочешь стать моей женой?” Она ответила “Да, хочу”. Он отвез ее в свой дом, они поженились и стали жить.

Прошло немного времени, жена забеременела и родила сына. Тогда же, пятнадцатого дня двенадцатой луны, ощенилась и их собака. Завидев хозяйку, щенок всегда злобно смотрел на нее, свирепел и обнажал клыки. Хозяйка испугалась и велела мужу “Забей собаку до смерти”. Но он жалел ее и не убивал.

Во второй или третьей луне, когда собирался ежегодный налог рисом^16, хозяйка пошла в сарай, где женщины толкли рис в ступках, чтобы накормить их. Щенок залаял на хозяйку и погнался за ней, норовя укусить. От страха и ужаса она обернулась лисицей и вспрыгнула на изгородь. Увидев это, хозяин сказал: “Между мной и Тобой был рожден сын и потому не смогу забыть тебя. Приходи почаще и спи со мной”. Она так и делала — приходила и спала с ним. Поэтому ее и назвали Кицунэ^17.

Однажды она пришла в алой юбке и была прекрасна. Когда она уже одела юбку и собиралась уходить, он посмотрел на нее и пропел песню любви

Я

Полон любви

После

Минуты свидания.

Она ушла.

Потому-то муж и нарек их сына именем Кицунэ. После пожалования ранга его стали называть Кицунэ-но Атаэ^18. Сын был очень силен и бегал быстро — как птица летает. Род Кицунэ-но Атаэ берет начало с этих пор.

СЛОВО О МАЛЬЧИКЕ СИЛЫ НЕОБЫЧАЙНОЙ, РОЖДЕННОМ С ПОМОЩЬЮ ГРОМА^19

В давние времена, в правление государя Бидацу^20 [его звали Нунакура Футотамасики-но Микото^21, и он управлял страной из дворца Осада, что в Иварэ^22], в деревне Катава, что в уезде Аюти провинции Овари^23, жил некий крестьянин. Когда он обрабатывал поле и орошал его, пошел небольшой дождик, и он спрятался под деревом. Он стоял там с железной мотыгой в руках^24. Когда раздался раскат грома, от страха и ужаса он заслонился ею^25. Тут гром упал перед ним, обернулся мальчиком и поклонился. Крестьянин хотел было ударить его железной мотыгой, но Гром тут сказал: “Не бей меня — и я отплачу тебе за твою доброту”.

Тогда крестьянин спросил “А что же ты сделаешь для меня?” Гром отвечал “Я пошлю тебе сына. Только сделай для меня лодку из камфарного дерева, наполни ее водой, а на воду положи бамбуковый лист”26. И тогда крестьянин сделал так, как ему было сказано. Тут Гром сказал: “Отойди от меня”. Крестьянин отошел подальше, и Гром поднялся на небо в клубящемся тумане.

Через какое-то время у крестьянина родился сын. Змей дважды обвивался вокруг его головы, а хвост и голова свешивались ему на спину.27 Когда мальчик подрос и ему минуло десять лет, он прослышал про силача, что жил при государевом дворе. Тогда мальчик отправился во дворец, думая померяться с ним силой.

В уединенном доме в северо-восточной части дворца жил могучий принц. Там, в северо-восточной части, лежал камень высотой в восемь сяку^28. Как-то могучий принц вышел из дому, поднял камень и бросил его. Потом вернулся в дом и затворил двери, чтоб никто не мог ни выйти, ни войти.

Мальчик видел это. Он уразумел это и есть тот самый силач, о котором он столько слышал. Ночью, когда его никто не видел, мальчик подобрал камень и забросил его на один сяку дальше [принца]. Могучий принц увидел это, хлопнул в ладоши, а потом схватил камень и метнул его, но не смог бросить дальше [мальчика]. Мальчик же метнул камень еще на два сяку дальше. Принц увидел это и еще раз метнул камень, но дальше у него снова не вышло. Там, откуда мальчик бросал камни, остались следы глубиной в три суна^29. [Мальчик] снова метнул камень — вышло еще на три сяку дальше. Принц увидел следы и догадался, что камни бросал мальчик. Он хотел схватить его, но мальчик убежал. Принц хотел схватить его, когда тот перелезал через изгородь, но мальчик очутился уже с другой стороны. Принц перелез через изгородь, но мальчик снова оказался уже с другой стороны и скрылся, так что могучий принц не смог схватить его. Тогда он понял, что мальчик — сильнее, и оставил погоню.

Через какое-то время мальчик стал прислужником в храме Гангодзи^30. Тогда не проходило и ночи, чтобы кто-нибудь из прислужников не был убит в звоннице. Видя это, [новый] прислужник сказал монахам “Я схвачу злого духа, убью его и прекращу напасть”. Монахи согласились. Тогда прислужник поставил четыре светильника по углам звонницы и велел четверым своим помощникам “Когда я схвачу духа, сорвите крышки со светильников”. Затем он спрятался за дверью звонницы. В полночь появился громадный дух, но увидел прислужника и убежал. Но он снова появился во второй половине ночи. Прислужник крепко схватил его за волосы. Дух вырывался, но прислужник втащил его [в звонницу]. Четыре помощника дрожали от страха и не смогли сорвать крышки со светильников. Прислужник сам сорвал их, таская духа из угла в угол. На рассвете дух убежал, потеряв все свои волосы. Утром увидели, что кровавые следы ведут к перекрестку, где был похоронен дурной раб, принадлежавший некогда храму. Тогда поняли, что это был дух того самого раба. Волосы духа до сих пор сохраняют в храме Ганго:дзи.

Потом прислужник стал упасакой и жил в храме Гангодзи. Храм владел орошаемыми полями. Когда принцы остановили поступление воды, и поля пересохли, упасака сказал: “Я пущу воду на поля”. Монахи согласились. Тогда он велел изготовить лемех такой тяжелый, что только больше десяти человек могли поднять его. Но упасака взял лемех, прикрепил его к палке, пошел на поля и положил его у водоспуска. Но принцы унесли лемех, закрыли водоспуск, и вода перестала поступать на поля храма. Тогда упасака положил у водоспуска камень такой тяжелый, что только сто человек могли сдвинуть его, и вода стала поступать на поля храма. Принцы испугались силы упасаки и больше не осмеливались [закрывать ворота водоспуска]. Поэтому поля храма больше не высыхали и давали урожай^31. Монахи храма разрешили упасаке пройти посвящение, и он стал монахом. Его называли Учителем Закона Додзё^32.

Люди следующих поколений передавали, что Учитель Закона Додзё из храма Гангодзи обладал огромной силой. Верно говорю — сила его происходила из достоинств, накопленных в прошлых рождениях^33. Это — чудеса, случившиеся в стране Японии.

СЛОВО О НАКАЗАНИИ МУЧИТЕЛЬНОЙ СМЕРТЬЮ В ЭТОЙ ЖИЗНИ ЗЛОГО СЫНА, КОТОРЫЙ ИЗ ЛЮБВИ К ЖЕНЕ ЗАДУМАЛ УБИТЬ СВОЮ МАТЬ^34

Коси-но Омаро был родом из деревни Камо, что в уезде Тама провинции Мусаси^35. Мать Омаро звали Кусакабэ-но Матодзи. Во времена правления государя Сёму, Отомо^36 отправил Омаро в Цукуси охранять границу на три года^37. Мать последовала вслед за ним, чтобы они могли заботиться друг о друге, а жена осталась присматривать за домом.

Омаро расстался с женой и, не в силах снести разлуки с ней, задумал дурное убить мать и под предлогом соблюдения траура^3 оставить службу и вернуться домой, чтобы быть вместе с женой. У матери от рождения было благочестивое сердце. [Сын] сказал ей “На восточной горе будет большая служба, и на ней будут семь дней толковать “Сутру лотоса”. Ты слышишь меня?” Обманутая мать хотела послушать сутру. Исполнившись благоговения, она омылась горячей водой и, очистившись телом, отправилась вместе [с сыном] в горы. [Вдруг] сын злобно посмотрел на неё бычьим взором и сказал: “Ложись на землю!” Мать взглянула ему в лицо и ответила “Что ты говоришь? Тобой овладел дух?” Сын обнажил меч, чтобы убить ее. Мать распростерлась перед ним и сказала: “Дерево сажают, чтобы снимать плоды и укрываться в его тени. Детей растят, чтобы они служили [родителям] поддержкой и опорой. А сейчас дерево, на которое рассчитывала, не может защитить меня от дождя. Отчего мой сын не стал таким, каким я хотела видеть его?” Сын не слушал ее. Горюя, мать сняла одежду, разложила на три части и, стоя перед сыном на коленях, сказала свое последнее желание “Возьми одежду и вспоминай обо мне. Одна часть отходит тебе, моему первенцу, одну отошли среднему сыну и еще одну — младшему”. Когда негодяй подошел к матери, чтобы отрубить ей голову, земля разверзлась и стала поглощать его. Мать мигом вскочила, схватила сына за волосы и, подняв глаза к небу, заплакала и сотворила молитву: “Мой сын сошел с ума. Он вне себя. Так пускай грех его будет прощен”. Она крепко держала сына за волосы, но земля поглотила его. Сострадательная мать вернулась домой, держа его волосы в руках. Она устроила заупокойную службу, положила волосы в ящичек перед статуей Будды и благоговейно попросила [монахов] читать сутры.

Глубоко было сострадание матери. Так глубоко, что она пожалела злобного сына и вершила ради него благочестивое.

Верно говорю — близко наказание в этой жизни за пренебрежение сыновним долгом, и злой грех этот не останется без наказания.

СЛОВО О ТОМ, КАК МЕРЯЛИСЬ СИЛОЙ ДВЕ БОГАТЫРШИ^39

Во время правления государя Сёму, на рынке Огава, что в уезде Катаката провинции Мино, жила богатырша. С рождения обладала она телом большим. Ее звали Мино-но Кицунэ.

Она приходилась потомком в четвертом колене тому, чьей матерью в давние времена была Мино-но Куни-но Кицунэ.

Сила ее равнялась силе ста человек. Она жила на рынке Огава, хвасталась своей силой, приставала к проезжавшим купцам и грабила их.

В те же времена в деревне Катава, что в уезде Аити провинции Овари, тоже жила богатырша. С рождения обладала она телом маленьким.

Она приходилась внучкой монаху Додзё^40, жившему в давние времена в храме Гангодзи.

Услышав, что Мино-но Кицунэ пристает к людям и грабит их, она решила померяться с ней силой. Погрузив на судно пятьдесят коку моллюсков,41 она бросила якорь у того рынка. Кроме прочего, она приготовила двадцать розг.

Пришла Кицунэ, забрала всех моллюсков и продала их. “Откуда ты пришла?” — спросила она. Владелица моллюсков не отвечала. Спросила еще раз. Та снова не ответила. Так она спрашивала четыре раза. Наконец та ответила “Я не знаю, откуда я пришла”. Кицунэ сочла [такой ответ] оскорбительным и хотела ударить ее. Но та схватила ее за обе руки и ударила розгой. Розга врезалась в тело. Ударила другой розгой. Она врезалась в тело. Ударила десятью розгами, и все они врезались в тело. Кицунэ сказала: “Сдаюсь. Вела себя плохо. Сожалею”. Стало ясно, что [владелица моллюсков] была сильнее Кицунэ. Владелица моллюсков сказала: “Впредь ты не будешь жить на этом рынке. Если же осмелишься жить здесь, забью тебя до смерти”.

Кицунэ покорилась — не жила на том рынке и не грабила. Люди на рынке радовались спокойствию.

В мире всегда есть сильные. Истинно говорю — сила такая обретается в настоящем, если в прошлом были посеяны [семена] для взращивания такой силы.

СЛОВО О ВОЗДАЯНИИ В ЭТОЙ ЖИЗНИ И О ПОМОЩИ КРАБОВ, ОКАЗАННОЙ ИМИ ЗА ТО, ЧТО ИХ И ЛЯГУШКУ ВЫКУПИЛИ И ОТПУСТИЛИ НА ВОЛЮ^42

В уезде Кии провинции Ямасиро жила одна женщина. Имя ее неизвестно. С рождения отличалась она глубокой сострадательностью, верила в карму, соблюдала пять заповедей, обладала десятью добродетелями и не убивала животных.

Во время правления государя Сёму пастушки из ее деревни поймали восемь крабов в горной реке и вознамерились поджарить их и съесть.

Увидев это, женщина стала упрашивать, говоря “С добрыми намерениями прошу вас — отдайте мне крабов”. Юноши же не слушали ее, отказывая ей со словами “Мы поджарим их и съедим”. С жаром продолжала она просить их и сняла свою одежду, чтобы выкупить [крабов]. Тогда юноши уступили ей. Она позвала монаха Гидзэн, чтобы с молитвой отпустить их на волю.

После этого она отправилась в горы и увидела, как большой змей заглатывал большую лягушку. Она попросила большого змея “Отдай мне эту лягушку — и я преподнесу тебе множество священных тканей^44”. Змей не отвечал. Женщина собрала священные ткани и молилась, говоря “Я буду почитать тебя божеством. Прошу тебя с добрыми намерениями — уступи мне [лягушку]”. [Змей] не поддавался и продолжал заглатывать лягушку. И снова она сказала змею “Отдай лягушку — и я стану твоей женой. Прошу тебя уступить ее мне”. Тогда змей согласился, высоко поднял голову, посмотрел женщине в лицо и выплюнул лягушку. Женщина назначила змею срок, сказав “Приходи ко мне через семь дней”.

Она без утайки рассказала отцу с матерью об этом змее. Отец с матерью стали горевать, говоря “Что за нечисть заставила тебя, нашу единственную дочь, пообещать то, чего нельзя исполнить?”

В это время высокодобродетельный Гёги жил в храме Фукаоса, что в уезде Кии. [Женщина] отправилась к нему и поведала о случившемся. Высокодобродетельный выслушал ее и сказал: “Тяжело придется тебе. Одно скажу — крепко верь в Три Сокровища”.

Получив такое наставление, она вернулась домой. Когда настала назначенная ночь, она затворила дом, собралась с силами и сотворила множество молитв с упованием на Три Сокровища. Змей ползал вокруг дома еще и еще раз, стучал в стены хвостом, потом забрался на крышу, прогрыз дырку в соломе и упал перед женщиной. Однако змей не добрался до тела женщины. Только что-то стучало и прыгало — словно кто-то кусался и грызся.

Наутро она увидела восемь крабов, собравшихся вместе, и змея, разорванного на куски. Тут она поняла, что выкупленные и отпущенные ею на волю крабы отблагодарили ее.

Даже непросветленное насекомое отплачивает за доброту, ему оказанную. Тем более человек не должен забывать об оказанном ему благодеянии.

После случившегося в провинции Ямасиро стали почитать больших крабов из горных рек и отпускали их на волю, творя добро.

СЛОВО О ТОМ, КАК СИРОТА ПОЧИТАЛА БРОНЗОВУЮ СТАТУЮ КАННОН, И ОБ УДИВИТЕЛЬНОМ ВОЗДАЯНИИ В ЭТОЙ ЖИЗНИ^45

В селе, что в окрестностях храма Уэдзуки в правой части Нара, жила сирота. Мужа у нее не было, имя ее неизвестно. При жизни родителей [семья] была очень богатой и зажиточной. Они построили много домов и амбаров, отлили бронзовую статую бодхисаттвы Каннон высотой в два сяку и пять сун. Поставив возле дома молельню, поместили туда статую и совершали приношения.

Во время правления государя Сёму родители умерли, рабы разбежались, лошади и коровы сдохли. Богатство улетучилось, дом обеднел. [Сирота] одна смотрела за опустевшим домом, днем и ночью горько плакала, слезы лила. Услышав, что бодхисаттва Каннон хорошо исполняет молитвы, она привязала веревку к руке бронзовой статуи, совершила приношения цветами, благовониями и лампадами и молилась о богатстве, говоря так “Я одна осталась, сирота. Родители умерли. У меня ничего нет, и дом мой беден. Мне нечем поддержать тело. Молю тебя сделай меня богатой, только поскорее, не медли”. Так она плакала-молилась день и ночь.

В селе жил богач. Его жена умерла, он был вдовцом. Увидев девушку, он велел свахе посвататься к ней. Девушка ответила “Я бедна. Тело мое голо, у меня нет одежды. Мне нечем покрыть лицо — как я могу говорить с ним?” Сваха вернулась и рассказала о том мужчине. Тот выслушал ее и сказал: “Я хорошо знаю, что она бедна и у нее нет одежды. Но согласна она или нет?” Сваха пошла [к сироте] и передала его слова. Девушка снова отказалась. Тогда мужчина пришел без спросу сам. [Девушка] согласилась, и они спали вместе.

На следующий день с утра до вечера лил дождь.

Дождь не прекращался, и [вдовец] не уходил. Так продолжалось три дня. Мужчина проголодался и сказал: “Я хочу есть. Дай мне что-нибудь”. Жена сказала: “Будет исполнено”. Она развела огонь в очаге и поставила пустой котел, села на корточки и вытирала [слезы] со щек. Она ходила по пустому дому и тяжко вздыхала. Сполоснув рот и вымыв руки, она вошла в молельню, привязала веревку к статуе и сказала, плача “Избавь меня от позора. Ниспошли мне скорее богатство”. Выйдя [из молельни], она снова направилась к пустому очагу, вытирая слезы со щек.

В час Обезьяны в ворота вдруг постучали, и кто-то позвал [сироту]. Она вышла и увидела кормилицу богатого соседа. В большом ларе она принесла всякую еду и питье. Яства благоухали, и всего было вдоволь. Там была и металлическая посуда на лаковых подносах. [Кормилица] отдала [яства] со словами “Хозяин услышал, что у тебя гость и послал все это. Только верни потом посуду”. Сирота возрадовалась, и ее сердце наполнилось счастьем Она сняла свою черную одежду, преподнесла ее посыльной и сказала: “Мне нечем отблагодарить тебя, кроме как этой грязной одеждой. Возьми ее на счастье”. Кормилица взяла одежду, надела ее и тут же ушла.

Когда [сирота] накрыла на стол и муж увидел еду, он удивился и смотрел на жену, а не в тарелки. Наутро он ушел и прислал десять кусков шелка и десять мешков риса со словами “Скорее сшей из шелка одежду, а из риса сделай вина”.

[Сирота] пошла в дом богатых соседей, чтобы выразить свою признательность за их доброту. Но хозяйка соседнего дома сказала; “Ты что, с ума сошла? Или дух в тебя вселился? Я ничего не знаю”. Посыльная тоже сказала: “И я ничего не ведаю”. Обруганная, [сирота] вернулась домой и собралась, по обычаю своему, молитву сотворить. Зашла в молельню и увидела, что черная одежда, которая предназначалась посыльной, была на бронзовой статуе. Тут она уразумела, что это Каннон чудо сотворила. [Сирота] уверовала в карму и почитала статую с еще большим рвением. С тех пор к ней вернулось прежнее богатство, она не плакала и не горевала. Супруги прожили вместе жизнь долгую и счастливую. Такие вот чудеса.

КОММЕНТАРИИ И ПРИМЕЧАНИЯ

1 “Слово о том, как был пойман Гром” — данная история открывает цикл HP, посвященный громовнику, одному из главных персонажей японской мифологии и фольклора. Настоящий сюжет является вариантом того, что зафиксирован НС (Юряку, 7—7—3). Там, в отличие от истории HP, Гром принимает обличье змея. (О мотиве грома-змея в буддийских памятниках Японии см. Kelsey W. Michael. Salvation of the Snake, the Snake of Salvation Buddhist-Shinto Conflict and Resolution //Japanese Journal of Religious Studies. 1981. № 1; Мещеряков А. H. Синтоистский змей и раннеяпонский буддизм Проблема культурной адаптации //Буддизм. История и культура. М., 1989. С. 119—128.) С другой стороны, эта история утверждает верховенство государя (являвшегося верховным жрецом синтоизма) над природными силами.

2 Тисакобэ-но Сугару — см. о нем в НС (Юряку, 6—3—7).

3 Юряку — 456-479.

4 “Из дворца Асакура в Хацусэ” — соврем. город Сакураи, преф. Нара.

5 “Доставь Гром сюда” — в данном случае опосредованным образом выявляется связь громовника-змея с сексуальной сферой, которая выявляется в результате нарушения Сугару запрета на вход в государеву опочивальню.

6 “Повязал на лоб красную повязку” — последняя выступает в данном случае в качестве оберега. См. также HP, II—7.

7 “Прикрепил к копью красный прапорец” — имеется в виду знак государева посланника.

8 “Храм Будды Тоёра” — один из старейших буддийских храмов Японии, известен также как Мукухара-дэра или Кокэндзи. Этот женский монастырь был построен Сога-но Инамэ (?—570) одним из самых активных поборников распространения буддизма в Японии. См. также HP, I—5

9 “Жрецы родных богов” — речь идет о синтоистских жрецах.

10 “Священный паланкин” (косико, соврем. омикоси) — своеобразный переносной алтарь; во время ритуальных манипуляций используется для доставки символического изображения божества (синтай) из святилища (обычно располагается в горах) к месту проживания общины, поклоняющейся ему. В обычное время изображение, скрытое от глаз верующих, находится в храме.

11 “В старой столице” — имеется в виду либо одна из резиденций “императоров” VII в. в районе Асука (южная часть котловины Нара), либо Фудэивара (694—710), соврем. преф. Нара.

12 “Государь распорядился какое-то время не хоронить его” — речь идет о могари (“временном захоронении” или “отложенном захоронении”), синтоистском ритуале похорон, согласно которому тело покойного не предается определенное время земле. Упоминания о могари часто встречаются в НС. В это время отправляются ритуалы, призванные обеспечить достойное существование почившего в ином мире и, одновременно, строится усыпальница для него. См. также HP, I—4.

13 “Название... происходит отсюда” — множество мифологических сюжетов, объясняющих происхождение тех или иных топонимов, содержится в К, НС и “Фудоки”. (О “Фудоки” см. Идзумо фудоки /Пер., предисл. и коммент. К. А. Попова. М., 1966; Древние фудоки /Пер., предисл. и коммент. К. А. Попова. М., 1969.)

14 “Слово о лисице и ее сыне” — данная история может считаться прототипом позднейших многочисленных фольклорных произведений о лисице-оборотне. См. М. W. de Visser. The Fox and the Badger in Japanese Folklore //TASJ, XXXVI, Part Three (1908). Данная история приводится в “Фусо рякки” [“Сокращенные записи о Стране восходящего солнца”] (III, Киммэй — т. е. III свиток; запись, относящаяся к правлению Киммэй) — выжимка из исторических хроник и сочинений, автор — монах Коэн, рубеж XI—XII вв.; “Мидзукагами” (I, Киммэй).

15 “Некий муж из уезда Оно провинции Мино” — соврем, преф. Гифу, уезд Иби. В начале VIII в. административное деление страны приобрело упорядоченный вид и состояло из 66 провинций (купи) и 592 уездов (кари).

16 “Ежегодный налог рисом” — рис предыдущего урожая следовало доставить в столицу до конца восьмой луны. См. Традиционный японский календарь.

17 Кицунэ — это имя переводится как “лисица”. В данном случае использована народная этимология слова кицу-нэ — “приходи и спи”, ки-цунэ — “приходи всегда”.

18 “После пожалования ранга его стали называть Кицунэ-но Атаэ” — имеется в виду наследственное звание (кабанэ). В данном случае — атаэ (т. к. оно становилось компонентом фамилии, мы пишем его с заглавной буквы). Система кабанэ имела самое широкое распространение в среде родоплеменной аристократии. (О кабанэ см. Richard]. Miller. Ancient Japanese Nobility. The Kabane Ranking System. Berkeley; Los Angeles; London, 1974; Мещеряков A. H. Древняя Япония Буддизм и синтоизм. Проблема синкретизма. М., 1987. С. 46—50.)

19 “Слово о мальчике силы необычайной, рожденном с помощью Грома” — данная история цитируется в “Фусо рякки” (III, Бидацу), “Мидзукагами” (II, Бидацу) и др.

20 Бидацу — посмертное имя государя, правившего в 572—585 гг.

21 Нунакура Футотамасики-но Микото — прижизненное имя Бидацу.

22 “Из дворца Осада, что в Иварэ” — соврем. город Сакураи, преф. Нара.

23 “В деревне Катана, что в уезде Аюти провинции Овари” — соврем. город Нагоя.

24 “С железной мотыгой в руках” — буквально с “железным посохом” (канэ-но цуэ). Этот термин традиционно трактуется как “мотыга”. Однако цуэ может обозначать и священный предмет синтоизма. В одном из мифов К божество Идзанаги, вернувшись из страны мертвых, подвергает себя ритуальному очищению, во время которого из его цуэ рождается божество Цуки-тацу-фуна-до-но-ками (Кодзики — Записи о деяниях древности /Пер., коммент. Е. М. Пинус. СПб. ШАР, 1994. С. 49). В позднейшей традиции его изображали в виде вертикального столбика и устанавливали на дорогах. Считалось, что божество отгоняет алых духов. Цуэ является также одной из основных принадлежностей синтоистских мистерий кагура. Из этнографических данных известно, что цуэ представляет собой деревянный посох, который брали с собой, выходя на улицу или отправляясь в путешествие, и использовали в качестве оберега. Таково же было и назначение цуэ, изготовленного из древесины павлонии, при использовании его в обрядности, посвященной началу Нового года. Зафиксированы предания, в которых с помощью цуэ тушат пожар (“Удзи сюи моногатарисю” [“Сборник оставшихся рассказов из Удзи”]. № 174) или же прогоняют касатку, преследовавшую кита (Нихон-но минва [Японские народные легенды]. Т. 6. Токио, 1974. С. 167).

25 “Когда раздался раскат грома, от страха и ужаса он заслонился ею” — т. е. крестьянин заслонился железной мотыгой. В синтоистской традиции Гром (бог грома и дождя) отождествляется со змеем. Из современного фольклора известно, что змей испытывает страх перед железными предметами. Если кто-то заходит в пещеру, где обитает дух змея, держа в pyкax металлическую вещь, змей начинает гневаться. Большой змей в пруду, которому молятся местные жители для ниспослания дождя, не переносит ничего, сделанного из железа, и потому рыбу в пруду не ловят металлическими крючками. (См. R. Dorson. Folk Legends of Japan. Rutland; Tokyo, 1962. P. 118, 121.) Несомненно, что и в данной истории железное цуэ выступает в качестве оберега против разящего громовника.

26 “Сделай для меня лодку из камфарного дерева, наполни ее водой, а на воду положи бамбуковый лист” — строительство крестьянином лодки для Грома представляет собой синтоистский ритуал для восстановления силы бога грома и дождя, потерянной им при падении на землю. Исходя из этой легенды HP, происхождение многочисленных лодок из камфарного дерева, относящихся к периодам яей (III в. до н. э. — III в. н. э.) и кофун (IV—VI вв.), может быть объяснено как принадлежность развитого культа бога грома. Связь между бамбуком и громом зафиксирована и в современном ритуале. В том месте, куда ударила молния, втыкают ствол бамбука, огораживают это место и там проводят моления (подробнее об этом см.: Комаки Сатоси. Нихон рё:ики-то минватэки хозю: [“Нихон рё:ики” в свете народных легенд]. Токио, 1975. № 6. (Нихон бунгаку) [Японская литература]. С. 151).

27 “Змей дважды обвивался вокруг его головы, а хвост и голова свешивались ему на спину” — свидетельство божественного происхождения мальчика от бога грома. В наиболее архаичной версии, следы которой присутствуют в легенде, рождение мальчика есть, по всей вероятности, результат оплодотворения дождем (громовником) матери-земли.

28 “Камень высотой в восемь сяку” — 1 сяку равен 30,3 см.

29 “Остались следы глубиной в три суна” — 1 сун равен 3,03 см. Глубокие следы можно, вероятно, считать одним из устойчивых признаков змея. (См. R. Dorson. P. 127.)

30 “В храме Гангодзи” — в VII в. этот храм назывался Асука-дэра или Хокодзи. Основан Сога-но Умако в 588 г. Перенесен в Нара в 716 г. (Историю этого храма см. Буддизм в Японии. М., 1993. С. 415—426.) Сога-но Умако (?— 626) — представитель могущественного рода Сога, один из наиболее влиятельных царедворцев своего времени.

31 “Поэтому поля храма больше не высыхали и давали хороший урожай” — функция дарителя влаги, переосмысленная в условиях развитого земледелия с социальной точки зрения, переходит от змея к его потомку.

32 Додзё — о его потомках, также совершающих чудесные подвиги, см. HP II—4, II—27.

33 “Сила его происходила из достоинств, накопленных в прошлых рождениях” — чудесная сила и способности Додзё объясняются, исходя из буддийских установок автора-составителя. Но, как видно из эпизода о чудесном рождении будущего монаха и его деяний, его способности передаются по наследству от синтоистского змея-громовника.

34 “Слово о наказании мучительной смертью в этой жизни злого сына, который из любви к жене задумал убить свою мать”— цитируется в “Кондзяку моногатарисю” (XX—33),“Дзоходзокё” (IX), “Хоон дзюрин” (XXII).

35 “Уезд Тама провинции Мусаси” — соврем. район большого Токио.

36 Отомо — род Отомо традиционно был ответственным за военные дела при государевом дворе.

37 “Охранять границу на три года” — служба на границе осуществлялась воинами (сакимори), направлявшимися на Кюсю для защиты от возможного нападения со стороны Кореи или Китая. Срок службы составлял три года. Брать с собой членов семьи запрещалось.

38 “Под предлогом соблюдения траура” — период траура по умершим родителям продолжался один год, во время которого предписывалось освобождение от любого рода повинностей.

39 “Слово о том, как мерялись силой две богатырши” — цитируется в “Кондзяку моногатарисю” (XXIII—17). Данная история представляет собой продолжение цикла преданий о монахе Додзё и его потомках.

40 “Она приходилась внучкой монаху Додзё” — речь идет о богатырше. Ее дед совершал подвиги, основанные на его сверхестественной силе.

41 “Погрузив на судно пятьдесят коку моллюсков” — нижеследующие деяния внучки Додзё (который, в свою очередь, был потомком повелителя водной стихии — змея громовника) связаны с судном, т. е., в конечном итоге, с водой.

42 “Слово о воздаянии в этой жизни и о помощи крабов, оказанной ими за то, что их и лягушку выкупили и отпустили на волю” — сходные мотивы содержатся в HP, II—8. Цитируется в “Хокэ кэнки” (III—123), “Гэнко сякусё” (XXVIII— 2), “Кондзяку моногатарисю” (XVI—16), “Кокон темонсю” (XX) и др.

43 “Десять добродетелей” (дзюдзэн) — санскр. dasalcusala не убивать, не воровать, не прелюбодейничать, не лгать, не злословить, не говорить непристойностей, не затемнять смысл, не проявлять алчности, не давать воли гневу, не иметь ложных взглядов.

44 “Множество священных тканей” (мшпзгура) — использовались для совершения приношений синтоистским божествам.

45 “Слово о том, как сирота почитала бронзовую статую Каннон, и об удивительном воздаянии в этой жизни” — цитируется в “Кондзяку моногатарисю” (XVI-8).

УДЗИ СЮИ МОНОГАТАРИ

Свиток первый

ПРО ТО, КАК БОГ ДОРОГИ^1 С ПЯТОЙ УЛИЦЫ ВНИМАЛ ТОМУ, КАК ДОМЭЙ^2 ЧИТАЛ СУТРУ^3 В ДОМЕ ИДЗУМИ-СИКИБУ^4

Давным-давно жил монах, погрязший в сладострастии. Имя ему было Домэй, отцом его был наставник престолонаследника. Захаживал Домэй и к Идзуми-сикибу. Следует заметить, что и сутры читал он замечательно.

Как-то раз пришел Домэй к Идзуми-сикибу и возлег с нею. Проснувшись, он всем сердцем отдался чтению сутры. Покончив со всеми восемью свитками, собирался еще раз вздремнуть на заре, но тут вдруг почувствовал, что рядом кто-то есть. “Кто здесь?” — спросил он. В ответ же услышал: “Я — тот старик, что живет на углу Пятой улицы и улицы Ниситоин ”. — “А что ты здесь делаешь?” — “Сегодня ночью я внимал вашему чтению “Лотосовой сутры”, и теперь никогда того не забуду”. Домэй спросил: “Сутру лотоса” я читаю часто, чем же тебе запомнилась ночь нынешняя?” Бог дороги с Пятой улицы отвечал: “Когда вы читаете, предварительно совершив очищение, вас приходят послушать даже Бонтэн и Тайсяку^6. И мне уже не удается подойти поближе и послушать. Сегодня же вы читали, не совершив очищения, и поскольку ни Бонтэн, ни Тайсяку поблизости не было, я сумел подойти поближе и выслушать вас. И трудно мне забыть это”.

Вот и выходит, что если даже читаешь сутру в неурочное время, следует перед этим совершить очищение. Досточтимый Эсин^7 поучает нас: “Когда возносишь имя Будды или читаешь сутры, заповеданного нарушать нельзя”.

ПРО ГРИБЫ ХИРАТАКЭ, ЧТО РОСЛИ В ДЕРЕВНЕ СИНОМУРА^8 ПРОВИНЦИИ ТАМБА

И это тоже давным-давно было. В деревне Синомура провинции Тамба несколько лет подряд был такой урожай грибов хиратакэ, что местные жители не знали, что с ними и делать. Они уж и сами их до отвала ели, и другим дарили. Так прошло несколько лет. И вот как-то старосте деревни привиделся сон. Будто пришли к нему человек двадцать-тридцать длинноволосых монахов и хотят поговорить с ним “А кто вы такие?” — спрашивает староста и слышит ответ: “Все эти годы мы служили при государевом дворе. И потому наша связь с деревней теперь оборвалась, и мы уходим в другие края. Как печально! Подумали мы, что уходить просто так было бы невежливым и потому пришли к вам ”.

Увидев сон, староста удивился, недоумевать стал, рассказал жене и детям. Оказалось, что и другие видели во сне то же самое. Все недоумевали. Так и год кончился.

А когда на следующий год настала девятая луна, а потом и десятая, все по привычке отправились в горы собирать хиратакэ, но грибов и в помине не было. Стали жители деревни думать — в чем дело? И пришел к ним тогда искусный проповедник — епископ Тюин-содзу^9. Теперь он уже умер. Выслушав рассказ, Тюин рассудил так: “Полагаю, что то были проповедники, которые переродились грибами за то, что читали они проповеди, очищения не совершив.”

Вот и выходит, как люди говорят: немного потеряешь, если хиратакэ не отведаешь.

ПРО ТО, КАК ЧЕРТИ ШИШКУ ЗАБРАЛИ И ОБРАТНО ОТДАЛИ

И это тоже давным-давно было... Жил-был старик, у которого на правой стороне лица выросла большая шишка. Размером с большой мандарин. Людей он сторонился. Рубил дрова, тем и жил. Пошел он как-то в горы. Тут дождь с ветром разгулялись, домой не вернуться. Делать нечего, заночевал старик в горах. А рядом — никого, хоть бы дровосек какой-нибудь. Обуял старика страх страшный. Забрался в дупло, скрючился там, глаз сомкнуть не может. Слышит — издалека голоса человеческие доносятся. Думал старик, что он в горах один-одинешенек, а оказалось, что люди рядом. Старик приободрился. Только смотрит — уж больно эти люди странные. Кто сам красный, а одежда — зеленая. У кого набедренной повязка красная, а сам — черный. У кого глаза нет, у кого — рта. А кого и описать невозможно. Человек сто собралось. Запалили огонь — как солнце зажглось. Уселись перед дуплистым деревом, где старше сидел. А тот себя — от страха не помнит.

На почетном месте главный черт восседает. А по обе руки от него другие черти расселись. И столько их — не счесть. И всяк такой, что и описать трудно. Гуляют, сакэ пьют. Ну, точно люди. Главный черт частенько к чаше прикладывался, захмелел изрядно. Тут выскакивает молодой черт. На голову горшок нацепил. Лопочет несуразное. Прошелся этак медленно перед главным. А тот в левой руке чашу держит, хохочет. Ну, прямо человек! А молодой черт свое отплясал кончил и исчез. Тут и другие черти плясать потянулись. Кто плохо пляшет, кто хорошо. Чудно старику на это смотреть. А тут главный черт и говорит: “Нынче на славу гулянье удалось. Вот бы еще на какой танец диковинный поглядеть!”

В старика же то ли черт вселился, то ли боги с буддами надоумили. В общем, сплясать решил. “Эх, была не была!” — подумал он, услышав, как черти в ладоши хлопают. “Спляшу, а там хоть и помирать можно”. Вылез старик из дупла и пустился плясать перед главным чертом. Шапка на нос сползла, у пояса топорик болтается. Черти повскакали, как зашумят: “Это еще что такое?” Старик то на цыпочках пройдется, то пригнется, руками поводит, извивается да покрикивает. Так весь круг и обошел. Черти все, да и главный сам, очень поражены были.

Главный черт и говорит: “Давным-давно мы гулянки завели, но такое в первый раз вижу. Отныне пусть старик этот на наши гулянья всегда является”. Отвечает старик: “И просить не надо, сам приду. В этот-то раз я готов не был, забыл напоследок рукой махнуть. А если уж вам понравилось, в следующий медленно станцую”. Главный черт сказал: “Славно говоришь, непременно приходи”. А какой-то черт, третий с конца, сказал так: “Хоть старик и обещается, но для верности надо что-нибудь у него в залог взять”. Говорит главный черт: “Это ты очень правильно говоришь”. Стали черти совещаться, что бы со старика взять. Главный черт и скажи: “Возьмем-ка у старика шишку. Шишка-то счастье приносит, старику ее жалко будет”. Отвечает старик: “Лучше возьмите хоть глаз или нос. А шишку не дам. Давно она у меня. Вещь никчемная, на что она вам?” Главный черт тогда отвечает: “А, вон он как расстроился! Шишку-то мы и заберем”. Подходит к старику черт: “А ну, отдавай!”. И сорвал шишку. Совсем даже не больно. “Теперь-то я непременно к вам в следующий раз на гулянку приду”, — пообещал старик. Тут уж рассветные птички запели, черти восвояси отправились. Ощупал старик лицо — нету шишки, след простыл. Старик и дров нарубить забыл, так домой и вернулся. Старуха спрашивает: “Что стряслось?” Он говорит: так, мол, и так. Подивилась жена.

А у другого старика, жившего по соседству, была шишка на левой стороне лица. Как увидел он, что у соседа шишка исчезла, спрашивает: “Как это ты шишку убрал? Каким снадобьем свел? Скажи мне — тоже так хочу”. — “Снадобье здесь ни при чем. Так-то и так-то дело было. Черти ее себе взяли”. — “Ну, и я так уберу”. Выспросил все в подробностях, запомнил.

Так по слову первого старика и сделал: забрался в дупло, ждет. И вправду: слышит, черти пришли. Расселись, сакэ пьют, гуляют. “Ну как, пришел старик?” — спрашивают. А тот, хоть и страшно ему было, вылез. Черти говорят: “Вот он!”. Главный черт велит ему: “Иди сюда, пляши!”. Но старик этот плохо плясал, неуклюже как-то. Главный черт и говорит: “В этот раз плохо пляшешь. Никуда не годится! Вернуть ему шишку!”. Вышел сзади черт и говорит: “Получи-ка!”. И прилепил ему шишку. И стало у старика с обеих сторон по шишке.

Нехорошо завидовать, вот что.

ПРО СТАРШЕГО ГОСУДАРСТВЕННОГО СОВЕТНИКА ИЗ РОДА БАН

И это тоже давным-давно было... Бан-но Ёсио^10, ставший впоследствии старшим государственным советником, служил посыльным у управителя одного уезда, расположенного в провинции Садо. И вот увидел Ёсио во сне, что стоит он с расставленными ногами над храмами Сайдайдзи и Тодайдзи^11. Спрашивает у жены, в чем тут смысл. “Пах себе порвешь!” — растолковала жена. Испугался Ёсио и подумал, что зря он про дурной сон рассказал. Отправился к управителю уезда. Про того шла слава, что был он физиогномистом непревзойденным И хоть обычно не поступал он так, но на сей раз приветил он Ёсио, на круглую подушку усадил, угостил. Удивился Ёсио, уселся, поведал, как перепугался, когда жена сказала, что он себе пах порвет. Управитель же ответствовал: “Сон твой сулит тебе события благоприятнейшие. Но рассказал ты его человеку дурному. А потому хоть достигнешь ранга высокого, но суждено тебе совершить преступление”.

Случилось по слову управителя. Ёсио переехал в столицу и дослужился до чина старшего государственного советника. Но потом совершил он преступление. Как то и предсказал управитель уезда.

ПРО ГОРНОГО ОТШЕЛЬНИКА, КОТОРЫЙ ХРАНИЛ ВО ЛБУ МОЛИТВУ

И это тоже давным-давно было. В дом к одному человеку зашел горный отшельник. Вид у него был весьма важный. За спиной — топор, на поясе — раковина^12, в руке — посох. Встал он в садике. Спрашивает отшельника слуга: “Кто ты есть, досточтимый монах?” Тот по-прежнему стоит, отвечает: “Живу я на горе Хакусан^13. А теперь надумал пойти на гору Митакэ^14 и провести там в поклонении две тысячи дней. Но деньги у меня кончились. Не подадите ли мне на пропитание?”

Посмотрел слуга на отшельника, а у того над бровями, там, где волосы расти начинают, рана глубокая. Только-только затянулась, кожа еще красная. Слуга спрашивает: “Кто это тебя так?” Голосом, исполненным благолепия, отшельник ответствовал: “Здесь хранится у меня молитва о спасении всех живущих”. Люди воскликнули: “Потрясающе! Как пальцы на руках-ногах отрубают сколько раз видели, а вот чтобы во лбу молитву хранили — такого еще не бывало!”. Но тут прибежал молоденький слуга лет семнадцати-восемнадцати, взглянул на отшельника и сказал: “А, этот тот самый злосчастный отшельник! Какая такая молитва у него во лбу хранится!? Он связался с женой литейщика, что живет к востоку от дома Оэ-молодого на седьмой улице. Летом прошлого года он пришел к ней, но в самый интересный момент вернулся литейщик. Отшельник бросился наутек, даже вещички свои не успел забрать. Побежал к западу, да только литейщик догнал его перед домом Оэ, лоб ему мотыгой разбил. Сам Оэ мне рассказывал”. Бывшие там люди выслушали рассказ с удивлением, а потом обратили взоры к отшельнику. Тот же притворился, будто ничего и не случилось, и с некоторой важностью изрек: “А после этого я стал хранить там молитву”. Когда он как ни в чем не бывало сказал так, собравшиеся как один разразились хохотом А горный отшельник счел за благо скрыться.

ПРО ТО, КАК СРЕДНИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СОВЕТНИК МОРОТОКИ^15 ИССЛЕДОВАЛ “ДРАГОЦЕННЫЙ СТЕБЕЛЬ” МОНАХА

И это тоже давным-давно было... Жил-был средний государственный советник Моротоки. К нему пришел некий святой подвижник. На нем было весьма короткое монашеское одеяние, выкрашенное черной-пречерной тушью. Он перебирал большие четки из семян магнолии.

Моротоки спросил: “Ты чем занимаешься, монах?” Тот же необычайно жалостливым голосом отвечал: “Трудно смириться с бренностью этого призрачного миpa. Чтобы выйти за пределы бесконечного круговращения жизни и смерти, следует избавиться от источника страданий — в противном случае этот зыбкий мир не покинуть. И вот я решил отрезать источник страданий — дабы преодолеть круговращение жизни и смерти”. Моротоки спросил: “Что ты имеешь в виду, когда говоришь о том, что ты отрезал источник страданий?” — “А вот поглядите-ка!” — воскликнул монах и приподнял полы своих одежд — мужского уда не было, только волосы торчали.

“Вот дела-то!” — изумился Моротоки, но вот болтавшийся между ногами мешочек показался ему весьма странным. “Эй, есть там кто-нибудь!” — крикнул он. На его зов явились слуги. Моротоки приказал: “Схватить его!” Монах с важным видом прочел молитву будде Амида и сказал: “Ну скорее, скорее, делайте со мной, что хотите!” Вид у него был весьма горестный. Монах расставил ноги и зажмурил глаза. Моротоки сказал: “А ну-ка, раздвиньте ему ноги!” Слуги подбежали к монаху. Позвав мальчика лет двенадцати-тринадцати, Моротоки сказал: “Пошарь-ка у него в промежности!” Мальчишка, как ему и было велено, стал шарить своей пухленькой ручонкой. Через какое-то время монах спокойно и просветленно сказал: “Вот так хорошо, сделай так же еще разок!” Моротоки приговаривал: “Смотрите-ка, как ему хорошо стало! Давай-давай!” Подвижник сказал: “А здесь больно, вот здесь!” Мальчишка продолжал свои злонамеренные действия и через какое-то время из волос показалась какая-то штука размером с гриб, которая мягко шлепнулась на живот. Моротоки и все остальные захохотали. Подвижник хлопнул в ладоши и закатался по земле от смеха. В общем, оказалось, что монах запрятал свой уд в мешочек, поверх которого он приклеил свои волосы. И, как ни в чем ни бывало, дурачил людей, собирая подаяние. Этот монах был не в своем уме.

ПРО ТО, КАК МУДРЕЦ ИЗ РЮМОН ХОТЕЛ ОЛЕНЕМ ОБЕРНУТЬСЯ

В местечке под названием Рюмон, что в земле Ямато, жил подвижник. Именем себе он взял название той местности, где жил, и звался потому “Подвижником Рюмон”. У него был друг, который промышлял тем, что охотился на оленей. И вот в темную летнюю ночь охотник, прихватив с собой факел, отправился в лес

Вот бродит он в поисках оленя. И вдруг видит, как в темноте сверкают чьи-то глаза. Охотник подумал, что это олень. Посветил получше — точно, глаза оленьи сверкают! Приблизившись на расстояние выстрела, он выхватил стрелу и поднял лук. Глядит — а у оленя расстояние между глазами — меньше, чем надо. И цвет глаз тоже какой-то другой. “Вот странно-то!” — подумал охотник, опустил лук, стал вглядываться. Что-то здесь не так! Вынул стрелу из лука, посветил факелом — не оленьи это глаза! “Будь, что будет!” — подумал охотник, подошел поближе, посветил — нет, шкура вроде бы оленья. Хотел выстрелить, да только глаза все-таки какими-то странными ему показались. Подошел еще ближе, и увидел Рюмона. Подбежал к нему охотник, поднес факел поближе и увидел: лежит Рюмон, накрылся оленьей шкурой, глазами моргает.

Спрашивает охотник: “Что ты здесь делаешь?” Рюмон прослезился и ответил: “Помнишь — ты ведь и слушать меня не хотел, когда я тебе говорил, чтобы ты оленя не губил. Но ты его убил с жестокостью. Вот я и решил оленем прикинуться. Думал, вот если ты убьешь меня, может, тогда хоть это на тебя подействует. Жалко, что ты в меня не выстрелил!” Тут охотник свалился на землю и залился слезами: “Вот оно что! Вы решили прикинуться оленем, поскольку я не слушал ваших увещеваний!” С этими словами он выбросил свой меч, разломал стрелы и колчан. Обрив голову, присоединился охотник к Рюмону, монашествовать стал. Покуда Рюмон жив был, ему прислуживал, а когда тот дух испустил, продолжал сам подвижничать.

ПРО ТО, КАК ПРИ ПОМОЩИ ГАДАНИЯ УДАЛОСЬ ОБНАРУЖИТЬ ЗОЛОТО

Некий путник искал ночлег и, приблизившись к развалинам большого дома, спросил: “Нельзя ли здесь остановиться?” Женский голос ответил: “Заходите!” Путник и его сопровождающие спешились. Помещение было большое, но вид у него — нежилой. Похоже, что хозяйка обитала здесь в одиночестве.

Позавтракав на рассвете, путник собрался в путь, но тут к нему вышла хозяйка и сказала: “Подождите!” — “В чем дело?” — “Вы везете тысячу рё золота. Верните их мне и тогда поезжайте”. Слуги путника рассмеялись. “Возможно ли такое! Никакого золота у нас нет!” Но путник велел им подождать. Спешившись, он зашел в дом, велел принести его вещи и окружить его занавесями. Через какое-то время путник позвал женщину. Когда она вошла, путник сказал: “Может быть, ваши родители занимались гаданием?” — “Наверное, вы правы”. — “Хорошо. Так отчего ты сказала, что мы везем тысячу рё золота и должны отдать его тебе?” — “Перед смертью родители оставили мне кое-что на жизнь и сказали так: “Пройдет десять лет, и в такой-то день сюда прибудет путник и остановится на ночлег. Он добудет для тебя тысячу рё нашего золота. Попроси у него золото, а как станет невмоготу, продай его и живи на вырученное”. С того времени, как родители умерли, я понемногу продавала то, что они оставили мне, а к нынешнему году распродала все. Стала ждать наступления указанного ими дня. И когда вы остановились на ночлег, я подумала, что вы — тот самый человек, который привез мне золото”.

“Золото здесь действительно есть”, — сказал путник и направил женщину в угол комнаты и, так чтобы никто не видел, постучал по опорному столбу. В одном месте в столбе обнаружилась пустота. “Там спрятано золото, о котором тебе говорили родители. Бери понемногу на нужды свои”, — научил мужчина и уехал.

Родители женщины были искусны в гадании. Когда они пытались узнать судьбу дочери, им открылось, что через десять лет она обеднеет. Узнали они и то, что в такой-то день такой-то луны приедет и остановится на ночлег человек, сведущий в гадании. Они решили, что если сразу сказать дочери о золоте, она растратит его понапрасну до времени. А потому они велели ей ждать десять лет, а дом — не продавать. Путник же тоже занимался гаданием. Он понял, в чем тут дело и указал женщине на то место, где было спрятано золото. После этого он уехал. Гадатель видит будущее ясно, как на ладони, и узнает все, что вперед будет.

ПРО ТО, КАК ГОСПОДИН УДЗИ^16 УПАЛ С ЛОШАДИ И ПРИЗВАЛ К СЕБЕ ЕПИСКОПА ИЗ ОБИТЕЛИ ДЗИССО^17

И это тоже давным-давно было... В то время, когда возводили дворец Кая^18, господин Удзи упал с лошади и после этого занемог. Удзи отправил посланца за епископом Синъё, дабы тот вознес молитвы. Но прежде, чем он прибыл, в некую даму из свиты Удзи, которая проживала в некотором отдалении от усадьбы, вселился дух и поведал: “Не беспокойтесь. Я только одним глазом взглянул на господина, а он и упал. Но хоть самого Синъё с вами не было, он успел послать мальчика-защитника Закона Будды. Он меня и прогнал”.

После этого господин Удзи почувствовал себя намного лучше. Что за удивительный человек — этот епископ Синъё!

ПРО ТО, КАК ЗЛОСЛОВИЛ ХАТА-НО КАНЭХИСА, ПРИДЯ ДОМОЙ К МИНИСТРУ МИТИТОСИ

Давным-давно государь поручил министру управления по имени Мититоси^19 составить поэтическую антологию “Госюисю”20. Хата-но Канэхиса^21 пришел к нему, Надеясь, что и его собственные стихи удастся включить в собрание. Мититоси вышел к гостю и спросил: “Так какие стихи вы сложили?” — “Стихи неказистые. После того, как скончался государь Госандзё, я отправился в храм Энсюдзи^23 и обнаружил, что аромат сакуры совсем не изменился в сравнении с прошлыми временами. Вот я и сложил:

О, цветы, что

Распустились сейчас,

Как и в прошлом году...

Не то, что я ныне, —

Ни о чем не жалеют.

Мититоси сказал: “Превосходное стихотворение! Но только все эти “не” и “ни” здесь ни к чему. Ну, это не беда. А вот это “О, цветы” совсем никуда... Получается, будто вы обращаетесь к девушке.”

В общем, Мититоси стихотворение не понравилось. Не долго думая, Канэхиса откланялся. Проходя мимо слуг Мититоси, Канэхиса сказал: “Ваш господин в стихах не разбирается. Странно, что такому человеку поручили составить антологию. Вот ведь, например, стихотворение старшего государственного советника Сидзё^24:

О, весна, ныне

наконец-то пришла!

Люди ныне пришли

В деревню в горах —

Только там цветы остаются!

Все говорят, что это стихотворение — замечательное. А ведь и в нем тоже два раза повторяется “ныне” и к весне обращаются, как к девушке. Так почему же стихотворение Сидзё — прекрасное, а мое — плохое? Странно, что такому человеку поручили составить антологию”, — сказал Канэхиса и вышел.

Слуги рассказали Мититоси о том, что сказал Канэхиса. Мититоси кивнул и сказал: “Так, именно так. Только не болтайте об этом”.

ПРО ТО, КАК НА БУДДИЙСКОЙ СЛУЖБЕ УСТРОЕННОЙ СТАРШИМ ГОСУДАРСТВЕННЫМ СОВЕТНИКОМ МИНАМОТО-НО МАСАТОСИ^25, БИЛИ В КОЛОКОЛ “ПОЖИЗНЕННОГО ЦЕЛОМУДРИЯ”

И это тоже давным-давно было... Старший советник Минамото-но Масатоси, проживавший на столичной улице Кёгоку, устроил однажды службу, на которой должны были толковаться сутры. При этом для службы были выбраны монахи, принявшие обет пожизненного целомудрия. И вот один из них взобрался на помост, чуть изменился в лице, схватился за било и стал поглаживать его, но в колокол не ударял. Масатоси удивился, но не проронил ни слова. Все присутствовавшие там тоже стали недоумевать, и, наконец, монах дрожащим голосом произнес: “А что вы думаете относительно рукоблудия?” Тут раздался общий хохот, а некий слуга спросил: “И как часто ты им занимаешься?” Монах склонил голову и ответил: “Вот этой ночью как раз и занимался”. Тут все прямо со смеху и покатились. А монах воспользовался суматохой и убежал.

ПРО ТО КАК ЮНЫЙ ПОСЛУШНИК ПРИТВОРЯЛСЯ СПЯЩИМ, КОГДА ЛЕПЕШКИ ПЕКЛИ

И это тоже давным-давно было... На горе Хиэй жил юный послушник. Как-то вечером монахи решили со скуки напечь рисовых лепешек. Послушник обрадовался, но трудиться ему не хотелось. Не желая показаться бездельником, он улегся в каком-то углу и притворился спящим. И так ждал, пока лепешки испекутся. И вот поднялась суматоха — послушник догадался, что лепешки, верно, уже готовы.

Мальчик ждал, что его вот-вот позовут, и когда один монах крикнул “Эй, вставай!”, он обрадовался. Однако решил, что если отзовется с первого раза, могут подумать, что он только этого и ждал. И он промолчал, ожидая, когда его позовут еще раз. Тем временем раздался голос: “Да не будите вы его! Вон он как спит крепко”. “Вот незадача!” — подумал послушник и продолжал притворяться спящим, ожидая, когда его окликнут снова. Но вместо этого услышал только громкое чавканье. Терпел послушник, терпел, а потом как крикнет: “А про меня забыли, что ли?” Монахи смеялись без удержу.

ПРО ТО, КАК ПРИ ВИДЕ ОПАДАЮЩЕЙ САКУРЫ ЗАПЛАКАЛ ДЕРЕВЕНСКИЙ МАЛЬЧИК

Давным-давно один деревенский мальчик забрался на гору Хиэй. В это время там пышно цвела сакура. Но тут подул злой ветер. Увидев, как облетают цветы, мальчик горько заплакал. Некий монах приметил его, подошел тихонечко поближе и спросил: “Отчего плачешь? Стоит ли печалится о том, что опадают цветы? Сакура цветет недолго, а потому ее цветы опадают. Но так уж заведено”.

Так монах утешал мальчика. Тут мальчик сказал: “Сакура опадает — ну и пусть! Беспокоюсь же я о том, что ветер сорвет цветы злаков, что посадили родители. Ведь будем мы тогда без урожая”.

И мальчик заплакал еще пуще. Вот ведь досада-то какая!

ПРО ТО, КАК КОТОДА ИСПУГАЛСЯ ДРУЖКА СВОЕЙ ДОЧЕРИ

И это тоже давным-давно было... Служил у старшего советника Минамото-но Садафуса^27 человек по имени Котода. В жены он взял женщину, которая служила в том же доме. И их дочь тоже прислуживала Садафуса. Этот Котода был домоправителем и весьма гордился своей должностью. К его дочери Котода похаживал молодой человек из хорошего дома. Как-то ночью он тайно пришел к ней. Но на рассвете полил дождь, и он решил не возвращаться.

Девушка отправилась по делам в покои Садафуса. А в это время ее дружок лежал в постели, окруженной ширмами. Он не мог уйти из-за разразившегося весеннего дождя. А Котода, полагая, что молодой человек томится от скуки, взял в одну руку поднос с едой, в другую — кувшин с сакэ. Решив, что если он пройдет в комнату со стороны веранды, то его могут увидеть люди, Котода принял самый невинный вид и вошел к зятю^28 со стороны дома. Тот же лежал на спине, укрывшись простыней с головой и ожидая с нетерпением, когда явится его жена. Тут открылась дверь, и он подумал, что это она. И потому он задрал одежду прямо на лицо и выпятил живот, выставив это наружу. Увидев восставшее естество зятя, Котода отпрянул. При этом и еду уронил, и сакэ пролил, и поднос опрокинул, и навзничь упал. А головой так ударился, что в глазах потемнело!

ПРО ТО, КАК СТАРШИЙ ПОДМАСТЕРЬЕ РЫБУ СТЯНУЛ

И это тоже давным-давно было... Въехали в столицу через Аватагути^29 двадцать вьючных лошадей с рыбой из провинции Этиго. Как раз когда проезжали мимо кузницы в Аватагути, втиснулся между лошадьми плешивый мальчишка-подмастерье — глаза блеклые, оборванный и мерзкий. Дорога сузилась, лошади испугались и сгрудились. Тут-то подмастерье подбежал к одной из них, схватил две рыбины, запихнул их за пазуху и с самым невинным видом побежал вперед. Но сопровождавший груз мужчина заметил его и догнал. Он схватил подмастерье за шиворот и потащил за собой с криками: “Ты украл рыбу!” — “Я ничего не крал”, — отвечал подмастерье. — “Чем докажешь?” — Ты сам своровал рыбу, а теперь на малолетку свалить хочешь?”. Пока они пререкались, собралась толпа, движение стало. “Я знаю, что ты своровал рыбин и положил себе за пазуху”, — кричал мужчина. Но подмастерье настаивал: “Ты сам их украл!”

— “Ну, хорошо, давай-ка мы оба разденемся ” — “В этом нет нужды”, — сказал подмастерье. Но мужчина стащил с себя штаны, распахнул полы платья и грозно надвинулся на парнишку: “Смотри!” Затем он бросился к подмастерью: “Ну, живо раздевайся!” — “Это неприлично, виданное ли дело!”, — говорил парень. Но мужчина силой заставил его снять штаны и вытащил у него из-за пазухи две рыбины. “А это что по твоему?” Подмастерье закричал: “Вот насильник-то! Да если ты всех подряд раздевать начнешь, так ты это найдешь и у любой дамы, да и у императрицы самой!” Как он это сказал, зеваки разом от смеха грохнули.

ПРО ТО, КАК МОНАХИНЯ БОДХИСАТТВУ ДЗИДЗО^31 ЛИЦЕЗРЕЛА

Давным-давно жила в провинции Танго^32 древняя монахиня. Краем уха слышала она, что бодхисаттва Дзидзо имеет обыкновение гулять на рассвете. И стала она по утрам прогуливаться по округе, надеясь, что сподобится увидеть Дзидзо. Как-то заметил ее слонявшийся без дела некий человек, который увлекался азартными играми, и спрашивает: “Чем это вы занимаетесь по такому холоду, госпожа монахиня?” Та отвечает: “Бодхисаттва Дзидзо изволит иметь привычку гулять на рассвете. Вот и я гуляю, надеюсь его встретить”. — “Уж я-то знаю дорогу, где гуляет Дзидзо! Так и быть, покажу ее вам”. — “Ах, какая радость! Отведите меня туда”. — “А вы дайте мне что-нибудь за это. Я вас тут же и отведу”. — “Примите вот эту одежду, что на мне”. — “Ну, так и быть”, — сказал мошенник и повел ее в дом неподалеку. Обрадованная монахиня поспешала за ним.

А в том доме жил мальчик, которого звали Дзидзо. Игрок знал его родителей. Игрок спросил: “А где Дзидзо?” Родители ответили: “Ушел погулять, скоро вернется”. — “Ну вот, Дзидзо пребывает здесь”. Монахиня обрадовалась, сняла свое дорогое шелковое одеяние и отдала его игроку. Обманщик схватил его и скрылся.

Монахиня ждала, когда же появится Дзидзо. А его родители не могли взять в толк, зачем это ей понадобился их сын. Тем временем пришел мальчик лет десяти. Родители сказали: “Это Дзидзо”. Монахиня только взглянула на него, да как упадет ничком и давай молиться. Мальчик же принес с улицы прутик. Этим прутиком он ненароком дотронулся до лба монахини. И тогда во лбу у нее стала трещина. И появился там несказанно прекрасный лик бодхисаттвы Дзидзо. Монахиня продолжала молиться, а когда глаза к небу подняла, увидела бодхисаттву Дзидзо. И тогда слезы хлынули у нее из глаз и вознеслась она прямо в райскую Землю Высшей Радости.

Верь: если молиться со всею душою, сам Будда явит тебе лик свой.

ПРО ТО, КАК ПОДВИЖНИК НА НОЧНОМ ШАБАШЕ ЧЕРТЕЙ ПОБЫВАЛ

Давным-давно жил-был некий подвижник. Пришел он как-то в провинцию Сэццу^33. Солнце зашло, рядом — большой заброшенный храм Рюсэндзи. Людей нет никого. Хотя в таком месте люди и не ночуют, переночевать было больше негде. “Ничего не поделаешь!” — подумал подвижник. Сбросил заплечную ношу и вошел в храм

Прочитал заклинание Фудо^34. Только подумал: ну вот, полночь настала, как заслышались голоса множества людей, которые спешили в храм. Глядит проповедник — набилось в молельню человек сто. Каждый в руке факел держит. Пригляделся получше — страшные они какие-то, и не люди вовсе. У кого глаза нет, у кого рога растут, у кого лицо такое ужасное, что и не сказать. Страшно подвижнику стало, да только делать нечего — сидит там, где был. Тут стали чудища рассаживаться, да только одному из них места не хватило. Стоит, факелом размахивает, пристально так на подвижника смотрит: “А на моем месте сидит новоявленный Фудо. Прошу вас на нынешнюю ночь поискать себе другое местечко”. Свободной рукой схватил подвижника и поместил его под веранду. Через какое-то время кто-то сказал: “Светает!” И тут все зашумели и скрылись.

Вот страшное место! Скорее бы светать стало! Только хотел подвижник уйти, да тут и рассвело. Огляделся он вокруг. А храма — как и не бывало. Стоит он в широком поле. Ни тропинки, по которой пришел, не видно, ни следов человеческих. Куда идти? Растерялся подвижник. Но тут показалось несколько всадников, а с ними — множество слуг.

Обрадовался подвижник и спрашивает. “Где это я?” — “Странный вопрос. Ты в провинции Хидзэн^35, а где ж еще?” Удивился подвижник и рассказал без утайки, что с ним было. Тогда всадник и говорит: “Удивительное дело! Ведь мы находимся в таком-то уезде в провинции Хидзэн. А сами мы направляемся к управителю провинции”. Подвижник обрадовался: “Вот хорошо, а то я дороги не знаю. Пойду с вами”. Проводили его, рассказали, как до столицы добраться. Сел он на попутный корабль и прибыл в столицу. Там он рассказывал: “Вот ведь ужас-то! Заночевал я в храме Рюсэндзи, что в провинции Сэццу. Тут явились черти. Места, мол, мало, говорят: “Ну, новоявленный Фудо, побудь-ка на свежем воздухе! Один из них схватил меня и очутился я вроде бы под верандой. Но на самом деле оказался я в провинции Бидзэн”.

ПРО БАТАТОВУЮ КАШУ У ТОСИХИТО^36

Давным-давно, когда главнокомандующий Тосихито был молод и нес службу в доме канцлера, в первой луне там был устроен большой пир. В те времена нищие не допускались до объедков — их подъедали слуги. Был там и старик Гои, который гордился своей долгой службой. Он уминал бататовую кашу, причмокивал и говорил: “Ах, если бы у меня было столько каши, чтобы досыта наесться!” Тосихито услышал его и спросил: “Неужели не наелся?”. Гои ответил: “Пока не наелся”. — “Надо будет как следует тебя накормить”. — “Был бы весьма признателен”. На том разговор и закончился.

Прошло несколько дней. Тосихито пришел к Гои и сказал: “Ну что, пойдем в баню?”

— Не откажусь. Как раз сегодня под вечер у меня чего-то в теле зачесалось. Только вот ехать мне не на чем.

— У меня приготовлен для тебя конь, только плохонький.

— Вот уж хорошо, так хорошо! — говорил старик, облаченный в два тонких халата, светло-голубые штаны и верхнюю накидку такого же цвета, которая довольно сильно обтрепалась на плечах. Подштанников на нем не было. Нос у старика был длинный, а кончик его — красный. Под носом — мокро, как если бы он никогда не вытирал его. Пояс завязан небрежно, так что верхняя накидка сбилась на спине в сторону, но только старику было все равно. Словом, выглядел он весьма затрапезно. Но Тосихико пропустил его вперед, они вскочили на коней и отправились в сторону реки Камо^37.

У старика не было даже самого паршивого слуги, а Тосихико взял с собой оруженосца, конюха и еще одного слугу. Когда они миновали реку и приближались к Аватагути, старик спросил: “Куда мы едем?” Тосихито ответил: “Мы уже почти на месте”. Вот они миновали Ямасина. “Что вы имели в виду, когда сказали, что мы уже почти на месте? Ведь мы уже проехали Ямасина!” — “Мы совсем рядом!” — ответил Тосихито, и они направились к дому знакомого им монаха из храма Миидэра. Старик подумал, что баню им устроят здесь, но ему показалось все-таки странным, что они отправились в такую даль. Но и тут никакой бани не было. “Где мыться-то будем?” — спросил старик.

— Вообще-то мы едем в Цуруга^38.

— Вот уж не ожидал! Если бы вы сказали это мне при отъезде, я бы взял с собой слугу.

— Я с тобой, а потому можешь считать, что с тобой целая тысяча человек! — засмеялся Тосихито.

Они поели и поспешили дальше. Причем Тосихито взял у слуги колчан и повесил его за спиной.

Когда они доехали до Мицу-но Хама^39, увидели лисицу. Сказав, что она сослужит ему хорошую службу, Тосихито стал преследовать ее. Лисица бросилась бежать, но ее догнали и окружили. Не спешиваясь, Тосихито нагнулся и схватил ее за задние ноги. Его конь вроде бы и не был особенно хорош, но на самом-то деле он был превосходен, ибо лисицу удалось догнать в мгновение ока. Когда Гои подскакал к Тосихито, тот высоко поднял лисицу и сказал ей: “Ну, лисичка, сегодня вечером ты должна добраться до Цуруга и сказать, что я направляюсь туда. Да не забудь сказать, что со мной редкий гость. Скажи моим людям, чтобы они встретили нас в Такасима^40 завтра утром в час змеи. Пусть приготовят две оседланных лошади. Если же тебе не удастся... Впрочем, лисица — существо чудесное. Так что беги и скажи им, как я тебе велел”. С этими словами он отпустил лисицу. Гои сказал: “Я не слишком доверяю ей”. — “Посмотрим. Я уверен, что она все сделает, как надо”. Лисица уже бежала впереди всадников и часто оглядывалась. “Быстро бежит!” Лисица скрылась из виду.

На ночь они остановились в поле и отправились в путь ранним утром. В час змеи они увидели три десятка всадников. Приглядевшись, Тосихито сказал: “Это мои люди”. Гои воскликнул: “Кто бы мог подумать!” Всадники приблизились и спешились. “И вправду — наш господин приехал!” — сказал кто-то из них. Тосихито улыбнулся и спросил: “А что тут такого?” Старший между слугами вышел вперед и ответил: “Случилось чудо!” Тосихито перебил его: “Лошадей приготовили?” — “Две лошади ожидают вас”, — ответил слуга. Поскольку слуги привезли с собой еду, все уселись за трапезу.

Старший слуга сказал: “Вчерашним вечером случилась удивительная вещь. В час собаки ваша супруга пожаловалась, что у нее сильно болит грудь. Поднялся шум, решили послать за монахом. И тогда вдруг хозяйка сказала: “Что за шум? Я — лисица. Так отчего вы всполошились? Просто сегодня, пятого числа, в Мицу-но Хама я повстречала господина, который направляется сюда из столицы. Я хотела скрыться, но он поймал меня. Он велел мне добежать до его дома до истечения дня и сообщить, что с ним гость. Он приказал также, чтобы вы приготовили к часу змеи двух оседланных лошадей и встретили его в Такасима. Он сказал мне, что если я не выполню его поручения, он накажет меня. Вы, слуги, должны немедленно приступить к выполнению приказаний. Если вы задержитесь, я буду наказана”. Поначалу хозяйка разволновалась, ей стало дурно, но после того, как распоряжения слугам были отданы, она успокоилась. Вместе с криками петухов мы отправились в путь”.

Выслушав рассказ, Тосихито усмехнулся и обменялся взглядами с Гои, лицо которого выражало крайнее удивление. После того, как трапеза была закончена, все спешно продолжили путь и к вечеру достигли дома Тосихито в Цуруга. “Смотрите! Лисица говорила правду!” — восклицали слуги.

Спешившись, Гои оглядел дом и нашел, что он несравненно богат и великолепен. Хотя он получил от Тосихито ночную накидку вдобавок к двум уже имевшимся у него, брюхо Гои было пусто, холод мучил его. Тут он увидел огромный очаг. Для Гои постелили мягкие циновки. Появились фрукты и иное угощение, Гои стало повеселее. Затем, беспокоясь о том, как бы Гои не было зябко после путешествия, слуги дали ему три плотных светло-желтых накидки. И тут Гои почувствовал ни с чем несравнимое удовлетворение.

После того, как трапеза была закончена и все разместились, появился Арихито, тесть Тосихито, который сказал: “Все-таки вы как-то необычно приехали. И почему в посланцы вы выбрали такое странную тварь? И почему твоя жена вдруг занемогла? Очень все это удивительно”. Тосихито рассмеялся и ответил: “Я просто решил испытать лисицу, а она и вправду доставила послание”. Тесть тоже улыбнулся: “Очень удивительно получилось. А гость, о котором ты говорил, это вот этот самый человек и есть?” — “Да. Он сказал, что никогда не ел бататовой каши до отвала, вот я и решил как следует его угостить”. — “Такая простая еда, а вы никогда вдосталь ее не ели?” — задорно спросил тесть. “Да вы не обращайте внимания, что сейчас говорит Тосихито. Он ведь обманно обещал мне устроить баню в Хигасияма^41”. Так они и перешучивались до поздней ночи, пока, наконец, Арихито не собрался к себе.

Гои вошел в комнату, где ему предназначалось провести ночь, и обнаружил там толстое одеяло. Его собственные одеяния были тонки и нехороши — даже какая-то живность завелась там, кожа у Гои местами зудела. Он разделся и облачился в три желтых накидки. Поеле этого укрылся и лег спать. Но был он неспокоен. Гои лежал и потел. И тут почувствовал, что кто-то находится рядом. Гои спросил: “Кто здесь?”— “Мне было велено растереть вам ноги, поэтому я и здесь”, — был ответ. Поскольку женщина не была лишена приятности, Гои обнял ее и пристроился к ней так, что она заслоняла его от сквозняка.

Тут Гои услышал громкие голоса на улице. Что такое? Какой-то мужчина произнес: “Завтра к часу зайца каждому из вас надлежит принести сюда по одному клубню батата длиною в пять сяку и толщиною в три суна”. Гои подумал, что это какой-то чересчур уж суровый приказ, но заснул.

Он проснулся на рассвете и услышал, как в саду расстилают циновки. Гои попытался догадаться, что происходит. Ночные сторожа и иные слуги были уже на ногах. Когда Гои поднял занавеску, он увидел, что в саду было расстелено четыре или пять длинных циновок, однако их назначение было ему непонятно. Тут стали подходить простолюдины — каждый из них тащил на спине нечто похожее на бревно. Положив это нечто на циновку, люди уходили. Наблюдая их череду, Гои увидел, что каждая приносимая вещь была и вправду в три суна толщиной. И хотя каждый простолюдин приносил с собой всего по одной штуке, к часу зайца была насыпана груда высотою в тот дом, в котором пребывал Гои. И теперь он сообразил, что голос, который он слышал накануне, являлся не чем иным, как приказанием всем окрестным крестьянам, а приказ этот оглашался с холма, который назывался “Приказным”. И это только те крестьяне, которые находились в пределах досягаемости голоса! А что уж говорить о тех людях Тосихито, которые жили еще дальше! Тут принесли пять или шесть огромных котлов вместимостью по пять коку и установили их на кольях, вбитых в землю. Пока Гои размышлял о том, зачем они понадобились, прехорошенькие девушки в белых шелковых одеяниях набрали в белые новенькие ведерки воды и стали разливать ее по котлам. Гои поначалу подумал, что они собираются кипятить воду, но потом увидел, что в котлах варятся травы. С десяток молодых людей с оголенными руками стали чистить корни батата и резать его на тонкие ломтики. Только теперь до Гои дошло, что они собираются варить бататовую кашу. Но есть ее Гои совсем не хотелось — он почувствовал отвращение.

Когда смесь прокипела несколько времени, кто-то объявил о том, что каша готова. “Пожалуйста, отведайте!” — сказали люди, протягивая Гои огромную миску, в которую они вывалили три или четыре золотых черпака вместимостью в целый то. “Кушайте на здоровье!” — сказали они ему, однако Гои стало так тошно от одного только вида, что он не смог осилить даже одной миски. “Все, наелся”, — сказал Гои. Присутствующие встретили его признание хохотом. “Благодаря гостю, мы сможем отведать кашки!” — переговаривались они. Тут Тосихито заметил, что из-под свеса крыши длинного дома напротив выглядывает лисица. “Смотрите! Это та самая лисица смотрит на тебя!” — сказал он и распорядился накормить ее. Лисица принялась жадно есть.

Тосихито был богат так, что и не рассказать. Когда Тосихито и Гои вернулись через месяц в столицу, Тосихито подарил Гои одежд и на каждый день и праздничных, шелку обычного и тонкого, полотна. Подарки были уложены в кожаные сундучки. Разумеется, берег Гои и ту одежду, которая досталась ему в ту самую памятную ночь. И даже лошадь с седлом подарил ему Тосихито.

Время от времени приходится встречать людей незнатных, вроде Тосихито, но которые долгое время прожили на одном месте и получили известность.

Свиток четвертый

ПРО ТО, КАК ЛИСА В ПРОРИЦАТЕЛЬНИЦУ ВСЕЛИЛАСЬ И ЛЕПЕШКИ ЕЛА

В давние времена в некоем месте, где обитали духи, один такой дух вселился в прорицательницу и сказал так: “Я не хочу причинить вреда. Я самая обычная лиса, меня в норе детки ждут, кушать просят. Вот я и подумала: может, здесь разживусь чем? Потому и пришла. Не найдется ли лепешек рисовых?” Приготовили лепешек и дали ей на подносе. Лиса-прорицательница покушала немножко и сказала: “Ах, как вкусно! Ах, как вкусно!”

Людям же эти речи не понравились. “Прорицательнице захотелось лепешек, вот она и притворилась, будто лисица вселилась в нее”, — сказали они.

Прорицательница сказала: “Дайте мне бумаги лепешки завернуть. Я их домой отнесу, деток накормлю”. Дали ей два листа бумаги, завернули лепешки. Она же засунула сверток за пояс — так, чтобы он поближе к телу был. После того сказала бывшему там горному отшельнику: “А теперь гоните меня прочь, ухожу я”. — “Уходи прочь! Уходи!” — закричал он. Прорицательница вскочила на ноги и тут же рухнула. Когда же через какое-то время очнулась, за пазухой у нее уже ничего не было.

Вот удивительно, и куда только лепешки подевались?

ПРО ТО, КАК В ПРОВИНЦИИ САДО ЗОЛОТО НАШЛИ

В провинции Ното^42 добывали железо. И тех, кто копал руду для управителя провинции, насчитывалось шестьдесят человек. В то время, когда управителем служил Санэфуса, начальник над шестьюдесятью рудокопами сказал кому-то: “А вот в провинции Садо^44 золота полным-полно”. Услышал об этом управитель и призвал того урядника. Подарков ему надарил и стал вкрадчиво выспрашивать. А тот и говорит: “В провинции Садо и вправду золото есть, сам это место знаю”. — “Так отправляйся туда и добудь его для меня”. — “Поеду, коли пошлете”. — “Ну что ж, снарядим судно”. — “Людей мне не надо. Дайте мне только маленький кораблик и немного съестного. Я отправлюсь на остров Садо и привезу вам золото”.

Управитель сделал по договоренному, так, что никто о поездке и не догадывался. Урядник же получил кораблик, съестного и отплыл в провинцию Садо.

Прошел месяц. Управитель и думать про золото забыл. Но тут является урядник и смотрит на управителя со значением. Тот все понял. Никому не перепоручая, встретился с урядником в укромном месте и тот передал ему нечто, завернутое в черное полотно. Сверток был весьма тяжел. Управитель сунул его за пазуху и удалился. А урядник исчез без следа. Искали его искали, да только никто не знал, в какую сторону он подался. Сам управитель подозревал, что урядник отправился на поиски золотоносных мест. Передают, что того золота было аж восемь тысяч рё.

Вот такую историю рассказывают жители Ното про то, как на Садо золото нашли.

ПРО НАСТОЯТЕЛЯ ИЗ ХРАМА ЯКУСИДЗИ^45

Давным-давно жил-был в храме Якусидзи настоятель. Хотя и занимал он такую должность, а до имущества храма пальцем не касался — только и делал, что молился о перерождении в Краю Вечной Радости. Уже состарившись, настоятель занемог — вот-вот дух испустит. Собираясь покинуть этот мир, молитву сотворил. Но когда все уже подумали, что вот он, конец пришел, настоятелю полегчало. Позвав учеников, он сказал им примерно так: “Видели вы, что умирал я, творя молитву неустанную. Ждал я, что прибудет за мной посланник из Края Радости Вечной. Но не увидел я его — увидел страшную колесницу, огнем объятую. “Вот дела!” — думаю. Никак того не ожидал, что мне в ад отправиться суждено. Но черти при колеснице сказали мне: “Как-то раз ты позаимствовал у храма пять мер риса, а долг не отдал. Вот за этот грех и надлежит тебе в ад отправиться”. Я же отвечал: “За такой грешок в ад не пойду. А долг свой отдам”. Подошел к огненной колеснице и стал ждать. Так скорее читайте сутры, чтобы десять мер риса отмолить!” В спешке великой стали ученики сутры читать, как им было сказано. Когда же пробил колокол, огненная колесница повернула назад. “Огненная колесница вернулась! Теперь прибудет посланец рая!” — настоятель стал от радости руки потирать — тут и скончался.

Келья того настоятеля находилась к северу от главных ворот Якусидзи. До сего дня стоит, как и прежде стояла, напоминая о том, что даже за крохотный долг ждет тебя ад. Что до имущества храмового, полагаю, что всякий настоятель, попользовавшийся им по своевольному разумению, в ад попал.

ПРО ОСТРОВ БРАТА И СЕСТРЫ

В уезде Хата провинции Тоса жил некий простолюдин. Было у него и поле, да только не в родной провинции, а в другой. Вот вырастил он рассаду риса, а когда настало время сажать ее, погрузил рассаду на лодку. Взял он еды для работников, а также домашнюю утварь — кастрюли и котлы, лопаты и мотыги, да еще и плуг. Оставив караулить лодку своих детей — мальчика и девочку лет по одиннадцати-двенадцати — родители спустились на берег нанять работников. Полагая, что уходят ненадолго, они чуть вытащили лодку на берег, даже привязывать не стали. Дети же в это время спали в лодке. Но вот наступило время прилива, лодка закачалось на волнах. И вдруг поплыла, гонимая легким ветерком, и, подхваченная течением, оказалась в открытое море. Ветер крепчал, лодка полетела, словно под парусом. Тут дети и проснулись. Смотрят — а они уже в море — и якоря не бросить. Заплакали, закричали от ужаса, но ничего поделать не могли — плывут, сами не знают куда, — куда ветер дует.

А тем временем родители набрали работников, пришли к лодке. А лодки-то и нет. Сначала родители подумали было, что дети, может, где от ветра где укрылись. Кричат, зовут их, да все без толку. Искали и по бухтам — нигде нет. Так что пришлось оставить все как есть.

Лодку же прибило к острову далеко к югу. Дети плакали и плакали. Потом привязали лодку, огляделись — людей нет. Как назад вернуться, они тоже не ведали. Сошедши на остров, сказали так: “Делать нечего, но только и с судьбой прощаться тоже негоже. Покуда хватит еды, будем есть понемногу, живы останемся. Но только когда все съедим, чем питаться станем? Посадим рассаду, пока не засохла”. Так и сделали.

Дети разбили поле там, где протекал ручей. Лопаты и мотыги у них с собой были. Повалили сколько-то деревьев и поставили хижину. А на острове том было много деревьев, которые так и ломились от плодов. Дети с рассвета и до заката рвали плоды и ели их. Так настала осень, посаженный ими рис хорошо уродился — еще лучше, чем дома, сжали много. А поскольку просто так жить нельзя было, стали они мужем и женой. И пошли у них мальчики и девочки во множестве. И они в свой черед переженились. А поскольку велик был остров, то много полей возделали они. И поныне люди, что родились от брата и сестры, во множестве населяют тот остров. И говорят люди, что называют его островом Имосэдзима — Остров Брата и Сестры, а лежит он в открытом море к югу от провинции Тоса.

ПРО ЗМЕЮ ПОДКАМЕННУЮ

Недавно, верно, было это. Жила-была женщина. И вот идет она как-то раз по Дворцовой улице на службу в храм Уринъин. Подходит к монастырю Сайин, а там через реку камни мостом уложены. И вот подходит к реке дама лет двадцати-тридцати в кимоно. Перешла через реку, да и наступила на камень — он и перевернулся. А под камнем пятнистая змея клубком свернулась. Только женщина подумала: надо же, змея под камнем, а змея уж поползла вслед за той дамой.

Недоумевает женщина: “Зачем это змея за дамой ползет? Может, озлилась, что наступили на нее и отомстить хочет? Надо посмотреть, что дальше будет”. И идет за ними. А та дама, хоть и оборачивается часто, а змеи не видит. И среди людей, что там проходили, никто змею не заметил. Видеть это было дано только той женщине.

Надумав посмотреть, что дальше будет, женщина неотступно следовала за дамой со змеей. Так и пришли они в храм Уринъин. Когда дама уселась в храме на дощатый пол, змея взобралась вместе с ней и легла рядом, свернувшись в клубок. Но никто из людей не увидел этого, голоса не подал. Вот чудеса-то! А женщина все глядит за ними, глаз не отрывает.

Как кончилась служба, дама поднялась и ушла. Следом за ней и змея выползает. Женщина же вслед за ними пристроилась. И пошли они в сторону столицы, в район Гэкё. Дошли до места — дом там. Вошла дама в дом, а змея — за ней. “Это, верно, дом этой дамы”, — подумала женщина. “Вряд ли змея средь бела дня что-нибудь эдакое делать станет. Вот бы посмотреть на нее ночью.”

А как посмотришь? Подошла женщина к дому и говорит: “Я из деревни в столицу приехала, переночевать негде. Приютите хоть на одну ночку.” А дама, про которую женщина думала, что этот дом — ее, сказала: “Послушайте, переночевать просятся”. Вышла старуха, спрашивает: “Кто это тут?” Женщина решила, что это и есть хозяйка, сказала: “Можно мне переночевать?” — “Хорошо. Входите.” Обрадовалась женщина, вошла. Оглядывается, а дама на дощатом настиле уселась, а змея кольцом вокруг подпорки дома свернулась. Посмотрела еще, а змея на нее уставилась. Дама же стала рассказывать: “Вот, мой господин...” Похоже, она во дворце служила.

Через какое-то время стемнело, и уж не различить было, чем там змея занимается. Тогда женщина сказала старухе, которую она за хозяйку считала: “За то, что вы меня переночевать пустили, я вам пряжу спряду, коли конопля есть. Можно ли огонь зажечь?” — “а это вы славно говорите.” И хозяйка зажгла светильник. Достала конопли, женщине дала. Вот прядет она, а сама все посматривает — уснула дама. Мнится женщине что змея вот-вот подползет к даме, но та все никак не подползает. “Хорошо бы даме сказать про змею, да только как бы самой в беду не попасть”, — подумала женщина. Вот так, ни слова не говоря, и караулила она, пока полночь не миновала. Наконец, светильник догорел, так что уж ничего не видно стало. И женщина тоже заснула.

Когда уже рассвело, женщина в беспокойстве проснулась — все ли в порядке? Дама же поднялась в положенное время и как ни в чем ни бывало хозяйке и говорит: “А я сегодня ночью сон видела”. — “Что же ты видела?”

“Снилось мне, что в изголовье человек есть. Поглядела: сверху от пояса — мужчина, снизу — женщина-змея прекрасная. И говорит она так: “Ненавидела я одного человека и за то переродилась змеей. Много лет провела я под камнем и мучилась. Но вот вчера ты помогла мне: перевернула тяжелый камень и избавила от мучений. И возрадовалась я, и проводила тебя, желая рассказать о своей радости. Пошла за тобой в храм, где проповедь была. И вот, благодаря тому, что я пошла вместе с тобой и внимала несравненному Учению Будды, даже ужасные прегрешения мои простились-уничтожились. И силою этой благость перерождения моего в образе человека приблизилась. Радость наполняет меня, оттого и явилась тебе. В благодарность же осчастливлю тебя, ибо встретишь ты хорошего мужа”. Вот что я увидела во сне.”

Вот таков был рассказ этой дамы. Слушательницы ее удивились сильно. И тогда ночевавшая в этом доме женщина сказала: “А я ведь не из деревни пришла. Живу там-то и там-то. Вчера же пошла на службу, следом за тобой иду, вижу, как неподалеку от Большого дворца, переходя через реку, ты на камень наступила, сдвинула его. А из-под него пятнистая змейка выползла и за тобой увязалась. Я все хотела тебе сказать об этом, да побоялась, как бы мне от этого худо не стало. Вот и не сказала. На самом-то деле и в храма, где служба была, та змея тоже была, только никто ее не заметил. А как служба кончилась и вы вышли, снова я за вами отправилась. Хотела посмотреть, чем дело кончится. Вот так вот и случилось, что я нынешнюю ночь здесь провела. До полуночи караулила, а змея эта у подпорки свернулась. А как рассвело, смотрю, змеи уж и нет. Еще и ты такой сон рассказала. Удивительно это и боязно. Вот я и призналась. Но отныне об этом ни слова”. Так они договорились и с тех пор постоянно посещали друг друга, подругами сделавшись.

Ну, а дама та счастье в этом мире обрела. Недавно стала она высокодобродетельной женой младшего домоправителя у важного господина. А точнее — не знаю. Говорят, есть у нее все, что ни пожелает. Если людей расспросить, найти ее просто будет.

ПРО ПОДВИЖНИКА, КОТОРЫЙ В ХРАМЕ ТОБОКУИН УЧРЕДИЛ СЛУЖБЫ В ЧЕСТЬ “ЛОТОСОВОЙ СУТРЫ”

Подвижник, который учредил в храме Тобокуин службы в честь “Лотосовой сутры”, был поначалу человеком чрезвычайно дурным и семь раз в тюрьме сидел. На седьмой раз собрались чиновники из сыскного отдела. “Этот человек — ужасный злодей. Разве достойно человека хотя бы раз или два попасть в тюрьму! Постыдно и греховно, что он совершил столько преступлений и дошел до того, что в седьмой раз в тюрьму его посадили. На сей раз следует вырезать ему коленные чашечки^47.” Так они и решили.

Повели его на казнь, и случился там замечательный физиономист. Он шел куда-то по своим делам, но приблизился к палачу и сказал так: “Освободите этого человека. На нем лежит печать того, что он возродится в раю.” — “Глупости говорит! Этот монах ничего не понимает!” — сказали люди и продолжили приготовления к казни. Когда уже все было готово, физиономист встал над ногой преступника и застенал: “Казните лучше мою ногу! Как вы можете казнить того, кто непременно возродится в раю?” Люди растерялись и донесли чиновникам ведомства дознаний: так, мол, и так. Поскольку физиономист тот был человеком весьма почтенным, приговор приведен в исполнение не был, и начальнику ведомства дознаний доложили о случившемся. А тот сказал: “Ну, так освободите его”. И преступника освободили. И тогда у вора пробудилась совесть, он принял монашество и стал замечательным подвижником. Именно он учредил в храме Тобокуин службу в честь “Лотосовой сутры”. И, согласно предсказанию, умер весьма достойно.

Вот и выходит, что даже если кого-то и ждет высокая судьба и знаки того имеются на его лице, заурядный физиономист может того и не заметить. Замечательно то, что служба, которую учредил подвижник, продолжается в храме и по сей день.

ПРО ТО, КАК МИКАВА УДАЛИЛСЯ ОТ МИРА

Когда Микава^48 пребывал еще в миру, он полюбил одну молодую и прекрасную женщину, а свою жену оставил. Он взял в жены эту прекрасную женщину и привез ее из столицы в провинцию Микава, которой он управлял. Но она тяжко захворала, зачахла и умерла. Микава так печалился, что не хоронил ее. И ночью, и днем он возлежал с нею, разговаривал и целовал. Но вот изо рта пахнуло дурным запахом и тогда ему стало не по себе. Хоть и плакал он, но пришлось жену ему похоронить.

С того дня ощутил он печаль этого мира. Увидев, как в Микава устраивают Праздник Ветра и режут живьем жертвенных кабанов, он решил оставить службу в этой провинции. Но перед этим... Когда кто-то преподнес пойманного им живого фазана, управитель провинции Микава сказал: “А что, разделаем фазана живьем и съедим так. Может, так повкуснее выйдет?” Один из его тупоумных подручных, желавший понравиться хозяину, сказал: “Какая великолепная мысль! Полагаю, что это придаст некоторое своеобразие вкусу!” Однако более разборчивые подчиненные нашли, что это просто ужасно.

Но вот у них на глазах фазана стали ощипывать живьем. Птица поначалу хлопала крыльями, но потом заплакала кровавыми слезами, и встретиться с ней взглядом было невыносимым испытанием. А некоторые даже ушли. Но были там люди и бессердечные. “Ах, как слезами-то заливается!” — смеялись они. Когда кончили ощипывать фазана, принялись резать его на куски. Закапала кровь, ее подтирали. Умирая, птица разразилась ужасающими воплями. Когда фазана уже разделали, управитель Микава повелел: “А теперь пожарьте!” И тогда люди сказали: “Отменно! Это повкуснее, чем когда птицу разделывают уже мертвой, а уже потом жарят”. Микава же пристально взирал на происходящее. Но тут он вдруг заплакал и застенал в голос, и те, кто восхищался вкусом мяса фазана, были весьма удивлены. В тот же самый день управитель оставил должность и отправился в столицу, где и постригся в монахи, ибо пробудился в нем дух Пути истинного. И всю затею с фазаном он придумал только затем, чтобы укрепиться в вере.

Однажды, когда Микава просил подаяние, в одном доме ему дали замечательной еды, расстелили в саду циновку, и он уже готов был приступить к трапезе, но тут он заметил за приподнятыми ветерком занавесями богато одетую женщину. Это была его первая жена, которую он покинул. “Эй ты, попрошайка! Как я мечтала увидеть твою убогость!” — сказала она, посмотрев ему прямо в глаза. Но Микава не выказал ни стеснения, ни обиды. Он только сказал: “Большое спасибо!” Все съел и ушел.

Что за благостная душа! Прочно утвердился в нем дух истинного Пути, если он никакой обиды не ощутил.

ПРО ТО, КАК СИН-НО МЁБУ В ХРАМ КИЁМИДЗУ ХОДИЛА

Давным-давно, когда Син-но Мёбу^49 была еще молода, она часто ходила на поклонение в храм Киёмидзу^50. И жил там один досточтимый монах, женщин не знавший. Лет ему было восемьдесят. Восемьдесят четыре тысячи раз отчитал он “Сутру Лотоса”. И вот увидел он Син-то Мёбу, и восстала в нем плоть. Тогда он вдруг он смертельно занемог. Учеников его взяло сомнение и спросили они: “Что-то странный недуг у вас приключился. Не в том ли дело, что вы сгораете от любви к женщине? Нехорошо, коли нам о том не поведаете”. Тогда монах сказал: “И в самом деле устремляюсь я помыслами к той женщине, что приходит в храм из столицы. Вот и думаю, как бы мне поговорить с нею. Вот уже целых три года не могу ни есть, ни пить — только о ней и думаю. И ныне обречен я переродиться в мире гадов. Печально это”.

Тогда один ученик пошел к Син-но Мёбу. Когда он поведал ей о престарелом монахе, она без промедления отправилась в храм. Голова монаха была небрита уже весьма давно. Борода и волосы торчали, как серебряные иголки. Он был подобен черту. Но Син-но Мёбу, как ни в чем ни бывало, сказала так: “Сколько времени я уповала на вас! И как могла бы я отказать вам хоть в чем-то? Почему вы ничего не сказали мне об этом прежде чем плоть ваша стала столь немощной?” Тогда монаха приподняли на ложе, он взял четки и, перебирая их, сказал: “Как хорошо видеть тебя! Радостно, что ты пришла. Я дарю тебе самое главное место из “Сутры Лотоса”, которую я прочел более восьмидесяти тысяч раз. И потому, если ты родишь мальчика, который останется в миру, ты родишь канцлера или регента. Если родишь девочку, она станет женой государя. Если родишь мальчика, который примет монашество, он станет важным духовным лицом”. Сказав так, монах тут же испустил дух.

Впоследствии эта Син-то Мёбу стала пользоваться расположением самого господина Удзи и родила канцлера Кёгоку^51, государыню Сидзё^52 и настоятеля храма Миидэра по имени Какуэн^53.

ПРО ТО, КАК ВОСКРЕС НАРИТОННО АСОН

И это тоже давным-давно было. Когда внезапно скончался Нарито-но Асон^54, принявший постриг господин Мидо сказал: “Наверное, он хотел бы оставить после себя какие-то распоряжения. Жаль, что не успел.”

Позвали настоятеля Кандзю из храма Гэдацудзи. Он пришел в дом Нарито и стал творить заклинания. И тут временам мертвец воскрес и отдал соответствующие распоряжения. А потом снова закрыл глаза.

ПРО АЦУМАСА И ТАДАЦУНА

И это тоже давным-давно было... Должность заместителя министра Народного министерства занимал Ацумаса^56. Во времена господина Хоссёдзи^57 человек по имени Ёсисукэ призвал Ацумаса в канцелярию, чтобы объявить ему о необходимости нести трудовую повинность. Однако Ацумаса велел передать, что не имеет к повинности никакого отношения и отказался явиться. Однако к нему были отправлены стражи, и Ацумаса был вынужден явиться. “Объясните в чем дело!”— кричал он. Когда же к нему вышел Ёсисукэ, Ацумаса в страшной ярости воскликнул: “Что это значит — привлекать меня к трудовой повинности? Да знаешь ли ты, кто я такой? Отвечай!” Ёсисукэ не проронил ни слова. Ацумаса обрушился на него: “Отвечай! Знаешь ли ты, кто такой Ацумаса?” И тогда Ёсисукэ ответил: “Что вы собой представляете? Просто-напросто красноносый чиновник пятого ранга из Народного министерства”. Ацумаса вскрикнул: “Ой!” — и убежал.

А еще как-то раз Ёсисукэ увидел перед собой важно шествовавшего Тадацунэ, телохранителя некоего важного лица. Вид у него был какой-то необычный. “Какая заурядность!”, — тихонечко сказал Ёсисукэ. Телохранитель услышал его слова, подошел к Ёсисукэ и злобно спросил: “Что ты имеешь в виду, говоря “заурядный?” Ёсисукэ ответил: “Лично я не имею понятия о том, что такое “заурядный” или “незаурядный”. Но вот только что здесь проходил офицер Такэмаса, и все в один голос сказали, что он выглядит незаурядно. Вы на него не похожи, вот я и сказал, что вы выглядите заурядно”.

Тадацуна только и молвил: “Ой!” — и убежал.

“Ёсицунэ-острослов” — так прозвали этого столоначальника.

ПРО ТО, КАК МОНАШЕСТВУЮЩИЙ ИМПЕРАТОР ГОСУДЗАКУ ПОСТАВИЛ СТАТУЮ БУДДЫ ВЫСОТОЮ В ОДИН ДЗЁ И ШЕСТЬ СЯКУ

И это тоже давным-давно было... Государь Госудзаку^58 тяжко захворал и стал думать о том, что станется с ним после смерти. И вот явился ему во сне господин Ми-до^59 и сказал: “Тот, кто поставит Будду высотою в один дзё и шесть сяку, равно как дети его и внуки, не будет после смерти низринут на дурной Путь. Я поставил немало будд высотою в один дзё и шесть сяку^60. Так что не сомневайся — так достигнешь спасения”. Поэтому Госудзаку отдал повеление настоятелю Мэйкай^61 поставить Будду в один дзё и шесть сяку. Этот Будда стоит в храме Гобуцуин на горе Хиэй.

ПРО ТО, КАК ЗАМЕСТИТЕЛЬ МИНИСТРА КАДРОВ САНЭСИГЭ СПОДОБИЛСЯ ВИДЕТЬ ПОДЛИННОЕ ТЕЛО БОЖЕСТВА КАМО

И это тоже давным-давно было... Заместитель министра кадров Санэсигэ^62 ревностно посещал святилище Камо^63. Но только карма его была такова, что ничего особенного он от этого не получал. И вот один человек увидел во сне, будто бы великое божество Камо жалуется: “Опять этот Санэсигэ явился!” Санэсигэ же молился о том, чтобы сподобиться лицезреть подлинное тело великого светлого божества. И вот как-то ночью, когда он предавался бдению в нижнем святилище, а потом пошел помолиться в верхнее, в окрестностях святилища Накараги^64 повстречалась ему государева процессия. Как обычно, сотни чинов сопровождали государя. Санэсигэ спрятался в кусты и наблюдал за процессией оттуда. И вот заметил он в государевом паланкине свиток сутры с надписью золотыми знаками: “Каждый, кто единожды восславил Будду, станет Буддой”. И тут, говорят, он проснулся.

ПРО ТО, КАК ДОСТОЧТИМЫЙ ТИКАЙ ВЕЛ ДУХОВНУЮ БЕСЕДУ С ПРОКАЖЕННЫМ

И это тоже давным-давно было... Когда досточтимый Тикай не занимал еще высоких должностей, отправился он на стодневное поклонение в храм Киёмидзу. И вот собрался он уж было в обратный путь, как услышал он, как кто-то на помосте^65 читает: “Только совершенное учение не различает карму злую и добрую. В остальных трех учениях карма злая и карма добрая предопределены с самого начала”. Тикай заинтересовался и подошел поближе. Оказался, что это был прокаженный. Сел Тикай рядом, и заговорили они об Учении. И прокаженный переспорил даже Тикая. “В обеих столицах — Южной и Северной^66 — есть ли человек такой учености?” — подумал Тикай и спросил: “Откуда ты?” — “Я живу на этой горе”, — ответил тот. И хотя после того Тикай пытался разыскать его, да только не нашел. Так что Тикай подумал, что это сам Будда был.

ПРО ТО, КАК ЗАНЕМОГ ОТРЕКШИЙСЯ ОТ ПРЕСТОЛА ГОСУДАРЬ СИРАКАВА

И это тоже давным-давно было... Отрекшийся от престола и принявший постриг государь Сиракава^67 почивал. И вот стали его духи терзать. Государь повелел: “Положите у изголовья оружие”. Позвали Ёсииэ-но Асон^68. Он принес одну стрелу из дерева маюми^69, выкрашенную черной тушью, и положил ее в изголовье. После этого духи перестали терзать государя. Он выразил свое удовольствие и изволил спросить: “Была ли при тебе эта стрела на протяжении последних двенадцати лет сражений?”70 Но тот сказал, что не помнит. Говорят, государь всегда оказывал этому человеку свое высочайшее расположение.

ПРО ТО, КАК ЕПИСКОП ЁТЁ РЫБУ ЕЛ

И это тоже давным-давно было... Дело в том, что епископ Ётё^71 из южной столицы Нара коли рыбы не было, ничего в рот не брал, будь то час утренней трапезы или же послеполуденное время. По государеву повелению находился он какое-то время в столице, рыбы не ел, ослабел. И вот когда возвращался он из столицы обратно и устроился пообедать близ молельни Дзёроку в Насима, ученик его выпросил в соседнем доме рыбы и преподнес ее Ётё. А хозяин рыбы увидел потом во сне, будто какие-то чудовища ставили метки на всех домах, но его дом оставили нетронутым. И когда он спросил их — почему — посланец ответил ему: “Это дом, где Ётё дали рыбы. Поэтому-то мы и пропустили этот дом”.

В тот год в деревне был ужасный мор. И многие умерли. Лишь один дом хозяина рыбы благополучно пережил мор. Тогда хозяин отправился к епископу и поведал ему о случившемся. Выслушал его Ётё, одежду ему подарил да и отпустил домой.

ПРО ТО, КАК ДЗИЦУИН ИЗ ОЗЕРА ЧИТАЛ РЁЭНУ СЛОВА ЗАКОНА

Давным-давно это было... Учитель Рёэн возвращался с паломничества из святилища Хиэ^72. Проходя через Карасаки, он прочел вслух: “Созерцай и размышляй, опираясь на ”Знаком отмеченный Путь к Спокойствию". Тут из вод озера Бива раздался голос, прочитавший заключительную фразу: “В сердце отвлеченном, хоть и пребудешь в молчаливом созерцании — не войти в предел Полного Сосредоточения”. Рёэн удивился и спросил: “Эй, кто здесь?” — “Это я, Дзицуин^73, настоятель из Гусокубо”. Когда же, стоя на берегу, Рёэн завел с ним разговор об Учении, некоторые суждения Дзицуина оказались ошибочными. И тогда Дзицуин вроде бы сказал: “Я и хочу по-правильному говорить, да только жизнь из меня уж вышла, сил нет. Хоть так говорю, и то ладно”.

ПРО ТО, КАК ЕПИСКОП ДЗИЭ АЛТАРЬ ПОСТРОИЛ

И это тоже давным-давно было... И жил тогда епископ Дзиэ^74, происходивший из уезда Адзаи провинции Оми^75. Случилось так, что в храме на горе Хиэ алтарь нельзя было воздвигнуть оттого, что строителей не нанять.

Как-то раз состоявший в дружеских отношениях с Дзиэ управитель уезда Адзаи, входивший в попечительский совет храма, позвал его к себе и стал угощать жареными бобами, политыми уксусом. Когда же Дзиэ спросил, зачем, мол, бобы уксусом полили, управитель отвечал: “Если бобы уксусом полить, пока они еще горячие, тогда они мягкими сделаются и палочками их взять будет легко.” Дзиэ сказал: “Ну, мне-то все нипочем. Даже если ты станешь бобами в меня кидаться, на лету подхвачу и съем.” — “Ну, это уж слишком”, — заспорил с ним управитель. Дзиэ сказал: ”Давай поспорим! Если я прав окажусь, ничего мне не надо, только алтарь построй." — “Дело нехитрое”, — отвечал управитель. И стал он кидать Дзиэ бобы, а тот отошел подальше и все бобы палочками поймал, ни одного ни уронил. Видевшие это весьма удивились. Тогда управитель вперемежку с бобами стал кидать только что выдавленные из лимона косточки, и хотя они с палочек и срывались, упасть на землю он им не давал, подхватить успевал. Управитель уезда был человеком богатым. Он собрал людей и вскорости построил алтарь.

Свиток седьмой

ПРО ПЯТИЦВЕТНОГО ОЛЕНЯ

И это тоже давным-давно было. Жил в Индии олень, сам — пяти цветов, рога — белые. Жил он только в горах высоких и не знался с людьми. В тех горах протекала большая река. Обитали в горах и птицы. И жили они в дружбе с ветвисторогим оленем.

Однажды свалился в ту реку некий мужчина, понесло его по течению, вот-вот утонет. “Люди, помогите мне!” — кричал он. Олень услышал крики, исполнился сострадания. Бросился в реку и спас утопающего. Мужчина обрадовался спасению, сложил моливенно руки и сказал: “Чем могу отплатить тебе?” Олень отвечал: “Мне ничего не надо. Только никому обо мне не рассказывай. Если люди узнают, где я, непременно убьют, чтобы поживиться моей пятицветной шкурой. Страшась этого, я и укрылся за далекими горами и с тех пор не знаюсь в людьми. Но твои крики разжалобили меня, я забыл про опасность и спас тебя”. Когда олень сказал так, мужчина произнес: “Пусть будет по твоему. Никому про тебя не расскажу”. И так поклялся он не раз и не два. Вернулся мужчина в свою деревню, шли месяцы и дни, но он про оленя молчал.

В свое время наложница государя этой страны увидела во сне огромного ветвисторогого оленя, сам — пяти цветов, рога — белые. Пробудилась она и говорит государю: “Видела я такой-то сон. Где-то непременно живет такой олень. Ты, государь, должен изловить его и доставить мне”. Государь повелел: “Тот, кто доставит мне пятицветного оленя, получит в награду злато-серебро с камнями драгоценными, да еще в придачу одну провинцию”.

Как достигло его это повеление, спасенный оленем мужчина явился во дворец и сказал: “Ветвисторогий пятицветный олень живет далеко в горах. Я знаю, где он. Дайте мне охотников — поймаю его и доставлю”. Государь очень обрадовался и сам, в сопровождении многих охотников, отправился туда, куда было указано.

Пришли они в те горы далекие. Олень же про то не ведал — лежал в пещере. Но его друзья — птицы — увидели охотников, перепугались очень и заверещали. Олень навострил уши и затрепетал от ужаса. Птицы же сообщили ему: “Государь со многими охотниками пришел в горы, чтобы убить тебя. Теперь тебе не скрыться, что же делать?” Плакали-плакали да и улетели.

Испуганный олень подошел к государеву паланкину. Охотники, положив стрелы на луки, уже изготовились убить его. Но государь сказал: “Олень без страха пришел. Наверняка есть тому причина. Подождите стрелять”. Тогда охотники опустили луки, а олень, преклонив колена перед паланкином, сказал: “Страшно мне, ибо шкура моя хороша. Потому и живу, укрывшись далеко в горах. Как же узнал государь про меня?”

Государь отвечал: “Мы пришли сюда потому, что нам сообщил о тебе мужчина с родинкой на лице, что стоит рядом с моим паланкином.” И тогда олень увидел мужчину, которого он спас от смерти. Ветвисторогий посмотрел на него и сказал: “Когда я спас тебя, ты сказал, что не знаешь, чем отплатить меня. И при этом не раз и не два обещал никому про меня не рассказывать. Однако ныне ты забыл про доброе и хочешь, чтобы меня убили. Когда ты тонул, я не щадил себя, подплыл и спас тебя — неужели ты не помнишь, как радовался ты тогда?” Печален был олень — плакал, слезы лил. И тогда государь, обливаясь слезами, сказал: “Хоть ты и животное, но возымел сострадание и спас человека. А этот мужчина погряз в страстях и забыл про доброе. Его следует назвать животным. Человеком же называют того, кто имеет в себе понимание о добре”. И тогда мужчину схватили и на глазах у оленя отрубили ему голову. А еще молвил государь: “Отныне запрещаю охотиться на оленей по всей стране. А если кто ослушается и убьет хотя бы одного оленя, того казнить немедленно”. С этими словами он и вернулся во дворец. И после этого Поднебесная пребывала в спокойствии, а страна зажила богато.

ПРО САТА, СЛУЖИВШЕГО У УПРАВИТЕЛЯ ПРОВИНЦИИ ХАРИМА ПО ИМЕНИ ТАМЭИЭ

Давным-давно жил-был управитель провинции Харима,76 по имени Тамэиэ^77. И был у него самурай без определенных обязанностей. Прозвище у него было Сата. И хозяин, и его товарищи по имени его не звали — он был для них просто Сата. Хотя каких-то особых обязанностей у него не было, служил он ревностно и так достиг преклонных лет. Когда отправили его собирать подати в один маленький уезд, он был весьма обрадован. Остановился он там на ночлег в доме управителя уезда. Пробыв там четыре или пять дней и отдав распоряжения об исполнении тех дел, которые были ему поручены, Сата вернулся в столицу.

Нужно заметить, что в доме управителя уезда проживала одна женщина. Она сбежала из столицы вместе с каким-то мужчиной, но он бросил ее. Управитель сжалился над ней и приютил. Время от времени управитель поручал ей сшить что-нибудь, в чем она была искусна. Управитель жалел ее и держал при себе.

Когда Сата уже вернулся в столицу, его слуга сказал ему: “В доме управителя уезда скрывается хорошенькая женщина из столицы. И волосы у нее очень длинные! Но управитель не показывает ее, даже вам ничего про нее не сказал”. — “Нехорошо! А ты, дурак, почему ты мне про нее не сказал, когда мы там были? Вот обидно-то!” — “Так ведь она была прямо за перегородкой — там где почивать изволили. Мог ли я подумать, что вы не знаете про нее?” — “Я полагал на этот раз немного повременить с новой поездкой, но теперь отпрошусь, быстренько поеду туда и добьюсь ее расположения”. Прошло два или три дня, и Сата сказал Тамэиэ: “Я выполнял возложенные на меня поручения, но не успел все доделать. А посему прошу разрешения снова отправиться в уезд.” — “Напрасно ты вернулся, не доделав положенного. Делать нечего, езжай”. Сата обрадовался и отправился в дорогу.

По прибытии Сата не стал тратить лишних слов. Подобно тому, как если бы он имел дело со своим слугой, он перебросил через перегородку сильно поношенную накидку и громко закричал: “Залатай-ка прорехи!” Вряд ли так поступают даже с близкой тебе женщиной, а уж что говорить о незнакомой даме? Не прошло и мгновения, как накидка полетела назад. “Да, слышал я, что ты шьешь хорошо, но не ожидал, что так споро!” — грубым голосом похвалил ее Сата. Взял накидку, глядит — прорехи на месте, а в одну дырку засунута записка. Удивился Сата. Разворачивает бумагу, смотрит:

Мое тело —

Не роща бамбука.

Все же Сата

Сбросил одежду

И накинул ее на меня.78

Прочитал Сата написанное. Ему бы восхититься, а он разгневался. “Ты что, слепая? Я тебе одежду рваную дал, а ты даже не видишь, где прохудилось! И как ты посмела назвать меня просто Сата — даже сам управитель никогда не звал меня так! Почему же ты позволяешь себе такое? Я тебя проучу!” И Сата почем зря честил ее, не обойдя вниманием даже сокровенных частей женского тела. Дама потеряла присутствие духа и зарыдала. В гневе Сата хулил даже управителя уезда. “Я вот доложу Тамэиэ, он тебе задаст!” Управитель уезда сказал: “Вот, пожалел нехорошего человека, поселил у себя, а за мою доброту меня же и накажут”. Женщина была тоже страшно напугана.

Сердясь и бранясь, вернулся Сата обратно, и говорит при всех самураях: “Какое оскорбление! Одна безмозглая тварь назвала меня просто Сата! И это при том, что сам управитель провинции зовет меня господином Сата!

По какому праву она оскорбляет меня!” Он свирепел все больше, однако его слушатели ничего не понимали. “Да расскажите толком, что случилось?” — просили они. “Так вот, слушайте. А вы подайте донесение господину Тамэиэ. Она же нас всех не уважает! ”Рассказал Сата все, как было. Кто-то посмеялся, многие нашли поведение Сата предосудительным. Но к женщине все отнеслись с сочувствием и хвалили за утонченность. Прознал про случившееся и Тамэиэ, призвал Сата, стал расспрашивать. Обрадовался Сата: дошло дело и до моей жалобы! Рассказал он все в подробностях, Тамэиэ выслушал его со вниманием. А потом распорядился: гоните в шею этого Сата. Женщину же пожалел и одарил ее. Люди говорили, что Сата сам себя погубил.

ПРО КАШУ НА ВОДЕ ДЛЯ СРЕДНЕГО ГОСУДАРСТВЕННОГО СОВЕТНИКА САНДЗЁ

Давным-давно это было... Жил-был средний государственный советник Сандзё^79. Он был сыном правого министра, жившего на Третьем проспекте — Сандзё^80. Он был человеком учености выдающейся — сведущ как в премудрости китайской, так и в делах этого мира. Умен, отважен, напорист. Отменно играл на флейте. Росту был высокого и очень толстый.

Такой толстый — толще не бывает. Позвал он лекаря Сигэхидэ. “Отчего я такой толстый? Мне даже вставать и садиться очень даже мучительно”. Сигэхидэ ответствовал так: “Надо готовить рис на воде. Зимой попивать горячей водой, а летом — холодной”.

Стали готовить для Сандзё рис каждый день, а он все толстеет, да и только. Зовут снова Сигэхидэ, Сандзё ему и говорит: “Я все делаю по твоему слову. И — никакого толку. Вот посмотри, как я кушаю рис”. Кликнул слугу: “Сготовьте-ка мне рис на воде, по нашему обыкновению”. Проходит несколько времени. И видит Сигэхидэ: входит слуга со столиком, ставит его перед советником. А на столике — только подставка с палочками. Следом приносят поднос. Вот приносят блюдо с десятью увесистыми кусками сушеной дыни. На другом блюде — три десятка маринованных форелей, толстенькие такие, голова на голову наезжает, хвост — на хвост. Вместе с ними принесли большую металлическую миску. И все это поставили на стол. Потом вносит слуга огромную серебряную бадью с поставленным в нее серебряным черпаком. Советник подал миску, и слуга наложил в нее гору риса, слегка полив ее водой. Подвинув столик поближе, советник взялся за миску. В здоровенных лапищах эта посудина выглядела весьма хрупкой.

Для начала Сандзё проглотил пять или шесть кусков дыни — каждый в три куса одолел. Потом взялся за форель. Несколько штук умял — каждую в два куса одолел. Теперь дошел черед и до риса. Пару раз палочками подцепил — до дна миску выбрал. “Мало!” — сказал советник. Еще пара мисок — и бадья опустела. Пришлось наполнять ее рисом снова.

Посмотрел Сигэхидэ на эту трапезу. “Хорошо, что ты меня слушаешься и ешь рис на воде. Да только вряд ли удастся тебе похудеть, если свой аппетит не умеришь!” Сказал так Сигэхидэ и ушел.

Ну, а советник все больше и больше стал походить на борца сумо.

ПРО СЫЩИКА ТАДААКИРА

И это тоже давным-давно было... Жил-был сыщик по имени Тадаакира. Когда он был еще молод, у храма Киёмидзу, на нависающим над горой деревянном настиле на сваях, вышла у него стычка со столичными юнцами. Эти бандиты повытаскивали кинжалы, окружили Тадаакира — вот-вот зарежут. Тогда тот обнажил меч и побежал к храму. Но с восточной стороны храма его поджидали сообщники бандитов. Тадаакира ускользнул от них, забежал в храм, сорвал бамбуковую штору и прыгнул в раскинувшуюся внизу долину. Ветер наполнил штору, и Тадаакира, словно птица, плавно опустился у подножия горы. Разбойники же выстроились на краю настила и ошеломленно наблюдали за ним. Поделать с Тадаакира они ничего не могли.

ПРО ТО, КАК МУЖЧИНА, ХРАМ ХАСЭДЭРА ПОСЕЩАВШИЙ, ЧУДЕСНОЙ МИЛОСТИ УДОСТОИЛСЯ

Давным-давно жил-был молоденький самурай. Ни отца с матерью у него не было, ни хозяина, ни жены с детьми. Совсем один он был. И как жить ему — непонятно. Вот пришел он в храм Хасэдэра^81, надеясь, что Каннон поможет ему. Лег он перед образом ничком и говорит: “Чем так в этом мире жить, лучше умру перед образом голодной смертью. Не уйду отсюда, пока не увижу сон о том, что должна мне быть явлена сама собой поддержка”. И вот так вот и улегся. Увидели его монахи, спрашивают: “Кто это здесь улегся? И еды у него никакой нет. Ежели так лежать станет, храм осквернит. Дело серьезное. Кто его наставник? Где он?”

Самурай отвечает: “Поддержать меня некому, наставника человеческого у меня никакого нет, пропитаться нечем. И нет никого, кто пожалел бы меня. А ем я то, что дает мне Будда и Будду считаю своим наставником”. Собрались монахи, говорят: “Весьма досадно это! И для храма плохо. И Каннон позорит. Лучше-ка позаботимся о нем”. И по очереди стали кормить самурая. Он ел то, что ему приносили. Но от образа не отходил. Так прошло тридцать семь дней.

Вот минуло тридцать семь дней. И перед рассветом видел самурай сон. Будто бы появился из-за занавески человек и говорит: “Ты не ведаешь о воздаянии за грехи в прежнем рождении. Нехорошо роптать на Каннон. Но мне тебя жалко, так что помогу тебе. А сейчас уходи отсюда поскорее. Уходя же, обязательно возьми первое, что под руку подвернется, и держи при себе, не выбрасывай. Уходи же скорее, сейчас же”. Так он гнал самурая прочь. Самурай проснулся и отправился к монаху, который обещал накормить его. Поевши, решил уйти, но споткнулся у ворот и упал.

Когда самурай стал с земли подниматься, увидел, что пальцы его сами собой соломинку схватили. И тогда он подумал, что эту соломинку пожаловал ему Будда. Никчемное дело, подумал он. Но все же, верно, это Будда сам так распорядился. И пошел самурай, вертя соломинкой. А тут овод жужжит, вокруг головы кружит, докучает. Обломил самурай ветку с дерева, отгоняет его. А тот все так же жужжит, надоел совсем. Поймал его самурай, привязал соломинкой за кончик ветки. Овод улететь не может, жужжит, вокруг летает.

А в это время экипаж направлялся в храм Хасэдэра. За передними бамбуковыми шторами сидел маленький мальчик, очень хорошенький. “А что у этого мужчины за штучка? Попроси-ка, пусть мне отдаст”, — сказал он сопровождавшему его верховому слуге. Слуга и говорит: “Эй ты, отдай-ка, что там у тебя! Молодой господин просит”. — “Эту вещь пожаловал мне сам Будда. Но раз молодой господин изволит просить, пусть возьмет”. И самурай отдал соломинку с оводом. “Этот мужчина — очень добросердечный. Он с легкостью отдал то, что попросил молодой господин”, — подумал слуга и подарил ему три завернутых в превосходную бумагу мандарина, сказав: ”Съешь-ка, когда в горле пересохнет”.

“Вот одна соломинка превратилась сразу в три мандарина”, — подумал самурай. Привязал их к ветке, перекинул через плечо и пошел. И вот видит он, тайно путешествует некая знатная дама, окруженная множеством самураев. Дама измучилась в пути и повторяла: “В горле пересохло, дайте пить”. Казалось, что дыхание ее вот-вот прервется. Свита ее была в замешательстве. “Есть ли поблизости вода?” — бегали, кричали и суетились слуги. Но воды нигде не было. “Что же делать, может, на вьючной лошади есть?” — спрашивали они. Но вьючной лошади не было видно — она сильно отстала. Даме же становилось все хуже и хуже. Поднялась настоящая суматоха, дама находилась на пороге смерти.

Самурай увидел, как беспокоятся люди оттого, что у госпожи пересохло в горле. Самурай неспешно приблизился к ним. “Этот мужчина должен знать, где здесь вода. Есть ли в окрестностях питьевая вода?” — спрашивали они. — “Поблизости питьевой воды нигде нет. А в чем, собственно, дело? — “В пути госпоже стало плохо, пить захотелось, а воды-то и нет. Дело нешуточное, вот мы и спрашиваем”. — “Да, вот незадача. Вода далеко, пока наберешь и притащишь, время пройдет. А как насчет этого?” С этими словами самурай подал три мандарина, завернутые в бумагу. Люди обрадовались, зашумели. Дали их госпоже. Съела она их и стала понемногу глаза открывать. “Что случилось?” — спрашивает. “У вас в горле пересохло. Вы говорите: “Дайте воды!” И тут же без чувств упали. Мы воду ищем, а чистой воды и нет. Но тут самурай здесь оказался, сообразил как беде помочь, подарил три мандарина, и мы дали их вам.”

Дама сказала: “У меня так в горле так пересохло, что я в обморок упала. Помню только, как воды просила. А дальше ничего не помню. Если б не мандарины, умерла бы прямо в поле. Как хорошо, что этот самурай поблизости оказался. Он здесь еще?” — “Здесь”, — ответили ей. — “Скажите, чтобы подождал немного. Счастье-то счастьем, да если бы я умерла, как это было бы ужасно! Чем же могу, находясь в чистом поле, отблагодарить этого самурая? Да хоть накормите его. Пусть подождет немного. Когда подойдут вьючные лошади, дайте ему поесть”. — “Будет исполнено”.

Пока ждали, подошли навьюченные корзинами лошади. “Почему так сильно отстали? Лошади с поклажей должны идти впереди. Разве ладно, что они так отстают, что-нибудь нехорошее случиться может!” Поставили шатер, вытащили ширмы, расстелили циновки. “Вода далеко, но вы устали и я хочу обязательно накормить вас”. Послали носильщиков, те набрали воды, разложили еду и накормили самурая. Ест он, а сам думает: что же теперь ему достанется за мандарины? Если здесь замешана Каннон, вряд ли просто так дело закончится. Тем временем вытаскивают три штуки хорошего белого полотна. “Передайте тому самураю. Мою благодарность за те мандарины не выразить словами. Но чем еще могу я, находясь в дороге, выразить свое расположение? Возьмите в знак моей признательности. А в столице я живу там-то и там-то. Непременно приходите.”

Так получил самурай три штуки полотна. Обрадовался он и думает: вот, одна соломинка превратилась теперь в три штуки полотна. Зажал полотно под мышкой и ушел. Тем день и кончился.

Заночевал самурай в доме одного человека, жившего при дороге. Как рассвело, поднялся вместе с птицами. Тем временем взошло солнце. И в час дракона повстречал он человека верхами — на неописуемо красивом коне. И так самураю этот конь понравился, что помчался он за ним, не разбирая дороги. Этот конь, верно, тысячу монет стоит! Но тут конь внезапно свалился на землю — вот-вот дух испустит. Хозяин с потерянным видом слез с него и стоял рядом. В смятении слуги сняли седло, спрашивают: что делать? Но конь умирал скоропостижной смертью, хозяин заламывал руки, обезумев от горя — вот-вот заплачет. Но делать нечего, сел на простого коня, какой рядом был.

“Хоть я и здесь, да ничем помочь не могу. Я уезжаю. Ну, а коня куда-нибудь спрячьте”. И хозяин уехал, оставив на месте одного простолюдина. Смотрит самурай и думает: а ведь этот конь будет моим, хотя бы и мертвым. Соломинка превратилась в три мандарина. Три мандарина превратились в три куска полотна. А это полотно, само собой, превратится в коня. Подошел поближе и говорит простолюдину: “Что это за конь?” — “Этого коня господину доставили из провинции Муцу. Десять тысяч охотников желали его купить, платили любую цену. Но хозяин не хотел с ним расставаться. Но вот сегодня он пал, а хозяин не получил ничего. Вот я и думаю: не снять ли мне с него шкуру, да только что я с этой шкурой в дороге буду делать? Вот сижу, присматриваю за ним”. — “Неужели? А я вот смотрю — замечательный конь, а пал безвременно. Поистине печальна участь обладающего жизнью. Правда твоя — если в дороге освежуете коня, шкуру не выделать. Я-то сам здесь неподалеку живу, смогу шкуру выделать. Уступи ее мне.” И дал простолюдину штуку полотна. Тот подумал: вот нежданный прибыток. Опасаясь, как бы самурай не передумал, как взял полотно, так убежал, не оглядываясь.

А наш самурай выждал несколько времени, помыл руки, обернулся лицом в сторону храма Хасэдэра, где Каннон находится. “Пусть конь оживет”, — молился он. Тем временем конь открыл глаза, поднял голову, чуть привстал. И самурай, поддерживая его, помог ему подняться. Радости его не было предела, но только самурай опасался того, что могут появиться припоздавшие слуги или же тот человек, что был оставлен присматривать за конем. А потому он отвел коня в укромное место и дал ему отдохнуть до времени. Когда же конь поправился, самурай отправился к некоему человеку и поменял одну штуку полотна на уздечку и простое седло. И взобрался на коня.

Отправился самурай в столицу. Когда он переплыл реку Удзи, солнце зашло. На ночь остановился он в доме одного человека и поменял штуку полотна на сено для коня и еду для себя. Как рассвело, он поспешил в столицу. Остановившись возле какого-то дома в районе Девятой улицы на самой окраине города, самурай решительно постучался. Ехать дальше было опасно, поскольку если кто-нибудь узнал коня, самурая могли счесть за вора, а потому следовало без лишнего шума коня продать.

И вот самурай подъехал к дому, надеясь, что здесь сыщется покупатель. “Не купите ли коня?” — спросил он. Хозяин оглядел коня и он понравился ему. Он возбужденно сказал: “Как же быть? Сейчас у меня шелка на покупку коня нет. Может, уступите коня за поле в Тоба? Я еще и риса в придачу дам”. Самурай подумал, что это получше шелка будет, но сказал так: “Вообще-то я предпочел бы шелк или деньги. Я ведь все время путешествую — что мне с полем делать? Ну уж так и быть, пусть по вашему будет”. Сел покупатель на коня, чтобы испытать его. Хорош конь!

Вот так получил самурай поле в три тё близ Тоба, несколько риса на корню и в зернах. Отдал ему хозяин и дом, сказав так: “Если живым в столицу вернусь, тогда дом обратно отдашь, А если суждено мне умереть, то и живи тут, как в своем доме. Детей у меня нет, никто и слова против не скажет”. С этими словами он покинул столицу.

Перебрался самурай в этот дом, засыпал зерно в амбар. И вот стал он так в одиночестве жить. Еды было вдоволь, нанял он на службу окрестных простолюдинов. Да так и жил.

Однако хватило ему зерна на два месяца. И тогда половину поля отдал самурай возделывать одному человеку. А половину сам засеял. И у того человека урожай неплохой был, а у самого самурая на редкость богатым выдался. Много он рису сжал. И с того времени стал он добро наживать, будто ветер его к нему в дом гнал. И стал самурай очень богат. А про прежнего хозяина больше не слыхать было. Так что и дом к самураю отошел. Дети у него народились, потом внуки. Преуспевал он, говорят, необычайно.

ПРО ТО, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ НА ПИРАХ У ОНОНОМИЯ, НИСИНОМИЯ И У МИНИСТРА ТОМИНОКОДЗИ^82

Давным-давно это было... Во время пира, заданного господином Онономия, неосмотрительный слуга уронил в ручей алое женское платье, которое господин Кудзё^83 предназначал в подарок. Вытащил слуга одежду, встряхнул, вода сбежала, платье обсохло. И промокший рукав его выглядел так, как будто ничего и не случилось. Вот каковы были вещи, сработанные в старину!

В другой раз, когда господина Онономия пригласили на пир к господину Нисиномия в качестве почетного гостя, он ответил: “Стар я, поясница болит, трудно мне будет в саду раскланиваться. Вот если дождь пойдет, от меня никаких поклонов не потребуется. Вот тогда я готов быть вашим гостем. А если солнце светить будет, не приду ни в коем случае”. И потому господин Нисиномия усердно молился о том, чтобы хлынул дождь. Но дождя и близко не было. Но вот настал назначенный день, небо покрылось тучами и полил дождь. И тогда появился господин Онономия. Он зашел через боковой вход.

На островке посреди пруда росла высокая сосна. “Ах, если бы ветви были бы увиты глициниями!” — обычно говорили залюбовавшиеся сосной гости. На сей раз пир был устроен в первой луне, и ветви сосны украшали замечательно сделанные лианы глициний. Они обвивали сосну до самой верхушки. Цветы, которые появляются не ко времени, далеко не всегда радуют глаз, но на сей раз на фоне облачного неба и накрапывающего дождя бросавшие отражение на поверхность пруда цветы выглядели великолепно. Когда дул ветер и морщилась гладь воды, казалось, будто это и вправду настоящие цветы.

А вот что случилось на следующий день на пиру у министра Томинокодзи. Дом его был неказист, к приему гостей он подготовился кое-как. И они думали, как им не повезло. Зашло солнце, праздник подходил к концу. Настало время вручать гостям подарки. За пологом, натянутым перед верандой с восточной стороны дома, стояли предназначавшиеся для подарков кони. Их ржание оглашало окрестности. Гости говорили: “Так ржут только добрые кони!” Тут кони обрушили подпорки, и, волоча за собой конюхов, очутились перед гостями. А кони-то вороные да гнедые, высокие — вершков на пять больше обычного коня будут. Телом круглые да гладкие, гривы — расчесаны, а на лбу — отметины белые, словно полная луна сияет. Заохали гости от восхищения, да так громко, что даже неприятно. Поступь, морда, хвост, ноги — ни в чем у коней изъяна не было. Лучшего подарка и не придумаешь. И так они хороши были, что жалкий тот пир за ними забылся. Вот почему люди о том пире до сих пор вспоминают.

ПРО ТО, КАК НОРИНАРИ, МИЦУРУ И НОРИКАДЗУ ИЗ ЛУКА ИСКУСНО СТРЕЛЯЛИ

И это тоже давным-давно было... Во время правления государя Тоба^84 среди охранников бывшего государя Сиракава значилось трое воинов, которые были особенно искусны в стрельбе из лука: Миядзи-но Норинари, Мицуру и Норикадзу. Стало о том многим известно, и тогда пригласили их телохранителями к государю Тоба. Стали их испытывать — никто ни разу не промахнулся. Государь очень им благоволил. Как-то раз поставили им мишень размером в три сяку и пять сун. “Выбейте второе черное кольцо и принесите мне”, — повелел государь. Поставили мишень в час змеи, а кольцо выбили в час барана^85. На троих у них было три пары стрел. Чтобы не терять времени, те из них, кто были свободны от стрельбы, бегали за стрелами и приносили их. Так, стреляя один за другим, в час барана, на половине его, истыкали стрелами весь второй черный круг и принесли мишень государю. Люди того времени восторгались лучниками, говоря: “Их искусство не уступает искусству Ян Ю!”86

КОММЕНТАРИИ

1 Божество, которое, как считалось, может как охранять путников, так и причинять им неприятности. Эти божества относились к низшему разряду, многие считали их ритуально грязными и даже вредоносными. Именно такое к ним отношение и служит внутренней пружиной данного рассказа.

2 ?-1020. Монах, принадлежавший к школе Тэндай, старший сын Фудзивара Митицуна, правнук автора “Дневника Митицуна-но хаха” (“Кагэро никки”).

3 В данном случае имеется в виду “Лотосовая сутра”.

4 Знаменитая поэтесса, автор прославленного произведения, известного как “Дневник Идзуми-сикибу” (“Идзуми-сикибу никки”). В средневековой литературе часто выступает героиней любовных похождений.

5 Улица, ориентированная по оси север-юг, проходила к востоку от императорского дворца.

6 Брахма и Индра.

7 Более известен как Гэнсин (942-1017), автор трактата о спасении “О дзё ёсю”.

8 Совр. город Камэока, столичный округ Киото.

9 Жил в середине XII в., монах школы Тэндай, принадлежал к роду Фудзивара. Фигурирует также в V-11. Содзу — второй чин в иерархии буддийской церкви в Японии (первый — содзё, третий — рисси).

10 809-868. Дослужившись до чина старшего советника и 3-го старшего ранга, в 866 г. был сослан в Идзу за поджог ворот Отэнмон.

11 Оба храма расположены в Нара.

12 Использовалась буддийскими горными отшельниками в качестве ритуального музыкального инструмента.

13 Эта гора (другое ее название — Сираяма) расположена на границе префектур Исикава и Гифу. Известна как место паломничества горных отшельников.

14 Другое название этой горы — Кимпусэн. Место паломничества горных отшельников. Расположена в префектуре Нара.

15 Минамото Моротоки (1076-1136).

16 Фудзивара Ёримити, 992-1074.

17 Имеется в виду Синъё, принадлежавший к роду Фудзивара.

18 Расположен к востоку от императорского дворца. Был построен для принца Кая, сына императора Камму (781-806). Впоследствии во дворце Кая поселился Фудзивара-но Ёримити.

19 Имеется в виду Фудзивара-но Мититоси (1047-1099).

20 Четвертая поэтическая антология, составленная по императорскому указу. Указ о составлении датируется 1086 г. и принадлежит Сиракава.

21 Занимал должность командующего Правой ближней управой охраны императорского дворца. Стихотворение, фигурирующее в данной истории, приписывается другими источниками его отцу Канэката.

221068-1072.

23 Расположен в западной части Киото, построен в 1070 г.

24 Фудзивара-но Кинто, 967-1041. Это стихотворение приводится в императорской антологии “Сюисю” (свиток XVI).

251065-1122. После смерти императора Хорикава (1086-1107) стал ревностным буддистом. Средневековые предания сообщают, что после смерти он вознесся в рай.

26 Гора к северу-востоку от Киото, где был расположен монастырский комплекс Энрякудзи — главного храма школы Тэндай.

271129-1188. Славился как поэт и каллиграф.

28 Ночные визиты не расценивались как намерение вступить в брак, но если мужчина оставался на день, это служило веским основанием считать его намерения самыми серьезными.

29 Название квартала на востоке Киото.

30 Префектура Ниигата.

31 Бодхисаттва Кшитигарабха, пользовался особым почтением среди адептов буддизма Японии.

32 В настоящее время — часть территории столичного округа Киото.

33 Была расположена на территории округа Осака и префектуры Хёго.

Санскр. Ачала, свирепое божество, охраняющее учение Будды от посягательств его противников.

35 Префектуры Сага и Нагасаки на Кюсю.

36 Имеется в виду Фудзивара-но Тосихито, ставший главнокомандующим войсками по усмирению племен эмиси (северо-восток Хонсю) в 919 г.

37 К востоку от Киото.

38 Порт на побережье Японского моря.

39 Западный берег озера Бива.

40 Западный берег озера Бива.

41 Восточная окраина Киото.

42 Префектура Исикава. Принадлежал к роду Фудзивара.

44 Остров в Японском море, входит в состав префектуры Ниигата.

45 Один из крупнейших храмовых комплексов Нара, главный храм школы Хоссо.

46 Префектура Коти.

47 Одно из “пяти наказаний”, применявшихся в Китае (смерть, кастрация, удаление коленных чашечек, отрубание носа, татуировка).

48 Оэ-но Садамото, 962-1034. Принял монашество под именем Дзякусё (см. также XIII-12), в 1003 уехал в Китай, где и скончался.

49 ?-1053, Дочь принца Томохира, жена Фудзивара-но Ёримити.

Храм на востоке Киото, основан в 805 г. Главная святыня — статуя одиннадцатиликая Каннон.

51 Фудзивара-но Мородзанэ, 1042-1101.

52 Фудзивара-но Канси, супруга императора Го-Рэйдзэй (1045-1068).

531030-1098.

54 Такасина-но Нарито (974-1010)

55 Фудзивара-но Митинага (966-1027).

56 Фудзивара-но Ацумаса.

57 Фудзивара-но Тадамити (1097-1164), занимал должности канцлера и главного министра. Принял постриг в 1162 г.

58 Правил в 1028-1045 гг.

59 Фудзивара-но Митинага, который приходился Госудзаку дедом.

60 Т.е. около 5 метров. Стандартная высота статуи Будды. Считалось, что именно таков был его прижизненный рост.

61 984-1070. 32-ой патриарх школы Тэндай, сын Фудзивара-но Тосихито (см. I-18).

62 Видимо, имеется в виду Тайра-но Санэсигэ, принадлежавшей к той ветви Тайра, которая возводила свое происхождение к императору Камму (781-806).

63 Синтоистский храмовый комплекс, состоящий из двух святилищ — “верхнего” и “нижнего”. Расположен на севере Киото. Святилище Камо было тесно связано с придворными ритуалами.

64 Небольшое святилище, расположенное между “нижним” и “верхним” святилищами Камо.

65 Имеется в виду построенная перед храмом платформа, которая нависает над долиной и покоится на деревянных опорах.

66 Киото (Хэйан) и Нара.

67 Находился на престоле с 1072 по 1086 г., однако и после своего отречения (что было обычной практикой того времени) оставался фактическим правителем до своей смерти (1129). Родоначальник “системы правления отрекшихся императоров” (инсэй).

681038-1106. Принадлежал к боковой ветви рода Минамото. Известен как мастер военного дела.

69 Бересклет Зибольда.

70 Имеется в виду борьба против Абэ-но Ёритоки (см. XV-3).

71 1013-1095.

72 Синтоистское святилище у подножья горы Хиэй, в котором почитается божество Оямакуи-но ками.

73 944-1000, составитель “Сюисю”.

74 911-985,18-ый патриарх школы Тэндай. Восстановил храм Энрякудзи после опустошительного пожара 985 г.

75 Префектура Сига.

76 Префектура Хёго.

77 Такасина-но Тамэиэ (1037-1106).

78 Аллюзия на джатаку, повествующую о принце Сатта (Махасаттва), который ради спасения голодной тигрицы и ее детенышей, отдал себя на съедение, предварительно повесив свою одежду на ствол бамбука.

79 Фудзивара-но Томонари (917-974).

80 Фудзивара-но Садаката (873-932).

81 Город Сакураи, префектура Нара. Храм Хасэдэра — один из главных центров поклонения Каннон. В этом храме находится знаменитая статуя одиннадцатиликой Каннон. Предание гласит, что храм был основан по повелению императора Сёму (724-749).

82 Имеются в виду: Фудзивара-но Санэёри (900-970), Минамото-но Такаакира (914-982) и Фудзивара-но Акитада (897-965)

83 Фудзивара-но Моросукэ (908-960).

84 1107-1123.

85 Т.е. мишень была поставлена с 10 до 12 утра, а выбита с 12 до 14 пополудни.

86 Легендарный китайский лучник, который на расстоянии в сто шагов поражал ивовый лист.

ЦУЦУМИ ТЮНАГОН МОНОГАТАРИ

ЛЮБИТЕЛЬНИЦА ГУСЕНИЦ

1

Неподалеку от дома той юной госпожи, что увлекалась бабочками, жила дочь старшего государственного советника, в обязанности которого входила по совместительству и проверка дел в провинциях. Родители любили свою дочь Химэгими без ума и памяти..

Химэгими была не то, что другие люди, и говаривала так: “Что за чудовищная глупость — любить лишь цветы да бабочек! Настоящий человек постигает суть вещей с душой непредвзятой”.

И вот Химэгими собрала у себя несметное число отвратительных насекомых, разложила их по корзинам и коробкам И все для того, чтобы посмотреть, что же из них получится. Особенное восхищение Химэгими вызывали своей задумчивостью волосатые гусеницы. Зачесав волосы назад, днем и ночью разглядывала она гусениц на своей ладони.

Поскольку юные подруги из ее свиты приходили при виде гусениц в страх и ужас, Химэгими пришлось призвать каких-то паршивых мальчишек, которые не имели никакого понятия об изящном. Они занимались у нее тем, что копались в корзинках с гусеницами. Химэгими же нравилось заставлять мальчишек затверживать имена гусениц. Каждую вновь поступившую к ней особу она нарекала по-своему.

Химэгими полагала, что все неестественное в человеке достойно осуждения и потому не выщипывала себе бровей и не чернила зубов, утверждая: “Хлопотное это дело и противное”. А посему, когда денно и нощно забавлялась она со своими насекомыми, на лице ее играла белозубая улыбка. Когда ее подруги не могли сдержаться и убегали из покоев, хозяйка гневалась: “Вот чернь-то! Ничего не понимают!” И сверкала из-под своих черных бровей с такой злобой, что те приходили в еще больший ужас.

Родители Химэгими полагали, что она ведет себя престранно и говорили так: “Уж и не знаем, зачем она так поступает. Только когда мы ее о том спрашиваем, она только огрызается, очень нехорошо выходит”. В общем, им было весьма за стыдно за свою дочь.

“Ты, может, по-своему и права”, — сказали как-то родители, — “только люди о тебе все равно хорошего не скажут. Они любят изящное, и когда прознают про твоих отвратительных гусениц, им это не понравится”.

“А мне все равно”, — отвечала Химэгими. — “Мне хочется докопаться до сути и увидеть, что во что превратилось. Ваши же “люди” рассуждают, как дети. Они забывают о том, что их любимые бабочки получаются именно из гусениц”.

Тут Химэгими велела показать родителям, как из ее гусениц нарождаются бабочки. “Вот вы шелковые одежды носите? А ведь нити смотаны с коконов — еще до того, как бабочка обросла крыльями. А когда гусеница стала бабочкой — все, конец настал, никакой пользы от нее больше нет”.

Родители не нашлись с ответом.

Разговаривая с родителями, Химэгими вела свои умные речи, не показываясь им на глаза — продолжала сидеть под балдахином с опущенными бамбуковыми шторами. “Я — словно дух, никто меня не видит”, — радовалась она.

2

Подруги из свиты Химэгими слышали ее разговор с родителями. И вот кто-то из них произнес: “Говорит-то она умно, да только ее развлечения с гусеницами все-таки свидетельствуют в пользу того, что Химэгими не в своем уме. Интересно было бы узнать, как живется нашим товаркам у соседки, что увлекается бабочками”.

И тогда Хёэ сложила:

И как так случилось,

Что прибрела я сюда

Столь бездумно —

Гляжу и гляжу

На гусениц волосатых!

Кодаю со смехом отвечала:

Другие глядят

На бабочек и цветы...

И только я смотрю

На гусениц вонючих.

Завидно мне!

Окружающие засмеялись. Кто-то сказал: “Противно-то как! Брови у Химэгими — точь-в-точь, как у гусеницы”. — “Да-да, а зубы белые — словно у гусеницы, с которой кожу содрали!”.

Сакон же сложила:

Но вот зима придет,

И холода настанут.

Одежды теплой нет,

Но не беда — гусениц

Шкуры спасут от простуды.

“В общем, Химэгими не пропадет”, — добавила Сакон.

Вот так они и болтали, пока какая-то противная дама не услышала их. “Вы, молодежь, несете какую-то чушь! А вот мне как раз кажется, что в вашем преклонении перед бабочками нет ровным образом ничего хорошего. Мне это кажется просто отвратительным. Из вас никто не признает, что бабочка — гусенице родня. Ведь гусеница сбрасывает свой кокон и становится бабочкой. Химэгими хочет сказать только это. И потому ей нравятся гусеницы. Ее строй мыслей следует признать по-настоящему глубоким. Учтите к тому же, что когда бабочка оказывается в ваших руках, на пальцах остается пыльца, а это весьма неприятно. К тому же от прикосновения бабочки можно, говорят, подхватить лихорадку. Что ж в бабочках хорошего?”

Это высказывание вызвало еще больший шум, споры стали еще жарче.

3

Мальчишки, которые смотрели за гусеницами, приносили Химэгими самых отвратительных насекомых, каких только могли сыскать. Она же дарила им разные безделушки, которые им очень нравились. Что до волосатых гусениц, то Химэгими находила их весьма привлекательными, но все-таки ей очень не хватало того, что она не знала про них никаких стихов и преданий. Поэтому она пополняла свое собрание богомолами, улитками и прочим, заставляя мальчишек громко возглашать сложенные про них старинные стихи. Да и сама она была не прочь прочесть какое-нибудь китайское стихотворение, вроде: “На какого врага рога свои точишь, улитка?”1

Химэгими находила, что настоящие имена мальчишек звучат непривлекательно. А потому она нарекала кого Медведкой, кого Кузнечиком... Давая задание, так к ним и обращалась.

4

Слухи о Химэгими множились, люди говорили о ней речи презлые. И вот сыскался человек по имени Уманосукэ, который был приемным сыном некоего высокопоставленного лица. Сам же Уманосукэ был заместителем управителя правым конюшенным двором государя, он отличался смелостью, бесстрашием и красотой. Прослышав про Химэгими, он сказал: “Пусть она говорит про то, как она любит этих тварей, но я все равно устрою так, что она испугается”, И вот Уманосукэ изловчился сделать из роскошного пояса змею, да так сумел, что она у него извивалась. Он положил змею в сумку, которая была расписана под чешую, и отослал Химэгими с такими стихами:

Перед тобой

Готов хоть ползать.

Сердце мое велико —

Словно это

Длиннющее тело.

Не зная, что находится в сумке, девушки доставили посылку Химэгими. “Какая тяжелая!” — приговаривали они. Когда сумку открыли, змея приподняла голову. Девушки завизжали от ужаса. Но сама госпожа преспокойно прочла молитву и сказала: “Эта змея была, возможно, одним из моих родителей в прошлом рождении. Перестаньте вопить!” Отвернувшись в сторону, Химэгими пробормотала: “Что за странность: полагать, что только изящное может представлять собой интерес!” — и придвинула сумку к себе. Химэгими было страшно: она садилась и вставала, всплескивала руками — словно бабочка крыльями, а причитания ее были похожи на стрекотание цикады. Это было так забавно, что девушки разбежались по углам и прыскали от смеха. Но одна из них все-таки догадалась добежать до отца Химэгими и рассказала, что происходит.

“Стыд и позор!” — закричал он. — “Моя дочь в опасности, а вы все разбежались, кто куда!” Схватив меч, он побежал к Химэгими. Но когда он оглядел подарок, то обнаружил, что это всего-навсего ловкая подделка. Взяв змею в руки, он сказал: “Да, видно этот господин весьма неглуп. Он прослышал, как ты увлечена своими тварями и решил подшутить над тобой. Быстренько напиши ему ответ, а змею — выкинь”. С этими словами он покинул Химэгими.

Когда девушки поняли, что имеют дело с глупой проделкой, они не на шутку рассердились. Но все-таки кто-то сказал: “Если не послать ответ, о вас могут плохо подумать”. И потому Химэгими написала письмо — на листе сероватой грубой бумаги. Она не владела скорописью, знаки вышли неуклюжими^2:

Если свиданье

Нам суждено,

Встретимся в райской земле.

Слишком длинен подарок,

Чтоб улечься рядом со мной.

В конце Химэгими приписала: “Так встретимся же в райском саду счастья!”

5

Когда Уманосукэ получил ответ, он подумал: “Что за странное послание!” и решил непременно увидеть Химэгими. Посоветовавшись со своим приятелем, который служил по военному ведомству, они нарядились простолюдинками и отправились к Химэгими, улучив момент, когда ее отца не было дома.

Притаившись у загородки с северной стороны дома, они стали наблюдать за происходящим и увидели каких-то деревенских мальчишек, которые явно что-то искали. Тут один из мальчишек закричал: “Глядите! Вон их сколько на дереве! Вот здорово!” С этими словами он приподнял бамбуковые занавески в комнате Химэгими: “Посмотрите, пожалуйста, — мы нашли замечательных гусениц!”

— Превосходно! Несите их сюда!” — отвечала Химэгими бодрым голосом.

— Их тут никак не собрать. Идите лучше сюда!

И тогда из-за занавесок появилась сама Химэгими. Она стала разглядывать ветки, глаза ее были широко раскрыты. Голова замотана какой-то тряпкой, красивые волосы спутаны — она не успела привести себя в порядок. Брови — черные и густые — были весьма хороши. Ротик — прелестный и очаровательный, но белые зубы оставляли престранное впечатление. Шутники с сожалением решили, что она выглядела бы вполне достойно, если бы употребляла белила. Однако несмотря на неопрятность, в девушке было что-то особенное, весьма изящное и запоминающееся. На Химэгими была короткая накидка с росписью из сверчков, из под которой выглядывал край желтого узорчатого шелка. Белые шаровары дополняли ее наряд.

Желая получше разглядеть гусениц, Химэгими сделала шаг вперед. “Чудесно! Они спасаются здесь от палящего солнца! Ну-ка тащите гусениц сюда, всех до единой!”

Мальчишка затряс дерево — гусеницы так и попадали на землю. Химэгими достала белый веер, испещренный черной тушью иероглифов, — она упражнялась в их написании. “Собери-ка гусениц на веер!” Мальчишка стал подбирать гусениц с земли.

Наши благородные шутники были изумлены: “Как, в доме высокообразованного государственного советника — и вдруг такое творится... Ужасно!”

Тут одна девушка, находившаяся в доме, приметила, что за Химэгими следят и вскрикнула: “Смотрите-ка, какие красавцы из-за забора подглядывают!” Тут Тайфу подумала про себя: “Не иначе, как хозяйка снова своими тварями забавляется. Наверное, кто-то ее заметил! Надо предупредить!” Тайфу застала хозяйку за разборкой гусениц. Тайфу так боялась их, что не стала подходить ближе, а только сказала: “Скорее домой! За вами подглядывают!”

Химэгими же сочла, что Тайфу хочет лишить ее удовольствия и ответила: “Подумаешь! Я ничем постыдным не занимаюсь!” — “Одумайтесь! Уж не думаете ли вы, что я лгу? Там, у изгороди, какие-то благородные молодые люди наблюдают за вами! Уходите скорее, а своими гусеницами можете и дома полюбоваться”.

Химэгими приказала: “Ну что, мой Кузнечик, посмотри-ка, что там творится!”

Мальчишка сбегал к изгороди и доложил: “Правда, подглядывают”.

Тогда Химэгими покидала гусениц в свой широкий рукав и в спешке скрылась за занавеской. Росту Химэгими была не низкого, но и не высокого, густые волосы достигали подола. Она не удосужилась подравнять концы волос, но они были красивы и некоторая небрежность только придавала им очарования.

“Даже менее красивая девушка выглядела бы достойно, если бы она ухаживала за собой и вела себя, как все остальные. Химэгими же красива и благородна. Какая жалость, что при такой внешности она увлекается этими безобразными тварями!” — подумал Уманосукэ.

Сочтя, что возвратиться домой просто так было бы чересчур скучно, он решил дать знать, что был здесь. Поэтому он сорвал стебелек, выжал из него сок и начертал на бумаге:

Увидал твои волосы,

Гусеница ты моя.

Не могу отлепиться —

Словно клеем

Приклеен к силкам.

Он постучал по вееру ладонью, чтобы подозвать мальчика. “Отдай это госпоже”, — велел ему Уманосукэ.

Мальчик доставил послание Тайфу и сказал: “Тот господин велел отдать письмо госпоже”.

Тайфу отнесла письмо Химэгими и сказала: “Удивительно! Все это представление устроил Уманосукэ! Он видел вас, пока вы развлекались с этими противными гусеницами!”

Химэгими слушала ее, слушала, а потом и скажи: “Когда человек занимается чем-то всерьез, стыдиться ему нечего. Кто из тех, кто обитает в этом призрачном мире, живет столь долго, чтобы сметь судить о том, что хорошо, а что — плохо?”

Отвечать хозяйке было бесполезно, а потому девушкам, что были рядом, стало грустно.

В ожидании ответа шутники прождали сколько-то времени, но всех мальчиков заставили вернуться домой. Девушки же только и делали, что повторяли: “Какая жалость!” Но не ответить было бы невежливым, и кто-то из них, жалея кавалеров, послал им такое стихотворение:

Я — не как все,

Потому говорю:

Сердце гусеницы приоткрою,

Только услышав,

Как имя твое.

Тогда Уманосукэ сложил:

Какой мужчина

В этом мире

Достоин твоего волоска?

А потому не стану

Имени открывать!

Шутники рассмеялись — с тем и ушли.

Продолжение — в следующем свитке.

ИГРА В РАКОВИНЫ^3

Девятая луна была на ущербе. Куродо-но Сёсё, сопровождаемый юным слугой, шел по предрассветной улице, подобрав концы своих шаровар. Сгустился утренний туман — никто не видел Куродо. Куродо обронил: “Вот бы найти сейчас какой-нибудь приятный дом, да такой, чтобы и ворота были не заперты...” Не успел он сказать так, как из утопавшего в зелени особняка заслышались слабые звуки цитры-кото. Сердце Куродо забилось быстрее, и он обошел вокруг ограды, пытаясь найти лаз, но глинобитная стена повреждена нигде не была. Куродо подумал в волнении: “Что за дама играет столь превосходно?” И тогда он велел своему слуге, который обладал приятным голосом, прочесть стихотворение:

На рассвете

Звуки цитры

Зачаровали меня...

Остановился —

И дорогу забыл.

Ожидая появления обладательницы цитры, Куродо совсем обмер, но только никто и не подумал выйти к нему и потому он направился дальше. И вскоре очутился возле особняка, перед которым сновали туда-сюда прехорошенькие девочки, куда вбегали юные и взрослые слуги — кто-то бережно держит на поднятых вверх руках прелестные коробочки, у кого-то из широких рукавов торчат очаровательные письма.

Куродо стало любопытно и он, избегая людских глаз, прокрался в сад — встал посреди метелочек густо разросшегося мисканта. И тут увидел спешившую в его направлении прелестную девочку лет восьми-девяти — из-под темно-сливовой верхней накидки виднелась нижняя, бледно-лиловая, в руках — лазуритовый кувшин с ракушками. Куродо наблюдал за ней со смущением, и тут, заметив рукав его одежд, она вскрикнула: “Здесь кто-то есть!”

Застигнутый врасплох Куродо произнес: “Не шуми так! Мне надо с тобой поговорить, поэтому я и спрятался здесь. Подойди-ка поближе!”

“Завтра у нас такое важное дело, мне совсем некогда с вами разговаривать”, — произнесла девочка скороговоркой и совсем было уже собралась убежать, но только любопытство Куродо распалилось, и он сказал: “Чем же это ты так занята? Расскажи мне — и тогда я сумею помочь тебе”. Тут девочка переменила свое намерение скрыться и встала, как вкопанная. “Наша молодая хозяйка Химэгими и ее сводная сестра госпожа Хингаси решили устроить игру в раковины, они собирали их последние несколько месяцев. Хингаси помогают важные придворные дамы — Тайфу и Дзидзю, а Химэгими приходится справляться в одиночку, она очень волнуется. И потому она велела мне найти кого-нибудь, кто отправился бы к ее старшей сестре за подмогой”.

— А можно было бы мне взглянуть хоть в щелочку, что там поделывает твоя госпожа? — спросил Куродо.

— Лучше вы об этом с кем-нибудь другим поговорите. Матушка запрещает мне такие штучки проделывать.

— Что за глупости! Уж я-то умею держать язык за зубами! Выиграет твоя хозяйка или проиграет, зависит целиком от тебя. Ну, так что? Проведи-ка меня поближе.

Девочка забыла про свои опасения: “Хорошо, я согласна. Я придумала, где вам спрятаться. Только поторопитесь, пока не поднялся шум”. С этими словами она отвела его к боковому входу на западной стороне дома — там, где были навалены грудой ширмы.

“Да, попал я в переделку — доверился какой-то девчонке. А что, если меня обнаружат?” — с беспокойством думал Куродо. Всмотревшись в глубь дома, он насчитал там более десятка девушек лет четырнадцати-пятнадцати. Были там и совсем малышки — вроде той, что привела его сюда. Одни раскладывали раковины по ящичкам, другие закрывали их крышками. Было шумно. Затем из-за полога возле бамбуковых занавесок показалась сама Химэгими. Ей было не больше тринадцати лет. Волосы спадали ей на лоб. Она была настолько очаровательна, что казалась существом из какого-то иного мира. Ее накидки представляли собой сочетание багряного, зеленого и лилового цветов. Химэгими подперла щеку рукой и выглядела весьма подавленной. Куродо стало жаль ее.

Тут появился мальчик лет десяти. Одет он был как-то небрежно — накидка окраса опавших листьев, штаны — какого-то неопределенного цвета. Он подошел к мальчику одних с ним лет и показал ему чудесные раковины, которые он извлек из прелестного — чуть меньше коробки для тушечницы — ящичка из сандалового дерева. Мальчик разложил раковины и сказал: “И где я только не был! Весь дворец обошел! Пошел к госпоже Согёдэн и она дала мне вот эту... Дзидзю сказала мне, что Тайфу получила в подарок много раковин от госпожи Фудзицубо... Всех обошел. На обратном пути все беспокоился, как вы тут...” Лицо мальчика покрылось краской смущения.

Услышав слова своего братика, Химэгими огорчилась еще больше. “И зачем только я затеяла эту глупость? Почему из-за этих раковин поднялся такой шум?”

“Почему, почему... У тебя самой ведь ничего не получается! А мать Хингаси, говорят, послала людей к жене самого Внутреннего министра! Ах, если бы была жива наша матушка... Все было бы по-другому”. Мальчик был готов разрыдаться.

Куродо наблюдал за происходящим с сочувствием. Тут его знакомая девочка сказала: “Сюда направляется госпожа Хингаси! Прячьте скорее раковины!” Раковины попрятали в кладовку. Присутствующие расселись с самым невинным выражением на лицах.

Вошла Хингаси. Она была чуть постарше Химэгими. Сочетание цветов ее одежд было выбрано неудачно — ярко-желтый, красный и коричневый. Волосы Хингаси были превосходны и чуть-чуть не достигали пола. Но Куродо показалось, что ее внешность не шла ни в какое сравнение с Химэгими.

Хингаси сказала: “Почему вы не показываете мне тех раковин, которые добыл младший брат Химэгими? Вообще-то мы договорились не предпринимать ничего заранее, и я твердо держалась этого, не приготовила ни одной. Теперь полагаю, что была неправа. Может быть, все-таки дадите мне несколько раковин, тех, что покрасивее?”

Куродо был неприятно удивлен ее оскорбительным тоном и решил, что должен помочь Химэгими.

Химэгими сказала: “Мы тоже ничего не предпринимали. Мне непонятно, о чем это вы говорите?” При этом она сидела совершенно неподвижно — Куродо еще раз оценил ее красоту.

Хингаси огляделась вокруг и ушла.

Знакомица Куродо, окруженная несколькими девочками, уселась прямо напротив Куродо и начала молиться: “О “Сутра Каннон”, которой поклонялась матушка! Сделай так, чтобы моя госпожа победила!” Куродо при этом ощущал себя статуей Каннон. Он боялся, что девочка помянет в молитве и его самого, но только остальные девушки вдруг повскакивали и скрылись, кто куда. Куродо вздохнул с облегчением и тихонечко прочел:

Плачут и плачут:

Раковин нет.

Волны катят,

Сердце мое несут

Прямо в ваши объятья.

Тут одна из девочек сказала: “Слышите? Кто-то спешит нам на помощь!”

Другая спросила: “Кто там?”

— Это сама Каннон!

— Вот радость-то! Надо Химэгими сказать! Радость радостью, но только девочки от страха разбежались.

Куродо забеспокоился, поскольку глупое стихотворение могло выдать его. Однако девочки подбежали к Химэгими и сказали только следующее: мы молились о том-то и о том-то и тут нам был голос Каннон — такой-то и такой-то.

Химэгими весьма обрадовалась и спросила: “В самом деле? Сама Каннон обещалась помощь? Даже страшно как-то!” Тут вся ее печаль куда-то улетучилась, глаза заблестели — хороша!

Девочки говорили так забавно: “А что, если Каннон свою доброту окажет, и раковины так и станут с потолка падать!”

Куродо решил было немедленно возвратиться домой и придумать нечто такое, что могло бы помочь Химэгими победить, но при свете дня он не мог сделать этого без опасности быть обнаруженным, и потому ему пришлось провести в своем укрытии целый день. И только когда стало смеркаться, он незаметно исчез.

Вернувшись домой, Куродо взял имевшийся у него великолепный макет извилистого морского берега, сделал в песке углубление и поставил в него чудесную коробочку, наполнив ее самыми разнообразными ракушками. Поверх них он положил створки раковин, сделанные из золота и серебра. После этого он начертал мелкими знаками:

Если доверитесь

Волнам синим,

Подойдите поближе:

Увидите сердце мое,

Что раковинами полно.

Привязав стихотворение к своей посылке, Куродо вручил его юному слуге. Они прибыли к дому Химэгими еще перед рассветом. К ним выбежала давешняя девочка. Весьма довольный своей придумкой, Куродо сказал: “Я не обманул тебя и пришел на помощь!” С этими словами он достал из-за пазухи изумительную коробочку и продолжал: “Никому не говори, откуда она взялась. Положи ее вместе с другими. Но ты должна мне предоставить возможность увидеть, что случится сегодня”.

Девочка радовалась безмерно. “Спрячьтесь в том же месте, что и вчера. Никто вас там не увидит”. Оставив подарок у южной лестницы, Куродо проследовал в свое укрытие. Он увидел два десятка девушек в праздничных одеждах. Когда они подняли деревянные решетки перед окнами, то увидели подарок. “Откуда это? Откуда?” Кто-то сказал: “Это не дело рук человеческих! Это вчерашняя Каннон послала нам подарок! Вот ведь добрая какая!”

Они кричали так радостно и так громко, что Куродо наблюдал за происходящим с нескрываемым удовольствием.

КОММЕНТАРИИ

1 Цитата из стихотворения Бо Цзюйи (772-846)

2 В оригинале сказано, что стихи были написаны не знаками хираганы, приличествующими поэтическому посланию, а знаками катаканы, которая использовалась в официальных документах.

3 В рассказе не описывается процесс игры, но из контекста понятно, что речь идет о состязании, в котором побеждает тот, кто предъявит более красивые раковины и оформительские проекты (например, упоминаемый в рассказе макет морского побережья).

ЯПОНСКАЯ НОВЕЛЛА XIV-XV век

СИНТОСЮ

ОБ ОСНОВАНИИ ЗЕРКАЛЬНОГО ХРАМА

1

Расскажу об основании Зеркального храма. Во времена правления двадцать первого государя Анко^1 в горной деревне Ямагата, что в уезде Асака, который был одним из пятидесяти четырех уездов провинции Муцу, жило крестьян более шестидесяти человек. И вот выбрали они среди себя старика посметливее и отправили его в столицу, чтобы налог доставить. И был этот человек очень умен. Доставив же управляющему именьем все, как полагается, собрался старик возвращаться домой.

Вот стоит он на Четвертой улице, думает, каких бы ему гостинцев домой привезти. И тут видит, что в одной лавке зеркало выставлено. Спрашивает тогда: “А это что еще за штука? И что там за старик виден? Лет пятьдесят пять, пожалуй, ему будет”.

Лавочник же тогда подумал: вот деревенщина-то, даже зеркала никогда не видел, продам-ка я ему его с обманом. И говорит старику: “Это такая драгоценная вещь, в которой сама великая богиня Аматэрасу отражалась. И бог небесный Осихомими ей это зеркало преподнес. Очень вещь драгоценная. И во дворце государевом такое же висит — охраняет его. И во всех землях точно такое же зеркало перед божествами в святилищах для защиты провинций выставлены. Женушке вашей лучше всего будет такое ясное зеркало подарить, которое “зеркалом небесной пещеры”2 называют. Размером-то оно небольшое, но только благодаря ему разные диковинки увидеть можно. Пойдемте-ка вместе, сами сейчас и увидите. Только уговор такой — в зеркало смотри, а ни на что другое не отвлекайся”.

“Вот это то, что надо!” — подумал старик, и они отправились вместе с лавочником гулять по городу.

Взял торговец зеркало с собой, стал по городу водить и показывать старику в зеркале такие мастерские, где и доспехи делают, и луки, и мечи, и упряжь конскую, и шелк ткут. И даже экипаж самого государя повстречать на пути случилось.

И все это время держал торговец перед стариком зеркало и с видом важным дорогу прокладывал — самураев распихивал, аристократов разных, а уж о простолюдинах и говорить нечего. Показал старику и отправлявшихся на поклонение придворных дам в дорогих нарядах, и дома разные и свиту государеву. А после и говорит: “Приедешь к себе в деревню и вот на все эти чудеса полюбоваться сможешь. Вот здорово-то! Ладно, хватит, а то я уже вам и так слишком много напоказывал”.

И вот вернулись они в лавку. Смотрит пристально старик на зеркало и говорит: “Очень замечательные сокровища видел. Покупаю! Только сначала хочу спросить: а отойдет ли мне вместе с зеркалом все то, что ты мне показал? Ну, там золото с серебром, одежды, лошади, экипажи, повозки?”

“Само собой”, — отвечал лавочник. А повременив несколько, осведомился: “Вот вы зеркальце купить надумали, а денег-то у вас сколько будет?”

“У меня золотого песку с собой сто пятьдесят мер”, — отвечает старик.

У лавочника аж дух перехватило. Цена этому зеркалу — сто пятьдесят монет, ну от силы двести, а тут такие сокровища дают! Очень он обрадовался, да только решил еще разок старика ошельмовать. И говорит будто бы с обидой: “Я-то думал... Да если я это зеркало хоть за полцены отдам, все равно тебе денег не хватит”.

Огорчился тогда старик: “Нет у меня таких денег”. И собрался было уходить, да только лавочнику уж так не хотелось его без покупки отпускать. А потому окликнул он старика: “Может, у вашего друга какого-нибудь деньжонок хоть немного сыщется? Сложите со своими, тогда и продам”.

“Это ты хорошо придумал, погоди только немного”, — ответил старик и вернулся в дом, где он останавливался на ночлег. Там он вытряс у своего приятеля последнее и стало у него теперь двести шестьдесят мер золота.

Радости лавочника не было предела: “Хорошо, очень хорошо! Жаль, что даже на полцены денег не хватает, но я добрый, забирай зеркало. Только с уговором: по дороге домой в него не смотри и чужим людям не показывай. В мешочек шелковый тебе его кладу, повесь на шею, да так и иди”.

2

Очень старик своей покупкой утешался. Как и было ему велено, повесил на шею зеркало и заспешил из столицы в деревню. Быстро дошел, подходит к своему дому и громко так говорит: “К вам гости важные пожаловали, стелите циновки немедленно”.

Обрадовалась жена мужу, циновки постелила, усадила. Тут достает хозяин зеркало, на циновку его ставит, смотрит — а в нем ни сокровищ не видать, ни людей знатных. “Что-то здесь не так!” — думает. Пригляделся получше — а там только старик какой-то — лет пятьдесят пять ему будет. И больше ничего. Посмотрела жена — видит старуху пятидесятилетнюю. Тут она — в слезы: “Что ж ты делаешь? Пока я здесь тебя ждала-дожидалась, ты себе подругу нашел?”

Рассердилась, разгневалась, плачет.

Стали трое их сыновей в зеркало по очереди заглядывать — видят мужчин крепких. Стали их жены в зеркало смотреть — увидали молодок. И тоже подумали, что мужья им замену нашли и в один голос заплакали.

Тут приходит к ним одна монашенка. Посмотрела, что там творится, и говорит: “Эй, люди, да что вы в самом деле? Нечего плакать! Эта вещь зеркалом зовется, кто в него посмотрит, тот и отражается. Так что каждый из вас самого себя в зеркале увидел. Когда-то у хозяина лицо было молодое, да только потом отдал он его своим сыновьям. Вот он теперь таким страшным и сделался. И хозяйка тоже была когда-то красива, да только дети ее всю красоту на себя забрали — старухой сделалась, волосы — седые, спина — сгорбилась. В этом мире все так и бывает, да только мало кто о том задумывается. А потому даны вам знаки, чтобы помнили о мире ином, ибо все там будем. А если в зеркало смотреться, будешь видеть-удивляться, как твой облик меняется. Тем зеркало и драгоценно: сразу же о смерти вспоминаешь, хочешь перерождение получше получить. Так что зеркало — это такое сокровище — заставляет о будущем задуматься”.

Кончила монахиня говорить, а старик слезами залился. “Да все сокровища в мире с этим зеркалом не сравнятся! Потому что теперь мы увидели, как состарились. И только зеркало подало нам знак, что скоро придет за нами посланец из того мира. Это зеркало — словно монах премудрый, что наставляет на путь истины и Будды”.

Так сказал старик, а потом вскорости отстроил молельню и повесил в алтаре это самое зеркало. Время от времени смотрел в него и плакал. Поплакав, снова смотрелся. А после принял постриг, стал имя будды Амиды возглашать, никогда не ленился. Когда пробил его смертный час, умер с сердцем незамутненным, достойно скончался. И стали они с женой божествами, стали людям этого мира помощь всяческую оказывать.

А сейчас та молельня Зеркальным храмом зовется, а зеркало тамошнее весь уезд Асака охраняет. Это зеркало божеством оборачивается, людям всех восьми провинций востока страны является.

Купил зеркало чистосердечный старик, заплатив за него песка золотого несметно. И стал благодаря ему божеством на вечные времена, многим людям помощь оказал. И сейчас зеркало в святилище пребывает, хранят его люди и поклоняются.

КОММЕНТАРИИ

1453-456

2 Имеется в виду то зеркало, с помощью которого выманивали Аматэрасу, когда она скрылась в пещере.

ОТОГИ-ДЗОСИ

ВЫХОД В МОРЕ

Там, где сейчас располагается город Камакура, раньше было большое болото, сделаешь шаг, и все на три тё вокруг качается. Главный управляющий этих земель, Вада Хатакэяма, приказал однажды вырубить камни, мотыгами сравнять высокое место и засыпать большое болото. Пространство разделено на три части: восемь миров вверху, восемь миров в середине и восемь миров внизу. Восемь верхних миров — горы, восемь срединных миров — селения людей, восемь нижних миров — моря. В самом высоком из восьми верхних миров поклоняются хранителю рода Гэндзи, святому бодхисаттве Хатиману. Восемь средних миров, селений людей, это семь долин Камакуры. Они все разные, эти долины.

Всю землю ароматом напоив

Цветет весной долина слив

За нею, взоры наши веселя,

Соседняя земля.

Так летом освежает зелени покров

В долине вееров.

Нам осень дарит чудные картины

Долины коммелины.

Когда идешь, видна издалека

Долина тростника.

Вся белая зимою нам дана

Подснежная страна.

И не волнуют краткой жизни страхи

В долине черепахи.

Если посмотреть вдаль, в открытое море, там корабли поднимают паруса — это мыс Инамура. Мыс Иисима тянется к острову Эносима. Этот остров называют еще Дворцом Хорай^2, но и это название он превосходит, потому так и назван. У всех, кто совершает паломничество на этот остров, желания всегда сбываются. Там постоянно звучат удары барабанов, взлетают над головой танцовщиц рукава одежд под похожие на шелест ветра голоса колокольчиков, успокаивают провидение священные звуки кагура^3.

То было радостное время: Ёритомо, прибыв в столицу, сделал подношения Большому Будде^4. Он получил чин удайсё — правого генерала. Десять человек получили чины в Ведомстве дворцовой охраны, десять — в Ведомстве привратной охраны, двадцать были взяты на государственную службу. Всем верным людям было оказано доверие. Среди пожалованных чином в Ведомстве привратной охраны был Кадзивара Кагэтоки, он уступил чин своему старшему сыну по имени Гэнда. Будучи удостоенным чина, Гэнда немедленно вернулся в провинцию, и чтобы объявить о милости, созвал всех крупных и мелких владетелей. Для начала, как первую забаву, он замыслил соорудить гору Хорай. Внутрь горы влили вино Сладчайшая роса, называющееся еще эликсиром бессмертия, к серебряному шесту прикрепили золотое ведро и стали черпать вино журавлем. В этом напитке заключена добродетельная сила. Даже дальние сблизились, а близкие стали еще теснее. Бродящие по свету, не имеющие поддержки странники, и те, осмелев, вкусили добродетельной силы вина. На горе Хорай госпожа Ли добавляла в это вино мандарины, говению сладкую, каштаны и торрею, вкус его был подобен сладкому вкусу молока. “Вот уж истинно, напиток бессмертия”, — говорили все, все больше пьянея.

На второй день в качестве забавы было доставлено множество закусок к вину, были подобраны “тонущее благовоние”, животный мускус, доспехи, набрюшники, длинные и короткие мечи, множество прославленных скакунов — и были преподнесены каждому по его вкусу.

В качестве забавы третьего дня было предложено совершить паломничество на остров Эносима, выйти в море. Милостиво изволили присоединиться супруга Ёритомо и супруги других господ, поплыли все вместе.

Корабль украсили, поставив высокие подмостки, перекинули помост из красного сандалового дерева и китайской айвы, отполировали перила и луковки на колонках, подмостки застлали узорчатой тканью, а когда еще опустили парчовый с цветными бумажными шнурами занавес, то стали сомневаться: не рай ли это — Чистая земля — появился на поверхности воды и покачивается в бухте на ветру. Было известно, что должен исполняться поздравительный танец, поэтому нужны были музыканты. Господин Титибу Рокуро играл на флейте, Наганума Горо играл на тобёси, Кадзивара Гэнда — на большом барабане. За бамбуковой шторой на трех бива, двух кото и на семиструнном кото^6 изволили играть дамы. На одной из бива играла супруга господина Ходзё, супруга Кадзуса Сукэ играла на японском кото^7. Каждый музыкант чрезвычайно искусно владел своим инструментом. Среди танцующих на подмостках тиго^8 был второй сын господина Титибу по имени Фудзииси, ему было тринадцать лет и он был известен своим воспитанием. Слева вышли Такасака и Цурувака, всего участвовало восемнадцать мальчиков-послушников. Они разделились по девять человек и исполняли левые и правые танцы^9. Все они были искусными танцорами. Они исполнили один танец из “Царя драконов”, крадущиеся шаги из “Гэндзюраку”, из “Бато” — танец под звук барабана, из “Ринтаиха” — танец с вытянутой рукой, из “Которисё” — танец крыльев. Никто не пропустил ни одной мелодии. Танцы длились три дня и три ночи. Били в барабаны, играли на флейтах, танцевали, это было воистину представление, достойное бодхисаттв. Небожители спустились с небес, морские драконы поднялись из глубин и кружили вокруг корабля. Все, кто видел это и слышал, были в восхищении.

Вы, читатели, при получении ранга, устройте то же в своих провинциях.

ГЭНДЗИ-ОБЕЗЬЯНА

Случилось это давно. Тогда в провинции Исэ на побережье Акоги жил торговец сельдью. Его настоящее имя было Эбина Рокуродзаэмон, и был он самураем из Канто. Его жена умерла, а единственную дочь он выдал за Гэндзи-обезьяну, который служил у него в то время. После этого он передал ведение дел зятю, а сам ушел в столицу, сбрил волосы, стал называться Эбина Намидабуцу и сделался известным отшельником. Его принимали даже в домах даймё и аристократов. Однажды его зять, Гэндзи-обезьяна, торговец сельдью, приехал в столицу. Он стал торговать на улицах Киото, покрикивая: “Эй, подходи, покупай сельдь-иваси! Беги, не жалей ноги, лучшая сельдь-иваси у Гэндзи-обезьяны из Исэ с побережья Акоги!” Услышав это, люди восклицали: “Да, занятный торговец!” — и покупали его товар.

Торговля у Гэндзи-обезьяны шла хорошо, и скоро он разбогател. Однажды Гэндзи-обезьяна шел по мосту Годзё — Пятой улицы, как всегда расхваливая свою сельдь.

Вдруг ему навстречу попался легкий крытый паланкин. Ветер с реки дул довольно сильный, порыв ветра приподнял бамбуковую штору, и в этот просвет Гэндзи на мгновение увидел красавицу, и тут же в нее влюбился. Время шло, но он не мог забыть ее, его душа томилась. На рассвете он шел на мост Годзё, и оставался там дотемна. Его больше не интересовала торговля. Как-то вечером, ложась спать, он вспомнил стихотворение:

Нет боле никого,

Кто б так страдал,

как я, —

считала я, а вот —

здесь под водой еще...10

Он сложил:

Я знаю: с тобою

Нам свидеться вновь суждено

Покуда мы живы.

Иначе зачем существует

Влюбленных связующий бог!

Гэндзи заболел, да так сильно, что было непонятно, останется ли он в живых. Об этом прослышал Намидабуцу. Он пришел к Гэндзи, увидел, в каком тот жалком состоянии и сказал сердечно:

— Обычно, когда человек болен, чередуются озноб и жар, болит все тело. Но по твоему лицу я вижу, что дело тут в другом: тебя мучает какая-то мысль. Это недуг, который ты должен победить сам.

Гэндзи-обезьяна подумал, что Намидабуцу — человек изобретательный, и если ему все рассказать, он сможет подсказать какой-нибудь выход.

— Мы ведь с вами родственники. Стыдно в этом признаться, но я ведь могу умереть, так никому и не открывшись, это меня погубит. Меня неожиданно сразила болезнь, которая зовется любовью. Как-то я шел, неся на плечах корзины с сельдью, по мосту Годзё и повстречал там паланкин. С того мгновенья, как я увидел красавицу в паланкине мне редко удается забыться хоть на миг, — сказал Гэндзи-обезьяна, преодолевая стыд.

Нами выслушал и расхохотался:

— До сих пор никогда не слышал о том, чтобы торговец рыбой влюбился! Ни в коем случае нельзя, чтобы об этом стало известно.

Гэндзи-обезьяна обиделся:

— Не ожидал от вас таких слов! А если вы не знаете, как торговец рыбой влюбился, то слушайте.

Один человек приехал в столицу с побережья Катата, что в Оми, торговать серебряными карасями. Однажды он принес рыбу в императорский дворец, чтобы продать там. Только поднял глаза, как увидел прекрасную даму, которую называли во дворце госпожой из Имадэгава. Торговец растерялся, но быстро совладал с собой и обратился к служанке, сопровождавшей госпожу: “Я низкий человек, мне не подобает обращаться к вам с просьбой, и все же: мне хотелось бы поднести госпоже Имадэгава рыбу. Соблаговолите взять ее у меня, приготовьте и поднесите госпоже. Я буду вам несказанно благодарен”. Госпожа Имадэгава, услышав его слова, подумала: “Как странно, но у этого простого человека, кажется, благородная душа!” Когда карася стали готовить, в нем нашли записку, написанную мелкими знаками. Госпожа прочла, и прониклась любовью и благодарностью к торговцу, и несмотря на разницу в рангах, дала любовную клятву этому торговцу рыбой, потому что в стихотворении она прочла его душу.

Когда-то в Катата

Был пойман чудесный карась.

Вот в листья завернут

Он будет теперь запечен,

А в нем драгоценность: письмо.

Ну, разве не рыба была всему причиной! Нами выслушал историю и сказал:

— Да уж, ты мастак давать примеры! Но, согласись, любовь возникает, только когда как следует рассмотришь женщину. Ну что это за любовь, когда видел ее лишь мельком!

Гэндзи-обезьяна ответил:

— Я не первый, кто влюбился с первого взгляда, есть тому примеры. Принц Гэндзи любил Нёсан-но мия, но вдруг перестал о ней думать и отдал свое сердце Аоино-уэ. Все, что случилось, было неожиданным. Однажды вечером Гэндзи прибыл в экипаже во дворец, поиграть в мяч. Приехал и Касиваги-но Эмонноками. Нёсан-но мия сидела за бамбуковой шторой, наблюдая за игрой. В какой-то момент ее любимая кошечка, которая была привязана красным шнурком, вдруг выскочила на площадку для игры. Натянувшийся шнурок приподнял штору. Эмонноками бросил всего один взгляд на Нёсан-но мия, но его сердце замерло. Его любовное послание было подобно дуновению ветра, и он получил ответ, сердца этих двоих были отданы друг другу и потом у них родился ребенок. Когда Гэндзи увидел младенца, он сочинил:

Кем и когда

Сюда было брошено семя —

Станут люди пытать,

И что им ответит сосна,

На утесе пустившая корни?12

После этого Гэндзи перестал посещать Нёсан-но мия, и она стала монахиней. А Эмонноками вскоре умер, должно быть, причиной смерти была эта любовь. Вот, что рассказывается в “Гэндзи моногатари” .

Мало того, есть и другие примеры.

Однажды в заливе Нанива по случаю завершения строительства моста Ватанабэ служили молебен. Саэмон Морито возглавлял эту церемонию. Собралась целая толпа знатных и простых людей, все слушали молебен. И вдруг одинокая лодка в форме хижины с крышей из мисканта подплыла к месту церемонии. Неожиданно сильный порыв ветра с залива приподнял низ бамбуковой шторы, Морито лишь мельком увидел красавицу за шторой и влюбился. Он не вернулся в столицу после молебна, а сразу же отправился на гору Отокояма и произнес там такую молитву: “О, божество, укажи мне, где находится та, что встретилась мне в заливе Нанива!” Хатиман милостиво изволил предстать у его изголовья: “Та, которую ты полюбил, — дочь женщины по имени Ама Годзэн из Тоба, зовут ее Тэннё, она жена Саэмона из Ватанабэ”, — так открыл Хатиман. Морито проснулся. Он пошел и встал на колени у ворот дома Ама Годзэн в Тоба. Ама Годзэн увидела его и спросила:

— Откуда вы, что за человек? Почему вы стоите на коленях в воротах моего дома?

— Дело тут вот в чем. Пусть стыдно об этом говорить, но если промолчу, то это станет для меня преградой на пути к Желтому источнику^14. Поэтому я откроюсь вам. Недавно во время молебна на мосту Нанива я случайно мельком увидел вашу дочь Тэннё. Я и хотел бы забыть ее, да не могу. Поэтому я решил остаться у ворот в надежде, что смогу вновь ее увидеть.

Потом он добавил:

— Если я умру раньше, передайте Тэннё то, что я сказал. Ама Годзэн пришла в ужас от его слов. Этот человек постоянно томится о ее дочери! Если она ответит на его любовь, то пойдет против закона добродетельной женщины, а если он умрет, и она будет тому причиной, тогда ее ждет вечное раскаяние.

Что теперь делать? Помогать людям — таков завет Будды, решила Ама Годзэн, она послала за Тэннё, сказав, что простудилась, и попросила, чтобы та обязательно приехала. Ама Годзэн потихоньку провела Морито в комнату, куда вскоре вошла и Тэннё. Морито был как во сне. Он подробно рассказал Тэннё все с самого начала. Тэннё выслушала его. Ей хотелось растаять, как тает роса на лепестках вьюнка. Она мучительно решала, что ей делать: если поступить так, как говорит мать, значит пойти против законов добродетельной женщины, ну, а если пренебречь материнским советом, значит нарушить дочернюю почтительность.

Обдумав все это, она сказала так:

— Послушайте, что я вам скажу, господин Морито. Если вы и вправду отдали мне свое сердце, то убейте моего мужа Саэмона. После того, как вы это сделаете, я дам вам клятву на две жизни. Если мы с вами однажды разделим ложе, думаю, вам будет этого мало, вы будете по-прежнему думать обо мне. Я же, обманывая Саэмона и отдаваясь вам, перестану быть честной женщиной. Только когда вы убьете мужа, я с легким сердцем смогу дать вам любовную клятву.

Она говорила нежно, и Морито обрадовался:

— Так значит, если я убью Саэмона, ты будешь принадлежать мне? Я согласен. Но как мне его убить?

Тэннё ответила:

— Я напою его сакэ. Когда он пьяный уснет, вы потихоньку проберетесь в комнату и убьете его.

На том и сговорились. Тэннё вернулась домой. В унынии она все повторяла: “Нет, нет, я всегда буду тебе верна!”

Саэмону было как-то не по себе.

— Ну, как там Ама Годзэн? Должно быть простудилась? Всегда как-то грустно и на душе не спокойно в этот сезон дождей. Да еще кукушка то и дело кукует. Давай-ка мы с тобой развлечемся.

Они приготовили разных закусок, обмениваясь чарками вина. Когда настала ночь, они улеглись рукав к рукаву в полном согласии. Саэмон, опьяненный сакэ, заснул, ничего не подозревая. Тогда Тэннё потихоньку встала, взяла косодэ Саэмона, надела его на себя и улеглась, будто она — Саэмон. Морито, как они условились, потихоньку проник из темноты, осмотрел комнату, слабо освещенную масляным светильником. Кажется, вон заснул Саэмон, пьяный, ничего не подозревая... Морито вытащил меч, отрубил голову взял ее, считая, что это голова Саэмона, и крадучись, вернулся к себе.

Тем временем Саэмон, муж Тэннё, проснулся, осмотрелся, и не увидев Тэннё, удивился. Он прошел в другую комнату, и увидел там мертвую Тэннё, залитую кровью. Охваченный горем, Саэмон обнял ее труп: “Тэннё, ты ли это? Кто мог такое сделать! Если бы я мог предвидеть, такого горя никогда не случилось бы! Что это, сон или явь?!” Саэмон плакал от тоски и горя.

Весть о случившемся дошла до Морито. Что это значит? Ведь он убил Саэмона, а все говорят о Тэннё. Неужели такова небесная кара? Нет, он не мог и представить, что убил Тэннё. Он посмотрел на голову, сомнений не было, это была голова Тэннё. Как он мог позволить Тэннё обмануть себя! Морито хотел тут же вспороть себе живот, но тут ему в голову пришла мысль о муже Тэннё Саэмоне: что сейчас происходит у того в душе.

Морито решил умереть, но так, чтобы его убил Саэмон собственной рукой. Морито взял голову Тэннё и отправился к Саэмону.

— Господин Саэмон, выслушайте меня спокойно. Это я убил Тэннё, своими руками. Как это вышло... Недавно, во время молебна на мосту Нанива, я лишь мельком увидел Тэннё и влюбился. Потом мне удалось с ней поговорить. Я сказал: “Раздели со мной изголовье один раз, а если не согласишься, ты станешь причиной моей смерти. Пусть жизнью следует дорожить, я умру прямо здесь”. А Тэннё ответила: “Если я вам отдамся, я нарушу супружескую верность, а если отвечу "нет", то стану причиной людской злобы и смерти, ведь вы сказали, что тут же умрете. Не знаю, что мне делать. У меня есть муж, как я могу принадлежать вам? Вот если вы убьете моего мужа Саэмона, то тогда мы сможем дать друг другу клятву супругов”. И я поверил ей. Я считал, что убиваю вас. Как ужасно, что я позволил ей обмануть себя! Скорее отрубите мне голову, а когда будете служить заупокойную службу по Тэннё, пусть погаснет в вас пламя ненависти ко мне, которое сейчас горит в вашей груди!

Морито наклонил голову и ждал удара. Саэмон в страшном гневе был уже готов снести ему голову, но, уже замахнувшись, передумал.

— Господин Морито, даже если я отрублю вам голову, Тэннё все равно не вернется ко мне, ведь она уже ушла к Желтому источнику. И кто, если не мы станем молиться о ее будущей жизни, кто ее спасет?!

Обнаженным мечом Саэмон срезал пучок волос со своей головы, переоделся в черную монашескую рясу и стал молиться о Тэннё. Морито тоже срезал пучок своих волос, сказал, что станет молиться о просветлении Тэннё и тоже стал монахом. Морито было тогда девятнадцать лет, Саэмону — двадцать, он взял имя Монсё. Морито стал зваться Монкаку, и позже стал знаменитым монахом.1

Ну, разве не любовь с первого взгляда здесь причина всего?

Нами выслушал.

— Что ж, ты и вправду привел хорошие примеры, но то была любовь, когда известно, кто женщина, где живет. А твоя любовь? Ты ведь даже не знаешь, кто она. И где живет, тоже не знаешь. Может, та женщина просто заблудилась, и случайно оказалась на мосту Годзё. Искать женщину, которую мельком видел через приподнявшуюся штору, все равно, что кинжалом колоть воздух. Пустота! Ничто! Вот какова твоя любовь.

На эти слова Нами Гэндзи-обезьяна ответил:

— Я расспросил у людей, и узнал, что красавицу зовут Кэйга, она из квартала к востоку от Годзё.

— Известнейшая в столице куртизанка! — воскликнул Нами. — Когда заходит солнце, эта женщина сверкает как пламя, поэтому ее зовут Кэйга — Огонек-светлячок. Кэйга и пишется двумя иероглифами “светлячок” и “огонь”. Ты еще мог бы как-нибудь добиться этой женщины, если бы она была дочерью придворного или даже принца крови. Но признанная куртизанка! Да она ни к кому не пойдет, только к даймё, или к знатному самураю. А ты здесь всем известен как торговец сельдью. Как же тебе помочь? Придется тебе изобразить из себя даймё!

Гэндзи-обезьяна почтительно поклонился.

— Я и сам так думал.

— Выдать тебя за кого-нибудь из даймё ближайших провинций будет трудновато. Буэй, Хосокава, Хатакэяма, Иссики, Акамацу, Токи, Сасаки, — все они слишком хорошо известны. А вот господин судья Уцуномия... Он до сих пор еще не приезжал в столицу, и я слышал, что должен в скором времени прибыть. Это твой шанс. Попробуем выдать тебя за Уцуномия!

— Согласен с вами, — сказал Гэндзи-обезьяна. — Кстати, среди слуг господина Уцуномия у меня есть родственник, так что я смогу узнать привычки этого господина.

— Что ж, решено, — сказал Нами. — Теперь вот что, такой даймё как Уцуномия, он ведь настоящий господин, он не может приехать без множества людей, всяких там пажей, мальчиков, слуг, старших слуг.

— Не беспокойтесь об этом. У нас в гильдии торговцев сельдью человек двести-триста. Я их всех созову и попрошу изобразить из себя и моих самураев, и слуг. А мой сосед, он с востока, по имени Рокудзаэмон, настоящий красавец, он будет главным вассалом.

— Отлично! — решил Нами.

Прежде всего Гэндзи-обезьяна пошел на Пятую улицу и рассказал там, что слышал, будто господин Уцуномия едет в столицу, что он уже совсем недалеко — остановился в горах Кагамимори в Оми.

Слух о приезде Уцуномия, крупного даймё, тут же распространился. Столичные куртизанки считали, что, несомненно, он их посетит, поэтому украшали свои гостиные и с нетерпением ждали. Прошло дня два-три. Гэндзи-обезьяна рассказал на Пятой улице, что будто бы господин Уцуномия уже прибыл в столицу и утром уже был принят сёгуном. И этот слух тоже быстро разлетелся.

Нами отправился в дом, где работала Кэйга. Хозяин вышел его встретить.

— Что вас привело? Вы ведь здесь редкий гость. Что вам угодно? Может, вы просто заблудились?

Тут высыпали с десяток молодых девушек, предлагая чарки с вином. Хозяин спросил:

— Не знаете, правда ли, ходят слухи, будто господин Уцуномия в столице. Так это?

— Как раз поэтому я здесь. Мы с ним встречались в Канто, и он, конечно, будет моим гостем. Это совершенно точно, что он приезжает в столицу. Его приезд — неофициальный, ему нужно будет пристанище, вот я и хочу пригласить его к вам, сюда. Вы все приготовьте, украсьте гостиную, выставьте разные угощения, он ведь большой военачальник, с ним будут слуги, молодые самураи, оруженосцы, вообще вассалы. Соорудите для них временные постройки. Да получше готовьте угощения, будет много гостей, и всем захочется развлечься. Хозяин ответил:

— Конечно, конечно, все сделаю. Осмелюсь спросить вас, господин Нами, кого из женщин пожелаете пригласить. Посмотрите всех и выберите, пожалуйста.

Вышли примерно тридцать женщин. Нами взглянул на них, каждая — красавица. Он выбрал десятерых. В этот момент у ворот показался всадник лет двадцати двух-двадцати трех, он сидел верхом на лошади золотистой масти, в лакированном седле с рисунком, покрытом золотым порошком, в руке он держал лук некрашеного дерева, из колчана на поясе вытаскивал стрелы, собираясь подстрелить собак у забора. Всадник повернул лошадь и тут Нами воскликнул:

— Боже, это же господин Уцуномия!

Все выбежали посмотреть. Тот самый Уцуномия! Нами заговорил:

— Как же это! Как же это! Хозяин, не обижайтесь, позвольте мне самому встретить его, — с этими словами он взял стремя и мнимый Уцуномия, дрожа от страха, слез с лошади.

— Помните, мы с вами говорили, хотели обсудить мой неофициальный визит. Но тут дела... Меня неожиданно пригласил сёгун. Я так хотел с вами встретиться, но пару дней назад, я должен был быть у сёгуна. Я прошу прощения, что еще не был у вас. Я непременно навещу вас дома.

Уцуномия хотел снова забраться на лошадь, но тут появилась Кэйга, Усугумо, Харусамэ и еще с десяток куртизанок:

— Что вы, это невозможно! Только появились и тут же собираетесь нас оставить!

Они вцепились в рукава Уцуномии и потащили его в дом. Делая вид, что сопротивляется, Уцуномия вошел в гостиную. Только сейчас Уцуномия понял, как стыдно то, что он сейчас делает, он не ожидал ничего подобного. Как бы ему хотелось сейчас оказаться на месте какого-нибудь торговца сельдью на улице столицы! Ему было даже страшно представить, что еще могло быть у Нами на уме.

Хозяин внимательно наблюдал за Уцуномией, и решил, что хотя тот был самураем из далёкой провинции, но все же он хорошо сложен, и вполне походит на столичного жителя. Хозяин поставил черную лаковую чарку на лаковый, покрытый золотой пылью поднос.

— Господин Уцуномия, выпейте чарку. А если желаете какую-нибудь из девушек — передайте чарку ей.

Уцуномия взял полную чарку и осмотрелся. Которая из девушек Кэйга, та, что иссушила его сердце? Все куртизанки были так же красивы, как Кэйга. Конечно, он-то влюблен в Кэйгу, но девушек так много, и каждая из них кажется той самой. “Наверняка, протяну чарку, и ошибусь. А если уж ошибусь, передавая чарку, точно стану всеобщим посмешищем!” Расстроенный этой мыслью, он посматривал то на одну девушку, то на другую, и в конце концов протянул чарку той, что была самой уверенной из всех куртизанок. И это оказалась Кэйга. Кэйга с интересом взглянула на него.

— Восхитительная чарка, не правда ли, — сказала она, подняв чарку и несколько раз повернув ее.

Остальные девушки с завистью смотрели на Кэйгу, некоторые вышли из комнаты, а те, что остались, стали на все лады расхваливать Кэйгу.

В это время Нами сказал:

— Господин Уцуномия, когда темнеет, на улицах столицы неспокойно, не желаете ли направиться к себе, а уж завтра снова прийти сюда.

— И вправду, я так много выпил сакэ, что забыл о времени, пора уходить. Прощайте, — ответил Уцуномия и ушел в свой дом.

Вскоре пришел и Нами.

— А ты совсем неплохо изобразил Уцуномию. Уж теперь вечером Кэйга обязательно придет к тебе. Ты должен приготовить гостиную и вообще все как следует. Смотри, чтобы все эти люди, которые якобы тебе служат, не начали говорить, когда их не спрашивают, что-нибудь вроде “Пропала моя сегодняшняя торговля, всю выручку потерял!” Стыда не оберешься. Да и сам, что-нибудь такое скажешь во сне и покажешься ей грубияном, — предупредил Нами и ушел.

Как они и думали, лишь только спустились сумерки, Кэйга пришла в дом Уцуномии. Они стали развлекаться. Кэйга думала: “Что-то тут странно. Ведь Уцуномия — даймё, но совсем не такой человек, как я про него слышала. У него нет детей, семьи, в комнате он один, грубый какой-то. Слуги говорят громкими голосами, будто они — ровня хозяину. Очень странно”.

Она лежала не засыпая, обдумывая то, что увидела. Уцуномия же, напившись сакэ, только пришла ночь, тут же заснул, широко зевнул во сне и сказал: “Эй, подходи, покупай сельдь-иваси. Беги сюда, не жалей ноги, лучшая сельдь-иваси у Гэндзи-обезьяны из Исэ с побережья Акоги!” Кэйга все поняла. “Так вот в чем дело! Не даром все это с самого начала показалось мне странным! Не иначе как я дала клятву торговцу сельдью! Что же теперь со мной будет! Ведь скрыть невозможно, все станут говорить, что у меня связь с торговцем сельдью, что я грязная, воняю рыбой. Кто теперь пригласит меня! Придется мне постричься в монахини и уйти отсюда, куда глаза глядят!”

Она залилась горькими слезами. Слезинки упали на лицо Уцуномии, спросонья он подумал, что это дождь и пробормотал: “Что это, дождь. Эй, слуги, несите циновки!” Сказав это, он проснулся и огляделся кругом Лицо женщины было красным от горьких слез.

Какой стыд. Уцуномия вспомнил, что бормотал что-то во сне.

— Я много выпил, заснул не помня себя, кажется, я что-то говорил во сне. Почему ты не спишь?

Кэйга ответила:

— Что ты там бормочешь? Ты же торговец сельдью! Что я теперь стану делать? О, этот проклятый Нами! Все он!

— Я — судья Уцуномия, и я не знаком ни с одним торговцем сельдью. Первый раз слышу что-либо подобное!

После этих его слов Кэйга хотела выложить все начистоту, но, желая, чтобы он по-настоящему испытал стыд, стала спрашивать слово за словом.

— Сначала ты сказал во сне “побережье Акоги”. Отчего это?

Уцуномия ответил:

— Ах, вот оно что! Понимаешь, я в столице впервые, поэтому сёгун милостиво повелел всячески развлекать меня. Нет ничего редкого в собачьих бегах, или в стрельбе в цель, или в игре в мяч. Самое любимое развлечение в наше время — сочинение рэнга^16. Сёгун, к тому же знает, что я люблю поэзию. Вот и устроили турнир по рэнга. Сасаки Сиро и Ханкай Сиродзаэмон разослали сообщение о турнире, и многие решили принять участие. А записывать стихи попросили младшего брата настоятеля Токудайдзи, тринадцатилетнего послушника, ученика настоятеля Сёрэнъина, всех превзошедшего изяществом письма. Ну так вот, сёгун первым сложил трехстишие, а дальше все один за другим стали прибавлять свои строчки, и когда прошли круг, последние строчки были такие:

В этой бухте опять и опять

Собирают дрова, варят соль.

Я сочинил так:

На побережье Акоги

Варят соль, собирают дрова.

И забрасывать сети

Рыбаки, как всегда, здесь готовы

И вытаскивать снова и снова.

Понимаешь, мне хотелось схватить самую суть этих строк, и я постоянно думаю об этом, наверное, поэтому я и говорил во сне “побережье Акоги”.

Выслушав это объяснение, Кэйга стала спрашивать дальше:

— Кроме этих слов ты еще сказал во сне “мост” — “хаси”17. Ну, а это почему?

— Ах, вот как! Что ж... Там были строчки:

Кто не знает этот мост,

Что связует берега.

Есть стихотворение, в котором говорится так:

Тот мост в Митиноку

Хотелось бы мне перейти,

Но сгнили подпорки,

И прервана связь берегов,

И больше не будет тех встреч.18

И еще есть такое:

Как смогу повстречаться

Здесь я скрытно с тобой, в Митиноку,

Как смогу перейти

Отонаси — Безмолвную реку

По мосту Сасаяки — Шептанье.

Я сначала собирался взять строчки одного из этих стихотворений, но решил, что всем столичным знатокам они известны, в них нет ничего редкого. И я вспомнил такую историю. Когда-то красавицу по имени Идзуми Сикибу^20 посещал мужчина, которого звали Хосё. Они дали друг другу глубокую клятву.

Потом человек по имени Домэй-хоси тоже стал к ней ходить, и она и с ним обменялась любовной клятвой. Хосё узнал об этом и сказал как-то Идзуми Сикибу: “Напиши записку, как я тебе скажу”. Идзуми Сикибу спросила: “Какую записку ты хочешь, чтобы я написала?” “Такую: Я больше не встречаюсь с Хосё, приходи ко мне немедленно. Домэю от Идзуми Сикибу”. Идзуми Сикибу покраснела и сказала: “Нет, то что ты просишь, совершенно невозможно”. Хотя она так и ответила, но Хосё настаивал, и Идзуми Сикибу не могла больше сопротивляться, она написала записку, но, улучив момент, разломила палочку для еды — хаси на пять частей и послала их вместе с письмом.

Домэй-хоси посмотрел и подумал: “Странно, говорится, чтобы я тотчас же пришел, но к записке приложена палочка-хаси, разломанная на пять частей, это странно.

Помню, есть такое стихотворение:

Ах, этот мост!

И вправду мост.

Бывает случай на мосту:

Погибнуть можно на мосту,

Оплакать можно на мосту

Уж точно, здесь должен быть какой-то смысл. Все ясно! Там Хосё!”

Поняв это, Домэй не пошел на свидание, и тем спас свою жизнь. А помогло ему то, что он разбирался в поэзии. Я хотел придумать что-то малоизвестное, вот и думал об этом, поэтому вполне мог сказать во сне “хаси”.

После этого его рассказа Кэйга спросила:

— Пусть все так, но отчего вдруг ты мог бы сказать во сне “Гэндзи-обезьяна”?

Уцуномия ответил:

— Что ж, это вполне могло быть. Недавно в одном доме я был поражен темами стихов в рэнга: японские боги, буддизм, любовь, непостоянство всего живого, воспоминания. Так вот, были такие строки:

Как печально место это

Обезьяний пруд.

В связи с этим я вспомнил такую историю. Когда-то в древние времена император поклялся в любви женщине по имени Унэмэ, однако очень быстро забыл о ней. Унэмэ так страдала, что однажды в полночь вышла незаметно из дворца, бросилась в пруд Сарусава — Обезьянье болото — и погибла. Император был очень расстроен, когда вскоре, совершенно случайно, подошел к пруду Сарусава и вдруг увидел там мертвое тело Унэмэ. Тело подняли, император взглянул на Унэмэ, она была несказанно красива: шпилька из зеленой яшмы украшала ее прекрасные волосы, ее подведенные брови были как два новых месяца, а изящную фигуру покрывали водоросли из пруда. Глядя на нее, совершенно изменившуюся, император изволил милостиво сочинить стихотворение:

Любимой моей

Эти спутанные волосы

В Сарусава пруду

Драгоценными водорослями

Кажутся, и как это печально!21

Это стихотворение было взято темой. Известно, что позже принц Гэндзи, совершая паломничество к пресветлому божеству Касуга, посетил пруд Сарусава и вспомнил эту старинную историю о том, как утопилась Унэмэ. Там он процитировал это стихотворение, а потом, когда молился, прочел еще одно, автора которого не знал:

Ветви ивы сплелись

У пруда Сарусава,

И напомнили мне

Как во сне у любимой моей

Были спутаны длинные пряди.22

Я думал на эту тему, сочинял, поэтому вполне мог сказать и “Гэндзи”, и “обезьяна”. Знаешь, ты слишком надоедлива, перестань думать об этих глупостях, и засыпай.

— Ну, нет. Это еще не все. Ты сказал: “Покупай сельдь-иваси!” Отчего ты говоришь такое во сне, объясни!

Произнося эти слова, Кэйга не могла удержаться от смеха.

Уцуномия покраснел, “покупай сельдь-иваси”, это и вправду было слишком. Он постарался успокоиться, и стал объяснять.

— Я вполне мог сказать это во сне. Я думал о самом последнем стихе в рэнга:

Молился на горе,

Там, где чиста вода в скале

Родник — Ивасимидзу.

То, что придумывали на эту тему, было вовсе неинтересным. Я только что рассказывал тебе об Идзуми Сикибу. Так вот, однажды она ела иваси. Вдруг пришел Хосё. Идзуми Сикибу стало стыдно, и она торопливо спрятала рыбу. Хосё заметил, что она что-то прячет, но, конечно, он не мог представить, что это рыба-иваси, а решил, что это письмо от Домэй-хоси. “Что это ты так стараешься спрятать от меня?” Он допытывался очень настойчиво, и тогда она ответила стихотворением:

Во всей Японии

Не сыщешь человека, кто б не видал

Ивасимидзу

Праздник бога Хатимана^23,

И кто не ел бы рыбы иваси.

Услышав это, Хосё успокоился и сказал так: “Рыба — настоящее лекарство, согревает кожу, у женщин улучшает цвет лица, нельзя осуждать того, кто ест рыбу”. После этого случая они полюбили друг друга еще крепче. Вообще-то эта тема правда необычна. Я много думал о ней, поэтому вполне мог сказать во сне “иваси”. Знаешь, милая, твоя настырность меня раздражает. Больше ни на какие твои вопросы я отвечать не стану.

Кэйга задумалась. Если этот человек действительно торговец сельдью, откуда он может так разбираться в поэзии! Нет, конечно, он — настоящий Уцуномия, просто, он первый раз в столице, впервые во дворце, думает, что все, что говорится вокруг — очень важно. А когда что-то такое есть в мыслях, бывает, правда, и во сне их выскажешь. Объяснив себе все таким образом, Кэйга поверила ему, и они по-настоящему полюбили друг друга, и дали друг другу клятву: так быть вместе навеки, чтоб нам в небесах птиц четой неразлучной летать, так быть вместе навеки, чтоб нам на земле раздвоенною веткой расти.

Потом они рассказали обо всем Нами. Глубокое понимание поэзии было причиной того, что Гэндзи-обезьяна не только сумел избежать позора, но познал истинный смысл безграничной любви, да еще приобрел репутацию мудреца. Кстати, Конфуций говорил: “Те сокровища, что хранятся на складах, могут сгнить, зато те, что в нас — вечны”24. Об этом стоит поразмыслить.

Потом Гэндзи-обезьяна открыл Кэйге свое настоящее имя, и что он — торговец сельдью. Но ведь любви хотят и знатные, и простые люди. Все дают эту лучшую в мире клятву. Гэндзи-обезьяна и Кэйга вместе отправились на берег Акоги, их богатство умножалось, потомки процветали. Причина тому — их взаимная искренняя любовь, и еще — глубокое знание поэзии. Еще и еще раз, помните: поэзия, вот то, что действительно стоит изучать!

РАССКАЗ О КАРАИТО

Осенью второго года Дзюэй^2 камакурский Хёэ-но сукэ Ёритомо созвал в Камакуру всех воинов восьми провинций. Выйдя из средних ворот он обратился к самураям:

— Слушайте все! Сейчас, когда род Хэйкэ страшится могущества Ёритомо, когда мы готовы выбить их из столицы, по императорскому указу Кисо-но саманоками Ёсинака, Дзиро курандо Юкииэ и другие получают чины, становятся регентами, готовы подчинить себе всю страну! Это возмутительно! Прежде, чем расправиться с Хэйкэ, мы расправимся с Ёсинакой. Передайте это Сатакэ-но Кандзя, и пусть прибудут Хидэхира из Осю и Курокандзя Есицунэ. Сбор к десятой луне. Мы соберем все силы! Готовьтесь!

Самураи выслушали, сказали: “Мы готовы!” — и разъехались по своим провинциям.

В то время у камакурского господина служила женщина по имени Караито-но маэ. Она была дочерью Тэдзука-но Таро Канадзаси-но Мицумори, вассала господина Кисо из провинции Синано. Особенно искусно Караито играла на бива, но и в игре на кото тоже была мастерицей. Ей было восемнадцать лет, когда ее пригласили в Камакуру и дали место исполнительницы музыки гагаку. Караито услышала речь господина. Что же теперь делать? Если погибнет господин Кисо, с ним погибнет и вся отцовская семья! Караито решила во что бы то ни стало предупредить господина Кисо. Она украдкой зашла в нежилую комнату и написала письмо, вручила его слуге и велела тут же доставить в столицу. Слуга покинул Камакуру и через тридцать дней был в столице. Отец Караито — Тэдзука — доложил обо всем и вручил письмо господину Кисо. Ёсинака развернул и посмотрел: что бы это могло быть, каким ветром занесло к нему это послание. Он стал читать.

“В Камакуре говорили о господине Кисо. Было сказано, что соединятся силы Осю, двух провинций и Канто, и что они атакуют столицу примерно в десятую луну. Если вы, господин, сочтете это известие важным, отдайте моему отцу Тэдзуке провинции Этиго и Синано. Я, Караито, готова убить Ёритомо. Я пущу в ход кинжал. Пришлите мне кинжал “Тякуи”, тот, что передается из поколения в поколение в доме Кисо”.

Вот что было написано в письме. Ёсинака прочел, он был очень благодарен Караито, и сочинил такой ответ:

“Твоя верность, Караито, поистине велика. Я отдаю твоему отцу провинции Этиго и Синано. Если ты лишишь жизни Ёритомо, то твоему отцу Тэдзуке будут отданы восемь провинций Канто, и он тогда станет вторым после сёгуна человеком в стране. Тебя же, Караито, я возьму в жены. Если ты погибнешь, если твоя жизнь растает как роса, я не оставлю благодеяниями твоего отца, помни об этом”.

Закончив писать, Ёсинака отдал слуге кинжал именуемый “Тякуи”, который передавался из поколения в поколение в доме Кисо. Слуга взял письмо и кинжал и отправился в Камакуру.

Караито очень обрадовалась письму, а кинжал спрятала на теле, под одеждой. Каждый раз, как Ёритомо засыпал, она примерялась убить его, но боялась. Судьба хранила Ёритомо. Сколько раз этот великий сёгун счастливо избегал покушений!

Как раз в это время сёгун и его супруга принимали лечебные ванны. Караито сказали, что и она может принять ванну. В этот день распорядителем был Цутия-но Сабуро Мотосукэ. Мотосукэ заметил кинжал под косодэ у Караито-но маэ.

— Чья это одежда? — спросил он.

— Это косодэ госпожи Караито, — ответила женщина.

Мотосукэ очень испугался, ведь эта Караито — дочь Тэдзука-но Таро, того, что служит господину Кисо. Наверняка, эта женщина хотела убить господина! Необходимо дать ему знать.

Мотосукэ отправился предупредить сёгуна.

Ёритомо, увидев Мотосукэ, спросил:

— Мотосукэ, ты ведь сегодня распоряжаешься ваннами, почему ты здесь.

— Пока готовил ванны, я кое-что нашел, одну драгоценность, взгляните сами, — ответил Мотосукэ.

Ёритомо посмотрел.

— Да, странно. Это кинжал под названием Тякуи, он передается из поколения в поколение в доме Кисо. Где ты его взял, Мотосукэ?

— Я заметил его под косодэ женщины, которая вам служит. Ее имя Караито-но маэ. Вообще-то, эта Караито — дочь Тэдзука-но Таро Канадзаси-но Мицумори, вассала господина Кисо. Не иначе как она покушается на вашу жизнь, господин. Очень неосмотрительно, что вы взяли ее на службу и приблизили к себе.

Услышав все это, Ёритомо испугался.

— Позови-ка сюда Караито! — приказал он.

— Слушаюсь.

Караито позвали, она почтительно вошла и села. Ёритомо взглянул на нее.

— Скажи, отчего ты носишь кинжал Тякуи, который передается из поколения в поколение в доме Кисо? — спросил Ёритомо.

— Я ведь служила господину Кисо. Он отдал мне кинжал, как прощальный подарок.

Ёритомо выслушал. Для прощального подарка женщине не подходит кинжал, передаваемый в семье из поколения в поколение. Слова Караито не успокоили Ёритомо и он решил так:

— Пока что, до лучших времен, поживешь у настоятельницы Мацугаока^26. Эй, Цутия!

Цутия по приказу Ёритомо взял Караито и отвез ее к настоятельнице Мацугаока. После этого Цутия нашел в комнате Караито письмо от господина Кисо и представил его Ёритомо. Господин Хёэ-но сукэ посмотрел, вот уж, воистину, драгоценность, посланная небом Письмо положили поглубже в сокровищницу Хатимана. Мотосукэ, который оказался в этой истории духом-хранителем, Ёритомо решил отдать провинции Мусаси, Икэносю и Итиманган.

— Привести Караито! — приказал Ёритомо.

Цутия выслушал, и отправился к настоятельнице Мацугаока, передать распоряжение. Настоятельница Мацугаока в гневе ответила так:

— Ёритомо, кажется, желает стать господином всей Японии. Как же это возможно, если он не знает простых правил! Послушай меня, Мотосукэ. Для того, чтобы помочь грешникам, Будда создал рай — Чистую землю. Точно так же в мире людей: чтобы помочь грешникам, монахи строят храмы. Положим человек натянул лук против господина, обнажил меч против отца, отрубал головы быкам и лошадям, но даже такой грешник, если он уйдет в монастырь, не будет наказан. Вот так! Ёритомо хочет, чтобы женщина ответила за преступления, но ведь она уже не живет в миру, она находится в монастыре. Ты говоришь: “Пусть ответит за преступление!” А я тебе так отвечу: “Уходи!” Разве ты, Мотосукэ, не понимаешь, и разве Ёритомо не понимает, что здесь не о чем говорить, ведь речь идет о женщине, которая нашла приют в монастыре! Или Ёритомо совсем потерял стыд? Тогда пусть откусит себе язык!

Без сил Мотосукэ вернулся к сёгуну, и все рассказал, как было. Ёритомо рассердился.

— Если настоятельница Мацугаока не одумается, упрячем и ее подальше! И дело с концом!

Тем временем настоятельница Мацугаока думала, что если препроводить Караито в Камакуру, как приказывает Ёритомо, ее непременно казнят, как важного государственного преступника.

Настоятельница Мацугаока решила, что Караито нужно тотчас отправить в Синано. Ей дали провожатых, и она тайно отправилась в дорогу.

Тем временем Кадзивара Хэйсан Кагэтоки сто дней пробыл в своей усадьбе в Нумата, что в провинции Кодзукэ, и теперь был на пути в Камакуру. В Рокусё, в провинции Мусаси он встретил Караито. Вот уж невезение! Кагэтоки тотчас ее узнал.

— Да это же Караито! Ведь это она, та негодяйка, что замышляла лишить жизни нашего господина!

Кагэтоки приказал напасть на Караито, стража разбежалась, а пленную Караито Кагэтоки повез в Камакуру. Как все это прискорбно! Даже не зайдя к себе Кагэтоки потащил Караито к сёгуну. Он сказал, что у него подарок и вошел. Ёритомо обрадовался.

— Этот подарок лучше любого другого. Теперь уж заговор Караито точно не удастся. Пусть собираются на суд в Камакуру все крупные и мелкие владетели. В Мацугасаки следует спросить семьдесят пять раз, — приказал он своим воинам.

Узнав, что случилось, настоятельница Мацугаока была готова убить Кадзивару. Она села в паланкин и прибыл в Камакуру. Услышав о ее приезде Ёритомо приказал замуровать Караито в каменной темнице на задворках усадьбы. На этот раз Караито улыбнулась судьба, ей повезло — она осталась жива.

* * *

У Караито остались в провинции Синано старуха-мать, лет шестидесяти, и двенадцатилетняя дочь. Караито было восемнадцать лет, когда она уехала в Камакуру, и вот теперь дочери двенадцать. Дочь звали Мандзю. Слухи о заточении Караито дошли до Синано. “Как такое могло случиться?!” — Мандзю обращалась к небу, простиралась ниц на земле, слезы ее лились ручьями. Потом, переведя дыхание, она сказала:

— Если бы я была птицей, полетела и узнала бы, где мама!

Бабушка-монахиня услышала это и вздохнула.

— И я печалюсь не меньше твоего. Уж не знаю, доведется ли нам с ней еще свидеться.

Мандзю ушла в свою комнату, зарылась с головой в одежду и разразилась беспрерывными рыданиями. Поздно ночью она позвала свою кормилицу Сарасину.

— Послушай, Сарасина. Говорят маму посадили в Камакуре в каменную темницу. Я хочу как-нибудь добраться до Камакуры и выведать, где она. Сарасина! Только тебе я могу довериться, пойдем вместе в Камакуру!

— Госпожа Мандзю, — ответила на ее слова Сарасина. — Даже мужчине было бы не под силу разыскать твою мать!

— Нет, нет, не говори так. Я отправлюсь в Камакуру и найду мать. Разве люди не поймут меня? Пусть пять лет, и еще три года стану служить камакурскому господину, или господину Титибу, или господину Вада, но как-нибудь, да узнаю, где моя мать. Ну, так как же, ты согласна?

— Что ж, даже детское сердце откликается на благодеяния матери. Даже простой человек не забудет милостей господина. Я пойду с тобой хоть в глубину гор Ноносуэяма, — так ответила Сарасина.

Мандзю выслушала ответ и глубоко задумалась.

— Раз так решили, сегодня же вечером приготовь платье в дорогу.

Мандзю в эту ночь надела авасэ^27 из глянцевого шелка. Когда выходила из ворот, отправляясь на поиски матери, на ней было праздничное косодэ с узором из хризантем, поверх фиолетового полотна было надето двенадцатислойное хитоэ, хакама светло-зеленые, а на голове соломенная шляпа, какие носят горожанки. Костюм кормилицы в эту ночь состоял из полотна цвета индиго, на ней было узорчатое косодэ из шелка Мино, сверху надето семислойное хитоэ, хакама — полотняные. В узелок из ткани с густым рисунком она спрятала разные вещи. Кормилица положила узел на голову и так и ушла из родных мест.

Ни Мандзю, ни Сарасина не знали дороги, в горах они заблудились и, удивленные остановились. Мандзю сказала:

— Послушай, Сарасина! Говорят, что Камакура находится на востоке. Луна и солнце всходят на восточном небе, а вечернее солнце заходит на западе. Доверимся луне и солнцу, Сарасина! — и они пошли туда, куда им указывала луна.

Когда ночь сменилась рассветом, в деревне Тэдзука узнали, что Мандзю исчезла. Монахиня подумала: “Не иначе она отправилась в Камакуру, скорее нужно ее остановить”, — и как была, босая, бросилась догонять Мандзю. Вскоре она настигла беглянок в местечке Аманомия в Синано. Монахиня бросилась обнимать Мандзю:

— Послушай, Мандзю! Ведь Караито, наверное, скоро умрет, подумай, ты отправляешься в пасть к крокодилу. Если в Камакуре узнают, что у ненавистной Караито есть дочь, тебя обязательно казнят. Одумайся! Остановись!

Монахиня плакала.

— Пусть людям кажется странным, что я иду в Кама-куру, называю Караито матерью, ищу ее. Но я стану и два, и три года служить камакурскому господину, или господину Вада, или господину Титибу, только бы узнать, где мать. Я так решила, так и сделаю!

— Ну что ж. Знайте, недалеко от Камакуры есть храм, построенный паломниками, он называется храмом Фудзисава. У меня там есть один знакомый. Я укроюсь в храме Фудзисава, а вы проберетесь в Камакуру, — сказала монахиня.

Мандзю заплакала:

— Когда хочешь укрыться от чужих глаз, лучше всего идти в толпе, но ведь это невозможно. Думаю, мне суждено утонуть в пучине страданий, там закончить свой земной век.

— Знаешь, дети редко думают о своих родителях, а ты следуешь дочернему долгу. Выходит, ты сильная. Ты обязательно отыщешь Караито. Ты веришь Сарасине, очень хорошо, пусть она идет с тобой.

Кормилица сказала:

— В ту минуту, когда Мандзю позвала меня, и мы ушли вместе, я решила, что отправлюсь с ней в глубину гор Ноносуэ, в огонь, на морское дно, вместе с ней утону. Я знаю, что у вас доброе сердце, госпожа монахиня.

— Что ж, нужно, чтобы до Камакуры вас проводил мужчина, — решила монахиня.

Позвали Горомару. И вот они расстались, уходя в разные стороны, рукава их одежд были мокрыми от слез.

Мандзю ушла из Амэномия, миновала множество разных мест.

Вот она благополучно достигла земель Фукаси — Надежды Глубокой — связь детей и родителей глубока. Дым над вершиной Асама в Синано, в сердце он останется навсегда. Путники миновали гору Ирияма, в Кодзукэ — Токива — постоялый двор. Поклонились храму Итиноомия. Вышли в долину Нинотама, на Титибу Родительские горы подняли взор. Перевалили хребты Суэмацу, вот и застава Касуми. Уезд Ирума, селение Ясэ, Икура. Вот Хосиноя — Долина звездная, на небе — ни облака. Долина Тогами, и вот уже горы Камакура, холм журавлиный — Цуругаока^28.

— О, бодхисаттва Хатиман! Взываю ко множеству богов! Услышьте меня, божества сыновней почтительности, спасите непрочную как роса жизнь моей матери Караито, — Мандзю молилась всем сердцем.

Этой ночью до самой зари, запершись, Мандзю писала письмо.

“Я благополучно добралась до гор Камакура. Бабушка, я грущу и думаю о тебе. Но ведь неизвестно, сможет ли попасть на гору Хорай та черепаха, что слишком печется о своей жизни. Я знаю, есть стихотворение, где говорится так:

Судьба неизвестна.

Мы осенью смотрим на месяц,

Но можем растаять,

Ведь жизнь — это только лишь бусы

Прозрачной росы.

И все же, мне было бы жаль расстаться с жизнью. И пока Караито не умерла, я должна хоть раз встретиться с ней”.

Так написала Мандзю.

“С гор Камакура бабушке в деревню Тэдзука. От Мандзю”.

Горомару был с ними на холме Цуругаока.

— Отнеси, — сказала Мандзю.

Горомару отправился обратно в деревню Тэдзука. А Мандзю пришла во дворец сёгуна и попросилась на службу.

Супруга сёгуна выслушала ее.

— Из какой ты провинции? Как зовут твоих родителей?

Мандзю ответила:

— Я помогала управляющему делами святилища Рокусё в Мусаси. Я не хотела бы называть имена своих родителей. Когда я буду служить, они приедут навестить меня.

Супруге сёгуна не понравилось, что девушка не называет имен родителей.

— Ну ладно. Для начала будешь прислуживать в комнатах. — И она передала Мандзю придворным дамам.

Мандзю хорошо исполняла обязанности прислуги, умела ответить, проводить, куда надо. Дамы полюбили ее за сообразительность. Целых двадцать дней Мандзю не пропускала ни слова из того, что говорилось вокруг, в надежде, что кто-нибудь упомянет имя ее матери Караито, но никто его не произнес. Проснувшись как-то ночью, Мандзю сказала кормилице:

— Послушай, Сарасина, ведь уже двадцать дней прошло, и все эти двадцать дней я прислушиваюсь, может, хоть кто-нибудь произнесет имя Караито, но никто не назвал. Должно быть, ее уже нет в нашем бренном мире. Если бы она была жива, была где -то здесь, люди бы говорили о ней что-то, хорошее или плохое, но ведь никто даже имени не произнес! Наверняка она умерла. Тридцать два дня назад я отправилась ее искать, а теперь знаю, что нам не суждено встретиться!

Мандзю опустила голову и в тоске зарыдала. Кормилица рассердилась:

— Когда мы уходили из Синано, ты говорила, что и два, и три года пробудешь в Камакуре, а не прошло и двадцати дней, как ты уже льешь слезы. Говорят, когда человек познал вкус слез, ему не миновать смертной казни. Раз так, нечего ждать здесь худшего, завтра же придется отправляться назад в Синано. Для твоей же пользы, госпожа Мандзю.

Мандзю перепугалась, и бросилась в объятия к кормилице:

— Нет, нет, я не стану отчаиваться. Я возьму себя в руки, — она по-прежнему плакала.

И кормилица, и хозяйка проплакали всю ночь до утра. Когда ночь прошла и рассвело, Мандзю отправилась в глубину усадьбы: она огляделась и тут неизвестно откуда появилась распорядительница по кухне.

— Эй, Мандзю, за эти задние ворота заходить нельзя, это запрещено.

— Запрещено? Отчего это? Распорядительница ответила:

— С тех пор, как там в каменной темнице замуровали Караито-но маэ, ту, что раньше служила нашему сёгуну, туда запрещено ходить, всем, и мужчинам, и женщинам.

Наконец-то Мандзю услышала имя Караито! Будь Мандзю из снега, она бы растаяла от радости.

— Спасибо за науку, госпожа, я даже представить себе этого не могла.

Радостная Мандзю вернулась во дворец и подошла к кормилице.

— Радуйся! Я только что узнала, где Караито! — говоря это она жалобно расплакалась.

Кормилица тоже расплакалась от радости.

Был двадцатый день третьей луны. В горах Камакуры — любование цветами. Во дворце как раз никого. Мандзю в этот день решила пойти искать мать. Она потихоньку пересекла двор и заглянула за незапертые ворота. Должно быть, это Хатиман помог ей: стражи не было и ворота оказались приоткрыты. Мандзю очень обрадовалась, но еще колебалась. Часовые ее не окликнули, но, возможно — за воротами сторожевые псы. Мандзю оставила кормилицу у ворот, а сама пошла посмотреть за ворота. Она бродила туда-сюда. Над головой, в кронах сосен у подножия скал, шелестел ветер. Похоже, здесь никого не было. Когда у Мандзю сердце стало биться чуть спокойнее, она огляделась.

Когда облака немного рассеялись появилась полная луна. Мандзю зашла в сосновую рощу и увидела каменную темницу. Мандзю быстро подошла туда, прижала руку к двери, прислушалась. Что там, внутри? Караито почувствовала, что кто-то пришел.

— Эй, кто там подошел к двери? Оборотень или человек, посланный убить меня? Если это человек, значит кончился мой век в этом бренном мире, — она жалобно заплакала.

Мандзю слушала, и ей было так печально! Она просунула руку в щель и взяла мать за руку.

— Мама, ведь это твоя рука? А я — Мандзю. Милая мама!

Мандзю заплакала, и слезы текли ручьем.

— Мандзю осталась в Синано. В этом году ей исполнилось двенадцать. Сон это или явь? Видение? Конечно, сон, а когда проснусь — станет еще тоскливее, — Караито жалобно заплакала.

— Да, да, я и была в Синано, но ведь тебя арестовали, до нас дошли об этом слухи. Я здесь, чтобы спасти тебя.

Караито слушала, держа Мандзю за руку и теперь обливаясь радостными слезами. Сдерживая всхлипывания, она проговорила:

— А бабушка, с ней все хорошо? Как она живет?

— С ней все хорошо, не беспокойся.

— А ты одна пришла?

— Нет, со мной Сарасина.

— Что же она прячется?

— Я оставила ее сторожить у ворот, нельзя, чтобы меня увидели.

Мандзю привела свою спутницу. Караито сказала:

— Сарасина, ты редкостная женщина. Должно быть, тебе жаль меня. Мандзю связана со мной клятвой родителей и детей, поэтому она отправилась меня искать, а ты ведь кормилица, не родня. Замечательно, что ты здесь. С древних времен так повелось: за господином следуют, пока он процветает, а если он не в чести, то лишь немногие остаются с ним, о верных людях и в древности — то редко слышали, а теперь их просто нет, — Караито разразилась слезами, будто дождь пошел.

Сдерживая слезы, Караито продолжала:

— Мандзю, нам с тобой довелось встретиться, несмотря на всю злобу, которая есть в этом бренном мире! Но теперь, Сарасина, прошу тебя от всего сердца, вместе в Мандзю вернитесь в Синано.

Мандзю, плача, ответила:

— Я пришла сюда из Синано, чтобы спасти тебя от смерти, и теперь в Синано не вернусь.

Караито выслушала ее.

— Тогда хотя бы не приходи сюда часто. Если станет известно, что ты моя дочь, тебя или казнят, или сошлют еще раньше меня, вот что будет. Ты должна все скрывать.

— Да пусть разгласят по всей стране мое имя, меня никто не знает! — Мандзю плакала.

Ночь прошла, рассвело. Они распрощались, и Мандзю с Сарасиной возвратились во дворец. Мандзю снесла на базар свое косодэ, продала его и получила денег. Они девять месяцев кормили мать; то, потихоньку, прячась, ходила Мандзю, то, потихоньку, прячась, ходила кормилица. Как это прекрасно!

В следующем году, во второй день первой луны, камакурский господин, как обычно, творил молитву. В Львином зале в этот день выросли шесть маленьких сосен, уцепившись корнями за края татами. Странное дело! Ёритомо нервничал.

— Эти деревья, вместо того, чтобы тянуться корнями в землю, уцепились за края татами и так и растут, это непонятно. А вдруг, это означает, что в Камакуре начнется смута, или что-то случится со мной. Нужно позвать предсказателя.

Пригласили знаменитого камакурского предсказателя — Накамоти из рода Абэ.

— Послушайте, Накамоти. В молитвенном зале этой ночью выросли шесть маленьких сосен. Будут ли в Камакуре волнения или что-то грозит самому Ёритомо, или в Поднебесной будет бунт? Объясните!

Накамоти выслушал и стал предсказывать.

— Иероглифы мискант и леспедеца похожи, однако жизнь цветов мисканта и леспедецы длится разное время. Персик из сада Сиванму цветет раз в три тысячи лет^30, говорят, он приносит плоды, но их никто не видел. Есть растения, которые растут восемь тысяч лет. Замечательна жизнь сосен-сестер, каждая из них живет по тысяче лет. Итак, господин, жить вам шесть раз по тысяче лет, и будете вы, как горы Камакуры. Событие это предвещает радость. Прикажите пересадить сосны за ограду храма на горе Цуругаока, пусть это будет горой Хорай.

Пригласите двенадцать девушек, пусть исполнят песни имаё^31. Все вам будут благодарны.

Ёритомо глубоко задумался. Шесть маленьких сосен пересадили за ограду Цуругаока, стали подбирать двенадцать девушек. Первой взяли Сэндзю-но маэ, дочь Тэгоси-но Тёдзя, второй дочь Юя из Тотоми-Дзидзю, третьей была Камэдзуру из Кисэгава, четвертой — дочь Ямагэ-но тюдзё из Сагами по имени Тора Годзэн, пятой — Ботан из Ирумагава, что в Мусаси. Начиная с этих всего пригласили одиннадцать сирабёси^3. Камакура большой город, но еще одной исполнительницы не хватало, и ее не удавалось найти.

Кормилица подошла к Мандзю.

— У тебя и внешность хорошая, и в имаё ты мастерица. Ты должна пойти и исполнить имаё, Мандзю, — сказала она.

— Но ведь на этот раз это не обычные выступления. Случай необыкновенный, радостный, а я не могу собраться с мыслями. Что же мне делать?

Сарасина разгневалась.

— Такой случай! Да если тебе позволят выступать, может быть, тебе улыбнется счастье!

Сарасина пошла к придворной даме и сказала ей:

— Мандзю очень искусна в исполнении имаё. Дама доложила об этом супруге сёгуна и самому

Ёритомо.

Ёритомо очень обрадовался и захотел взглянуть на Мандзю. Мандзю пригласили, Ёритомо она понравилась и от имени супруги Ёритомо ей подарили двенадцатислойное хитоэ. Мандзю стала еще краше. Равной ей просто не было!

И вот настал пятнадцатый день первой луны. Впереди — горы, слева от большого храма восседал Ёритомо и крупные и мелкие владетели восьми провинций, числом более восьмисот восьми. Справа сели приближенные сёгуна и его супруга, а дальше уселось множество приближенных и жен даймё из восьми провинций. И знатные, и простые, люди всех рангов собрались на представление, на холме Цуругаока даже конь не мог проехать. Из двенадцати сирабёси восемь вместе с семьюдесятью пятью придворными должны были исполнять кагура. Первой слушали Сэндзю-но маэ, дочь Тэгоэ-но тюдзё. В словах, понятных и знатным, и простым людям, говорилось о дороге из столицы.

Холм встреч Аусака не виден,

тучи скрыли месяц в ночи.

В Сэта мост Карахаси,

следом селенье Нодзи.

Скрыта густым туманом

Зеркальная-Кагами-гора.

“Обломки рухнувшей крыши”

это застава Фува.

Постоялый двор Иносюку в Самэ,

вот и Овари в конце концов.

В Микава топорщится в разные стороны

мост Яцухаси — Восемь мостов.

В думах глубоких минует путник

мост Хамана.

Вот залив Ирусио, мечты о любви,

маленькая рыбацкая лодка видна.

Постоялый двор Юмихикима — Лучники.

О, луки из бересклета!

В горах Саёнонакаяма

перевалили пик Сэдо.

Уцунояма — гора Явь,

узка тропинка, заросшая травами.

Путник проходит Тэгоси,

вот и Киёми — застава.

На востоке чистое небо, ни тучи,

в такие ночи

Всякий, кто жил в столице,

дым над Фудзи увидеть хочет.

Рыбак Урасима драгоценную шкатулку открыл,

было это давно, а будто вчера...

Печально!

Хаконэяма — Шкатулка-гора.

До гор Камакурских осталось пройти

совсем немного.

Вот, наконец,

холм Журавлиный — Цуругаока.

Журавль — вот птица, что тысячу лет живет.

Сосна — вот дерево, что тысячу лет растет.

Жизни закон в Поднебесной един!

Славься! Славься! Наш господин!

Второй была Камэдзуру из Кисэгавы, она спела “Цветы леспедецы”.

Прекрасны и мискант в Исэ,

И в Нанива — тростник.

В горах Камакура в росе

Трава, и в Мусаси

Прохладной зелени лугов

Прекрасно многоцветье,

Но не сравниться ничему

С двуцветной леспедецей.

Третьей была дочь Юя Дзидзю, она станцевала танец-кагура. Четвертой выступала Ботан из Ирумагава, она спела “Обломки тушечницы”.

Пятой была Мандзю. На ней была парадная одежда, подаренная супругой сёгуна. Весной ей исполнилось тринадцать. В своем двенадцатислойном хитоэ с рукавами на подкладке с цветочным узором, она появилась из музыкальной комнаты. С чем ее сравнить! Изяществом она превзошла бы камышовку, порхающую по ветвям дерева.

Неожиданно громко она запела.

Всю землю ароматом напоив

Цветет весной долина слив

За нею, взоры наши веселя,

Соседняя земля.

Так летом освежает зелени покров

В долине вееров.

Нам осень дарит чудные картины

Долины коммелины.

Когда идешь, видна издалека

Долина тростника.

Вся белая зимою нам дана

Подснежная страна.

И не волнуют краткой жизни страхи

В долине черепахи.

Громкий голос журавлиный

Донесся до земли.

Встали волны-исполины

В бухте Юи.

Иидзима, Эносима

Острова,

Остров счастья, Эносима,

Ты — судьба.

Бесконечна, словно море,

Радость здесь.

Драгоценный шар кто ищет

Их не счесть.

В государя мире

За тысячи поколений

Превратится в скалу Ивао,

покрытую мхом,

Камешек Садзарэиси.

Словно муж и жена — в Такасаго растущие сосны

И счастливой судьбой им отмерено десять тысяч лет.

Дунфан Шо^36 — этот старец, отведавший персика. Запада феи,

По веленью судьбы он прожил девять тысяч лет.

Вот аскет Рамапутра^37, который смог путь указать Гаутаме,

Его жизнь продолжалась восемьдесят тысяч лет.

Вот Вималакирти^38, мирянин, известный своим благочестьем,

Ему довелось дожить до тысячи лет.

В прекрасном цветущем саду

Владычицы Запада Сиванму

Лишь раз в тридцать тысяч лет

Цветет долголетия персика цвет.

Но даже о нем когда речь идет,

Слава сосен-сестер его превзойдет.

Славься, наш господин! Славься!

Здравствовать тебе не десять тысяч лет,

А шесть раз по десять тысяч лет!

Сосны-сестры проросшие это тебе предрекают.

Процветание вечным пусть будет твое!

Безграничным, как море, счастье пусть будет твое!

Бесконечною радость пусть будет твоя!

На следующий день Мандзю пригласили к Ёритомо.

— Да, ты очень искусна в сложении имаё. Ты славно пела. Скажи, из какой ты провинции, кто твои родители, назови их имена. Я должен сделать тебе подарок, — сказал Ёритомо.

Мандзю снова не хотела называть родителей, но решила, что на этот раз уже невозможно скрыть, она сказала:

— Моя мать — Караито, та самая, что заключена в каменную темницу, что позади вашего дворца. Она покинула меня, когда я была четырехлетним ребенком, а весной прошлого года у нас в Синано стало известно, что моя мать арестована. Это может показаться невероятным, но решившись спасти мать, я добралась сюда. Я хочу за имаё такой подарок: возьмите мою жизнь вместо жизни моей матери.

Ёритомо выслушал, он был удивлен и сразу ничего не сказал.

Немного погодя он заговорил:

— Так значит, Караито — твоя мать. Спасти Караито было столь же невозможно, как отыскать ворону с белой головой или рогатую лошадь. У нас большая радость, поэтому я ничего не пожалею. Раз Караито сумела сохранить свою жизнь-росу, приведите ее и отдайте Мандзю.

Цутия сказал: “Слушаюсь!” Каменную темницу разбили, Караито, которая была узницей больше двух лет, освободили, проводили ее в сад и отдали Мандзю.

Мандзю была счастлива, она крепко обняла мать и плакала и плакала от радости, и мать вместе с ней заливалась слезами.

И сам Ёритомо, его приближенные, супруга, все самураи, которые при этом присутствовали, проливали благодарные слезы.

Дети — одна из драгоценностей, которыми обладают люди. Вот Мандзю, не думая о том, что она женщина, а ведь ей было всего двенадцать-тринадцать лет, сумела добраться до Камакуры и спасла мать из пасти крокодила. Это удивительно!

Ёритомо сказал, что хочет сделать Мандзю подарок. Он отдал ей деревню Тэдзука в Синано с доходом в десять тысяч кан^39. От его супруги для Мандзю были отправлены тысяча золотых монет и тысяча связок узорчатого шелка. В подарках приближенных сёгуна было золотого песка на пятьсот рё^40 и тысяча хики^41 шелка из Мино. Каждый из камакурских даймё преподнес Мандзю подарок.

Ёритомо сказал:

— Я хотел бы, чтобы Мандзю осталась в Камакуре, но, думаю, мать станет о ней беспокоиться, так что пусть они вместе возвращаются в Синано, — вздохнул он.

Мандзю обрадовалась, вместе с Караито они тут же отправились в Синано. В Камакуру Мандзю шла тридцать два дня, а теперь дорога домой заняла всего пять дней. Они прибыли в деревню Тэдзука и увидели старую монахиню. Мандзю плакала, лежа ничком на полу. Когда она перевела дух от слез, сказала:

— Мандзю вернулась. Послушай, бабушка, я — Мандзю, а это — Караито.

Монахиня посмотрела на свою дочь и заплакала счастливыми слезами. Все в доме проливали радостные слезы. Благодаря тому, что она была почтительной дочерью, Мандзю, с помощью бодхисаттвы Хатимана с Цуругаока, сумела исполнить имаё, получила владение, спасла мать, которая больше двух лет была узницей, приобрела многочисленные богатства, а для потомков процветание. Все это благодаря дочерней почтительности Мандзю.

Это радостный рассказ, каждому это понятно, каждый это чувствует.

САИКИ

Человек по имени Саики из Уда в провинции Будзэн отправился в столицу, надеясь получить владение для своей семьи. Он подал прошение, но дело не двигалось. Шли годы и месяцы, и все было напрасно. Он решил, что больше так продолжаться не может и отправился в храм Киёмидзу^42, чтобы затвориться там на семнадцать дней. Саики рассчитывал, что, возможно, ему все будет объявлено в вещем сне. С собой он взял мальчика по имени Такэмацу. Хотя Саики горячо молился, но вещего сна так и не увидел. Он обернулся и вдруг заметил красавицу лет двадцати. И черты ее лица, и фигура были необыкновенно хороши: длинные, блестящие как перья зимородка волосы были заколоты шпилькой, ее иссиня-черные брови напоминали молодой месяц, а красные губы были как цветок пиона. Она обладала всеми тридцатью двумя отличительными признаками Будды, была так хороша, что луна ей завидовала и цветы испытывали зависть. Она перебирала четки из кристаллов и, казалось, была погружена в молитвы. Саики подумал: “Раз уж мы живем в одном и том же мире людей, хорошо бы провести с ней хоть одну ночь!” Он томился. Решив заговорить с женщиной, Саики приблизился и спросил:

— Вы тоже затворились в этом храме? Женщина, казалось, не слышала. Саики подумал, что, может быть, где-то неподалеку был ее муж. Сердце Саики не успокоилось. И вот медленно начало светать. Саики было грустно, он подошел к помосту, поближе к женщине и прочел:

Расстаться с тобою,

Тебя потерять, не узнав,

Лишь в этом несчастье.

Зачем на заре будут петь

Мне птицы, когда одинок я?

Я в пути одинок,

И твой образ лишь в мыслях моих,

Лишь мечта о тебе

Одинокого путника гложет.

Уж намокли мои рукава.

Женщина тревожно слушала его, ведь считается, кто не ответит на стихотворение, родится безъязыким. Она отвернулась и прочла:

Мне чувства понятны:

Когда я одна и в пути

В гостинице сплю

И дорожное платье ношу

Я чувствую горечь, поверь.

Прочтя это, она ушла. Саики чувствовал неизбывную грусть расставания. Он позвал Такэмацу:

— Пойди за этой женщиной, посмотри, где она живет, и тут же возвращайся.

Мальчик тайком последовал за женщиной. На Четвертой улице Такакура она свернула к красивому дому, мальчик шел следом. Женщина поднялась на широкую галерею и вошла в боковую двустворчатую дверь, тут она оглянулась и заметила, что за ней следит мальчик. Она улыбнулась про себя, и когда тот подошел, произнесла:

— Передай своему хозяину: “Скрытый в траве воробей”, она больше ничего не добавила и ушла внутрь.

Мальчик тут же вернулся и рассказал как все было. Саики слушал с беспокойством, но подумал и обрадовался, ведь это была строка из стихотворения:

Когда я замечу

Мелькнувшую в зарослях тень,

Не встану с постели:

Ведь ты пробираешься тайно,

Как скрытый в траве воробей.

Поняв смысл стихотворения, Саики переоделся и вышел, поспешив к тому дому. Женщина ждала его, гадала, сегодня ли вечером он придет, или нет. Саики запросто вошел в дом, без обычных разговоров, они тут же пообещали друг другу, что вместе состарятся и будут похоронены в одной могиле, и познали близость.

Оказалось, что женщина пользовалась влиянием, в том числе и при дворе, так что дело Саики вскоре решилось. Саики все собирался сказать женщине, что должен возвратиться в Будзэн, но она так печалилась даже во время кратких расставаний, что он никак не решался уехать. Но однажды он все же решился:

— Мне бы хотелось остаться с тобой, но нельзя же, чтобы Такэмацу возвратился один. Скоро я приеду тебя повидать, а до тех пор, считай, что мы с тобой — одно целое.

Женщина сказала:

— Пусть наши сердца сольются воедино, помни меня, не забывай даже в дороге. Вот, смотри на мой прощальный подарок, я стану ждать тебя, — она отрезала прядь волос и отдала ему.

Женщина думала, что она и Саики — одно целое, она могла говорить лишь о грусти расставания.

И вот Саики вернулся в Цукуси. Не было конца радости по поводу получения владения. День за днем, ночь за ночью продолжались песни, танцы, веселые пирушки. Так прошло много дней. Минуло три года, а Саики все не ехал в столицу на свидание. Женщина в столице ждала, когда же поступит весточка, но тщетно. Она вздрагивала от каждого дуновения ветерка. Не известие ли это? В неизбывной тоске она пошла в храм Киёмидзу и произнесла молитву. Как-то она узнала, что один монах собирается отправиться в Камакуру. Она попросила:

— Я напишу письмо, пожалуйста, передайте его. Монах согласился. Женщина обрадовалась, написала

письмо и отдала монаху. Монах сказал:

— Я, конечно, передам. Но ведь я совершаю паломничество, не ручаюсь, что успею дождаться ответа.

— Пусть письмо просто получат, уже это доставит мне радость, — женщина горько заплакала.

Монаху тоже стало грустно, он с сочувствием думал, что же могло быть в этом письме.

Монах шел быстро и вскоре разыскал дом Саики в Будзэн.

— Вот письмо, известие из столицы, мне поручили его передать.

Саики в это время был на соколиной охоте и должен был вернуться не раньше, чем через два-три дня. Оставив письмо, монах тут же ушел. Жена Саики взяла письмо и прочла. Там было написано:

“Мне представился счастливый случай послать весточку, я очень этому рада. Когда ты уехал во всех концах света поля мисканта были скованы морозом. Ни дуновения ветра надежды! Настает осень и с листьев сходит роса. Как ни сожалей о тростнике, что поделаешь, это всего лишь увядшая трава. Так и я, стала тебе женой, а теперь не имею возможности любить тебя, и сердце мое высохло. Но в мыслях я с тобой. Вот провожаю заходящий месяц, но нет тебя со мной, любимый. Полночи провожу без сна и все возвращаюсь мысленно в нашу спальню. А на другой день во сне опять вижу тебя, любовь моя. Только бы увидеть тебя! Вот о чем я мечтаю. У меня появилась привычка проводить полночи без сна, но и когда засыпаю, сплю очень чутко. Одинокий сон на ложе для двоих, это как линия гусей в небесах, чувствую себя неспарившейся уткой-неразлучницей. Услышу голос журавля, зябнущего от холода, жду встречи и ночного сна уже нет. В сердце моем лишь думы о тебе. Если бы люди, которые тебя видят, могли бы рассказать о тебе! Я живу как во сне. Вот бы птицей подняться высоко в небо и там услышать твою клятву. Я как маленькая лодка, не знающая пути — в одиночестве томлюсь любовью. Как вечерний звон в сельской часовне иссякло мое сердце”.

Дальше было написано:

“Стыдно, если чужие глаза увидят мое письмо, сразу сожги его”.

А в конце было стихотворение:

Когда ты узнаешь,

Что прядь та волос, что дала

Тебе при прощанье

Уж больше тебе не нужна,

Отдай ее в храм Хатимана.

Когда Саики вернулся, жена увидела у него эту срезанную прядь волос, поднесенную как подарок на память. Ей захотелось помочь этой достойной, замечательной женщине. Но как напомнить о ней такому бессердечному мужчине! Жена решила обмануть Саики. Когда Саики вернулся с соколиной охоты, жена сказала:

— Хочу попросить тебя о младшей сестре. Ее муж — бездушный человек, и мне ее жаль. Когда выдастся свободное время, выполни то, что я прошу: я напишу письмо, а ты отправь кого-нибудь за ней в столицу.

— Хорошо, — согласился Саики.

— Неплохо было бы послать письмо прямо сейчас.

Вскоре человек, которому приказали ехать в столицу, пришел за письмом, но тут жена сделала вид, что заболела.

— Я не могу написать письмо. Сделай милость, напиши сам.

Саики написал следующее:

“Жаль, что так долго не было от тебя известий, но вот пришло письмо, и это большая радость. Получив это приглашение, тут же приезжай. Обязательно дай о себе знать, обязательно приезжай”.

И вот посланник прибыл в столицу. Он остановился перед тем красивым домом. Женщина в столице радостно приняла известие. Она вскоре выехала и быстро прибыла в Будзэн. Когда она приехала, ее тут же проводили в новый дом. Эта женщина была так красива, что превзошла бы и госпожу Ли, и Ян-гуйфэй, и Ткачиху^43, и Оно-но Комати, о красоте которых ходит молва. Она так хороша, что увидев ее, останавливаешься как вкопанный и никогда уже не забудешь. Жена Саики размышляла: “Она такая красивая женщина, а он ни разу о ней не вспомнил. Что же говорить обо мне, если долгие годы и месяцы он даже не подумал поехать в столицу. Полагаться на столь бессердечного мужчину просто стыдно!” Она решила, что примет постриг, станет монахиней. У этой простодушной и решительной женщины было доброе сердце. Она сказала мужу:

— Тебе нужно поскорее встретить гостью, ведь она приехала из столицы по твоему приглашению.

Саики ушел в новый дом. Жена обрезала волосы, оставила их вместе с письмом и ушла из дома. Женщина из столицы узнала об этом: “Какая добрая! Все, и знатные, и простые люди, должны завидовать ее решимости. Как можно такую добрую женщину оставить одну!” Пару раз она встретилась с Саики, но вскоре ее любовь к нему рассеялась, и она всей душой считала, что будь ее чувства так же глубоки, как у жены Саики, они ушли бы вместе. И вот она тоже остригла волосы и затворилась в той же хижине. Так они и жили.

Саики, оставленный обеими женщинами, решил, что и ему так жить не стоит, постригся в монахи, отправился на запад, поднялся на гору Коя^44. Все это было делом Каннон из Киёмидзу. Она даровала спасение этим троим людям, каждый из них после смерти осуществил свое заветное желание, они стали Амида, Каннон и Сэйси^45 — стали тремя драгоценностями. Поистине, это достойно восхищения, это великое благодеяние.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ПРИМЕРА СЫНОВНЕЙ ПОЧТИТЕЛЬНОСТИ

ДА ШУНЬ^46

Словно воины шеренгой на пахоту вышли слоны,

И слетаются стайками птицы выдергивать травы.

Вслед за Яо воссел на престоле Да Шунь император.

И Небесное сердце тронуто верного сына нравом.

Да Шунь обладал истинным чувством сыновней почтительности. Имя его отца было Гу Coy, мать слыла твердой и вздорной женщиной, младших братьев считали заносчивыми, да к тому же бездельниками. А вот Да Шунь следовал исключительно сыновнему долгу. Однажды, было это в местечке под названием Лишань, во время пахоты, Да Шунь особенно почтительно думал о своих родителях. Неожиданно появились большие слоны, вспахали поле.

Потом прилетели птицы — помогли выполоть сорные травы. В то время властителем Поднебесной был Яо-ван. Он имел двух дочерей, старшую сестру звали Э-хуан, имя младшей было Нюй-ин.

Когда Яо-ван прослышал о том, как Шунь исполняет свой сыновний долг, он отдал дочерей ему в жены, а потом назначил Шуня императором и передал ему всю Поднебесную.

Это произошло оттого, что в сердце Да Шуня была настоящая глубина сыновнего чувства.

ХАНЬСКИЙ ВЭНЬ-ДИ^47

Вслед за Небом все мудрые прочат его в императоры.

Ведь гуманность и сына почтительность — истинный дар.

Он при ханьском дворе мудро служит всегда своей матери,

Каждый раз обязательно лижет целебный отвар.

Ханьский Вэнь-ди был сыном основателя династии Хань. В детстве его звали Хэн. Для матери-императрицы Бао он был почтительным сыном. Когда его просили принести различные кушанья, он сначала все пробовал сам. У Хэна было много братьев, они тоже следовали по пути гуманности и справедливости, как и этот принц, но у них не было такого чувства сыновней почтительности, каким обладал он. Именно поэтому Чэнь-пин, Чжоу-бо и другие сановники попросили именно его стать императором. С того времени его стали называть Ханьский Вэнь-ди.

Чувство сыновней почтительности необходимо всем, от правителя до десятков тысяч его подданных — так считал Ханьский Вэнь-ди, поэтому он милостиво согласился стать властелином сорока тысяч земель, где желал установить такой порядок. Во время его правления в мире было изобилие, и народу жилось легко.

ДИН ЛАНЬ

Он из дерева вырезал изображенья родителей.

Облик статуй, как будто живые, меняется день ото дня.

Побеседовать к ним приближаются дети, племянники,

Только древние жили, такое сыновнее чувство храня.

Дин Лань — человек из Евана, что в Хэнэе. Пятнадцати лет он остался без матери. Долгая разлука печалила его, поэтому он вырезал изображение матери из дерева, и обращался со статуей, как с живым человеком. Однажды ночью жена Дин Ланя огнем опалила статуе лицо. Лицо вспухло, как при дурной болезни, по нему заструились гной и кровь. Не прошло и двух дней, как у жены выпали все волосы на голове, будто их срезали ножом. От испуга она лишилась рассудка. Дин Лань был поражен всем этим. Он установил изображение на большой дороге. Три года его жена была как помешанная. Но вот однажды ночью под шум ветра и дождя статуя сама вернулась в дом. После этого у статуи стали спрашивать совета даже в мелочах. Столь странные происшествия редко случаются с людьми, которые не знают чувства сыновней почтительности.

МЭН ЦЗУН

Только холод, да северный ветер, да капают слезы,

В мрачной роще бамбуковой снег, не найти ничего.

Вдруг в мгновение новый, весенний побег появился,

Это Небо послало в ответ на сыновнее чувство его.

Еще в младенчестве Мэн Цзун потерял отца, мать одна его воспитала Мать состарилась, и болезни начали постоянно мучить ее. Она уже не разбирала вкус пищи, и поэтому желала необычных вещей. Когда наступила зима, ей захотелось побегов бамбука. И вот Мэн Цзун отправился в бамбуковую рощу, раскопал глубокий снег, но не смог найти новых побегов. Тогда он от всей души обратился с мольбой к Небу, ведь он печалился о матери. На поляне, примыкающей к бамбуковой роще, неожиданно обнажился участок земли, и там появились сладкие бамбуковые побеги. Страшно обрадовавшись, Мэн Цзун нарезал побегов и вернулся домой. Он сварил суп и накормил им мать. Съев суп, мать тут же оправилась от болезней и ее годы продлились. Когда всем сердцем чувствуешь глубину сыновнего долга, Небо посылает дары.

МИНЬ ЦЗЫЦЯНЬ

Этот Минь еще с детства был мудрым объявлен молвой.

В отношении пасынка кажется мачеха злой,

Убедил он отца, чтоб остался с женою, и вот

Трое малых детей спасены от возможных невзгод.

Минь Цзыцянь в младенчестве потерял мать. Его отец снова женился, и родил еще двоих детей. Жена очень любила своих детей, а пасынка ненавидела. Как-то холодной зимой она одела мальчика в платье из тростниковых листьев, и он так замерз, что чуть не умер. Это увидел отец и решил развестись с женой, но Минь Цзыцянь сказал:

— Если твоя жена уйдет, всем троим детям будет холодно. Сейчас я один терплю холод, зато младшие братья в тепле.

Так он сумел убедить отца. Почувствовала свою вину и мачеха, и после этого стала одинаково ласковой матерью для всех детей. Потому-то в древности и говорили, что добро и зло человека заключены в его собственном сердце.

ЦЗЭН ЦАНЬ

Чтобы сына позвать, прикусила слегка палец мать,

Ее сын далеко, но не может волнения сердца унять.

Груз на плечи взвалив, в поздний час он направился к дому,

Расстоянье — ничто, если нужно нам боль передать

человеку родному.

Цзэн Цань однажды отправился в горы за дровами. Пока он отсутствовал, пришел близкий друг. Мать хотела его принять, но Цзэн Цаня не было, а дом их был так беден, что она растерялась, не зная, как быть. Ей очень хотелось, чтобы Цзэн Цань обязательно вернулся, и она прикусила себе палец. Цзэн Цань в это время собирал хворост далеко в горах, но вдруг он почувствовал такое беспокойство, что тут же вернулся домой. И тогда мать рассказала ему, как все было. Обладая силой сыновней почтительности, он на большом расстоянии почувствовал этот укус пальца. Это знак глубокой привязанности между родителями и детьми. То, что случилось с Цзэн Цанем — больше, чем изменчивая людская связь от сердца к сердцу, здесь гораздо более глубокая причина.

ВАН СЯН

В мире мачехи есть, не изменится свет,

В Поднебесной Ван Сяна давно уже нет.

На далекой реке, что зимой подо льдом,

Люди падают ниц, вспоминая о нем.

Ван Сян в младенчестве потерял мать. Отец женился снова, его новую жену звали госпожа Чжу. Когда в доме появилась мачеха, между отцом и сыном не стало согласия. Отец возненавидел мальчика, мальчик же не выказывал злобы по отношению к отцу, да и к мачехе относился как почтительный сын. Такой уж он был человек! В разгар зимы, когда было холодно, мачехе захотелось свежей рыбы. По ее просьбе Ван Сян пошел на реку в Чжаофу, но была зима, река замерзла, поймать рыбу было невозможно. Тогда Ван Сян снял с себя одежду и лег на лед, думая о том, как жаль, что он не может поймать рыбу. Лед под ним растаял, и из полыньи выпрыгнули две рыбины. Ван Сян взял их, вернулся домой и отдал мачехе. Причина происшедшего — истинная сыновняя почтительность. На том месте, где простерся на льду Ван Сян, каждую зиму появляется след лежащего человека.

ЛАО ЛАЙЦЗЫ

Неумело танцует, вот споткнулся шутя,

В этой пестрой одежде он совсем как дитя.

И родители весело смотрят кругом,

Их счастливые взоры освещают весь дом.

Лао Лайцзы старался развлечь своих родителей. Ему к этому времени уже исполнилось семьдесят лет, но он надел пеструю одежду, и стал похож на ребенка. Он танцевал и шутил, потом прислуживал родителям, потом нарочно споткнулся, упал и заплакал, как плачут малыши. Делал он все это вот для чего: Лао Лайцзы исполнилось семьдесят лет, и это печалило его, потому что он думал, что родители, при виде его, будут горевать, что они совсем старики. Вот он и стал вести себя так, чтобы родители не думали о своей старости.

ЦЗЯН ШИ

Появился у дома источник в ту ночь.

Пара карпов наутро плескалася в нем.

Дети служат, как могут, всегда матерям.

А невестка свекрови — как будто бы дочь.

Цзян Ши была очень предана своей матери. Матери постоянно хотелось попить воды из реки и поесть кушанья из свежей рыбы. И вот Цзян Ши, а она была замужняя, черпала воду в реке, что находилась на расстоянии шести-семи ли^48, готовила рыбу и подавала матери. Ее супруг тоже старался угодить теще.

Однажды рядом с домом Цзян Ши вдруг забил источник с речной водой, и каждое утро там стали появляться карпы. Цзян Ши ловила их и отдавала матери. Должно быть источник был ниспослан Небом за то, что Цзян Ши и ее супруг испытывали чувство глубокой почтительности к матери.

ГОСПОЖА ТАН

Та невестка свекровь почитает и любит ее.

Молока принесет и умоет, причешет с утра.

За такие заботы всегда нелегко отплатить.

Вот когда б и потомки смогли так достойно прожить!

У госпожи Тан была свекровь преклонного возраста по имени госпожа Чан Сунь. Она никакую пищу уже не могла жевать и только пила молоко, да еще с каждым утром у нее оставалось все меньше и меньше волос на голове. Госпожа Тан всеми силами служила ей, годами за ней ухаживая. Вот однажды госпоже Чан Сунь стало совсем плохо, думали, что на этот раз она умрет.

Собралась вся семья. Госпожа Чан Сунь сказала:

— Как мне отплатить госпоже Тан за ее многолетние благодеяния? Я умираю, не сумев сделать этого. Если наши потомки будут подражать госпоже Тан, также станут следовать дочернему долгу, то, несомненно, в будущем нашу семью ждет процветание.

Считается, что такая почтительность по отношению к свекрови — редкость, и в древние времена, и в наши дни. Все люди это одобряют. А поскольку это так, то вскоре госпожа Тан была вознаграждена, и в будущем процветание ее было безграничным.

ЯН СЯН

Страшный тигр белолобый повстречался в горах.

С тигром смело сражался, защищая отца,

Сын с отцом избежали в пасти тигра конца,

Невредимы, как прежде, вернулись домой.

У Ян Сяна не было никого, кроме отца. Однажды они вместе отправились в горы, и вдруг повстречались со свирепым тигром. Ян Сян, боясь, что потеряет отца, бросился отгонять тигра, однако сделать этого не смог, и в печали обратился к Небу:

— Молю! Отдай меня на съедение тигру, но пощади отца!

Его мольба была исполнена таким глубоким чувством, что Небо исполнилось сострадания. Только что свирепый и готовый схватить и сожрать человека тигр опустил вставшую дыбом шерсть и пустился прочь. Отец и сын счастливо избежали зубов тигра и благополучно вернулись домой. Причина этого чуда глубокое чувство сыновней почтительности.

ДУН ЮН

Чтоб отца хоронить взял бедняк денег в долг.

По дороге к хозяину встретил Небесную фею.

Чтоб помочь расплатиться соткала она чудо-шелк.

Человек тот известен сыновней почтительностью своею.

Дун Юн в младенчестве потерял мать. Дом обеднел, Дун Юн постоянно нанимался поденщиком, работал в поле, брал в долг, так и перебивался со дня на день. Его отец уже не мог ходить. Дун Юн соорудил маленькую тележку, чтобы возить в ней отца, ставил тележку на меже в поле и ухаживал за ним. Но вот и отец его покинул. Дун Юн хотел как следует похоронить отца, но не мог, потому что у него не было денег. Тогда он продал самого себя за десять монет и совершил погребальный обряд. И вот, когда он направлялся к хозяину, давшему ему денег, он по дороге повстречал красивую девушку. Она сказала, что хочет быть женой Дун Юна, и они пошли вместе. За месяц красавица соткала триста хики тонкого шелка и отдала хозяину. Хозяин в благодарность отпустил Дун Юна на волю. После этого жена Дун Юна сказала:

— Я Небесная ткачиха. Ты был почтительным сыном, поэтому я спустилась к тебе, чтобы вернуть твой долг.

Сказав это, она поднялась на Небо.

ХУАН СЯН

Зимой, чтоб были теплее, перегородки обогревал,

Летом, чтоб были прохладнее, подушки веером обдувал.

С детства этот ребенок обязанности сына знал.

Из великих древних самый великий Хуан Сян.

Хуан Сян был родом из Анълина. В девять лет он остался без матери. Он часто прислуживал отцу, стараясь изо всех сил. Летом, в самую жару, он охлаждал, обдувая веером, изголовье и подушки, а когда приходила зима, в холодное время, переживая, что перегородки холодные, он согревал их своим телом. Это был человек глубокой сыновней почтительности, поэтому-то он и получил прозвище “наместник Лю Синь”49. Его сыновнее чувство так превозносили, что с тех пор именно Хуан Сяна почитают первым из всех людей по силе сыновней почтительности.

ВАН ПОУ

Любимая мать так боялась услышать гром!

Много лет уже матери дух — под могильным холмом.

Когда громко бог грома теперь над землею гремит.

Он идет на могилу и тысячи раз там кружит.

Ван Поу был родом из Инъиня. Его отец Ван И был за что-то казнен по императорскому указу. В досаде на это Ван Поу всю жизнь отказывался служить при дворе. Опускаясь на колени, Ван Поу молился на могиле отца. Он так горевал и плакал, обнимая ствол дуба, что дерево завяло от его слез. Его мать при жизни боялась грома.. После смерти матери, как только начиналась буря с громом и молниями, он шел на могилу матери, и старался поделиться с ней своей храбростью, ходя вокруг могилы. Если такова была его сыновняя почтительность после смерти родителей, можно представить, куда она простиралась при их жизни.

ГО ЦЗЮЙ

Чтоб при бедности их обеспечивать мать,

Здесь супруги решили дитя закопать.

Это место богатством дарят Небеса,

Будет бедная хижина златом сиять.

Го Цзюй был родом из Хэнэя. Дом его был беден. Он ухаживал за матерью. Его жена родила одного ребенка, ребенку исполнилось три года. Го Цзюй, жалея и старуху-мать и ее внука, делил всю еду между ними. Однажды Го Цзюй сказал жене:

— Мы так бедны, что даже и одной матери еды не хватает, а если еще кормить внука, получается совсем скудно, и все из-за того, что у нас есть сын. В конце концов мы с тобой супруги, и сможем родить еще детей, а новой матери не будет. Давай ребенка закопаем, и тогда сможем больше давать матери.

Услышав такие слова, жена, понятное дело, опечалилась, но мужниного приказа не нарушила, взяла своего трехлетнего сына, и они отправились закапывать его. Го Цзюй прокопал совсем немного, как наткнулся на котелок, полный золота. На котелке были начертаны странные знаки. Надпись гласила: “Небо предназначает это Го Цзюю, знающему сыновнюю почтительность. Никому другому не брать! От Го Цзюя не отнимать!”

Смысл этого состоял в том, что богатство было послано Небом Го Цзюю, и другие люди не должны были им воспользоваться. И вот, взяв котелок, радостные, с живым сыном, они вернулись домой. С той поры они еще больше сил отдавали матери.

ЧЖУ ШОУ-ЧАН

С семилетнего возраста он отдельно от матери жил,

Как далекие звезды пятьдесят лет они далеки.

Но однажды, как будто проснувшись, ее отыскать он решил.

Это Небо такие счастливые мысли нам шлет.

Когда Чжу Шоу-чану было семь лет, его отец разошелся с матерью, поэтому мальчик плохо ее помнил. Чжу Шоу-чан горевал об этом, но ни разу не встречался с матерью пока ему ни исполнилось пятьдесят лет. Тогда Чжу Шоу-чан, а он был чиновником на государственной службе, оставил и жалованье, и жену с детьми, и отправился в местность под названием Цинь, разыскивать мать, решив во что бы то ни стало с ней встретиться. Он переписал кровью сутру, вознес молитвы к небу, расспрашивал людей, и, поскольку решимость его была велика, в конце концов встретился с матерью.

ЯНЬ ЦЗЫ

Для родителей хочет добыть он оленьего молока.

Он в коричневой шкуре похож на оленя слегка.

Если б голосом громким стрелка он не предупредил,

Он уже не вернулся б: охотник его б подстрелил.

Янь Цзы за своих родителей был готов отдать жизнь, таким он был хорошим сыном. Когда отец и мать состарились, и у них начали болеть глаза, они попросили принести им оленьего молока — лекарства для глаз. Поскольку Янь Цзы всегда был почтительным сыном, он решил исполнить просьбу родителей. И вот, надев оленью шкуру, он пробрался в большое оленье стадо и смешался с оленями. Охотники увидели его и, подумав что это настоящий олень, уже хотели было стрелять в него из луков. В этот момент Янь Цзы громко закричал:

— Я не настоящий олень! Меня зовут Янь Цзы, я просто хочу исполнить желание родителей, вот я и нарядился оленем.

Охотники были поражены, они стали расспрашивать его, и он им все рассказал. Сыновняя почтительность Янь Цзы была глубока, поэтому он вернулся живым, избежав стрел.

Когда родители попросили об оленьем молоке, Янь Цзы хотел во что бы то ни стало его раздобыть, такая решимость достойна человека, знающего сыновнюю почтительность.

ЦАЙ ШУНЬ

Черные ягоды тута несет как всегда он родителям.

Сам же так голоден, что даже слез невозможно сдержать.

Не был убит, даже рис и быка получил он в подарок.

И краснобровые могут сыновние чувства понять.

Цай Шунь был родом из Жунани. К концу правления Ван Мана^51 в Поднебесной случились большие беспорядки. К тому же начался голод. Когда еды не хватало, Цай Шунь собирал для матери тутовые плоды, отделяя созревшие от незрелых. Тогда, во время смуты, в мире появились люди, которые убивали и грабили других людей. Они спросили у Цай Шуня:

— Зачем ты раскладываешь собранные плоды на две кучки?

Цай Шунь ответил:

— У меня никого нет кроме матери. Эти зрелые плоды — для нее, а остальные, зеленые, я съем сам.

Хотя у разбойников были жестокие сердца, даже они смогли почувствовать, каким примерным сыном был Цай Шунь. Они дали ему два то риса, говяжью ногу, и отпустили. Рис и говяжью ногу Цай Шунь отдал матери, они оба питались этим целый год, и не могли все съесть. Это знак сыновней почтительности.

ЮЙ ЦЯНЬЛОУ

Десять дней не прошло как приехал на службу в провинцию,

Вдруг почувствовал он: заболел его старый отец.

Он с печалию в сердце молился созвездью Медведицы,

Чтобы вместо отца для него была послана смерть.

Юй Цяньлоу жил во времена династии Южная Ци^53. Став губернатором, он отправился в уезд Шаньлин. Однако не прошло еще и десяти дней с его приезда, как его охватило беспокойство, да такое, что он стал думать, не заболел ли его отец.

Тогда он вернулся домой, оставив губернаторство. Как он и предполагал, отец оказался тяжело болен. Юй Цяньлоу спросил доктора, становится ли отцу лучше или хуже, и тот сказал:

— Чтобы это выяснить, нужно полизать кал больного, чтобы проверить, сладкий он или горький.

Юй Цяньлоу попросил:

— Дайте мне лизнуть.

Он лизнул, вкус оказался таким горьким, что он опечалился, понимая, что отцу суждено вскоре умереть. Тогда-то он и стал молиться созвездию Большой Медведицы, прося о том, чтобы умереть вместо отца.

У МЭН

В бедном доме и летом не вешают занавесок,

Комаров в доме — тучи, нет сил от себя отогнать.

Он ложится раздевшись, давая себя на съеденье,

Чтобы ночью спокойный родителям отдых дать.

У Мэну было восемь лет, он был хорошим сыном. Дом был беден, ничего не было в достатке. Хотя наступило лето, но даже занавесок у них не было. У Мэн придумал так: “Я сниму одежду и наброшу ее на родителей, а свое голое тело предоставлю комарам, комары станут жалить меня, и я тем самым помогу родителям”. И вот каждую ночь он оставался голым, предоставляя свое тело комарам для того, чтобы они не летели в сторону родителей. Так он им служил. Такое почтительное отношение маленького ребенка к родителям — удивительная вещь.

ЧЖАН СЯО И ЧЖАН ЛИ

Заменить в смерти тонкого толстый рад.

Эти юноши старший и младший брат.

От повстанцев подарки достались им.

Даже в древности мало таких, как Чжан.

Чжан Сяо и Чжан Ли были братьями. Когда повсюду случился голод, они должны были заботиться о матери, которой было уже за восемьдесят. Однажды один из братьев отправился в лес собирать плоды. Вдруг появились какие-то голодные, усталые люди и сказали, что убьют Чжан Ли и съедят. Чжан Ли попросил:

— У меня дома старуха-мать. Сегодня я еще ничего ей не принес. Прошу вас, повремените немного. Я отнесу матери еду и тут же вернусь. А если нарушу свое слово, тогда приходите в наш дом и убейте всю семью.

Его отпустили домой. Он отдал еду матери и, как обещал, вернулся на то место, где его схватили. Его старший брат Чжан Сяо узнал об уговоре, пошел по следам и так сказал разбойникам:

— Взгляните на меня, я упитаннее, чем мой брат. Меня съесть лучше. Убейте меня, пощадите Чжан Ли.

Чжан Ли стал спорить:

— Договорились съесть меня!

Так они спорили, кому из них умереть, и даже эти неправедные люди поняли их братские чувства и не убили ни того, ни другого. Они сказали, что столь сильные братские чувства редкость и в прошлом, и ныне, и в довершение всего еще дали им два коку риса и поклажу соли. Взяв все это, Чжан Сяо и Чжан Ли вернулись домой. После этого случая они стали еще добродетельнее.

ТЯНЬ ЧЖЭНЬ, ТЯНЬ ГУАН И ТЯНЬ ЦИН

Корал фиолетовый в море на дне

Сокровище, в мире нет равных ему.

Весна — мириады деревьев в цвету.

Три брата в родительском доме живут.

Эти три человека были братьями. После того, как умерли их родители, они разделили все родительское состояние на три части, и каждый взял себе треть. Перед домом росло дерево, фиолетовая цезальпиния, ветви его были зелены, усыпаны цветами. Братья решили, что и его нужно разделить на три части и взять каждому треть. Всю ночь напролет трое братьев договаривались, как поступить, и уже когда ночь сменилась рассветом, решили наконец, что спилят дерево. Когда они подошли, оказалось, что дерево, которое до вчерашнего дня было в полном цвету, за эту ночь внезапно засохло. Тянь Чжэнь, увидев это, сказал:

— У трав и деревьев тоже есть сердце. Дерево услышало, что мы собираемся спилить его и засохло. Мы же люди и должны думать об этом!

Когда братья поняли это, дерево снова расцвело, как прежде.

ШАНЬ ГУ^54

В Поднебесной известный вельможа тот,

Помня сына почтительность, служит родителям.

Чтобы вымыть горшок, из источника воду берет,

Как служанка. Таких людей мало на свете!

Шань Гу — поэт эпохи Сун. До сих пор люди почитают его основателем поэтической школы. У него было много слуг на разных работах, была жена, но все же, когда его мать ходила по большой или малой нужде, он сам подавал ей горшок. Если горшок был грязным, Шань Гу сам его мыл и потом давал матери; он служил ей с утра до вечера, никогда не ленился. Как говорится, зная одно дело, можно домыслить десятки тысяч, так что другие его действия можно представить. Сыновняя почтительность этого человека известна в Поднебесной. Шань Гу не похож на многих других людей, это человек с высоким именем.

ЛУ ЦЗИ

По небесным законам ведет он себя:

Братьев любит, родителям верный сын.

В рукаве своем спрятал в гостях мандарин,

С благодарностью матери подарил.

Когда Лу Цзи было шесть лет, он пошел в дом к человеку по имени Юань Шу. Юань Шу угостил Лу Цзи мандаринами. Лу Цзи взял три штуки, положил в рукав и собирался уйти. Он поклонился Юань Шу и тут мандарины выпали из рукава. Юань Шу увидел это и сказал:

— Ребенок не должен так поступать.

— Они такие красивые, я думал дома отдать маме. Услышав слова мальчика, Юань Шу подумал: “Это настоящая редкость, чтобы детское сердце хранило такую благодарность, это редкость и в древности, и в наши дни”. Он стал хвалить Лу Цзи. После этого Лу Цзи прославился в Поднебесной своей сыновней почтительностью.

ИДЗУМИ СИКИБУ

Не так давно, во времена государя Итидзё^56, в цветущей столице жила прелестная куртизанка по имени Идзуми Сикибу. При дворе тогда состоял один молодой человек — Татибана-но Ясумаса^57. Когда ему исполнилось девятнадцать лет, а Идзуми Сикибу — тринадцать, они втайне ото всех дали друг другу любовную клятву. Весной, когда Идзуми Сикибу было уже четырнадцать, у нее родился мальчик. Во время ночного свидания родители решили, что сын родился некстати. И тогда мать оставила мальчика на мосту Годзё. Положила детское приданое, на воротнике узорчатой рубахи-косодэ начертала стихотворение, оставила там же кинжал, а ножны забрала себе. Некий горожанин подобрал ребенка, вырастил, а потом отправил в монастырь на гору Хиэй.

Так уж случилось, что мальчик был весьма расположен к учению, да и обликом выдался — бесподобен. Не было ни одного монаха, который, увидев его, остался бы равнодушным, по всей горе шла слава о нем. Знал он толк и в плотской любви. Его имя превозносили не только на Хиэй — много преуспел он в учении Будды, слава о нем распространилась по всей Поднебесной. Преподобный Домэй — так звали его люди. Домэю исполнилось восемнадцать лет. И вот как-то во дворец позвали Домэя вместе с другими монахами толковать “Сутру лотоса”. Тут подул ветер и бамбуковая занавеска, за которой сидели дамы, приподнялась. Оказалась там и женщина лет тридцати. Она была поглощена речами монахов, но изгиб ее бровей свидетельствовал о сладострастии. Всего лишь миг видел ее Домэй, но и этого было достаточно, чтобы в теле своем он ощутил желание. И на постоялом дворе, и потом — когда он уже вернулся в монастырь, ее образ не оставлял его, что говорило об их связи, доставшейся им из прошлой жизни.

И вот Домэй решил снова отправиться в столицу, чтобы еще хоть раз увидеть ту, что влекла его. Он переоделся продавцом мандаринов, пришел во дворец и разложил товар. Из покоев его возлюбленной вышла служанка и попросила двадцать мандаринов. Домэй стал отсчитывать ей мандарины, каждый сопровождая любовным стихотворением.

Один

Один на ложе я,

И не было зари,

Когда бы не промокли

Подушка и рукав.

Два

Двойная ширма.

Когда же

Рядом со мной

Увижу любимую?

Три

Трепещу,

Сердце волнует любовь,

Лишь только увижу тебя,

О, бесчувственная.

Четыре

Черной ночью

Мечтаю о тебе.

Подушка и рукав

В росе-слезах.

Пять

Опять и опять

Мне кажется — ты здесь.

И скоро я растаю

От тоски.

Шесть

Есть в соседней долине

Олень.

О жене своей

Он проплакал всю ночь.

Семь

Всему свету

Уже известно о нашей любви.

Из-за тебя

Погибнет мое доброе имя.

Восемь

Возьми меня

И у себя оставь.

Ты и не знаешь: ты

Прекрасна, как луна.

Девять

Деваться некуда.

Нам встретиться не суждено.

Но все встречаются

В Чистой земле Амиды.

Десять

Держать — не удержать.

Соколенок вылетел из клетки.

Когда его увижу

На моей руке?

Одиннадцать.

Один хотя бы раз

Случилось то,

О чем твердит молва.

Как было бы прекрасно!

Двенадцать

Двое любят — хорошо.

“Бедняга!” — скажут,

Если любишь

Безответно.

Тринадцать

Тревожишься,

Тебя ж не любит —

Пусть.

Любить всегда прекрасно.

Четырнадцать

Черед мне умереть.

Не жаль.

Из-за тебя растаять —

Моя судьба.

Пятнадцать

Пятно для жизни будущей,

Когда

Жизнь эта бренная

Растает, словно пена.

Шестнадцать

Шел я

И обошел всю землю.

Но сердце свое

Несу тебе.

Семнадцать

Семь раз

Ходил в далекий храм.

Молился

О свидании с тобой.

Восемнадцать

Вопреки стыду

Сказал: “Люблю”.

Но встретиться

Не смею.

Девятнадцать

День и ночь

Ожидаю тебя.

От нетерпенья и слез

Истлели рукава.

Двадцать

Двое любят — хорошо.

“Бедняга!” — скажут,

Если от любви

Лишишься сна.

Служанка выслушала его. Она не очень любила мандарины, но ей так понравились стихи, что она сказала: “Прибавь еще штучку”. Домэй дал ей еще один мандарин и произнес:

Двадцать один

Деваться некуда.

Решился раз

Сказать про любовь

И истратил множество слов.

Служанка внимательно посмотрела на Домэя и сказала:

— Вы так замечательно торгуете мандаринами, отчего это?

Он ответил:

— Льют и льют. Служанка не поняла его.

Между тем дама слышала их разговор, и послала служанку проследить, куда пойдет торговец. Домэй вышел из дворца. Он решил: “Сегодня день уже кончился, может быть — завтра?” Подумав так, он отправился на постоялый двор. И вот служанка, хорошенько запомнив дорогу, вернулась обратно. Хозяйка сказала:

— Ты, верно, не понимаешь что имел в виду этот торговец, когда он сказал “Льют и льют”? А ведь он имел в виду любовное послание госпожи Исэ^58 принцу Гэндзи:

От любви к тебе,

От слез проливных

Промокли рукава.

Не просушишь

Льют и льют.

Вот что он хотел сказать.

Сказав так, дама про себя подумала: “Сердце влечет меня к нему! Когда Оно-но Комати^59 находилась в расцвете молодости и красоты, в нее влюбился Хэндзё^60, но он не смог преодолеть ее холодность и умер от любви. Это был ужасный грех, но от судьбы не уйдешь, и их имена оказались связанными навеки.

Пусть судачат,

Все равно

“Люблю!”

Скажу тебе.

Молча не хочу пропасть.

Вспомнив про это стихотворение и размышляя о его смысле, дама вышла из дворца в сопровождении служанки. Ее переполняло любовное чувство. Она подошла к постоялому двору, чуть слышно постучала в дверь и прочла:

Выйди — просуши

Под светлою луной,

Свои рукава,

Мокрые от слез,

Что льют и льют.

Домэй услышал ее, и, будучи как бы во сне открыл дверь, но не покидая комнаты, с видом печальным прочел:

Пусть я не выйду,

Но если сердце есть у тебя,

Свети

И мрак рассей

О, светлая луна!

Он был сам не свой от этой любви с первого взгляда... Рука об руку они вошли в комнату. В ту ночь, верные клятве, они были одним целым — словно пара мандаринских уток. Но прошла ночь, настало утро прощания. Домэй в знак любви отдал ей кинжал. Она спросила:

— Такой кинжал бывает только у женщин. Откуда ты его взял?

— Этот кинжал особенный. Младенцем меня оставили на мосту Годзё, приемный отец вырастил меня. Потом он отдал мне этот кинжал — он был при мне, когда мать оставила меня. Я думал о ней, поэтому и хранил его и никогда с ним не расставался.

Когда он сказал так, женщину стали одолевать сомнения:

— А сколько тебе лет?

— Когда мать бросила меня, я был еще совсем крошечным, теперь мне восемнадцать, — ответил Домэй.

— А какое было приданое у новорожденного?

— Узорчатая рубаха, а еще стихотворение.

— Ты его помнишь? Домэй тут же прочел:

Пусть пройдет

Хоть сотня лет,

Хоть двести

Запомню тебя

Младенцем.

— Вот такое стихотворение, — сказал он.

Когда Идзуми Сикибу оставила ребенка на мосту, она взяла себе ножны от кинжала — она верила, что это как бы часть ее самой, поэтому она никогда с ними не расставалась. Теперь она достала ножны и вложила в них кинжал. Теперь ножны и меч нашли друг друга, теперь мать и сын, разлученные столь долго, встретились. Вот такова наша жизнь в мире страданий... Идзуми Сикибу прозрела, и в ту же ночь она покинула столицу.

Она шла по берегу залива Оноэ, и в ушах ее стоял колокольный звон, она шла по берегу залива Тосигата, и ей слышался неясный шум, она шла сквозь туман и облака, она поднялась в храм Сёся, что в провинции Харима и стала ученицей преподобного Сёку. Когда ей исполнился шестьдесят один год и она достигла высшей мудрости, она начертала на опоре храма стихотворение:

Из темноты

Мы рождены,

И в темноту уходит путь.

Свети же ярче,

Месяц над вершиной!61

Говорят, что выражение “опора со стихотворением”, пошло с тех пор, как она начертала эти строки на опоре храма Сёся, что в Харима.

КОШКИ-МЫШКИ

Все живые существа — будь то люди, птицы или же звери — прекрасно знают, что мир и порядок в Поднебесной имеют своим источником добродетельное управление. И мы действительно можем утверждать, что нынешние времена — намного лучше, чем даже далекое и блистательное прошлое — правления китайских первоимператоров Яо и Шуня.

В середине восьмой луны 1602 года был обнародован указ, согласно которому все кошки в столице должны были быть спущены с поводков. В связи с этим на углу Первой улицы было повешено распоряжение городских властей, в котором говорилось нижеследующее: “Предписывается спустить всех котов и кошек с поводков. Коты и кошки подлежат полному освобождению и им дозволяется гулять там, где им того пожелается. Кроме того, предписывается торговлю кошками упразднить. Нарушившие данное распоряжение подлежат суровому наказанию”.

Согласно этому распоряжению, каждая милая сердцу своего хозяина кошка должна была быть снабжена биркой с его именем, освобождена от поводка и отпущена на все четыре стороны. Кошки пришли в неописуемый восторг и разбежались по всему городу, празднуя обретенную свободу. Радость их объяснялась тем, что отныне они могли ловить мышей, где угодно в полное свое удовольствие.

И теперь замученным бесконечными преследованиями мышам стало прятаться негде. Теперь они уже не могли вольготно разгуливать по коридорам и чердакам, а когда они выбирались наружу, мышам приходилось красться по улицам без всякого попискивания. Горожане же, напротив, пребывали в надежде, что указ будет строго исполняться и в дальнейшем.

К северу от города жил один досточтимый отшельник, который отринул все греховное и прилепился к добродетели. Утром он молил о том, чтобы Небо и Земля существовали бы вечно, а вечером просил, чтобы мир пребывал в покое, а сам он вознесся бы в рай, и чтобы все сущее было бы облагодетельствовано учением Будды. Этот отшельник был прекрасно осведомлен в Учении и способах медитации, а его добродетельность восхищала и трогала до слез монахов и мирян, мужчин и женщин. И был он таков, что его можно было назвать воплощением самого Будды. Даже птицы и животные знали о его непревзойденных достоинствах. И вот однажды ночью был ему удивительный сон. Будто бы пришел к святому мышь, который прилепился к Учению.

“Простите меня за смелость, но только хочу сказать, что, проживая под полом, днем и ночью внимаю я вашим проповедям. И когда я услышал, что можно скостить свои прегрешения посредством покаяния, я решил последовать вашим советам. Могу ли рассчитывать на ваше напутствие после того, как принесу покаяние?”

Святой был тронут тем, что какой-то там мышь способен рассуждать с такой вот степенью утонченности. “Сказано, что даже лишенные органов чувств растения и деревья способны достичь состояния Будды,” — отвечал он. — “А что уж говорить о вас, мышах! Вы, безусловно, способны немедленно избавиться от ваших бессчетных прегрешений — при условии, конечно, что вы без лишних вопросов уверуете в священного Будду! Согласно Учению, и рай и сам Будда пребывают не где-нибудь, а именно в сердцах. Но достичь просветления не так легко. Однако даже птицы с животными, если они, конечно, прилепятся к вере, могут стать буддами”.

Мышь перестал ронять слезы и сказал: “В таком случае я поведаю вам о своих грехах. Поскольку всех кошек в столице отпустили на волю, мыши частью попрятались, а некоторых из них сожрали кошки. Осталось нас в живых не так много, да и последние мыши вскорости сгинут. Мы скрываемся под полами и террасками, не зная ни одной спокойной минуты. Мы прячемся в норках, но через пару дней там становится так душно, что оставаться там невозможно. Когда же мы выбираемся наружу, эти проклятые кошки нападают на нас и рвут на части. Какова же должна быть наша мышиная карма, чтобы мы терпели такие мучения!”

Святой отшельник отвечал: “Конечно же, условия вашего существования заслуживают сожаления. Но теперь, когда я поделился с тобой своим знанием, и ты стал моим учеником, я должен поведать тебе, почему вас, мышей, ненавидят столь люто. Когда я, одинокий монах, переклеиваю бумагу на зонтике и оставляю его сохнуть, я вдруг обнаруживаю, что ручка зонта уже обглодана. Когда я жарю бобы и готовлю угощение, чтобы оказать почтение своим сотоварищам, еда вдруг улетучивается. Вы ухитряетесь прогрызать дырки не только в моем монашеском одеянии, но и в моем веере, в моей ширме, в моих лепешках и в моем соевом твороге! И сколь терпимым люди ни считают меня, все равно — и это так естественно — мне хочется разделаться с вами. Как можно ожидать, что люди обычные станут относиться к вам по-иному?”

Мышь сказал: “Полностью разделяю ваше мнение. Смею уверить: я делаю все возможное, чтобы убедить молодое поколение вести себя по-другому. Но следует иметь в виду, что, как говорится, от умного совета уши вянут, а настоящее лекарство — горько на вкус. Юные мыши никак не хотят прислушаться к моим увещеваниям. Наоборот — они ведут себя все наглее. Сколько раз я говорил им, чтобы они не испытывали человеческого терпения, прекратили грабеж домов и воровство фартуков, носков и иной одежды. Следует прекратить безобразие, когда из всего этого тряпья устраиваются теплые гнездышки в коробках, узлах и корзинках. Я повторял им, что следует отказаться от обгладывания того, от чего нет никакой питательности и пользы для здоровья, отказаться от привычки шнырять возле кастрюль. Я говорил это несмышленым младенцам и подросткам, но они творят, что хотят, и устраивают себе спальни в подушках и матрасах, на чердаках и на обветшавших крышах. Они все время творят непотребное. О, эти ужасные создания!”

И тут святой отшельник открыл глаза и обнаружил, что уже настал день.

На следующую же ночь ему привиделся полосатый — вроде тигра — кот, который поведал ему следующее.

“До моего слуха дошло, что благолюбие ваше достигло даже подлого сердца некоего грызуна, которого совершенно справедливо ненавидят человеки. В связи с этим я и набрался смелости, чтобы придти к вам и поведать о том, как обстоят дела на самом деле. Этот ничтожный мышь нагло врет вам в глаза! Не успеете вы облагодетельствовать его своим состраданием, как он тут же что-нибудь сопрет у вас! Так позвольте мне поведать вам нашу славную кошачью родословную! Выслушайте меня! Говоря так, я рискую быть понятым в том смысле, что я пытаюсь соревноваться с этим мышем, но — поймите меня правильно! — не зная всех обстоятельств, вы можете подумать дурно о нас, кошках”.

Тут кот выгнул спину и его глаза засверкали.

“Мы — потомки тигров, которые наводят ужас в Индии и Китае. Но Япония — страна крошечная, и мы, переправившись через море, были вынуждены приспособить свои размеры к ее малости. Вот почему в Японии нет тигров. В правление императора Дайго государь относился к нам с предельным вниманием. Одна из наших сестер была обласкана самим принцем Касиваги, который не расставался с нею. Позднее, в правление императора Госиракава^63, нас стали держать на поводке, чтобы мы были поближе к хозяевам. И теперь получилось, что мы, бедные кошки, могли поймать мышку только в том исключительном случае, если она пробегала под самым носом! А когда нам хочется пить, приходиться мурлыкать и вопить — только для того, чтобы нам ответили полным равнодушием Это ужасно! Люди полагают, что мы не знаем никаких иностранных языков, но на самом-то деле мы разговариваем на священном санскритском наречии, которого никто не разумеет в этой стране. Вот и получатся, что наша судьба — поводок и побои. Но боги не оставили своим состраданием даже кошек — точно так же, как лунный свет не забывает проникнуть даже в жалкую лачугу. Мы так благодарны, что наша участь была облегчена в последнее время! Каждое утро мы приветствуем светило и мурлычем молитву о том, чтобы нынешнее правление продлилось бы вечно!”

Подвижник отвечал: “Твои речи поистине заслуживают внимания. На ум мне приходит история про святого Нандзэна из Китая, который разрубил кошку надвое, чтобы показать, что и ее половинку все равно можно назвать только кошкой. Тем не менее, возникает законный вопрос, как я, монах, могу остаться безучастным к вашей судьбе? Согласно учению о карме, убийца обречен сначала на смерть, а потом на новое рождение. Потом он должен снова умереть, снова родиться — и так без конца. Только осознав бренность этого мира, можно избавить себя от бесконечной цепи рождений и смертей, только тогда ты можешь достигнуть освобождения! Перестаньте убивать, перестаньте пожирать мышей! Почему бы вам, кошкам, не перейти к более разумной диете? Не подойдут ли вам блюда из риса? Разумеется, иногда можно будет позволить себе сушеную сардинку, селедочку или же горбушу...”

“Готов согласиться с вами, но вы должны принять к сведению, что люди питаются рисом с целью улучшения работы внутренностей, для того, чтобы внешние органы получили возможность беспрепятственно дергаться, а языки — болтать. Вкус риса обогащается с помощью добавления вкусностей, которые добываются в море и в горах. Точно так же и наши блюда из мышатины, посылаемые нам самими богами, дают нам здоровье и возможность прыгать и прямо-таки летать — словно какие-нибудь птички. Не забудьте и самое важное — ожидание ночного лакомства из мышатины позволяет нам забыться сладким дневным сном. Подумайте об этом и согласитесь, что ни одна кошка не согласится на ваше предложение!”

Всесострадательный подвижник затруднился с ответом, но лицо его оросили немые слезы — он был потрясен. И тут он проснулся.

Ближе к рассвету ему привиделся новый сон. На сей раз это был давешний мышь, который заявил: “Мы больше не можем оставаться в столице. Мы, городские мыши, собрались на совещание, во время которого все жаловались на чудовищное состояние дел. Однако самый мудрый из нас сказал: “Получается, что, ввиду ужасных обстоятельств, спасти свои серые шкурки мы вроде бы не можем и у нас якобы не остается другого выхода, как покончить жизнь самоубийством. Но это не так”.

Тут мыши зашумели. Мудрый же мышь продолжал: “Прошло уже пятьдесят дней с тех пор, как кошек спустили с поводков. И с тех пор нам не досталось ни одной рыбной косточки, ни одной горошинки, ни одного кусочка курочки! Некоторые полагают, что даже если мы не попадемся в лапы кошек, нам все равно грозит голодная смерть. Все это так. Тем не менее, до меня дошло, что крестьяне из провинции Оми не сжали свой рис ввиду того, что не хотят платить эти ужасные налоги. Так давайте же перезимуем там! Матери и дети выроют норки прямо под колосьями, и так мы спасемся от холода. Когда же холода закончатся и наступит весна, мы найдем укрытие в горах, долинах, храмах и городах. Если мы раздобудем лодку, переправимся на острова посреди озера Бива. Мы будем выкапывать дикий батат, подъедать корни папоротника и так, возможно, нам удастся продлить свою жизнь. Мне, разумеется, очень жаль, что на новый год мне не удастся отведать рисовых лепешек — круглых и в форме цветочков, печеньица и конфеток. А как хорошо было бы понежиться в доме, когда весенний дождичек каплет с крыши! Как ужасно, что мы вынуждены уходить отсюда из-за этих мерзавок — кошек! Меня утешает лишь то, что и кошкам досталась несладкая жизнь — собаки станут травить их. Я прямо вижу, как они валяются на обочине или под мостом, промокшие и грязные. Они получат по заслугам!”

После этой пламенной речи мыши набрались смелости и разбежались кто куда. Некоторые особо изысканные особы, которые проживали раньше в домах аристократов, сложили на прощанье неуклюжие стихи.

Ну, например, такие:

За кошкой,

Что ловит мышь,

Тенью встала собака.

Вот и охотник

Сам жертвою пал.

Или вот такие:

Недолго жить

Осталось в этом мире...

В последний путь

Беру воспоминанья, в которых

Кошки след простыл.

Или же вот такие:

Только пискнешь

Навострятся ушки у кошки,

Глаза засияют.

О, этот страшный

Блеск зрачка!

Монах решил никому не рассказывать об увиденном им во сне, ибо побоялся, что его сочтут выжившим из ума. Но видения были столь ярки, что он все-таки поведал о мышах и кошках своему близкому другу, который нашел рассказ подвижника весьма забавным. В любом случае, как это и явствовало из вещих снов монаха, количество мышей в домах заметно уменьшилось. Уменьшилось и число краж, мыши больше не резвились по матрасам.

Со времен древних и до дней нынешних люди всегда испытывали чувство благодарности, когда общественный порядок поддерживался на должном уровне. С мудрым правителем и зажиточным народом счастье навечно поселяется в домах, а сердца наполняются радостью.

КОММЕНТАРИИ

1 Город Камакура — в этом городе располагалась ставка первых японских сегунов. Целый период японской истории называется по названию этого места периодом Камакура (1192—1333).

2 Хорай (кит. Пынлай) — сказочная гора-остров, обитель бессмертных. Очень популярный образ в японской литературе.

3 Кагура (микагура) — ритуальные синтоистские песни и пляски.

4 Большой Будда — большая статуя будды. Две самые знаменитые статуи, которые называются Большими Буддами, находятся в городе Нара и в городе Камакура. Было бы логично предположить, что имеется в виду Большой Будда в Камакуре — месте ставки японских сегунов, однако, поскольку эта статуя была воздвигнута позже описываемых событий (в 1252 году), возможно, имеется в виду статуя Будды в городе Нара (сооружена в 749 году).

5 Тобёси — медные тарелки, ударный музыкальный инструмент.

6 Семиструнное кото — одна из разновидностей кото.

7 Японское кото (вагон) — разновидность кото, имеет пять струн.

8 Тиго — мальчик-послушник.

9 “Левые и правые танцы” — (так же, как левые и правые мелодии, левые и правые музыканты и т. д.). Левые танцы — китайские, или индийские, или построенные по образцу китайских и индийских. Правые танцы — корейские или построенные на основе корейских.

10 Стихотворение из “Исэ моногатари”. Перевод Н. И. Конрада.

11 Стихотворение Фудзивара Иэнага (1192—1264).

12 Стихотворение из “Гэндзи моногатари” в переводе Т. Соколовой-Делюсиной.

13 Эпизод из “Гэндзи моногатари” передан неточно.

14 “Желтый источник” — источник, который находится в потустороннем мире. “Уйти к Желтому источнику” значит — умереть.

15 Эта история взята из “Гэмпэй сэйсуйки”, произведения XIII или XIV века. Однако содержание несколько упрощено и имена взяты другие. Этот сюжет использовал известный японский писатель Акутагава Рюноскэ (1892—1927) в рассказе “Кэса и Морито” (Этот рассказ переведен на русский язык в книге: Акутагава Рюноскэ. Новеллы. М., Гослитиздат, 1959. Пер. Н. И. Фельдман).

16 Рэнга (букв. — стихи-цепочки) — первоначально так назывались стихи в 31 слог (танка — короткие стихотворения), но сочиненные не одним поэтом, а двумя: один сочинял три первые строки, а второй добавлял еще две. Постепенно количество строк в стихах стало возрастать, а сочинять “длинные рэнга” стали не двое, а много поэтов. Возникли турниры рэнга, когда поэты по очереди продолжали длинное стихотворение (такое стихотворение могло состоять и из 50, и из 100 строк). Рэнга сочинялись по строго определенным и многочисленным правилам. Первая антология рэнга была составлена в XIV веке.

17 В словах Гэндзи-обезьяны, сказанных во сне, нет слова “хаси”. “Хаси” может означать “мост” или “палочки для еды”.

18 Стихотворение, включенное в антологию “Хорикава хякусю” (“Сто стихотворений из Хорикава”).

19 Стихотворение, помещенное в антологию “Фуки вакасё”.

20 Идзуми Сикибу — одна из наиболее прославленных поэтесс, автор лирического произведения “Дневник Идзуми Сикибу”. Еще при жизни стала героиней многих легенд, позже количество этих легенд и анекдотов возросло.

21 Эта история взята из “Ямато моногатари”. Стихотворение в переводе Л. М. Ермаковой.

22 Такого эпизода в “Гэндзи моногатари” нет.

23 Праздник Ивасимидзу — чрезвычайное празднество святилища Ивасимидзу — праздник, посвященный богу Хатиману, праздновался в середине третьей луны.

24 Конфуций (VI—V вв. до н. э.) — китайский философ, создатель, этико-политического учения, известного как конфуцианство. Автор данного высказывания не Конфуций, а японский религиозный деятель Кобо Дайси (Кукай) (774— 835). Цитата из его сочинения “Дзицугокё”.

25 “Второй год Дзюэй” — 1183 год.

26 “Настоятельница Мацугаока” — имеется в виду женский монастырь Мацугаока Токэйдзи, который находится рядом с Камакурой, однако этот монастырь был основан в 1285 году, т. е. на сто лет позже описываемых событий.

27 Авасэ — полотняная одежда на подкладке.

28 “Холм Цуругаока в Камакуре” — местонахождение одного из главных храмов, посвященных Хатиману.

29 Татами — соломенные циновки, которыми в Японии устилают пол.

30 “Персик из сада Сиванму”. Сиванму — фея, владычица Запада. Считается, что Сиванму обитает в горах Куньлунь. В саду Сиванму растут персики бессмертия.

31 Песни имаё (имаёута — букв. — песни в современном духе) — стихотворения, основанные на четверостишии с чередованием строк в 7—5—7—5 слогов. Чаще всего такое четверостишие повторялось дважды, т. е. все стихотворение состояло из восьми строк, однако были песни-имаё гораздо более длинные. Эти песни были особенно популярны в X—XIII веках.

32 Сирабёси (букв. — танцовщицы в белом) — танцовщицы (певицы, исполнение песен включало в себя и танцевальный элемент), исполнявшие имаёута.

33 “Обломки рухнувшей крыши” — цитата из стихотворения Фудзивара Ёсицунэ (1169—1206), помещенного в “Синкокинсю”.

Как безлюден и дик/ вид заставы покинутой Фува,/ где меж древних руин,/ меж обломков рухнувшей крыши/ только вихрь осенний витает! (Пер. А. А. Долина. Цит. по “Повести о доме Тайра”. М., Худ. лит., 1982).

34 Драгоценный шар (санскр. чинтамани) — чудесная жемчужина, упоминаемая в “Лотосовой сутре”.

3 “Сосны в Такасаго” — две сосны, растущие из одного корня в заливе Такасаго провинции Харима, на побережье Внутреннего Японского моря. Сосны считаются символом супружеской верности и долголетия, много раз воспевались в японской поэзии. Пьеса, основанная на легенде о соснах Такасаго, есть в репертуаре театра Но, это пьеса “Аиои” Дзэами Мотокиё (см. перевод этой пьесы в книге “Ёкёку — японская классическая драма”, перевод Т. Делюсиной).

36 Дунфан Шо (154—93 гг. до н. э.) — придворный ханьского императора У-ди, ученый и литератор. Легенда приписывает ему владение даосской магией, умение творить чудеса. Существует несколько легенд о том, как Дунфан Шо стал бессмертным.

37 Аскет Удрака Рамапутра (яп. Уцудзурамбоцу) — брахман, учеником которого был Будда в начале своего аскетического пути.

39 Мирянин Вималакирти — современник и последователь Шакьямуни.

39 Кан — то же, что каммэ,— 3,75 кг.

40 Рё — старинная японская монета, золотая или серебряная.

41 Хики — мера для измерения тканей — 21,2 м.

42 Храм Киёмидзу (букв. — чистый источник) — храм, расположенный к востоку от Киото, построен в 798 году. Основателем храма был монах по имени Энтин. Храм посвящен Каннон.

43 Ткачиха — героиня легенды о Ткачихе и Пастухе — звездах Веге и Альтаире, обитающих по разные стороны Млечного пути, которым суждено встречаться лишь раз в году. Ткачиха — одна из женщин, которые входят в обычный набор красавиц.

44 Гора Коя — имеется в виду монастырь Коясан, основанный Кукаем в IX веке.

45 Одна из обычных буддийских “троиц”. Бодхисаттва Сэйси (санскр. Махастхамапрапта, букв. — Достигший Великой истины).

46 Да Шунъ — легендарный китайский император.

47 Вэнъ-ди — был императором со 179 по 156 год до н. э. Династия Западная Хань существовала с 206 по 8 год до н. э.

48 Ли (яп. ри) — около 4000 м.

49 Лю Синь (32 до н. э. — 23 н. э.) — ученый литератор и математик. Поскольку текст здесь неясен, перевод — лишь возможная версия.

Краснобровые — участники крестьянских восстаний 17—27 годов. Некоторые повстанцы красили брови в красный цвет, это был своеобразный знак отличия.

51 Ван Ман (45 до н. э. — 23 н. э.) правил с 9 по 23 год. Захватил престол, убив императора династии Западная Хань Пин-ди. Его имя стало нарицательным для обозначения узурпатора, неправедного правителя.

52 “Молился созвездию Медведицы” (Большой Медведицы) — по китайской мифологии, на звездах Большой Медведицы обитает божество Доу-му (букв. — матушка ковша), ведающее жизнью и смертью.

53 Династия Южная Ци существовала в 479—502 годах.

54 Шанъ Гу — псевдоним Хуан Тин-цзяня (1045—1105), одного из великих поэтов эпохи Сун (960—1127).

55 Это стихотворение в переводе В. М. Алексеева звучит так:

Сын, брат религиозно-благоговейный в самом существе своем,/ Мальчик лет шести, среди других людей,/ Внутрь рукава спрятал он зеленый апельсин;/ Матери снес — вот дело, достойное удивления.

(Алексеев В. М. Китайская народная картина, М., Наука, 1966.)

56 Правил с 986 по 1011 год.

57 Имя юноши составлено из имен двух мужей Идзуми Сикибу, одного звали Татибана-но Митисада, другого Фудзивара-но Ясумаса.

58 Под именем госпожи Исэ может иметься в виду поэтесса Исэ (877? — 940?). Эпизод любви к Гэндзи (герою романа “Гэндзи моногатари”) и стихотворение — выдуманы.

59 Оно-но Комати (833-857) — знаменитая поэтесса и героиня множества легенд.

60 Хэндзё (Ёсимунэ-но Мунэсада) (816-890) — знаменитый поэт, фигурирует в легендах об Оно-но Комати.

61 Это стихотворение — единственное цитируемое в данном рассказе стихотворение действительно принадлежащее кисти Идзуми Сикибу.

62 897-930

631155-1158

ЯПОНСКАЯ НОВЕЛЛА XVI - XVIII век

СУДЗУКИ СЁСАН ПОВЕСТИ О КАРМЕ^1

О ТОМ, КАК РЕВНИВАЯ ЖЕНА ПОСЛЕ СВОЕЙ СМЕРТИ ПРЕСЛЕДУЕТ МУЖА ПОКА НЕ СВОДИТ ЕГО В МОГИЛУ, А ТАКЖЕ О ТОМ, КАК НЕКАЯ ЖЕНЩИНА ПОСЛЕ СМЕРТИ ОБРАЩАЕТСЯ В ЗМЕЮ И ОБВИВАЕТ МУЖЧИНУ

В земле Этиго, в уезде Оонума жил человек по имени Ёсида Сакубёэ. Родом он был из Синано Дзэнкоодзи. Однажды, когда он навещал семью, которая там оставалась, ему приглянулась служанка. Он уговорил ее бежать вместе с ним в. Оонуму. Прознав об этом, его супруга пришла в сильную ярость и хотела тотчас же отправиться в Оонуму, чтобы высказать накипевшую у нее на сердце обиду. Но соседи уговорили ее отказаться, от этого намерения. С тех пор она стала чахнуть душой и телом.

Когда к ней, с выражением сочувствия, явился воспитанник их семьи, мелкий чиновник Бухёэ, служивший под началом ее супруга, она сказала ему: “Причина моей тяжкой хвори — жестокая обида, нанесенная мне мужем”. — “Какая беда! Какая беда!” — сострадая ей, заохал Бухёэ. Тогда госпожа, вся в слезах, стала его умолять: “Пока я еще жива, заклинаю тебя, убей его полюбовницу и принеси мне ее голову. Если это мое желание останется невыполненным, это станет преградой на пути моего будущего возрождения”.2

Не смея ослушаться, Бухёэ поспешил в Оонуму, в отсутствие Сакубёэ выманил из дому и тайно убил его любовницу, а затем отнес ее голову в Дзэнкоодзи. При его появлении госпожа приподнялась на ложе и, молитвенно сложив ладони, с радостной улыбкой воскликнула: “Какое счастье, какое великое счастье! Все это время мою душу сжигал гнев! Я была погружена во мрак отчаяния. Но теперь я очистилась от лютой злобы, обрела наконец покой!” Она схватила голову и стала зубами выдирать волосы. Вид ее был поистине страшен.

“Вы ведете себя как дикий зверь!”— сказал возмущенный Бухёэ, отнял у нее голову, схоронил ее и отправился к себе домой.

Вскоре она умерла.

Но и после своей смерти, являясь в телесном обличье, она продолжала преследовать мужа. Как-то раз она подъехала в экипаже к воротам дома Сакубёэ. Увидев ее, смертельно испуганный слуга закричал: “Приехала почтенная госпожа из Дзэнкоодзи”. В тот же миг она исчезла, растворилась в воздухе, к изумлению слуги и возницы. В другой раз, ночью, она забралась в спальню хозяина дома и стала его душить. Сакубёэ в страхе вскочил, и она тут же пропала без следа. Ни молитвы, ни заупокойные службы — ничто не помогало против ее преследования. Случалось, она объявлялась даже и днем, и многие ее видели. Охваченный ужасом, Сакубёэ переезжал из одного дома в другой, но призрак уже был тут как тут.

В конце концов пережитые муки и страх свели Сакубёэ в могилу.

Оставшийся после него сын живет теперь в земле Этидзэн. В Этиго история его семьи слишком хорошо известна, чтобы он мог там жить.

* * *

В годы Канъэй недалеко от столицы, в Охаро, жил буддийский монах по имени Нёо. Когда его спросили, почему он принял постриг, он рассказал такую историю.

В прежние времена он жил в столице и занимался плотницким ремеслом. Когда его супруга умерла, он женился на ее племяннице. И вот однажды, когда он отдыхал днем, с потолка спустилась змея и, угрожающе выпустив жало, стала к нему подползать. Он схватил ее и выбросил из дома. Но она приползла снова, кольцами обвила его шею, и с тех пор он никак не мог от нее отделаться. Даже после теге, как он принял постриг, стал нищенствовать, она продолжала обвивать его шею. Она исчезла лишь тогда, когда он поднялся на вершину священной горы Коя-сан^3.

Три года провел монах в тамошнем монастыре, но когда он покинул его и стал спускаться, змея снова обвилась вокруг его шеи. Чтобы не пугать окружающий люд, он закутался в полотенце. Спасло его лишь поклонение святому Гонъё из храма Земли Воздаяния, что возле дзэнского храма Сёококудзи в Верхних кварталах столицы. Святой обратился со своим заступничеством к Амиде. Да и сам монах истово возносил моления всеблагому Будде. Лишь тогда змея перестала его преследовать.

* * *

За два-три года до осакского сражения в городке Инрэй земли Суруга, в четырех-пяти кэнах от дома Харады Дзиродзаэмона, что близ Лисьего мыса, проживал некий человек. Отправившись однажды в край Синею, он обзавелся там подругой. Когда он вернулся к себе домой, эта женщина последовала за ним. Она была очень дурна собой, просто страхолюдина. При ее появлении хозяйка дома бежала, проклиная своего мужа. Он же отвез свою подругу в Михо, где на прибрежных дюнах растут сосновые рощи, пригласил ее покататься на лодке и утопил.

Однако после своей смерти эта женщина обернулась змеею и обвилась вокруг поясницы этого человека. Как ни старался он избавиться от нее, все было тщетно. Пришлось ему поселиться в монастыре на горе Коя.

О ТОМ, КАК ЗАГОВОРИЛ КОНЬ, А ТАКЖЕ О ТОМ, КАК ЗАГОВОРИЛА СОБАКА

Однажды в Канагаве, что в крае Бусю, некий путник остановился на ночлег в доме у незнакомых ему хозяев. Утром, когда он собрался уходить, шел дождь, и он накинул на себя хозяйское хаори^4. И вдруг послышался чей-то голос: “Почему ты надел хозяйское платье?”

Путник огляделся по сторонам, но не увидел никого, кто мог бы это произнести. Но тот же голос повторил: “Почему ты надел хозяйское платье?”— и только тогда путник понял, что говорит конь.

“Но тебе-то какое дело?”— спросил он коня. И тот ответил: “Я умерший родственник хозяина. Он сделал мне много добра, и чтобы отплатить ему за эти благодеяния, я возродился в облике коня. За мной остается еще долг в семьдесят пять монов. Вот уплачу его, и на том мы расстанемся”.

Испуганный путник подробно поведал обо всем хозяину. “Вот дивное дело, — изумился тот. — В работе с этим конем не сравнится, ни один другой. Настоящий трудяга!” А тут как раз зашел сосед и попросил ему одолжить коня за семьдесят пять монов. Едва он выложил эти деньги, конь тут же околел.

Случилось это в годы Канъэй. А рассказал об этом Найто Рокуэмон. Его рассказ заслуживает полного доверия.

* * *

В дом к одному из псарей полководца Хидэёри пришел некий человек и попросил его жену продать свежей собачьей печени. Поторговавшись, они сошлись на цене в три серебряные монеты. Когда жена псаря повела собаку на задний двор, та внезапно повернула к ней морду и сказала: “Ты сущая злодейка”. Услышав это, покупатель, который шел за ними следом, в страхе сбежал.

Когда возвратился бывший в отлучке муж, жена пожаловалась ему: “Сегодня я упустила три серебряных монеты”. Выслушав ее, муж ужаснулся и сказал: “А ты и впрямь сущая злодейка”. В тот же день он покинул свой дом и больше никогда там не появлялся, бесследно исчез.

О ТОМ, КАК МОНАХ-ЛЮБОСТРАСТНИК ОБРАТИЛСЯ В ЗМЕЯ

В дзэнском храме Кокэндзи, что в городке Юуки, в земле Симоса, был один молодой монах по имени Онтэй, родом из Оридзу, что в крае Бисю. Наставлял его старец Гион.

В этом же храме временно, свершая свое “летнее служение”6, жил монах Сюкэй с острова Кюсю. Он воспылал неодолимой страстью к Онтэю. Эта страсть не оставляла его и после того, как он вернулся к себе в Татэбаяси, в храм Дзэнтёдзи. Когда молодой монах прислал ему свое старое платье на ватной подкладке, он разорвал его на клочки и съел. Снедавший его недуг не только не проходил, но с каждым днем становился все сильнее и сильнее. Он стоял уже на краю могилы. Сжалившись над ним, старец Сэнгю из Дзэнтёдзи подробно описал его муки в своем послании наставнику Онтэя. Тот согласился отпустить Онтэя на остров Кюсю. Когда молодой монах прибыл в храм Дзэнтёдзи, Сюкэй схватил его за руки и, не выдержав переполнившей его сердце радости, тут же испустил дух.

Онтэй вернулся в свой храм. Однажды ночью он обнаружил под своим одеялом белого змея и убил его, пронзив острым железным прутом. Однако на следующую ночь в постели у него снова оказался белый змей. Он проткнул его прутом. Так повторялось каждую ночь. Образ умершего монаха неотступно преследовал Онтэя. Всякий раз, когда ему являлось это видение, волосы у него вставали дыбом. Он переехал в Канто, но и это не помогло. В конце концов он занемог и умер. И до последнего мгновения в его постели лежал белый змей. Об этом знали доподлинно.

* * *

Монах Сюгин из Канто был охвачен плотской страстью к молодому собрату. Однажды его помыслы в обличье змея заползли через окно в келью этого юноши. Тот схватил шило, которым пользовался для сшивания книг, и ткнул им в глаз змея. “Ах!” — застонал в своей келье влюбленный монах. Оказалось, что у него неожиданно вытек глаз. Позднее этот монах, прозванный Змеем, совершил паломничество к святым местам.

Случилось это в годы Тэнсё.

О ТОМ, КАК СКРЯГА ПРЕВРАТИЛСЯ В “ГОЛОДНОГО БЕСА”7, А ТАКЖЕ О ТОМ, КАКИМИ ТЯГОСТНЫМИ МУКАМИ КАРАЮТСЯ ПРЕГРЕШЕНИЯ

В крае Госю, в деревне Исихара, что в долине Хино, жил богач по имени Досэну. Ни в скупости, ни в беспутстве не было ему равных. В семьдесят лет он превратился в “голодного беса”. Предаваясь чрезмерному чревоугодию, за день съедал он четыре-пять сё^8 риса и наконец умер, корчась в ужасающих мучениях. На шестидесятый день после похорон дух умершего вселился в его жену. Дней десять кряду ее уста твердили одно: “Хочу есть, хочу есть...” Лишь после совершения всех заупокойных обрядов избавилась она от этой напасти.

Обжорством страдал и старый брат этого Досэну. Кушанья ему носили целыми ушатами. И днем, и ночью. Так он мучился, пока не помер. Эту подлинную историю мне рассказали в Ооцуке.

* * *

В деревне Кабата края Госю некто Магоэмон при посвящении в монахи получил имя Сайгэн. На его долю выпали неслыханные муки. Однажды его всю ночь напролет терзал огромный монах-оборотень. На следующую ночь явился злой дух, связал его и стал погружать поочередно то в пламя, то в воду. Он убежал и спрятался в нужнике, но злой дух отыскал его и там и снова повлек на лютую казнь. Так продолжалось пятьдесят ночей, пока монах не умер. Рассказал мне об этом, со слов местного чиновника Дзиэмона, Хэйэмон.

* * *

Жил в Суруге, богач по имени Этидзэн. Алчность его превосходила все пределы.

На исходе шестой луны двадцатого года Канъэй он тяжко занедужил и, чуя приближение смерти, насыпал целую тарелку золота и серебра и попросил своих домочадцев: “Потратьте эти деньги на мое спасение”. Но и это не спасло его. Целых двадцать дней в жестоких страданиях он стонал: “Умираю! Умираю!” И когда он наконец умер, кончина его была поистине ужасной.

Когда его клали в гроб, он вдруг ожил и принялся ползать. Сколько его ни били собравшиеся на похороны, он все не умирал. Пришлось его зарубить. Никому не ведомо, как погребли его останки. Так был он наказан за свою алчность.

* * *

Жил в столичном квартале Нисиуоя торговец Хонэя Ёсоэмон, он поставлял рыбу к императорскому столу. Этот Хонэя Ёсоэмон отличался безмерной скаредностью.

На старости лет он решил принять монашество. Но ни одна бритва — а он сменил их семь штук — не брала его волосы. Пришлось ему пустить в ход ножницы. Кое-как, с превеликим трудом, состриг он наконец волосы.

Однако монашество его длилось недолго. Однажды почувствовал он во всем теле нестерпимый жар. Ничто, никакие заботы окружающих не могли умерить этот жар, и в конце концов он бросился в колодец и утонул. Случилось это в семнадцатому году Канъэй, а поведал обо всем происшедшем Суйо.

* * *

Мать некоего Такакуры Сёэмона из квартала Тэмма города Осаки была неимоверно скупа. Свою невестку она просто-таки сживала со свету.

Когда ей перевалило за семьдесят, напал на нее злой недуг, который быстро привел ее к смерти. Умерла она в ужаснейших муках.

На третий день после ее кончины под москитный полог, натянутый над постелью невестки, заползла огромная жаба и несколько раз укусила молодую женщину. Служанки сразу же смекнули, что это покойница, и стали ее стыдить и бить, после чего она больше уже не приходила. А невестку отправили в паломничество к буддийским и синтоистским святыням.

* * *

Супруга Кадоя Эйсюна из столичного квартала Синдзайкэ постоянно хворала. “Вот напасть на мою голову, — все время ворчал он. — Никакой тебе помощи, одни только лишние хлопоты. Хоть бы померла поскорее!” Его супруге становилось, все хуже и хуже, и вот, перед самой смертью, она велела позвать мужа и обратилась к нему с такими словами: “Вы часто говорили, что вот, мол, хорошо было, бы, если бы я поскорее умерла. Сегодня ваше желание исполнится.”

Почувствовав некоторый стыд, Эйсюн стал оправдываться, но жена его не слушала. Вскоре она рассталась с жизнью.

Через день-другой, в глухую полночь, кто-то постучался в заднюю дверь дома. Эйсюн — он ночевал в соседней со спальней комнате — проснулся и спросил: “Кто там?” — “Откройте дверь”, — потребовал голос жены. Обмирая от страха, Эйсюн спрятался в спальне и запер дверь на засов.

“Напрасно стараетесь. Я могу войти и через переднюю дверь”, — пригрозила покойница. Тут же с шорохом раздвинулась передняя дверь, она ворвалась в комнату и, набросившись на мужа, вцепилась зубами ему в плечо.

На шум прибежали домочадцы. Они затеплили светильник и увидели лежащего на полу в беспамятстве Эйсюна.

На помощь пригласили лекаря Согу, который жил в доме напротив. С большим трудом, с помощью укрепляющего лекарства, удалось ему привести в чувство Эйсюна. Прошло много времени, прежде чем раны от укусов на его плече наконец зажили.

Обо всем этом правдиво поведал некто Сёан, который жил в том же квартале.

А было это в начале годов Канъэй.

О ТОМ, КАК В МОГИЛЬНОМ ХОЛМИКЕ ВСПЫХНУЛО ПЛАМЯ, А ТАКЖЕ О ТОМ, КАК ВЫЛЕТЕЛ ОГНЕННЫЙ ШАР ИЗ МОГИЛЫ

На востоке земли Микава, в деревне Уэно, что поблизости от Итиномия, в седьмой день после смерти жены кузнеца Хёэ Горо в ее могильном холмике открылось отверстие размером в чайную чашку, а в нем пылало пламя, как в кузнечном горне.

После праздника поминовения усопших там побывал мой ученик Дзэнсай. Когда он сунул в отверстие веточку молодого бамбука, она тут же загорелась. Совершая похоронный обряд, душу покойной напутствовал служитель дзэнского храма Сёгэнъин, что в Нагаяме.

Позднее настоятелем этого Храма стал преподобный Гюсэцу. Сам же Хёэ Горо почил в третью годовщину смерти жены. Случилось это в пятый год Канъэй.

* * *

В деревне Ноэ, находящейся к северу от Осаки, в двадцать третий день седьмой луны одиннадцатого года Канъэй пятидесяти лет от роду умер человек по имени Нихёэ из амидаистской секты Икко^9.

Из его могилы вылетел огненный шар наподобие мяча для игры в кэмари^10. Несколько раз взмыв и опустившись, он поплыл наконец на высоте два-три сяку по направлению к дому покойного. По дороге он облетел все окрестные возделанные поля. Над одним из них он вдруг рассыпался на целое облака искр. Кроваво-алым потоком опустились они наземь. Затем огненный шар возник вновь и, прокатившись по коньку крыши дома, где жил Нихёэ, вернулся в могилу. Так повторялось каждую ночь, в четвертую стражу^11. Видели огненный шар все жители Ноэ. Видели, разумеется, и сыновья сельского старосты Сакубёэ, старший и младший. Старший — было ему тогда то ли семнадцать, то ли восемнадцать — несколько дней после того прохворал.

* * *

В месте, именуемом Минеура, в крае Госю умер последователь секты храма Хонгандзи^12 Каждую ночь из его могилы вылетал огненный шар размером с детский мячик.

Однажды он пролетал над большим скоплением народа. За ним погнались, хотели его поймать, но он ускользнул от своих преследователей. А как-то раз он залетел в дом к покойному. Все домочадцы убежали в отдаленный, лежавший за несколько селений от того места храм. Было известно, что усопший не доверял священнослужителям, поэтому заупокойную службу по нему не совершали. Впоследствии огненный шар побывал во всех домах его родственников. Очевидцем всего этого был монах Соан. Он-то и поведал об увиденном.

О ТОМ, КАК НЕКИЙ МОНАХ ПОПАЛ В АД ЕЩЕ ПРИ ЖИЗНИ, А ТАКЖЕ О ТОМ, КАК НЕКИЙ ЧЕЛОВЕК ПОГРУЗИЛСЯ В КИПЯЩИЙ АД^13

Трое паломников направлялись к огнедышащей горе Ундзэн в земле Бидзэн. Один был горожанином из земли Бунго, другой — монахом из Бидзэн, третий — ронином, неизвестно откуда. Случилось им заночевать в местном буддийском храме.

Монах попробовал погрузить палец в “кипящую котловину”. “Не так уж и горячо”, — удивленно вымолвил он. Но, вытащив палец, он почувствовал вдруг нестерпимое жжение. Пришлось ему снова погрузить в воду свой палец. Так он проделал несколько раз, и с каждым разом погружал руку все глубже, пока она не скрылась целиком. Вскоре над поверхностью осталась лишь его голова. “Что-то с непреодолимой силой тянет меня вниз”, — выкатив глаза, жаловался он. Ему было страшно и горестно.

В конце концов двое его спутников со слезами на глазах вынуждены были оставить его и пуститься в обратный путь. От них-то я и услышал рассказ о том, что случилось с монахом.

Было это в годы Канъэй.

* * *

В земле Симцукэ, в трех тё^14 от Насу-но Юдзава есть “кипящая котловина”.

Некий Кёдэн из Насу собирался пойти в горы за хворостом, но завтрак запаздывал, и он боялся, что отстанет от своих спутников. Разозлившись на мать, он пнул ее так сильно, что она упала.

Проходя мимо котловины, он — неожиданно для всех — свалился в нее. Подоспевшие спутники схватили его за голову, пытались удержать, но тщетно — он весь ушел в котловину.

И теперь еще то место называют “Преисподняя Кёдэна”. Если там произнести имя Кёдэна, котловина тотчас забурлит.

* * *

Литейщик Итихёэ из деревни Усикубо края Санею похитил колокол синтоистского храма, что стоит на горе Исимаки.

В начале годов Канъэй он совершал паломничество к божественной горе Хакусан^15. На восьмом ярусе горы он вдруг остановился, застыв как каменное изваяние, а вокруг него взвились языки пламени. “Видимо, он умер, — сказали другие паломники. — Теперь это место осквернено”. И они поспешили вверх.

На обратном пути они увидели застывшее тело Итихёэ точно таким же, каким его оставили, с бушующими вокруг него языками огня. В страхе перед свершившимся они торопливо спустились с горы.

На следующий год на горе Хакусан побывал некий пилигрим из восточной части земли Микава. Все было точно так же, как в прошлом году. Однако на обратном пути он увидел, что тело Итихёэ исчезло.

На том месте, где он некогда стоял застывший как изваяние, теперь валит дым. С краю высится скала высотой в пять-шесть сяку. Она так горячо накалена, что к ней невозможно прикоснуться.

Обо всем этом, уверяя в правдивости своего рассказа, поведал страж дзэнского храма по имени Нода-но Иан.

О ТОМ, КАК УМЕРШАЯ РОЖЕНИЦА СТАЛА ПРИЗРАКОМ, А ТАКЖЕ О ТОМ, КАК НАРОДИЛОСЬ ЕЕ БЕСОВСКОЕ ОТРОДЬЕ

В деревне Сэки, что лежит на востоке земли Микава, поблизости от Ёсида, был староста по имени Ядзиэмон. Жена его умерла девятнадцати лет, при тяжелых родах. После смерти она сделалась призраком, стала блуждать вокруг дома. Пришлось родственникам обратиться в дзэнский храм Мёгондзи, и преподобный Гюсэцу, совершив заупокойную службу, укротил ее дух.

В уезде Убарада земли Кавати жил некто Кохёэ. Мать его была на редкость простодушная женщина, и злая невестка, надевая маску черта, часто пугала ее.

Мать Кехеэ, случалось, предостерегала невестку: “За каждое наше дело, доброе или дурное, непременно следует воздаяние. Смотри, как бы тебя не постигла беда”. Вскоре она покинула этот мир. А у молодей женщины родилась дочь с длинными, сунов^16 в восемь клыками. Она пыталась скрыть это от мужа, но в конце концов тайна обнаружилась.

Было это во второй год Сёхо, а услышал я этот рассказ от Наэ Сакуэмона.

О ТОМ, КАК МОНАХ БЕСЕДОВАЛ С ПРИЗРАКОМ, А ТАКЖЕ О ТОМ, КАК МОНАХ СРАЖАЛСЯ С ПРИЗРАКОМ

Есть в крае Осю, в Айдзу Мацудзава дзэнская обитель, храм Сёотакудзи.

Когда на могиле некоей умершей женщины ставили поминальную дощечку, настоятель этого храма неверно написал один знак, и старец Сюка вынужден был поправить его начертание. Возмущенные невежеством настоятеля, прихожане изгнали его. Новым настоятелем стал преподобный Сюка.

Однажды к нему явился призрак усопшей. “Я попала в преисподнюю, терплю поистине невероятные муки, — сказала она. — Вызволите меня отсюда!” — “Все начинается и кончается Озарением. И где же, по-твоему, находится преисподняя?” — “А ты взгляни на меня и поймешь”. — “Я вижу: ты воплотила в себе сокровенную суть Будды”. — “Нареки же меня!” — “Я нарекаю тебя монахиней Самадхи, порождением Изначальной Пустоты”.17

Выслушав последние слова настоятеля, призрак исчез.

Поведал мне об этом сам старец Сюка.

* * *

В земле Симоса, в нитирэновском^18 храме Мёфукудзи, что в Тоганэ, был монах Кёдзюбо, отличавшийся неимоверной силой. Как-то на рассвете, идя в храм, встретил он монаха-оборотня.

Кёдзюбо, недолго раздумывая, вступил с ним в отчаянную схватку. Казалось, победа уже близка, как вдруг оборотень укусил его в руку. Монах рухнул как подкошенный, в полном беспамятстве. Подоспевшие люди увидели, что в руку ему впился зубами выбеленный ветром и дождями череп. Настоятель постучал по черепу четками, и только после этого он отвалился. Монах прохворал сто дней, но все же поправился.

Было это в конце годов Тэнсё.

* * *

В храме Эйкодзи, что в Айдзу Наганума, был некий монах по имени Кинсацу. Однажды ночью он вышел из своей кельи по малой нужде. Справляя нужду, он почувствовал, что за спиной у него кто-то стоит. Обернувшись, он окликнул незнакомца, но тот ничего не ответил.

“Видно, это нехороший человек, — подумал монах и напал на предполагаемого злодея. Однако, к его изумлению, тот устоял на ногах. На шум выбежал старший монах и стал сердито бранить незнакомца. При первых же его словах тот упал. Когда зажгли фонарь, на этом месте увидели надгробную дощечку с такой надписью: “На все десять сторон простирается земля Будды, есть лишь один-единственный путь Спасения^19, не два и не три, все учения, не основанные на слове Будды, суть лишь приманка для непосвященных”. Дощечка эта предназначалась для поминовения в тринадцатую годовщину смерти.

Вот что поведал преподобный Сюка.

КОММЕНТАРИИ

1 Карма — закон причины и следствия, краеугольный камень буддийского учения. Согласно закону кармы, судьба человека, всецело зависит от его поступков в предшествовавших рождениях. Закон кармы определяет неразрывность Трех миров — прошлого, настоящего и будущего.

2 “...это станет преградой на пути моего будущего возрождения...” — Согласно буддийскому вероучению, жизнь представляет собой цепь бесконечных перевоплощений. Человек после смерти возрождается в одном из Шести миров. (Ад, Мир голодных духов-гаки, Мир скотов, Мир демонов Асуры, Мир людей и Небо). Это неразрывно связано с кармой. Поведение человека в текущей жизни предопределяет, в каком из Шести миров ему предстоит родиться в следующей жизни.

3 Коя-сан — На священной горе Коя был расположен монастырь эзотерического буддизма Отгон, основанный в 806 г. Кукаем. Кукай (или Кобо-дайси, а также Коя-но дай-си) — высший

буддийский сановник, прославленный ученый и каллиграф.

4 Хаори — короткое верхнее кимоно, парадная накидка с гербом.

5 Мон —старинная мелкая монета, грош.

6 “Летнее служение” — буддийская практика девяностодневной аскезы, в которую входят медитация, пост и проч.

7 “...превратился в “голодного беса”...” — По буддийскому вероучению, человек, впавший в грех алчности, после смерти будет ввергнут в Мир голодных бесов (санскр. прета). Там его будут терзать голод и жажда. Даже если ему удается найти еду или питье, это не приносит облегчения: стоит “голодному бесу” поднести их ко рту, как чашка начинает испускать пламя.

8 Сё — мера емкости, 1,8 л.

9 “Амидаистская секта Икко” — После образования в XII в. секты Дзёдо амидаизм становится одним из основных направлений японского буддизма. Главная идея нового учения была весьма проста: спасение обретет каждый, кто уверовал в благодатную силу Будды Амиды. “Икко” — буквально означает “полное погружение” (в молитву).

10 Кэмари — род игры в ножной мяч в древней Японии.

11 Четвертая стража — время с часу до трех ночи.

12 Храм Хонгандзи — центр одной из десяти школ сект Истины “Чистой земли”, основанной Синраном. Секта проповедовала амидаистский буддизм.

13 “Кипящий ад” (“котловина”) — горячий источник, вода в котором иногда окрашена в красноватый цвет из-за содержащихся в ней солей.

14 Тё — мера длины, 109,09 м.

15 Хакусан — священная гора, почитаемая в синтоизме наряду с горой Фудзи и горой Татэяма.

16 Сун — мера длины, 3,03 см.

17 “..монахиней Самадхи, порождением Изначальной Пустоты” — Самадхи (санскр.) — означает Созерцание, последнее звено восьмеричного пути к “освобождению”, состоит из четырех стадий, ведущих к нирване. Изначальная Пустота (Шунья) — одно из основных понятий философии буддизма Махаяны (букв.: Большая колесница), которая открывает путь спасения не только монахам, но и мирянам, обратившимся в веру. Здесь: психологическое состояние; пустоты, что служит главным признаком наступления состояния “освобождения”, или нирваны.

18 Нитирэн — монах, основавший во второй половине XIII в. секту Лотоса—“Нитирэнсю” (или “хокэсю”). Одна из главных буддийских сект; придает особое значение священной книге — “Сутре Лотоса”.

19 “Единственный путь Спасения” — экаяна, учение Сутры Лотоса, проповедуемое сектой Синрана.

ОГИТА АНСЭЙ РАССКАЗЫ НОЧНОЙ СТРАЖИ

О ТЭНГУ И ГИБЕЛИ МОНАХА

Вам, конечно, ведомо, что за существа эти тэнгу^1? — начал рассказчик. Много, бед воспоследовало от них монахам. Даже и во времена нынешние те, кто предается чрезмерной гордыне и высокомерию, могут уподобиться тэнгу, только что без клюва и крыльев. Горе тому, кто возомнит, что превзошел все науки и искусства, — не миновать ему гор Курама^2. Стоит хоть раз сойти с пути праведного, оступиться, и ты уже добыча тех, кого называют супостатами Будды, из племени бесов и оборотней.

За этим вступлением последовал сам рассказ.

Некогда в столичном квартале Дайго, сойдясь вместе, монахи предавались досужим забавам. Один из них вышел и все никак не возвращался. Его товарищи, заподозрив неладное, послали за ним в храм, но там его не оказалось. Тщетно разыскивали его и в Фусими, и в Курусано, и в Удзи, и на переправе Сэта, и в квартале Дайго. Все очень горевали по пропавшему.

Через три дня служка одного из храмов отправился в лес за хворостом. Он увидел, что над одной из отдаленных гор развевается что-то белое. Воротясь в храм, он поведал об этом тамошним монахам. Те встревожились и решили разузнать, в чем там дело. Цепляясь за выступы скал и стебли трав, они поднялись на эту крутую гору. На самой ее вершине, на высоком дереве висело белое монашеское одеяние. Внизу лежали расчлененные останки монаха. Правая и левая руки, соединявшиеся некогда в “молитвенной печати”3, были отделены от туловища, губы, твердившие санскритские заклинания “дхарани”4, утратили всякий цвет. Зрелище было надрывающе-печальное. Вероятнее всего, это были козни тэнгу. Если ты нарушишь какую-либо заповедь и лишишься благодатного заступничества, повергающего ниц духов земли, тебе угрожает постыдная и жалкая участь.

О ЧУДОВИЩНОМ ПАУКЕ

Рано поутру, еще затемно, некий человек отправился в синтоистский храм. Когда, тихо читая нараспев молитву, он проходил вдоль ограды, он вдруг услышал в святилище ужасные стоны. Взбежав по каменным ступеням в молельню для паломников, он увидел оплетенного паутиной человека и громадного паука, который уже впился ему в шею. При его появлении паук сразу же скрылся. Подойдя к несчастному, он распутал его и осведомился: “Кто ты такой?” — “Как видите, я странник, — последовал ответ. — Я пришел в храм вчера вечером в сумерках. Остановиться на ночлег было негде, и я решил заночевать здесь, в молельне. Пока я предавался печальным раздумьям о своей горькой доле, о жизни, проведенной в бесконечных странствиях, вошел слепой музыкант-дзато^5. У него был вид усталого путника. Усевшись рядышком, мы беседовали о превратностях скитальческой судьбы, и я уже было подумал: “Вот мой истинный собрат”, как вдруг дзато вытащил шкатулку для благовоний и, сказав: “Не правда ли, хороша вещица?” — бросил ее в мою сторону. Я поймал шкатулку правой рукой, и она тотчас же накрепко к ней прилипла. Я попытался отодрать ее левой, но прилипла и левая рука. Тогда я пустил в ход ноги, и они сразу же приклеились. Меж тем дзато обернулся громадным пауком, впился мне в шею и стал сосать мою кровь В тот миг, когда муки мои достигли того предела, за которым жизнь обрывается, появились вы, мой спаситель. Отныне вы для меня как отец”.

О КОШКЕ-ОБОРОТНЕ

Некогда правителем Осаки был Этидзэн из семейства Симада^6. Супруга его жила на востоке, в Эдо. Женской прислуги у него в доме не было, свое ложе он предпочитал делить с мальчиками или молодыми мужчинами.

Однажды вечером его навестил дзато по имени Кото в сопровождении слепого отрока лет двенадцати-тринадцати. Всю ночь они слушали музыку. Уже под утро, когда был потерян счет выпитым чашам, все удалились на покой в соседнюю, комнату. Едва они погрузились в крепкий сон, как слепой отрок, пришедший вместе с Кото, принялся будить их криками: “Вставайте! Вставайте!” Никто не отвечал, пока в конце концов сам правитель не соизволил осведомиться: “Что случилось?” — “Только что раздвинулись фусума^7 и сёдзи^8, кто-то вошел в комнату”, — отвечал отрок. “Посмотрите, кто там пришел!” — крикнул правитель. Все сразу же вскочили и при свете свечей осмотрели все вокруг. Кроме них самих и домашней любимицы-кошки, которая умильно играла хвостом, в комнате никого не было. “Это, видно, ему приснилось”, — решили люди. Но отрок продолжал упорно твердить, что кто-то вошел в комнату. “Не болтай чепухи, не мешай спать!” — сердито прикрикнули на него люди и, надавав ему подзатыльников, снова улеглись.

Как-то раз, после дневного сна, выглянув в сад, правитель увидел, как эта кошка принесла в зубах рубашку малолетнего ребенка, встала на задние лапы и обернулась прелестной девушкой. “Ах вот оно что! — подумал Этидзэн. — Стало быть, мальчишка говорил правду. Это она вошла тогда в комнату через фусума и сёдзи”. Кошка перемахнула через высокую ограду и скрылась. Дождавшись, пока она вернется, он приказал посадить ее в полотняный мешок и сбросить в реку с моста Тэмма. Кто-то из слуг пожалел ее, сказав: “Она так хорошо ловила мышей”, но ему поведали обо всем происшедшем, и он больше не вступался за нее.

В священных книгах сказано, что тысячелетняя лиса может превратиться в красавицу, столетняя мышь — в колдунью. Старая же кошка может стать оборотнем с раздвоенным хвостом. Однако кошки бывают разными. Вот, например, кошка, живущая в моем доме. Масти она тигровой. Мышей не ловит, целыми днями лежит, свернувшись колечком, возле очага, но стоит побранить ее: “Экая ты лентяйка!” — как она тут же начинает носиться по комнате, только белые лапки мелькают. Чуть зазеваешься, она тут же стянет рыбу, к которой питает такое же пристрастие, как и все любители сакэ^9. От этой воровской привычки ее не отучить даже кнутом. Когти у нее загибаются, как крючки. Глаза у нее узкие, усы длинные, мордочка — хитрая-прехитрая. По утрам она прихорашивается, будто молодица, затем снова укладывается у боковой двери, но не спит и все чутко слышит, и если ее позвать, эта жеманная барышня прикидывается, будто ничего не слыхала. По ночам, когда ты ожидаешь свою возлюбленную, она ни за что не хочет разделить твое одиночество, ложится возле жаровни и усердно облизывает лапки — до тебя ей нет никакого дела. Захочется тебе с ней поговорить, она не отвечает, принимая вид этакой отшельницы, которая отреклась от всех мирских уз: пусть судьба карает тебя за прегрешения, а она, мол, тут ни при чем.

О КРЫСАХ

Некий человек, который жил в поместье Тада земли Цу, занемог. В то время как он лежал в постели, большая крыса стала грызть подошвы его ступней. Пришлось ее убить. Тут же явилась другая. Он прикончил и ее. Не крысы продолжали осаждать его дом. Тогда он обзавелся множеством кошек. Но и они не могли справиться с несметным сонмищем крыс. Он укрепил стены сосновыми досками, но крысы легко прогрызали самые толстые доски. В конце концов они съели его.

Выслушав рассказ об этом чудовищном происшествии, кто-то заметил: “Вероятно, он был болен проказой. В тот год, когда Осака подверглась осаде^10, возле храма, что к югу от пристани, можно было видеть сироту-нищего, к тому же больного проказой. Однажды ночью его укусила крыса размером с колонка. С той поры крысы буквально не давали ему проходу. Он душил их удавкой, но число их не сокращалось, а росло. Сжалившись над ним, монахи построили для него сторожку из сосновых досок. Но крысы тут же прогрызли эти доски. Пытаясь отвязаться от них, он переходил из дома в дом, но и это не помогло, в конце концов его съели”.

Яростные нападения несметных сонмов крыс, по-видимому, предопределяются судьбой. Трудно предвидеть, на кого может обрушиться это бедствие. Но если мы хотим продлить существование нашего бренного тела, коему, однако, в конце концов, все равно суждено обратиться в дым, не следует заранее впадать в отчаяние,

О ВСТРЕЧЕ С ВЫСОКИМ МОНАХОМ

Некий самурай рассказывал:

“В ту пору когда я еще был молодым удальцом, как-то вечером отправился я на охоту с собакой. Охота оказалась неудачной. Пройдя целый ри^11, я присел на вершине горы, чтобы отдохнуть перед возвращением. Падая с влажных скал, печально звенели капли, в невысокой бамбуковой рощице шумел сильный ветер, вверху струилась Небесная река^12, но созвездье Субару^13 не могло еще отражаться в росе, потому что она еще не выпала. Все тропы были усеяны палой листвой. Кое-где виднелась сеть пауков, которых называют “бамбуковыми крабами”. Слева и справа тянулись гряды горных вершин. Я встал, и направился домой. Но тут на моем пути, из лежавшей- передо мной долины, появилась какая-то огромная фигура. Фигура росла, волнами вытягиваясь вверх, и я понял, что это оборотень. Вот она уже вознеслась над вершинами окрестных гор. Приглядевшись, при тусклом свете звезд я различил бритоголового великана. Нетрудно было догадаться, что это Высокий монах, которым может обернуться, к примеру, старый барсук. Преодолевая сильный страх, я изготовил свой лук, натянул тетиву и возложил на нее стрелу. Все это время я не сводил глаз с нависшего надо мной монаха. Чтобы видеть его лицо, мне пришлось запрокинуть голову, так что волосы, стянутые узлом на затылке, коснулись ворота.

Пока я раздумывал, в какое именно место направить стрелу, оборотень вдруг растаял. В тот же миг погасли и звезды Небесной реки. Стало так темно, что я не видел дороги. Хуже того, я не знал, в какую сторону идти. Тогда я свистом подозвал пса, один конец своей головной повязки привязал к его ошейнику, другой — к своему поясу и пошел следом за ним. Вскоре мрак рассеялся, и я увидел перед собой свой собственный дом. С тех пор я никогда не хожу в горы один, беру с собой приятелей”.

О ГОРНОЙ ДЕВЕ

Один ронин^14 рассказывал, что в бытность свою в Окаяме, в земле Бидзэн, гостил он как-то в горной хижине, и вот что поведал ему хозяин этой хижины:

“Однажды, охотясь за дичью, забрел я далеко в горы и встретилась мне там девица лет двадцати, прекрасная обликом, в платье косодэ^15 какого-то необыкновенного, неописуемого цвета. И от ее волос исходил такой нестерпимо яркий блеск, что невольно закрадывалось сомнение: человек ли это.

Места эти были пустынные, там никогда не было ни души, и мне стало не по себе. Я схватил ружье, прицелился в нее и выстрелил. Но она поймала пулю на лету и, казалось, не только не обозлилась, но приветливо улыбнулась мне своими пионово-алыми устами. Я выстрелил во второй раз. И снова она перехватила мою пулю. В полной растерянности, ожидая самого худшего, бросился наутек. Но она не стала за мной гнаться, и я благополучно воротился домой.

Позже один мой знакомый, человек почтенных лет, объяснил мне, что это была Горная дева. Того, кто понравится ей, она одаряет богатыми сокровищами. Но на что мне ее сокровища?”

О ПРИЗРАКЕ РОЖЕНИЦЫ

В четвертый год Канъэй^16 одна из служанок моего родного селения, бывшая на сносях, умерла, не разрешившись от бремени. С тех пор она стала там появляться в облике Роженицы. В страхе перед ней дети запирали двери и опускали бамбуковые шторы. В ту пору я был в отъезде, но когда я вернулся, мне рассказали об этом наваждении.

“Скажите мне, когда она появится”, — попросил я. И вот как-то ночью — в час восьмой стражи — меня разбудила встревоженная матушка. “Что случилось?” — осведомился я. “Слышишь плач? Это она, Роженица”, — ответила матушка.

Я услышал отчетливые звуки плача — протяжные, монотонные, лишь вначале немного выше, а в конце — пониже. Звуки замолкли, а немного погодя повторились снова. За это время плачущая, похоже, прошла не меньше двух кэнов^17. Тоска, которая слышалась в ее голосе, до сих пор пронизывает меня насквозь.

При жизни Роженица была замужем за жителем этой деревни — Ёсити. После смерти она каждую ночь являлась в его спальню, не давая ему сомкнуть глаз. В конце концов Ёсити обозлился и привязал ее веревкой к столбу. Проснувшись наутро, он увидел лишь обрывки от веревки.

Сколько ни гнал он ее, она все продолжала приходить. Если он уходил в какой-нибудь другой дом, терзаемая любовной тоской, она следовала за ним и туда. На те деньги, что были у него припасены на черный день, он заказал заупокойную службу с чтением сутр. Но это не помогло. Ёсити был уже близок к отчаянию, но тут кто-то посоветовал ему: “Повесь на окно свою набедренную повязку”. Так Ёсити и сделал. Утром повязки на окне не оказалось. Больше Роженица не приходила. Видно, и впрямь это надежнее средство в таких случаях.

О КОСТРАХ НА ПОЛЯХ БЫЛЫХ СРАЖЕНИЙ

Второго числа месяца идзоку^18, одиннадцатого года Канъэй отправился я в селение Вакаэ. Вместе со мной было еще несколько попутчиков. Вышли мы в ту пору, когда только-только сгущаются сумерки и выплывает луна, в надежде усладиться прохладой. Осенний ветер печально шелестел в листве бумажной шелковицы^19. Светлячки, еще с лета сохранившиеся на ветвях вербейника, не мерцали. То ли они померкли в ожидании грядущих сражении, то ли молча оплакивали усопших^20. Тропинка перед нами, казалось, была вся усыпана жемчужинками, страшно было раздавить их. Росой были усеяны и листья риса в поле, через которое мы проходили. И вдруг, кэнах в тридцати перед нами, вспыхнуло ослепительное пламя. Его языки были длиной в четыре-пять сяку^21. Вздымались они сразу по, четыре или по пять, словно волны бушующего огненного моря.

Один из моих спутников рассказал: “Во время битвы первого года Гэнна^22 в шестой день пятой луны здесь полегло множество преданных и отважных воинов. И теперь их души полыхают пламенем. Это, разумеется, не те костры, которые жгли ночами давно ушедшие стражи дворцовых ворот и о которых сложены такие стихи:

Как, те костры,

Что стражи врат дворцовых

Ночами жгли когда-то,

Пылающая по ночам,

Тоска любви моей незрима днем.23

“Вряд ли когда-нибудь еще нам доведется увидеть подобное зрелище, — сказал я. — Давайте подойдем поближе, посмотрим”. — “Не надо, — отозвался говоривший. — По мере того как мы будем к ним подходить, они будут отдаляться. Там, где мы стоим, тоже горят эти огни, только нам не дано их видеть”. — “Огни пылают на самом рисовом поле или на межах?”— полюбопытствовал я. “И там, и на дамбах, и в канавах — везде”.

Миновало уже более двадцати лет, но души павших по-прежнему обитали здесь, в этих ярко пламенеющих огнях. Глядя на них, казалось, мы слышали воинственные кличи, доносящиеся с поля брани. Мы не стали больше рассматривать огни и с молитвой на устах возвратились домой. Все это я видел собственными глазами.

О ФРЕЙЛИНЕ КОДЗАЙСЁ И ПРИЗРАКАХ

Этот рассказ поведал мне дзато, бывающий у нас в доме.

“Наставник, который учил меня сказу о доме Тайра — Хосияма Кото из Амагасаки, что в крае Сэтцу, — так остерегал меня: “Некий человек, разучивая главу “Фрейлина Кодзайсё” из Девятого свитка, лишился уха. Будь же вдвойне осмотрителен при изучении этой главы”. — “Как это случилось?” — полюбопытствовал я. “Есть у меня среди дзато приятель по имени Данъити, — начал наставник. — Человек он бедный и благочестивый. Как-то со знакомым проводником отправился он в землю Цукуси, чтобы заработать себе на пропитание. По пути туда завернул он в Акамагасаки, что в земле Тюгоку, где жил у него давнишний приятель. Но тот не смог его принять, и на несколько дней пришлось ему остановиться в храме секты “Чистой земли”24. В этом храме находились запущенные, покрытые вековыми мхами могилы, каменные надгробья и поминальные дощечки клана Тайра, который сгинул без следа в давние годы Дзюэй. Связь с теми временами была давно прервана, никто более уже не посещал кладбище, о прошлом скорбели лишь разросшиеся травы в каплях росы да вечно шумящие сосны.

Данъити поселился в покое, предназначенном для гостей. Однажды, в предрассветную пору, когда сон перенес его в родимые края, кто-то громко постучал в дверь. “Кто там?” — спросил он, пробудившись. “Я служанка знатней госпожи, — ответил женский голос. — Сегодня ночью ей скучно, и она желает, чтобы вы развлекли ее какими-нибудь интересными историями. Выполните же ее желание”.

Дзато всячески отговаривался, но служанка вошла в комнату, взяла его за руку и, повторив: “Вы должны выполнить ее желание”, повлекла за собой. Они вошли в высокие, красиво изукрашенные ворота и поднялись по каменным ступеням дворцовой лестницы. Лестница была великолепная, с яшмовыми перилами. Проходя сквозь покои, дзато касался рукой парчовых занавесей. Ветерок, пролетавший сквозь бамбуковые шторы, приносил редкостное благоухание. Вскоре они оказались в просторном покое на самом верху башни. Пройдя мимо длинных рядов служительниц, они приблизились к благородного вида даме, которая восседала на высоком сиденье.

“Я рада, что ты пожаловал, дзато, — заговорила дама. — Прочитай мне какую-нибудь главу из “Сказания о доме Тайра”25. Ну, начинай! Не тяни.” — “Какую именно главу вы хотели бы услышать?”— спросил он. “Мне очень нравится глава “Фрейлина Кодзайсё”. Она такая трогательно-прекрасная!” Он пробежал пальцами по четырем струнам лютни и, то возвышая, то понижая голос, начал читать “Сказание о доме Тайра”. Собравшиеся слушали его с молчаливым восхищением.

Когда он наконец умолк, подали чай и сладости. “Твое чтение так выразительно, а звучание струн так сладостно! — похвалила госпожа. — Отдохни же немного! Если истощились даже силы воинства, прошедшего от долины Ити-но Тани до острова Ясима, то что же сказать о фрейлине Кодзайсё! Сколь недолгим оказалось ее супружество с правителем земли Этидзэн! Как страдала она, навеки разлучившись с любимым! Удивительно ли, что она бросилась в пучину вод?! Не менее достойна сожаления и судьба Митимори, который полюбил ее еще шестнадцатилетней девой. При одной мысли о том, какое отчаяние охватило его в той безнадежной схватке у реки Минато, из глаз исторгаются слезы”. Рукава всех, кто там был, так обильно напитались слезами, что их можно было отжимать.

Через некоторое время госпожа попросила прочитать еще главу. “Что вы хотели бы услышать?” — спросил дзато. “Ту же самую главу. Нет ничего более захватывающего”. Не смея ей перечить, он снова ударил по струнам лютни и стал нараспев читать “Кодзайсё”. Неожиданно, в самой середине повествования, послышался голос приютившего его старца, настоятеля храма: “Зачем ты пришел сюда и кому рассказываешь о доме Тайра?” Внезапно очнувшись, дзато отложил лютню и пошарил вокруг себя руками. Там, где — как ему представлялось — сидела госпожа, его рука наткнулась на могильный камень. Вместо служительниц оказались густо поросшие мхом поминальные дощечки. “Где я?” — пораженный, спросил он. “На храмовом кладбище, — объяснил старец. — Эти каменные надгробья — могилы Кодзайсё и ее свиты”. К этому времени уже рассвело, со всех сторон доносились шаги и говор людей.

“Когда служки пришли тебя разбудить, — продолжал старец, — они не нашли на месте ни тебя самого, ни твоей лютни. Твое ночное одеяние валялось рядом с изголовьем. Когда мне доложили об этом, я подумал: уж не ушел ли ты, обидевшись на что-нибудь. Но тут я услышал негромкие звуки лютни и понял, что ты здесь неподалеку”. Данъити рассказал обо всем, что с ним произошло. “Вот оно что!— раздумчиво проговорил настоятель. — Смотри, не выходи сегодня наружу. Если ты ослушаешься моего совета, ты погиб. Отрывок из “Сказания о доме Тайра” ты читал самой фрейлине Кодзайсё, вернее, ее призраку. Уж если она начнет преследовать кого-нибудь, спастись от нее нелегко. Но я постараюсь тебе помочь!” Старец велел дзато совершить омовение, а затем со всех сторон исписал его тело письменами-заклятьями от духов и речениями из Сутры Мудрости. Однако, по случайной оплошности, он не начертал ни одного знака на левом ухе дзато, В заключение старец сказал: “Этой ночью за тобой придут снова. Что бы тебе ни говорили, молчи. И ничего не бойся!”

И действительно, с наступлением сумерек послышался тот же самый женский голос. Весь съежившись от страха, дзато чувствовал, как ее рука шарит по его телу. “Вот удивительно! Его здесь нет!” — воскликнула женщина. И тут вдруг она нащупала его ухо, не защищенное заклятьями. Одним рывком она вырвала ухо и ушла. Какую боль при этом испытал бедный дзато — не передать словами.

Когда он поведал настоятелю обо всем, что с ним произошло, тот, спохватившись, вскричал: “Я и впрямь не написал никаких знаков на твоем ухе! Какая досада! И все же, милостью Будды, ты спасен. Завладев твоим ухом, духи отныне оставят тебя в покое”.

Словами: “С тех пор его и прозывают Одноухим Данъити” рассказчик закончил свое повествование.

КОММЕНТАРИИ

1 Тэнгу — лесной или горный дух; фантастическое существо с крыльями и птичьим клювом. В древней японской хронике “Нихонги” есть упоминание о том, как во времена императора Киммэй (двадцать девятый император от мифического императора Дзимму) по небу с оглушительным шумом пронеслась “звезда” (вероятно, большой метеорит). Ее назвали “амацу кицунэ” — “небесная лисица (собака)”. Именно этими иероглифами и записывается слово “тэнгу”. Даже в позднем средневековье (1603—1868) многие ученые люди продолжали верить, что тэнгу — это летающий по небу недобрый дух.

2 Горы Курама — легендарное место обитания тэнгу.

3 “...руки, соединявшиеся некогда в “молитвенной печати”...” — Имеется в виду магический “охранный” знак. Сплетенные пальцы имитировали жест будд.

4 Дхарани (санскр.) — магическая формула, заклинание.

5 “Слепой музыкант-дзато” — В средние века в Японии существовали гильдии слепых музыкантов и массажисток

6 “...Этидзэн из семейства Симада” — Предположительно, речь идет о Симаде Сэйдзаэмоне, вассале Иэясу — феодальном правителе. Симада был назначен губернатором Осаки, а впоследствии стал правителем провинции Этидзэн.

7 Фусума — раздвижные перегородки.

8 Сёдзи — раздвижные перегородки.

9 Сакэ — рисовая водка.

10 “В тот год, когда Осака подверглась осаде...” — После того как в 1603 г. феодал Токугава Иэясу объявил себя военным правителем — сегуном, крупные феодалы-даймё из западных провинций объединились вокруг его противника Хидэёри, укрепившегося в осакском замке. После длительной осады Иэясу взял замок и расправился с его защитниками; его победа знаменовала превращение Японии в централизованное государство.

11 Ри — мера длины, 3,927 м.

12 Небесная река — Млечный Путь.

13 Созвездье Субару — Плеяды. Ярче всего в полночь, когда выпадает обильная роса.

14 Ронин — самурай, утративший сюзерена и лишившийся службы.

15 Косодэ — белое нижнее кимоно с узким рукавом, надевавшееся в старину; также: шелковое кимоно на вате.

16 “В четвертый год Канъэй...” — Вплоть до окончания второй мировой войны в Японии применялась особая система летосчисления — по “годам правления” (“нэнго”), возникшая при становлении японского государства. Но до 1867 г. даже при одном императоре годы правления нередко переименовывались в связи с неблагоприятными обстоятельствами, иногда не один раз, чем и объясняется подчас их краткая продолжительность (два-три года и даже один год)..

17 Кэн — мера длины, равная 1,81 м.

18 Идзоку — седьмой месяц японского лунного календаря.

19 Бумажная шелковица — дерево из семейства тутовых. В старой Японии существовал обычай в праздник Танабата (отмечаемый в ночь седьмого числа седьмого лунного месяца) писать на семи листочках бумажной шелковицы стихи с пожеланиями успехов в любви и искусстве. Согласно легенде, в эту ночь звезда Ткачиха (Вега) переправляется через Небесную реку (Млечный Путь) к своему возлюбленному — звезде Волопасу (Альтаир).

20 “Светлячки, еще с лета сохранившиеся на ветвях вербенника, не мерцали. То ли они померкли в ожидании грядущих сражений, то ли молча оплакивали усопших.” —Светлячки считались душами умерших. Средневековые японцы верили, что души погибших воинов кланов Тайра и Минамото каждое лето собираются на полях былых сражений для решающей битвы. Ветви вербейника ставятся перед алтарем в буддийский праздник поминовения усопших Урабон (Бон, О-Бон, отмечается 13, 14, 15 числа седьмого лунного месяца).

21 Сяку — мера длины, 30,3 см.

22 “Битва первого года Гэнна” — Имеется в виду знаменитое сражение, в котором войска Токугавы Иэясу разгромили сторонников Хидэёри.

23 “Как те костры, // что стражи врат дворцовых // ночами жгли когда-то...” — пятистишие-танка из поэтической антологии XII в. “Собрание словесных цветов”.

24 Секта “Чистой земли” — секта Дзёдо, основанная преподобным Хонэном (иначе Гэнку; 1133—1212) — буддийским проповедником. Последователи секты верили, что достигнуть нирваны можно, только уверовав в Будду Амиду, который, еще будучи бодхисаттвой, поклялся, что не достигнет вечного покоя, пока не будет знать, что каждый, кто уверовал в него, возродится в его раю — “Чистой земле” Западного мира.

25 “Сказание о доме Тайра” (“Хэйкэ моногатари”) — знаменитый исторический роман-хроника о борьбе двух кланов — Тайра и Минамото. Но и до появления романа существовало немало вариантов устного сказа, который исполнялся слепыми сказителями под аккомпанемент лютни. Глава “Утопленница Кодзайсё” повествует о гибели Кодзайсё, которая, не перенеся разлуки с погибшим в битве супругом — правителем земли Этидзэн, бросилась в пучину морскую. (Подробнее см.: Повесть о доме Тайра. М., Художественная литература, 1982. Перевод И. Львовой.)

АСАИ РЁИ ПОЕДИНОК КАМЕННЫХ ГЛЫБ

В провинции Этиго близ горы Касуга стоит замок князя Нагао Канэнобу. Незадолго перед Смертью Канэнобу произошло удивительное событие.

На территории замка стояли два громадных камня. И вот ни с того ни с сего камни эти закачались и на глазах у изумленных людей стали двигаться друг на друга, пока не столкнулись с оглушительным грохотом. Затем, откатившись назад, они с новой силой принялись теснить и толкать друг друга. Люди недоумевали, что бы это могло значить, и только диву давались.

До глубокой ночи продолжался этот диковинный поединок. Противники наносили друг другу такие удары, что осколки летели во все стороны, точно град. В конце концов так и раскрошили один другого в прах.

Когда рассвело, люди увидели, что земля вокруг того места обагрена кровью. “Не к добру это”, — в страхе подумали они. И действительно, в скором времени князь Канэнобу занемог и скончался.

После смерти князя его сыновья Кагэтора и Кагэкацу поспорили между собой из-за того, кому из них стать во главе рода, и пошли друг на друга войной. Кагэкацу засел в замке, а Кагэтора раскинул лагерь за крепостным валом.

Позднее люди поняли, что поединок двух глыб был предвестником этих зловещих событий.

ГОРНАЯ ВЕДЬМА

Коиси Ихээ-но дзё^1, уроженец земли Сэтцу, был смелым и доблестным воином. В десятом месяце пятого года эры Тэнсё^2, когда дружины Оды Нобунаги^3 двинулись в наступление, он участвовал в обороне замка Катаока в провинции Кавати. Владелец замка, военачальник Мацунага-дандзё Хисахидэ^4 был человеком, на совести которого лежало немало злодеяний, потому, должно быть, удача изменила ему и оказалась на стороне противника, кипевшего отвагой. Решив, что замку долго не продержаться, Коиси дождался вечера и под покровом темноты бежал. Первым делом поспешил он в Югэ, где скрывалась его жена. Оттуда они вместе направились через Тацуту в провинцию Ямато.

Жена Коиси была в тягости, близился срок родин, и дорога далась ей нелегко. Тело у нее ныло, ноги не слушались. Насилу одолела она горный перевал. Опасаясь, как бы их не обнаружил кто-нибудь из дозорных, супруги свернули с дороги и, углубившись на полверсты в лес, решили передохнуть. Вдруг им почудилось, будто вдалеке кто-то плачет и зовет их. Вскоре увидели они девушку, которая карабкалась в гору, пытаясь их нагнать. Это была служанка, долгие годы жившая у них в доме. Решившись на побег, они не могли взять ее с собой и оставили в Югэ, но та, как видно, пустилась за ними следом. Сжалившись над нею, супруги откликнулись: “Мы здесь”.

Девушка несказанно обрадовалась.

— Как жестоко вы поступили, бросив меня на произвол судьбы! — принялась она укорять хозяев. — А ведь я готова была идти за вами хоть в пекло, хоть в ледяную воду. Когда вы скрылись из дома, ничего не сказав, я чуть не умерла от страха, вот и кинулась вас догонять.

Слова девушки тронули супругов. Обрадовавшись, что у них снова появилась помощница, они позволили служанке остаться.

Тем временем у жены Коиси начались схватки, и, хотя ей пришлось изрядно помучиться, она благополучно разрешилась от бремени. Случилось это поздним вечером, луна еще не взошла, и все вокруг было погружено в непроглядный мрак. Коиси совсем было растерялся, но девушка оказалась на редкость расторопной и сноровисто помогала роженице. “Что бы мы без нее делали? — в умилении думали про себя супруги. — Какое счастье, что она отправилась сюда за нами! Вот поистине преданная душа — оказалась с нами в трудную минуту. О такой прислуге любой хозяин может только мечтать”.

Родильницу перенесли под дерево, рядом с нею расположился муж, а напротив них — служанка с младенцем на руках. Поутру Коиси собирался отправиться на поиски какой-нибудь заброшенной хижины, которая стала бы их временным пристанищем. Отпраздновать, как полагается, рождение ребенка они не могли, но Коиси припас несколько обжаренных рисовых колобков, чтобы жена подкрепилась..

Прислонившись спиной к стволу дерева, мать не сводила глаз со служанки, баюкавшей ее чадо. Вдруг сквозь пелену мрака ей померещилось, что та высунула язык и принялась облизывать младенца. Похолодев, женщина присмотрелась — и что же? Рот у девицы сделался огромным, вытянулся до ушей и превратился в страшную пасть, которая прямо у нее на глазах стала поглощать головку новорожденного, шею, плечи, правую ручонку...

Не смея вскрикнуть от ужаса, женщина попыталась растормошить задремавшего мужа. Насилу разлепив веки и увидев, что происходит, он украдкой выхватил меч и бросился на девицу. Та мгновенно отпрянула и, словно мячик, вспрыгнула на дерево, в тот же миг оборотившись безобразной ведьмой. Затем она соскочила на землю, оттолкнулась от нее, взлетела на скалу, расположенную в десяти кэнах оттуда, и стала пожирать ноги младенца. Коиси бежал за ведьмой, размахивая мечом, но она была недосягаема для него, точно призрак. Долго еще преследовал ее несчастный отец, а та, насытившись, стала носиться в воздухе, как стрекоза, порхать, как бабочка, пока вовсе не пропала из виду.

В изнеможении Коиси воротился к дереву, под которым оставил жену, смотрит — а той и след простыл. Сколько ни кричал он, сколько ни звал ее, все было напрасно. Куда она могла исчезнуть? Обливаясь кровавыми слезами, Коиси долго искал ее, блуждая по незнакомым горам. Наконец, когда рассвело, на скале в трех тё^6 от дороги он увидел отрубленную голову жены. Сердце его готово было разорваться от горя. В слезах закопал он голову жены в землю и отправился в Ямато, где в селении Отани жили его родственники.

Со временем осознал он непрочность всего мирского и обратил помыслы свои к спасению в грядущей жизни. Поселившись у подножия горы Коя^7 в месте, именуемом Син-Бэссё, он повел уединенную жизнь, следуя праведному пути и соблюдая десять заветов Будды^8.

А что сталось с ним впоследствии — неизвестно.

ЧУДЕСА, ЕЖЕЛИ О НИХ РАССКАЗЫВАТЬ, МОГУТ СЛУЧИТЬСЯ НАЯВУ

Считается, что, если рассказать сто страшных или диковинных историй, кои дошли до нас из глубины веков, то чудеса могут свершиться наяву. Недаром под словами “сто рассказов” зачастую подразумевают “рассказы о привидениях”.

Рассказывание подобных историй обставляется определенным ритуалом Для этого выбирают темную безлунную ночь и зажигают фонарики, оклеенные голубой бумагой, причем число их должно равняться ста. По окончании каждого рассказа гасят по одному светильнику. Постепенно помещение погружается во мрак, лишь от оставшихся гореть фонариков исходит голубое мерцание, и все вокруг погружается в таинственную и зловещую атмосферу. Но вот заканчивается последний рассказ, и чудеса происходят уже наяву...

* * *

Как-то раз в нижней части Киото собралось пятеро местных жителей, и решили они устроить вечер рассказов о чудесных и таинственных происшествиях. Как подобает, засветили бумажные фонарики, при этом каждый оделся в голубое косодэ^9. Одна история сменяла другую, и вот уже их число перевалило за пять, а потом и за шесть десятков. Дело было в начале двенадцатой луны, ночь выдалась ветреная, а тут еще и снег пошел. Холод пробирал, как говорится, до самых кончиков волос.

Вдруг за окном забрезжили какие-то огоньки, будто туда слетелось множество светляков. Постепенно их становилось все больше и больше. Наконец мириады светящихся точек устремились в комнату, где находились рассказчики, и, соединившись между собою, превратились сперва в зеркальный диск, затем в шар. Неожиданно шар рассыпался на мелкие осколки белого цвета, которые вытянулись цепочкой длиною в пять сяку^10 до самого потолка. Затем вся цепочка обрушилась на пол, раздался такой грохот, будто ударил гром, и все погасло.

Пятеро рассказчиков замертво грянулись навзничь, но родственникам, хотя и с трудом, все же удалось привести их в чувства. Так что в конечном итоге эта история закончилась благополучно.

Должно быть, именно такие случаи имеют в виду, когда говорят: “Средь бела дня не занимай людей пустыми разговорами, ибо это приносит вред; среди ночи не поминай черта, ибо он может к тебе явиться”.

Посему я, автор книги “Кукла-талисман”, счел за благо не доводить число своих рассказов до сотни и на этом кладу кисть.

КОММЕНТАРИИ

1 Дзё — воинское звание, гвардейский офицер 3-го ранга.

2 1577 г. по европейскому календарю.

3 Ода Нобунага (1534-1582) — знаменитый японский полководец. В результате многочисленных победоносных военных походов против соседних феодалов объединил под своей властью почти всю центральную и юго-западную Японию.

4 Мацунага Хисахидэ (1510-1577) — крупный феодал. В 1568 г. примкнул к Нобунаге и стал правителем земель Ямато и Кавати, однако в 1577 г. поднял против своего сюзерена мятеж, который был жестоко подавлен. Окруженный неприятелем в своем замке, Мацунага покончил жизнь самоубийством. Дандзё — звание, присваивавшееся в старину высокопоставленным чиновникам ведомства, осуществлявшего судебные, сыскные и полицейские функции. Хотя в данном случае это звание носит номинальный характер, оно свидетельствует о высоком положении его обладателя.

5 Кэн — мера длины, равная 1,81 м.

6 Тё — мера длины, около 110 м.

7 Коя — гора в провинции Кии. Находившийся там монастырь служил местом паломничества и приютом для отшельников.

8 Десять заветов Будды запрещают убийство, воровство, прелюбодеяние, сквернословие, обжорство, пьянство, алчность, лживость, расточительство, а также всевозможные увеселения.

9 Косодэ — кимоно с узкими рукавами.

10 Сяку — мера длины, чуть больше 30 см.

ИХАРА САЙКАКУ

ГОРЕ, ВЫЛЕТЕВШЕЕ ИЗ РУКАВА

Воистину тягостно, когда подозрение падает на человека, чья душа ясна, как безоблачный день. Небо, разумеется, сужит по справедливости, и каждому в конце концов воздается по заслугам. Но каково тому, кто вынужден страдать понапрасну! Ведь можно сойти в могилу, так и не дождавшись счастливого мига. Увы, от злого навета в сердце человеческом иной раз такая буря разыгрывается!

Жил в портовом городе Цуруга провинции Этидзэн некто по прозванию Эномото Мандзаэмон. Был он крестьянином, а в свободное от полевых работ время еще и приторговывал. В торговле Мандзаэмон знал толк и каждый год выставлял на осенней ярмарке в Цуруге лотки со всевозможными диковинами, кои закупал в Киото. Немало погонщиков и крестьян собиралось поглазеть на них, словно то были цветы столичных вишен, распустившиеся здесь среди осени.

Был этот человек из тех, кто, как говорится, своего не упустит: подсчитывал все в уме, не сорил понапрасну деньгами, покупателя, хоть какого, умел обвести вокруг пальца. И все же удача обходила его стороной, деньги таяли быстро, и очень скоро он остался ни с чем. Как известно, беда не ходит одна: ни с того ни с сего земля его вдруг перестала родить и за четыре-пять лет превратилась в пустошь. Даже подати платить ему было нечем, и пришлось распродать все имущество. Но и в этом жалком положении он продолжал строить из себя умника и совал нос в чужие дела, поэтому все, кому не лень, впутывали его в свои тяжбы. Дело дошло до того, что родственники, опасаясь лишних хлопот, совсем перестали с ним знаться. А сколько горя жена с ним хлебнула! Жизнь ее превратилась в сущую муку. Частые огорчения подточили здоровье, и двадцати шести лет от роду она покинула сей бренный мир. Случилось это в конце пятого месяца. Но хуже всего было то, что на руках у Мандзаэмона остался грудной младенец, сынишка по прозванию Манноскэ. Все сорок девять дней, пока перед табличкой с именем покойницы стояли цветы и курились благовония, отец просидел не смыкая глаз возле колыбельки с москитной сеткой на изголовье. Особенно тяжко ему приходилось, когда малыш начинал плакать. Чего только ни делал несчастный отец, чтобы его успокоить: кормил рисовой кашицей со сладкими тянучками, укачивал, положив к себе на колени, — но ребенок не унимался, и казалось, ночи не будет конца. В такие мгновения Мандзаэмон думал, что этому ребенку лучше было совсем не родиться на свет, и с тоской вспоминал жену, сетуя на горькую участь вдовца.

Однажды ночью, вне себя от отчаяния, он схватил ребенка и побежал к храму, который стоял на краю поля в половине ри от его дома.

Положив Манноскэ в часовенке у дороги, он собрался было в обратный путь, но в это время младенец расплакался, — видно, озяб на холодном полу. У отца едва сердце не разорвалось от жалости, и он снова взял сына на руки, приговаривая: “Плачь, не плачь, все равно придется мне тебя бросить”.

Начало светать. Зачирикали воробьи на крыше и принялись кормить своих птенцов. Глядя на них, Мандзаэмон подумал, что, раз даже птицы так заботятся о своих чадах, ему, рожденному на свет человеком, тем более не пристало отказываться от родного дитяти, — и вместе с Манноскэ воротился домой.

Отметив постом пятидесятый день кончины жены, Мандзаэмон решил обойти близлежащие деревни, чтобы купить рисовых жмыхов и начать торговлю. Он повесил через плечо две корзины, в одну посадил Манноскэ, другая же и без того была тяжела, как будто Мандзаэмон излил в нее все свои слезы. Так он вошел в соседнюю деревню. Поселяне приветили Мандзаэмона, обласкали младенца.

Как раз в это время в просторном саду возле дома старосты чаевничали женщины той деревни. Была среди них вдова, которая вполне годилась в жены Мандзаэмону. Не долго думая, ее просватали за него, а вскоре и свадьба сладилась.

Женщина эта и собой была не хуже других, и сердце имела доброе. А замуж поторопилась выйти вовсе не потому, что истосковалась в одиночестве, — просто пожалела бедного малютку. Незадолго до этого у нее умер ребенок, в груди оставалось молоко, и она вскормила Манноскэ, заботясь о нем, как родная мать. К тому же и хозяйкой она оказалась отменной, — бывало, вечером наткет полотна, а утром уже спешит его продавать. С нею Мандзаэмон забыл про голод и холод, а со временем они настолько разбогатели, что смогли содержать во множестве слуг и работников.

К тому времени Манноскэ уже исполнилось шестнадцать лет, и он стал носить взрослую прическу, выбривая волосы углом на висках^1. Вырос парень на славу, и многие завидовали взрачности его лица. Только нрава он был прескверного, всем нечестивцам нечестивец. Дня не проходило, чтобы он не нагрубил отцу, но мачеха неизменно вступалась за него и всякий раз старалась умилостивить мужа. Мандзаэмон же любил жену и ни в чем ей не перечил. Это приводило Манноскэ в бешенство, и вот неблагодарный пасынок задумал извести мачеху, выгнать ее из дома.

Однажды он сказал отцу:

— Горько говорить вам об этом, но дольше молчать я не могу, это значило бы пойти против совести. Та, которую я считал своею матерью, то и дело со мной заигрывает, просто не знаю, куда от стыда деваться. В конце концов люди заметят и станут тыкать в меня пальцем. — Городя весь этот вздор, паршивец заливался слезами.

Пораженный отец воскликнул:

— Быть того не может!

— Я понимаю, в это трудно поверить, — ответил сын,— но вы можете убедиться сами. Скажите, будто вам надо отлучиться из дома, а сами спрячьтесь в укромном местечке и наблюдайте за нами.

Выпроводив отца, Манноскэ обратился к мачехе:

— В саду уже созревает хурма. Давайте сорвем спелые плоды с верхних веток.

Мачеха согласилась, и они вместе вышли в сад. Тут Манноскэ, улучив удобный момент, зашел в тень дерева и стал дергаться и извиваться, будто его ужалила пчела.

— Поймайте, поймайте же скорее! — крикнул он мачехе.

Та, не чуя подвоха, просунула руку в его левый рукав и принялась искать пчелу.

— Кажется, ничего нет, — молвила женщина, — но боюсь, как бы пчела снова тебя не ужалила. Сними-ка одежду, я как следует погляжу.

Все это видел отец, затаившийся у живой изгороди.

“И впрямь не лжет мальчишка”, — подумал он, и в тот же миг всю его любовь словно ветром сдуло. Ничего не объясняя, он объявил жене, что дает ей развод.

— Не пойму, почему вы так вдруг ко мне переменились, — убивалась несчастная. — Коли я в чем провинилась перед вами — скажите. Я ничуть не обижусь, ведь мы как-никак не чужие!

Но Мандзаэмон слушать ничего не хотел. И у бедной женщины не было иного выхода, как остричь волосы и искать утешения в монастыре.

Воистину, у дурных вестей быстрые ноги. Как это произошло — неизвестно, только вскоре слухи о злокозненном поступке Манноскэ облетели всю округу, и не было в тех местах человека, который не возненавидел бы негодяя. Пришлось ему покинуть родные края и податься в Камигату^2. Однако не успел он отъехать на семь с половиной ри, как грянул гром небывалой силы. Возница, как ни в чем не бывало, продолжал вести под уздцы его коня и лишь потом, оглянувшись, увидел, что всадника на нем нет. От этого самого возницы и стало известно об удивительном исчезновении нечестивца Манноскэ.

ОБЩЕСТВО ВОСЬМЕРЫХ ПЬЯНИЦ^3

В портовом городе Нагасаки, где шум волн напоминает веселое постукивание барабанчиков, восемь знаменитых пропойц заключили между собой союз. Выбрав место для своих сборищ в зарослях криптомерий, — ведь ветки этого дерева служат знаком любого питейного заведения, — они прикатили туда две бочки сакэ — как сладкого, так и терпкого — и, поклоняясь божеству виноделов Мацуноодаймёдзин, проводили время в безудержном пьянстве. Вот кто входил в этот союз: Дзиндзабуро по кличке “Змей”, Каннай по прозвищу “Сютэндодэи”4, Тоскэ — он же “Дунпо из Ямато”, Мориэмон “Беспробудный”, Сихэй “Веселья на троих хватит”, Рокуносин “Выдуй мерку”, Кюдзаэмон “Необузданный” и Кикубэй “Хризантемовая водка”6. С первого и до последнего дня года никто не видел их трезвыми.

Всякий раз, приступая к попойке, они напевали мелодию “Тысячекратная осень”7, которой полагается завершать пир, — даже когда они находились в трезвом рассудке, мысли их были уже на дне сосудов с вином. Пьянство служило для них самым большим удовольствием на свете. Глядя на них, многие из тех, кто любит погулять и не прочь пропустить чарку-другую, примыкали к сей беспутной компании и расстраивали свое здоровье, пропивали, как говорится, собственную жизнь.

Жил, например, в Нагасаки некто Дамбэй по прозвищу “Рисовальщик”, мастер картин “сима-э”8. Совсем недавно перебрался он в эти края из Окуры, что в провинции Бидзэн. Родившись в семье, где исстари много пили, он и сам сделался заправским пьяницей, во всяком случае, равных себе он пока еще не встречал. Однажды, когда Дамбэю исполнилось девятнадцать лет, он побывал в столице. Наглядевшись там на состязания лучников у храма Сандзюсанкэндо^9, он решил устроить такое же состязание по выпивке сакэ, и, надо сказать, проявил себя не хуже, чем Хосино Кандзаэмон и Васа Дайхати в искусстве стрельбы из лука. Вскоре о нем заговорили как о самом прославленном пьянице во всей Поднебесной, так что даже из знаменитой винной лавки “Мандариновый цвет” ему пожаловали подарок — вяленых моллюсков в золотой обертке. Тут Дамбэй совсем возгордился, точно лучник, которому вручили золотой жезл^11, и, решив, что теперь ему пристало жить только в Нагасаки, где, как известно, любителей сакэ больше, чем в любом другом месте, в скором времени туда перебрался и стал торговать винными чарками.

На его беду оказалось, однако, что в тех местах даже самый рядовой выпивоха, который сходит чуть ли не за трезвенника, способен обскакать любого, кто в иных провинциях на пирах слывет воеводой. Дамбэй, затесавшись в общество восьмерых пьяниц, пил с ними на протяжении тринадцати дней и тринадцати ночей, но поскольку те были против него настоящими богатырями, он в конце концов изрядно умаялся, однако все храбрился и сдаваться не хотел.

Тут как раз явилась матушка Дамбэя и принялась его увещевать:

— Прошу тебя, перестань этак напиваться. Отец твой, Данъэмон, тоже не знал удержу по части вина и однажды за пирушкой во время игры в го^12, которая продолжалась всю ночь, повздорил с лекарем-иглоукалывателем Утидзимой Кюбоку. Хотя спор между ними разгорелся из-за сущей безделицы, спьяну они наговорили друг другу много обидного, так что в конце концов схватились за мечи, да и закололи один другого насмерть. В глазах людей они выглядели глупцами и, сойдя в могилу, только покрыли себя позором. Пусть я всего лишь женщина, но и мне это обидно. Вот я и решила и детям своим, и внукам рассказать о бесславном конце Данъэмона, чтобы они не смели взять в рот ни капли сакэ. И что же? Хоть я и старшая в семье, все получается не так, как я хочу. Мои слова ты пропускаешь мимо ушей и вот стал пропойцей хуже других. Знай, пьянство не доводит до добра. Прошу тебя, остановись, утешь мать на старости лет. Конечно, одним махом с этой привычкой не разделаться. Так и быть, до исхода лета я разрешаю тебе пить понемногу, скажем, три раза днем и три ночью, но за один раз выпивай, уж пожалуйста, не больше пяти мерок^13.

Дамбэй бросил на мать злобный взгляд и отвечал ей так:

— Вам-то, мамаша, никто не запрещает пить чай. Пора бы уразуметь, что сакэ для меня — единственная радость в жизни, ради него мне и помереть не жалко. К слову сказать, когда я помру, тело мое обмойте не водой, а добрым сакэ, и гробом пусть мне послужит бочка из-под вина, что делают в Итами^14. А похоронить меня прошу на горе с вишневыми деревьями или же в лощине, где растут клены. Когда люди придут полюбоваться на расцветшие по весне вишни или на клены в осеннем багрянце, они наверняка прольют на землю хоть немного сакэ, и оно дойдет до моих косточек. Поймите, мамаша, если я и после смерти не собираюсь расстаться с сакэ, могу ли я отказаться от него при жизни?!

С тех пор Дамбэй стал бражничать пуще прежнего, не разбирая, ночь стоит на дворе или день. Случалось, что по пять, а то и по семь дней кряду он валялся в постели мертвецки пьяный. Не мудрено, что все остальные дела пошли у него побоку.

Беспрестанно печалясь о сыне, матушка Дамбэя занемогла и вскоре скончалась. А Дамбэй даже в день ее смерти был не в силах подняться с постели. Лишь по прошествии времени, чуточку протрезвев, он спохватился и принялся горевать, да было уже поздно.

КИЧЛИВЫЙ СИЛАЧ

Судья поднял свой веер и стал посередине площадки, огороженной четырьмя столбами. Вслед за ним на помост вышел Маруяма Дзиндаю, борец высшего разряда, нанятый устроителем состязаний, за ним — борцы Ваканоскэ и Цутаноскэ. Все они стали по левую сторону помоста. С правой стороны заняли свои места их противники — Тобира Татээмон, Сиогама и Сирафудзи. Началось состязание борцов сумо.

По мере того как на помост поднимались прославленные борцы-тяжеловесы, зрителей становилось все больше и больше, а поскольку дело происходило в день праздника знаменитого храма Компира^16, вскоре народу собралось столько, что между круглыми подушками для сидения даже шила негде было бы воткнуть. Да и кому не охота поглядеть на сноровистых борцов из Камигаты и на деревенских силачей!

После этих состязаний увлечение сумо распространилось по всей провинции Сануки, и многие жители той земли, вплоть до пастухов и живущих в горах сборщиков хвороста, обзавелись двуслойными набедренными повязками из пеньки^17 и принялись ломать себе кости, пытаясь освоить все сорок восемь приемов борьбы. Они даже не боялись на всю жизнь остаться калеками, до того велико было их увлечение этим никчемным занятием.

Жил в тех краях парень по имени Сайхэй, который если и мог чем похвастаться, так только своею силой. Не так давно снискал он славу на поприще сумо и взял себе прозвище Араисо, что значит “Неприступный берег”. Хотя и доводился он сыном известному в тех краях горожанину, хозяину меняльной конторы “Марукамэя”, сумо почитал ни с чем не сравнимым делом.

— Послушай, сынок, — говаривал отец Сайхэю. — Люди основательные развлечения ради играют на кото^18 или в го, занимаются каллиграфией или рисованием, увлекаются чайной церемонией^19, игрою в ножной мяч^20, стрельбою из лука или же пением утаи^21. Все это вполне достойные занятия. А что хорошего в развлечении, при котором надобно раздеться догола да еще всякий раз подвергать опасности свое здоровье? Бросил бы ты свое сумо, завел себе хороших товарищей и читал бы с ними, к примеру, Четверокнижие^22.

Но Сайхэй пропускал мудрые сии слова мимо ушей. Между тем, если бы он послушался родителя, тот уже год, а то и два назад передал бы ему хозяйство и поручил вести все дела.

Однажды матушка Сайхэя, желая оказаться умнее мужа, потихоньку подозвала к себе сына и сказала ему:

— Нынешней весной тебе исполнится девятнадцать лет. Вот бы и поехал в столицу^23, полюбовался тамошними вишнями в цвету, а заодно и поразвлекся. Мы с отцом для того и копили деньги, чтобы ты мог их теперь тратить. Непременно наведайся в веселый квартал Симабаpa^24 и, если захочешь, перезнакомься со всеми таю. А то поезжай в Осаку, заведи дружбу с тамошними актерами, какой понравится тебе, того сразу и выкупай. Или вот еще что: присмотри себе дом на улице Мицудэра-мати, чтобы было где останавливаться, когда приезжаешь в Осаку. Даже если ты потратишь тысячу, две тысячи рё^25, большого ущерба нашему состоянию от этого не будет. Словом, во всем можешь положиться на меня.

Сколь ни заманчивы были эти советы, Сайхэй и не подумал им следовать.

— Для меня нет большего удовольствия в жизни, чем сумо, — отрезал он. И на сей раз Сайхэй не пожелал отказаться от своего пристрастия, — видно, таким уж упрямым вырос. Единственное чадо в семье — этим всё сказано. Родители поняли, что никакими уговорами на него не подействуешь, и махнули на все рукой.

Зная об этом, многочисленные приказчики и те осуждали Сайхэя:

— При таких родителях можно было бы кутить в веселых кварталах, сколько душе угодно. Тогда и умереть не жалко. А наш молодой хозяин только и знает, что жилы из себя тянуть.

Теперь, когда родители больше не уговаривали его бросить сумо, Сайхэй стал особенно налегать на мясную пищу и от этого сильно прибавил в весе. Хотя исполнилось ему всего девятнадцать лет, выглядел он на все тридцать, за короткое время стал просто неузнаваем.

Тут собрались все домочадцы на семейный совет и порешили, что, ежели Сайхэя женить, нрав его может измениться к лучшему. Вскоре нашли ему подходящую невесту и кое-как справили свадьбу. Однако Сайхэй ни разу не вошел в комнату своей молодой жены. Родители его вконец растерялись и попросили поговорить с сыном кормилицу, которая нянчила его с малолетства.

— Будет обидно, ежели я в цвете лет понапрасну растрачу силы, — отвечал Сайхэй. — Я поклялся богу Хатиману^26, богине Марией^27 и богу Фудо^28, что ни разу не лягу в постель с женщиной. Гореть мне ясным огнем, коли нарушу эту клятву!

Но все оставалось по-прежнему: молодая жена была брошена в одиночестве, точно ненужное украшение, а Сайхэй продолжал спать в своей комнате.

— Нет у меня иных радостей, кроме сумо, — говорил он и упражнялся с еще большим рвением.

Со временем сила и сноровка его умножились, и при одном лишь упоминании об Араисо противники бежали, не чуя под собою ног. Стал он лучшим борцом сумо на всем Сикоку^29.

— Теперь вряд ли кто осмелится со мной состязаться, — бахвалился он. Не удивительно, что все вокруг его возненавидели.

Однажды в соседнем селении был храмовый праздник, и под вечер там решили устроить состязание борцов сумо. Явился туда и Сайхэй. И вот какой-то парень из местных, носильщик, таскавший за отшельниками их скарб, решил с ним сразиться. Он без труда приподнял Сайхэя и ловко повалил наземь, так что несравненный Араисо с переломанными ребрами рухнул на песок, подобно лодке, выброшенной на скалистый берег. Сайхэя тут же водрузили на носилки и отправили домой. Вот какая беда с ним приключилась.

Чего только ни делал Сайхэй, чтобы исцелиться, все впустую, и он всякий раз срывал злобу на окружающих. Стоило кому-нибудь из домочадцев допустить самую малую оплошность, как он уже набрасывался на него с грубой бранью. А слуг до того запугал, что те не смели показаться в комнате больного. Теперь родители вынуждены были сами растирать ему ноги и прибирать у него в постели, когда он справлял большую или малую нужду. Казалось, само Небо отвернулось от него. “Родительское наказание” — вот какое прозвище следовало бы ему теперь дать!

ЧЕРТОВА ЛАПА, ИЛИ ЧЕЛОВЕК, НАДЕЛАВШИЙ МНОГО ШУМА ИЗ НИЧЕГО

Случилось одному человеку увидеть, как в полдень увядают цветы вьюнка “утренний лик”, и он опечалился, подумав о том, что пора его собственного расцвета тоже незаметно миновала. Жизнь человеческая мимолетна и подобна дороге, по которой поспешает в сумерках странник, не зная, где остановится на ночлег. Осознав это, решил тот человек отправиться в паломничество по святым местам

Людские сердца несхожи меж собой, как цветы на разных деревьях. Если даже в столице, где видимо-невидимо народу, не встретишь двух одинаковых людей, то об отдаленных провинциях и говорить нечего. Там различия между людьми еще заметней. “Хорошо бы записать все необыкновенное, что я там увижу. Со временем из этих записей, как из семян, могут вырасти рассказы!” Подумав так, человек этот приготовил дорожную тушечницу и запасся изрядным количеством туши, дабы писать обо всем, что ни придет на ум.

“Луна на небе всегда одинакова, но каждый видит ее по-своему”, — любил повторять тот человек и не уставал удивляться тому, как много в нашем изменчивом мире любопытного и забавного. Жил он неподалеку от храма Тодзиин в Китаяме. Крытая бамбуком уединенная хижина, где проходили его дни, отнюдь не казалась убогой и была построена с большим тщанием. Звался этот человек Бандзаном. Его тронутые сединой волосы были коротко острижены и приглажены. Носил он черную накидку, какую обычно носят благочестивые миряне, на мирянина он, однако, не походил, да и на монаха тоже.

По утрам и вечерам бил он в деревянный гонг и читал нараспев сутры, но не для того, чтобы, подражая Шакьямуни^30 или Бодхидхарме^31, достигнуть просветления, а так, ради собственного удовольствия, как иные распевают утаи. Обычно он обходился постной пищей, но никогда не упускал случая полакомиться рыбой или дичью и съедал их с превеликим удовольствием После долгих часов молчаливого созерцания он любил проводить время в обществе хорошеньких женщин и вдыхать аромат алоэ, исходящий от их развевающихся рукавов. Однако со временем Бандзан понял, что этот аромат, равно как и запах благовонных курений, кои он носил с собой в бумажном мешочке, только лишний раз напоминает о непостоянстве и призрачности всего сущего, и отправился странствовать.

Надев короткое дорожное платье и соломенные сандалии, Бандзан зашагал по ухабистым, вымощенным мелким камнем дорогам Киото. Но тут внезапно полил сильный дождь, как это нередко бывает в пятом месяце, и тяжелые капли застучали по его дождевой шляпе. Из-за дождя вода в реке Сиракаве поднялась, затопив перекинутый через нее мост и дорогу, по которой ходят со своим товаром в столицу продавщицы угля. Волны в реке вздымались высотою с дом, и пока люди беспокоились, как бы не обвалился берег, прорвало плотину. Жители окрестных деревень били в барабаны, оповещая всех об опасности, а тем временем по течению, словно огромные плоты, неслись рухнувшие в воду деревья. У Третьего проспекта творилось что-то невообразимое: вода хлынула в храм Тёмёдзи и достигла алтаря. Вот уж когда святому Нитирэну пристало бы сочинить свою молитву о спасении в водной бездне^33. Как ни пытались монахи сдержать стихию, под ее натиском обрушились южные врата, и фигуры" обоих стражей врат^34 оказались в воде. Бедняги лишь беспомощно пускали пузыри, и казалось, вот-вот захлебнутся, но спасти их никто не мог. Кончилось тем, что они ударились о край скалы и вдребезги разбились.

В тот самый день, под вечер, человек по имени Дзиндаю, торговец дровами с Седьмого проспекта, вооружившись “медвежьей лапой”35, вытаскивал из воды принесенные течением деревья и неожиданно поймал отломившуюся руку одного из стражей врат. В простоте душевной он изрядно подивился находке и сказал своему помощнику:

— Не иначе как это лапа самого черта! Сделаю-ка я ее семейной драгоценностью, только ты об этом пока помалкивай.

Дзиндаю велел помощнику принести из дома небольшой сундук, спрятал в него находку, а воротившись домой, обвязал сундук веревкой “симэ”36 и поставил в кладовку.

На следующий же день Дзиндаю сам повсюду раззвонил, что, дескать, вытащил из воды лапу самого черта. Поначалу ему не верили, но поскольку торговец слыл человеком правдивым, многие загорелись желанием увидеть чудесную находку и стали его упрашивать:

— Дайте хоть одним глазком взглянуть на чертову лапу. Ведь молва об этом чуде будет ходить до скончания века.

Даже среди стариков находились такие, что говорили:

— Я готов расстаться с жизнью, только бы увидеть ваше сокровище. Больше нет у меня никаких желаний.

На молодых же и вовсе не было удержу, они прямо-таки осаждали Дзиндаю, позабыв об осторожности. Только у тех, кто побогаче, кому было что терять, хватило ума не выказывать желания взглянуть на чертову лапу.

В конце концов набралось одиннадцать доброхотов, отважившихся взглянуть на сокровище Дзиндаю. Прежде чем отправиться к нему, каждый приготовился на свой лад: кто на прощание выпил с женой по чарке сакэ, кто на всякий случай надел кольчугу, а кто прихватил меч, передававшийся в семье из поколения в поколение. Иные сунули за пазуху горсть бобов, с помощью которых в праздник Сэцубун изгоняют из домов нечисть. Иные вооружились палками и дубинками, а кое-кто — даже деревянными копьями. И хотя все они дрожали от страха, толпясь у ворот дома Дзиндаю, им не терпелось увидеть чертову лапу. Ныне, как и в старину, немало глупцов!

Но вот наконец наступил вечер — время, которое Дзиндаю счел наиболее подходящим для осмотра своего сокровища. Сам он снарядился еще более тщательно, нежели остальные, и, взяв в руку свечу, пригласил всех в кладовку.

— Лапа находится в этом вот сундуке, — объявил он. — Сейчас я открою крышку.

Переглянувшись между собой, все окружили сундук и заглянули в него. И — о, чудо! — им показалось, будто чертова лапа шевелится. От страха люди едва не лишились рассудка, а те, кто пришел с мечами, вытащили их из ножен да впопыхах и поранили друг друга. Одним словом, дело это для многих добром не кончилось. Но как бы то ни было, весть о случившемся вмиг облетела город, и весь вечер дом Дзиндаю осаждали любопытные, которым не терпелось увидеть чудо.

А наутро стало известно о двух стражах врат, унесенных водой из храма Тёмёдзи, и теперь все вокруг потешались над событиями минувшего вечера. Дзиндаю же, который наделал столько шума из ничего, дали прозвище: “Второй Ватанабэ-но Цуна”37.

ДОЛГИЙ ПУТЬ К ЗНАКОМОМУ ИЗГОЛОВЬЮ

На острове Авадзи, где, как сказано в одном стихотворении, “раздается крик куликов”, Бандзану довелось услышать об одном поистине печальном происшествии. Оказался Бандзан в тех краях потому, что корабль, на котором он плыл, сделал остановку в бухте Эдзима, и ему поневоле пришлось дожидаться здесь утра. Мрачное это было место. В какой-то старинной песенке поется о “цветущем Эдзима”. И где только привиделись цветы тому, кто сложил эту песню? Несмотря на весеннюю пору, поблизости не найти было ни одного цветущего вишневого дерева, на всем лежала печать уныния, как это бывает в осенние сумерки. “Лишь в бухтах — бедные рыбачьи шалаши...”38 Подойдя к одному из них, Бандзан увидел, что там собрались местные жительницы почаевничать да посудачить. Как раз в это время одна из женщин, взглянув на которую можно было сразу понять, что невестке ее живется несладко, говорила:

— Поспешность никогда не доводит до добра.

В этих словах было столько значения, что Бандзан невольно прислушался. И вот, что он узнал.

Жил в той бухте рыбак по имени Китагиси Кюроку. Каждый год уходил он в восточные моря на лов сардин и тем добывал себе пропитание. Обычно вместе с ним отправлялись на промысел и его приятели-рыбаки, но прошлой осенью Кюроку отправился в одиночку.

Шло время, а Кюроку все не возвращался. Весточки же о себе он послать не мог, потому что не знал грамоты, вот и выходило, что, сам того не желая, он причинял своим близким немалое беспокойство. К тому же осень в том году выдалась непогожая, и рыбачьи лодки тонули одна за другой.

— Видно, Кюроку нашего уже нет в живых, — сокрушались его домочадцы.

А тут еще какой-то человек заявил, будто собственными глазами видел, как утонул Кюроку, а вместе с ним еще двести пятьдесят человек.

— Недаром было у нас недоброе предчувствие. Хорошо, что мы дома остались, — говорили друзья Кюроку, и от этого на душе у его близких становилось еще тяжелее.

Но горше всех было, конечно, жене Кюроку, она так страдала, что готова была лишить себя жизни. Это и понятно, — ведь была она искренне привязана к мужу. Войдя в дом жены зятем, Кюроку жил с нею в полном согласии и родителей ее почитал; потерять такого человека для всей ее семьи было большим горем. Наступила зима, за нею — весна, наконец миновал почти год, а от Кюроку по-прежнему не было ни слуху, ни духу. Теперь ни у кого не оставалось сомнений в том, что он погиб. Считая день, когда он покинул родное селение, днем его смерти, близкие Кюроку пригласили священника и отслужили по нем поминальную службу.

Проходит время, и горе понемногу забывается, — так уж устроена жизнь. Глядя на жену Кюроку в самом расцвете молодости, родственники принялись ее уговаривать:

— Обидно в такие годы оставаться вдовой. Нашла бы ты себе мужа, и родителям твоим было бы спокойнее.

Но там слышать об этом не хотела. В скором времени намеревалась она отречься от бренного мира, остричь волосы и провести остаток жизни, возжигая благовония и ставя цветы на божницу в память о покойном муже. Но родственники не отступались.

— Рассуждать так может лишь дочь, забывшая о долге перед родителями, — твердили они и в конце концов уговорили ее снова выйти замуж.

И вот выбрали счастливый день и назначили свадьбу.

Женихом был Коисо-но Мокубэй, рыбак из того же селения. И видом своим и ловкостью превосходил он Кюроку, изъянов за ним никаких не водилось. Готовясь к встрече нового зятя, родители женщины радовались, а родственники и подавно не помнили себя от счастья. Хотя новобрачные выросли в захолустье, на свадьбу жених, как и положено, надел хакама^9, а невеста украсила прическу самшитовым гребнем. Только новобрачные приступили к троекратному обмену чарками сакэ, как в дощатую дверь их невзрачного жилища полетели камешки, — подобный обычай существует повсюду и объясняется, видимо, завистью к счастливым жениху и невесте. С наступлением ночи, однако, шум утих, новобрачные улеглись в постель и сдвинули изголовья. Тут женщина как-то само собой забыла прежнего мужа и, воспылав любовью к Мокубэю, отдалась во власть нового чувства.

Утомившись за вечер, все в доме крепко спали. Наступило утро, но дверь все еще оставалась на запоре. Тут-то как раз и воротился из дальних краев Кюроку. Войдя в дом на правах хозяина, он поспешил взглянуть на жену, по которой стосковался в разлуке. Сквозь оконце, выходящее на юг, уже пробивались солнечные лучи, и Кюроку увидел, что изголовье у жениной постели небрежно сдвинуто. Рассыпавшиеся по нему волосы показались Кюроку еще прекрасней, чем прежде. “Пригожее моей жены нет женщины в нашем селении”, — с гордостью подумал он и пристроился в постели рядышком с нею. Женщина тотчас же проснулась и, вскрикнув от неожиданности, залилась слезами. Тут из-под одеяла показалась голова вконец растерявшегося Мокубэя.

— Что все это значит? — вскричал Кюроку, закипая яростью.

Женщина стала объяснять, так, мол, и так, но Кюроку не пожелал слушать никаких оправданий. Вот что значит злой рок! В особенности же обидно было Кюроку, что из всех мужчин жена его выбрала именно Мокубэя, с которым они давно уже враждовали! В тот же миг в голове Кюроку созрело решение, но прежде чем его осуществить, он рассказал жене о тяготах, кои ему привелось испытать, когда лодку его отнесло к берегам Осю. После этого он взял нож, убил сначала жену, потом Мокубэя, а напоследок себя самого. Для жителя захолустного рыбацкого поселка это был поистине удивительный поступок!

ДРАКОНОВ ОГОНЬ, ЧТО ЗАСИЯЛ ВО СНЕ

До чего же красивая радуга! Кажется, будто по ней, словно по изогнутому мосту, только что спустился на землю храм Кимиидэра. Здешние места так хороши в вечерний час, что могут сравниться лишь с живописными окрестностями озера Бива в Ооми, перед ними меркнет даже величественная красота горы Хиэйдзан^40. Осенний ветер играет растущими на побережье белыми хризантемами, которые напоминают мириады звезд, отражающихся в море. Здесь, в бухте Ваканоура, стоит тысячелетняя сосна, на которой, говорят, некогда ночевала звезда Ткачиха.

Рассказывают, будто каждый год в ночь на десятое число седьмого месяца на этой сосне ярко загорается драконов огонь. Всякий раз сюда приводят девушек, столь же прекрасных, как дева из храма Тамацусима^4; и высокородные, и простолюдины катаются в лодках, совершают возлияния и распевают песни. Некоторые, перебирая струны бивы^4, с гордостью любуются окрестными видами, ибо до них далеко даже красотам реки Сюньянцзян, которые, поглаживая бородку, воспевал Бо Лэтянь^43.

По мере того как сгущаются сумерки и на море поднимаются волны, людьми все сильнее овладевает нетерпение. Они не замечают даже взошедшей в чистом небе луны.

— Вот-вот зажжется драконов огонь. Только бы его увидеть, вот уж будет о чем рассказывать потом! — переговариваются между собой люди и с таким напряжением всматриваются в даль, что у них начинает ныть тело, а глаза щиплет от соленого ветра. С давних времен известно, что не каждому дано увидеть драконов огонь. Лишь тот, в ком крепка вера, кто хулу не возводит на ближнего и попусту не гневается, словом, тот, кого можно назвать живым Буддой, способен увидеть это дивное сияние, да и то если повезет.

Не успел Бандзан услышать об этом от кого-то из стоявших поблизости, как сквозь толпу стал бесцеремонно проталкиваться какой-то человек. Перебирая четки на длинном шнуре, он воскликнул:

— Глядите же, вот он, драконов огонь! — и, прикрыв глаза, опустил голову.

Вслед за ним многие в толпе загомонили:

— И я вижу! И мне повезло! Разве это не доказывает, что я ни разу в жизни ни на кого не возвел хулу? — Наморщив лбы, люди всматривались в то место на берегу, где мерцали рыбачьи огни, как видно, принимая их за драконов огонь. Таких людей на каждый десяток приходилось по семь, а то и по восемь.

И только двое или трое, смущенно почесав в затылках, говорили:

— Видно, мы безнадежно погрязли в грехе. Уж все глаза проглядели, а все равно ничего не видать.

И это была чистая правда!

Бандзан понял, что этак и ему вряд ли удастся увидеть драконов огонь, и решил провести ночь в храме Каннон-до. Для начала он почитал “Сутру о деяниях всемилостивой богини Каннон”44, а потом незаметно задремал.

И привиделось ему, будто предрассветное небо затянулось пурпурными облаками, ветер на море стих, на волнах появилось золотое сияние, вскипели брызги и зазвучала чарующая музыка.

Не успел Бандзан надивиться на все эти чудеса, как из воды вышло несколько десятков отроков с волосами, разделенными на две пряди и завязанными кольцами на ушах, неся на вытянутых руках огромный лазурный светильник.

Вслед за ними появилось множество каких-то диковинных существ. Приглядевшись, Бандзан понял, что это моллюски в головных уборах из рыбьих хвостов и плавников. Сыграв мелодию на духовых и струнных инструментах, они повесили лазурный светильник на сосну, а затем прямо в воде упали на колени и склонили головы в сторону храма.

В этот миг дверцы священного ковчега в храме сами собой распахнулись, и явился бодхисаттва. Подняв кверху цветок лотоса, он молвил: “Хвалю вас, рыбы”, — и, трижды кивнув, скрылся в ковчеге. Вслед за ним исчезли в волнах и все обитатели морского царства.

Как раз в это время зазвонили утренние колокола, и Бандзан проснулся. От радости, что он сподобился дивного видения, из глаз его хлынули слезы.

Как тут было не посмеяться над теми, кто накануне разыгрывал из себя великих праведников?!

ДОМ, ГДЕ ДАЖЕ СОВРАТЬ НЕЛЬЗЯ ДАРОМ

Под Новый год все мужчины, “лоб выбрив полумесяцем^45, с прической щегольскою”, надевают праздничное платье и выходят на улицу. Глядишь на них и думаешь: вот и пришел радостный праздник! А между тем, хоть это и не всегда заметно постороннему, каждый встречает его по-своему.

Взять хотя бы вон того незадачливого купца. Перед праздником он оказался в весьма затруднительном положении и потому решил вовсе не отдавать долгов. В последний день года, наспех позавтракав, он накинул хаори, заткнул за пояс короткий меч и обратился к жене, которая с утра уже была не в духе, с такими словами:

— В любом деле надобно иметь терпение. Подожди немного, вот разбогатею, и ты у меня будешь разъезжать в паланкине. А сейчас возьми немного утятины что осталась с вечера, приправь ее сакэ и полакомись. Когда начнут приходить сборщики долгов, отдай первому же из них все деньги, что у нас есть, оставь только один кан для игры в “счастливую веревочку”46. А остальным скажи, что денег нет, пусть уходят ни с чем. Ложись в постель и отвернись к стене, чтобы не глядеть на них.

Наскоро отдав жене такие распоряжения, он вышел из дому. Да разве станут водиться деньги у такого человека? Изо дня в день он торговал с убытком и, хотя сам понимал, что так вести дела не годится, ничего путного придумать не мог. Бедная его жена еще и матерью не стала, а уже успела состариться. Видно, такой уж жребий выпал ей в этой жизни.

И вот в канун Нового года, когда каждый медяк на счету, этот купец сунул в мешочек две или три золотые монеты, а также почти тридцать моммэ серебром и отправился в чайный домик, где никогда прежде ему бывать не случалось.

— Похоже, вы еще не расплатились с заимодавцами; куда ни поглядишь, повсюду разбросаны счета, — сказал купец хозяйке. — Но в сумме ваши долги, верно, не так уж велики: каких-нибудь два-три кана. Да, в каждом доме свои расходы. Мне, к примеру, в одну только мануфактурную лавку пришлось заплатить шесть канов пятьсот моммэ. Жена моя ужас как любит наряжаться, так и норовит меня разорить. Уж лучше бы мне вовсе с ней расстаться и тратить свои деньги на дзёро. Одно только меня останавливает: в третьем месяце она понесла, а нынче утром — ну и выбрала же времечко! — у нее начались схватки. В доме у нас все делается прямо по пословице: ребенка еще нет, а пеленки уже готовы. И кормилицу привели, и трех или четырех повитух позвали, и монаха-ямабуси пригласили; он уже читает молитву, чтобы родился мальчик. Но этого мало — надобно еще раздобыть “пояс тысячи поколений”47, ракушку коясугай, а также морского конька^48, которого роженицам полагается держать в левой руке. В соседней комнате наш домашний лекарь занят приготовлением зелья, ускоряющего роды. Да, я, кажется, забыл упомянуть о ножках грибов мацутакэ^49: их заблаговременно доставили, хотя я, признаться, и понятия не имею, для чего они нужны. А тут еще явилась теща и всюду сует свой нос. Ну и суматоха же у нас сейчас! К счастью, оставаться дома во время родов мне не полагается. Вот я и забрел к вам. Только не думайте, что я пришел сюда в надежде скрыться от заимодавцев. Имейте в виду, я человек богатый и в этой округе никому не задолжал и медяка. Дозвольте мне побыть здесь, покуда не родится ребенок. Я за все расплачусь наличными... Что я вижу! У вас тут на крюке висит совсем маленькая макрель. Это жалкое зрелище меня прямо-таки огорчает. Вот вам золотая монета, немедленно купите другую!

— Какая радость! — воскликнула женщина, принимая от него подарок. — Я утаю эти деньги от мужа и куплю на них пояс для кимоно, о котором давно мечтаю... Ну, раз уж в конце старого года, — продолжала она с улыбкой, — нас изволил навестить такой щедрый гость, новый год наверняка будет счастливым. Однако такого благородного человека, как вы, не пристало принимать на кухне. Пожалуйте в залу!

— Только глядите, чтобы угощение было отменное, не то, что вы подаете другим! Я ужасный привередник.

Просто смех разбирает при виде того, как хозяйка суетится, подогревая сакэ, налитое из только что откупоренной бочки. Затем она принимается гадать посетителю.

— Вот уже три раза бросила заколку^50, — восклицает она, — а выходит все одно: у вас наверняка родится сын!

Так предсказания хозяйки и хвастливые слова гостя сливаются в единый поток хитроумного вранья.

Приятно накануне новогоднего праздника во весь голос затянуть песню, особенно когда тебе подыгрывает на сямисэне куртизанка; это удовольствие можно себе позволить лишь в веселом заведении. “В печали и грусти проходят дни и месяцы жизни моей...” — поется в песенке, и правда, нашему купцу есть отчего печалиться и грустить. Не потому ли этот день кажется ему таким длинным? Обычно он жалел, что дни пролетают слишком быстро, нынче же — совсем другое дело.

Куртизанка, которую хозяйка вызвала к гостю, напустила на себя празднично-оживленный вид и, хотя радоваться ей было нечему, с улыбкой заговорила:

— Один за другим уходят годы. Как это печально! Прежде я всегда радовалась наступлению Нового года, думала — придет праздник, можно будет поиграть в волан. Но вот мне уже девятнадцать минуло. Скоро зашью разрезы на кимоно^51, обзаведусь семьей, детишки станут называть меня матушкой. Всего только год осталось мне ходить в фурисодэ.

У гостя, на беду, оказалась прекрасная память:

— Помнится, когда я последний раз пировал в заведении “Ханая” в столице, на тебе было платье со скругленными рукавами, и тогда ты тоже говорила, что тебе девятнадцать. Но с тех пор уже лет двадцать прошло. Выходит, тебе тридцать девять лет, а ты все строишь из себя молоденькую и ропщешь на судьбу. Да тебе просто повезло, что ты коротышка и поэтому выглядишь моложе своих лет.

Так, вспоминая прошлое, купец изобличал женщину, пока та не взмолилась:

— Простите меня.

Прекратив на этом неуместный разговор о летах, они поладили между собой и сдвинули изголовья.

Но вскоре явилась какая-то старуха, — по всей видимости, мать этой женщины, — тихонько ее окликнула и, о чем-то пошептавшись с нею, с горечью произнесла:

— Я пришла взглянуть на тебя в последний раз. Из-за того, что мне не хватает каких-то четырнадцати или пятнадцати моммэ, я должна буду утопиться.

Услыхав это, дочь разрыдалась, поспешно сняла с себя косодэ из дорогого шелка и, завернув, его в фуросики, отдала матери. Растроганный купец подарил старухе золотую монету.

Как раз в это время в чайный домик заглянули двое юношей, по виду слуги актеров Кабуки^53. Услышав громкий голос довольного собственным великодушием купца, они без труда его отыскали.

— Так вот где вы прячетесь! — вскричали они. — Мы с утра уже несколько раз наведывались к вам, а вас все нет и нет. Хорошо, хоть здесь застали! — После недолгих препирательств они забрали у купца все деньги, что были при нем, а также хаори, меч и кимоно. — С уплатой остального долга мы, так и быть, подождем до пятого числа, — сказали они напоследок и удалились.

Очутившись в столь незавидном положении, купец все же попытался вывернуться.

— Когда тебя так просят о помощи, трудно отказать... Да, в последний день года нельзя отлучаться из дома, — пробормотал он и отправился восвояси.

А все принялись над ним потешаться:

— Такого набитого дурака, как этот гость, поискать надо!

ДАЖЕ БОГИ ИНОГДА ОШИБАЮТСЯ

Каждый год в десятом месяце японские боги покидают подвластные им провинции^54 и собираются в Великом Храме в Идзумо. Здесь они держат совет о ниспослании народу благополучия, решают, кого из богов, ведающих счастливым направлением года, в какую землю послать, спешат вовремя завершить приготовления к новогоднему празднику.

Удостоиться чести встретить праздник в Киото, Эдо и Осаке — главных городах страны — могут лишь боги, превзошедшие других в добродетели. В Нару или Сакаи тоже отправляются лишь самые достойные, умудренные опытом боги.

Немалыми заслугами должны обладать и те из них, кого посылают в Нагасаки, Ооцу и Фусими. Нет такого места в стране, будь то призамковый посад, приморский городок, поселок в горах или цветущее селение, куда не пожаловал бы свой бог счастья. Он не оставит своей милостью ни один малолюдный островок, ни одну убогую лачугу рыбака. Во все дома, где толкут моти^56 и украшают ворота ветками сосны, непременно придет Новый год.

Однако любой из богов норовит оказаться поближе к столице, мало кому хочется встречать Новый год в деревенской глуши. Да и то сказать, если есть возможность выбора, всякий отдаст предпочтение городу.

Дни и месяцы нашей жизни мчатся с быстротой водного потока, годы же подобны волнам, набегающим на берег. Не успеваешь оглянуться — последний месяц года уже на исходе.

Жители Сакаи в провинции Сэнсю только и думают, что о богатстве, и хозяйство стараются вести как можно рачительнее. При этом достатком своим не кичатся. Снаружи жилище богача вроде бы ничем не примечательно — обычный дом с решетчатым фасадом, в каких нередко доживают свой век купцы, отойдя от дел, зато внутри там есть где развернуться. Дела свои богач ведет так, что суммы, записанные в течение года в тетрадь доходов, неизменно увеличиваются и перекрывают все расходы.

Ежели в семье такого человека растет дочь, то после того, как она переболела оспой, он внимательно присматривается к ней и, убедившись, что нисколько она не хуже других, а со временем станет девушкой, по нынешним понятиям, достаточно привлекательной, начинает готовить одежду ей в приданое, хотя невесте всего-то три или пять годочков. Если же девочка нехороша собой и может в невестах засидеться, богач старается скопить побольше денег на приданое, помимо торговли принимается за ростовщичество. Подобная предусмотрительность необходима, дабы избежать излишних хлопот во время сватовства.

Богач привык о каждой мелочи думать заблаговременно, и потому дом его постепенно обрастает пристройками: крыша еще не прохудилась, а он ее подновляет, столбы еще крепкие, а он подводит под них каменное основание. Медный желоб на карнизе еще не требует починки, а он из года в год следит за ценами на медь и покупает ее загодя на самых выгодных условиях. Шелковому кимоно ручного тканья, сшитому на каждый день, сноса не будет, потому что движения богача размеренны, степенны. В такой одежде он даже в будни выглядит нарядным, но поступает при этом вполне по-хозяйски. От отца он унаследовал драгоценную утварь для чайной церемонии, которая передается в его семье из поколения в поколение, так что стоит ему позвать гостей по случаю проводов старого года, как тотчас о нем расходится молва: этот человек отличается изысканным вкусом. А ведь никаких дополнительных затрат от него при этом не требуется!

Если даже такой богач во всяком деле проявляет бережливость да расчетливость, то о купце с небольшим достатком и говорить не приходится. Вместо подушки он подкладывает под голову счеты и даже во сне не забывает, что близящийся конец года может принести ему либо барыши, либо убытки.

Вместо того чтобы любоваться алыми листьями осенних кленов, он толчет в ступке дешевый красный рис, воображая, будто цвет его ничуть не хуже. Окунями, которых в пору цветения сакуры вылавливают в море прямо у него на глазах, такой купец лакомиться не станет. Он живо смекнет: эта рыбка в большом почете у столичных жителей, так пусть раскошеливаются, — и каждую ночь будет отправлять в Киото большие корзины со свежевыловленными окунями. Кефаль он выставляет на стол только для гостей, сам ее не ест, ссылаясь на то, что уж очень она отдает тиной. Жители столицы, окруженной горами, в изобилии едят свежих тунцов, в то время как здесь, неподалеку от моря, люди довольствуются мелкой прибрежной рыбешкой. Недаром в пословице говорится: “Маяк далеко светит, а у самого его основания темно”.

В канун Нового года, едва стемнело, один из богов счастья незаметно проскользнул в дом какого-то, как ему показалось, удачливого торговца, чтобы в его семье встретить праздник. Оглядевшись по сторонам, он увидел, что хотя полочка эходана и висит на положенном месте, светильники не зажжены и повсюду царит запустение. Но поскольку этот дом он облюбовал для себя сам, то покинуть его и отправиться еще куда-нибудь было неудобно, да к тому же там мог оказаться другой бог счастья. Поэтому он решил остаться в этом доме и поглядеть, как его обитатели будут встречать Новый год.

Всякий раз, как раздавался стук в дверь, хозяйка вздрагивала от страха и каждому, кто приходил, говорила извиняющимся тоном:

— Хозяин еще не вернулся. Какая жалость, что вы опять обеспокоили себя понапрасну!

Незаметно миновала полночь. А едва забрезжил рассвет, у дома купца снова собрались заимодавцы.

— Ну что, вернулся хозяин? — грозно вопрошали они.

В это время откуда-то прибежал приказчик и, едва переводя дух, затараторил:

— Когда мы были уже на подступах к Скэмацу, на хозяина цапали верзилы, человек пять или шесть, и с криком: “Давай деньги, если жизнь дорога!” —потащили его в сосновую рощу. Но я притворился, будто не слышу, и со всех ног помчался сюда.

Хозяйка воскликнула:

— Ты покинул в беде своего господина! Презренный трус! А еще зовешься мужчиной, — и залилась слезами. При виде ее горя заимодавцы поспешили удалиться.

Тем временем совсем рассвело. Как только непрошеные гости разошлись, на лице хозяйки не осталось и следа горя. Приказчик вынул из-за пазухи мешочек с деньгами и сказал:

— В деревне сейчас тоже дела идут туго. Вот кое-как выколотил тридцать пять моммэ серебром да шесть сотен монов медяками.

Да, послужишь в доме, где так лихо умеют обманывать, — и сам плутом станешь!

Хозяин все это время сидел, затаившись в углу кладовки, и в который уж раз перечитывал “Повести о карме”57. В одной из них рассказывалось о бедном ронине, который жил на почтовой станции Фува в провинции Мино. Попав перед Новым годом в тяжкое положение, ронин выхватил меч и заколол жену и детей. Дойдя до этого места, самого горестного во всей книге, наш купец опечалился еще больше.

“Когда так бедствуешь, остается лишь умереть”, — сказал он и, проникшись глубоким состраданием к несчастному ронину, тихонько заплакал. И тут вдруг услышал голос жены:

— Сборщики долгов разошлись!

У хозяина отлегло от сердца, и он несмело выглянул из своего укрытия.

— Один этот день стоил мне нескольких лет жизни! — проговорил он и тяжело вздохнул, вспомнив о былом своем благополучии. Затем он отправил приказчика за рисом и дровами, — и это в ту пору, когда в других семьях новогодний пир шел уже полным ходом. В первый день Нового года в доме купца на стол подали самую что ни на есть будничную еду и лишь наутро второго дня наконец-то приготовили дзони^58 и принесли пожертвования буддам и богам.

— Вот уже лет десять, — оправдывался хозяин, — как у нас в семье Новый год празднуют на второй день. Поднос для священных приношений совсем старенький, но вы уж, пожалуйста, не обессудьте.

Но даже и в этот день на ужин нечего было есть.

Уж на что мудрым был бог счастья, но и он не мог предположить, что купец до такой степени беден. Едва-едва дождался он конца праздников и на четвертый день Нового года выбрался из этого дома и направился прямо в Имамию к Эбису-доно.

— Ох, и не повезло мне на этот раз, — посетовал бог счастья. — Я принял убогий дом за богатый и там встречал Новый год.

Выслушав его печальный рассказ, Эбису молвил:

— Вам, столь мудрому богу, не к лицу попадать впросак. Прежде чем остановить свой выбор на каком-либо доме, к нему надобно хорошенько приглядеться. В доме, где двери к празднику не вымыты, где хозяйка заискивает перед прислугой и где края циновок вытерлись от времени, не приходится рассчитывать на хороший прием. Велик город Сакаи, а таких бедных домов там отыщется всего четыре, ну, от силы — пять. Вам и в самом деле не повезло, коли вы угодили в один из них! А вот обо мне славно позаботились купцы из разных провинций, взгляните, сколько бочонков сакэ и окуней в связках натащили! Подкрепитесь как следует, а потом уж возвращайтесь в землю Идзумо.

С этими словами Эбису принялся потчевать своего незадачливого собрата, а потом оставил его у себя ненадолго погостить.

Обо всем этом стало известно от одного человека: рано утром в десятый день первой луны он явился на поклон к Эбису-доно и невольно подслушал разговор, который боги вели во внутреннем святилище храма.

Выходит, даже боги делятся на бедных и богатых, о людях же и говорить нечего. А поскольку мы живем в суетном мире, где все переменчиво, нам надлежит без устали заботиться о процветании унаследованного от предков дела и трудиться не покладая рук, дабы богу счастья, который навещает нас всего раз в году, не пришлось испытать в нашем доме ни малейшего неудобства!

ВЕЧЕРНИЕ ТОРГИ НАКАНУНЕ НОВОГО ГОДА

Из года в год люди жалуются, — дескать, торговля идет вяло и жить на свете становится все труднее. Между тем случись какому-нибудь торговцу снизить цену товара с десяти моммэ до девяти моммэ и восьми бу, как в мгновение ока набежит толпа покупателей, и в итоге товара разойдется на тысячу каммэ. Или же, скажем, приди кому-нибудь в голову выложить за какую-нибудь вещь вместо девяти моммэ и восьми бу целых десять моммэ, как тотчас же на прилавках появится на две тысячи каммэ такого товара. Торговцы в больших городах и впрямь ведут дело на широкую ногу. Ведь без смекалки с толком не купишь, с выгодой не продашь.

Кто говорит, будто деньги на свете перевелись, тот не видал, как живут богачи. Если и есть в этом мире что-либо в избытке, так это деньги. Поглядите, как разбогатели люди у нас в стране за последние тридцать лет. Дома, в старину крытые соломой, нынче имеют деревянный навес. Некогда поэт воспевал лунное сияние, струящееся сквозь ветхую кровлю хижины у заставы Фува, нынче же там сплошь и рядом стоят усадьбы, крытые черепицею да еще с белеными стенами. Внутри в них устроена кладовая, а в саду выстроен амбар. Фусума^59 в гостиной покрыты не золотой и не серебряной фольгою, как прежде, — ибо такой блеск не во вкусе нашего века, — а тонким слоем золотой и серебряной краски, по которой нанесен рисунок тушью. Ну чем, спрашивается, не столица?

В одной старинной книге говорится, будто женщины с побережья Нада, те, что выпаривают соль, прежде не носили в волосах даже простых самшитовых гребней. Нынче же эти жительницы взморья весьма пекутся о своей наружности. Они знают, что узор из сосновых веток по подолу уже устарел и что новинкой считается узор в виде разбросанных по фону бамбуковых листьев, да еще нарисованных в верхней части кимоно, у самого плеча, иероглифов “солнце на закате”. Пока жительницы предместий Киото и Осаки донашивают кимоно с мелким узором из листьев папоротника и павлонии, в деревнях женщины щеголяют в нарядах, раскрашенных по последней столичной моде. Теперь уже кимоно, украшенные знаками слова “кукушка” на плече, или же платья с рисунком из пурпурных листьев и виноградных лоз по клетчатому фону кажутся устаревшими и нелепыми, но как они пленяли глаз в те времена, когда еще только входили в моду! Где бы человек ни жил, если у него есть деньги, он может позволить себе любое сумасбродство.

Бедность же везде безотрадна, особенно в праздники. Как ни вертись, трудно справить Новый год по всем правилам, если за душой нет ни одного медяка. Оно и правда: коли полка пуста, сколько ни шарь, ничего не отыщешь. Поэтому всякому человеку в течение всего года следует в чем-либо себя ограничивать. Если в день экономить на табаке хотя бы по одному медяку, за год, глядишь, наберется триста шестьдесят медяков, а за десять лет — целых три каммэ шестьсот монов. Еще можно экономить на чае, дровах, мисо, соли — и тогда последний бедняк скопит за год самое малое тридцать шесть моммэ, а за десять лет — триста шестьдесят моммэ. Ну а за три десятка лет, считая, конечно, и проценты, он сколотит целое состояние в восемь каммэ серебром, не меньше. Отсюда вывод: хозяйство следует вести с умом и экономить на всем, на каждой мелочи. А главное — не пить; недаром с давних пор говорят, что от каждой чарки выпитого сакэ расцветает бедность.

Рассказывают, как один кузнец-бедолага сорок пять лет кряду по три раза на день бегал в винную лавку с бутылочкой, в каких обыкновенно подносят священное вино богу Инари, покровителю кузнецов, и брал себе сакэ на восемь медяков. Если за день этот человек выпивал две с половиной мерки, на двадцать четыре медяка, то за сорок пять лет он влил в себя не одну сотню бочек сакэ, в общем пропил целое состояние — четыре каммэ восемьсот шестьдесят моммэ серебром. Бывало, соседи примутся над ним трунить: кто, дескать, пьет, тот в нищете живет, — а он им отвечает как по писаному: “Из тех, кто не выпивает, тоже не всяк усадьбу себе наживает!” — и продолжает пить в свое удовольствие.

В последний день минувшего года кузнец с горем пополам подготовился к новогоднему празднику, даже горку Хорай украсил, и вдруг обнаружил, что денег на сакэ у него не осталось. Какое уж тут веселье? Загрустил кузнец и говорит жене:

— Сорок пять лет я пью изо дня в день, а под Новый год, вот те раз, остался без выпивки. Так мне и праздник не в радость.

Долго советовались муж с женой, как им быть. В долг взять было не у кого, в закладную лавку нести — нечего. И вдруг вспомнили про соломенную шляпу, которая спасала их от горячего летнего солнца. Выгореть она еще не успела и даже не прохудилась.

— Вот то, что нам нужно! — обрадовался кузнец. — До лета далеко, а добро потому и добро, что выручает хозяина в трудную минуту. Продам-ка я эту шляпу, все равно ничего другого не остается.

И кузнец поспешил на вечерние торги, где ежегодно пускалось с молотка подержанное имущество. Торги как раз были в самом разгаре. Одного взгляда на собравшихся здесь было достаточно, чтобы понять: все они обременены долгами и обратиться за помощью им решительно не к кому. Хозяин торгов, жаждавший получить свои десять процентов комиссионных, отчаянно размахивал руками, выкликая цены.

Вещи, поступившие на торги в последний день года, свидетельствовали о горькой нужде их владельцев. Один из них, например, принес на продажу полотняное новогоднее косодэ для девочки лет двенадцати — желтовато-зеленого цвета, с узором по подолу. Плотно подбитое ватой, на розовой подкладке и с незаделанными еще швами на рукавах, косодэ выглядело по-настоящему добротным и нарядным. “Кому косодэ?” — крикнул хозяин торгов. Кто-то купил его за шесть моммэ, три бу и пять ринов^60. Одна только подкладка наверняка обошлась бывшему владельцу дороже.

Вслед за косодэ объявили торги на половину крохотной макрели, выловленной у берегов Танго. На нее тоже нашелся покупатель, тем более что стоила она всего два моммэ два бу и пять ринов.

А вот москитную сетку так и не продали, хотя цена на нее выросла в ходе торгов с восьми моммэ до двадцати трех моммэ и пяти бу. Кто-то заметил:

— Нечего было эту сетку выставлять на продажу. Хозяину ее, видно, не так уж плохо живется, раз он до сих пор не отнес ее в закладную лавку и продержался до Нового года. Да он просто богач! — Это замечание было встречено дружным смехом.

Затем в руках хозяина торгов появился свиток из скрепленных между собой десяти листов вощеной бумаги с написанным на нем каллиграфическим текстом, под которым стояла подпись и печать выполнившего его мастера. Цену на него едва удалось поднять с одного до пяти бу.

— Да ведь этому свитку цены нет! — воскликнул хозяин торгов. — Взгляните, одной бумаги здесь на три моммэ, не меньше!

— Бумаги там, может, и правда на три моммэ, — отозвался кто-то из толпы, — только вся она исписана. А кому нужны эти закорючки? За них и пять бу отдать жалко. Этот ваш каллиграф — исподних дел мастер, больше никто.

— Что это значит? — удивился хозяин.

— А то, что так писать — все равно что исподники надевать, — ответил тот же голос под хохот окружающих.

Не успел стихнуть смех, как для продажи с особой осторожностью, — товар-то хрупкий, — вынесли десять фарфоровых тарелок нанкинской работы, переложенных письмами известных куртизанок из Киото и Осаки.

“Вот это да!” — прокатилось по толпе, и все бросились их читать. Однако, как выяснилось, эти послания были написаны в последнем месяце года, и поэтому ни любовных уверений, ни пылких признаний в них не было — одни только просьбы о денежном вспомоществовании: “Право же, неловко Вам докучать, однако...”

— И любовь, и вообще все в нашем мире покупается за деньги, — произнес хозяин. — Видно, владелец этих тарелок был большим кутилой, и каждое такое посланьице стоило ему не меньше серебряного тёгина. Эти выброшенные за ненадобностью письма, пожалуй, дороже самих тарелок! — Снова раздался смех.

Вслед за тарелками на торги выставили фигурку бога Фудо вместе со всякой ритуальной рухлядью: железным пестиком, блюдом для цветов, колокольчиком, посохом и алтарем для возжигания священного огня.

— Вот-те раз, — воскликнул кто-то, — даже божество не в силах вымолить себе сносного существования!

Наконец наступила очередь соломенной шляпы кузнеца.

Нимало не смущаясь его присутствием, хозяин торгов крикнул:

— Вот уж кто достоин сочувствия, так это владелец этой шляпы! Наверняка он надеялся проносить ее не одно лето. Взгляните, как бережно она обернута старой бумагой. Итак, кто купит шляпу этого рачительного домовладыки?

Вначале за нее предложили всего три медяка, но в конце концов нашелся желающий заплатить четырнадцать медяков. Принимая выручку, кузнец сказал:

— Клянусь богами, я купил эту шляпу в пятом месяце за тридцать шесть медяков и надел ее всего раз — в день “косин”. — Это откровенное признание немало повеселило окружающих.

Когда торги подходили к концу, некий человек купил двадцать пять вееров, которые обычно дарят в канун

Нового года, а также коробку табака — всего за два моммэ и семь бу. Вернувшись домой, он открыл коробку и обнаружил на дне ее три золотые монеты. Невиданное счастье ему привалило!

ШТОРА ИЗ КИСТЕЙ ДЛЯ ЧИСТОПИСАНИЯ - ПЛОД НАХОДЧИВОГО УМА

Один человек, которому накрепко запал в душу страх перед кредиторами в последний день года, решил теперь по-другому вести хозяйство и усердно трудиться изо дня в день, за исключением разве что трех дней новогоднего праздника. К тому же он положил себе за правило платить за каждую покупку только наличными и не отваживался купить в долг даже рыбы к столу. Наконец, все счета он старался оплачивать, как и положено, перед каждым из пяти крупных праздников^62, не откладывая платежи на последний день года. Так он прожил весь год, ни на минуту не забывая о том, сколь страшна встреча со сборщиками долгов. И вот снова наступил Новый год.

Вопреки обычаю, заведенному в доме, человек этот в своем хозяйственном рвении провел ритуал сшивания новой счетной книги не десятого числа, как бывало прежде, а уже на второй день Нового года. Переучет в лавке он назначил на третье число, хотя прежде всегда делал это пятого числа. Одним словом, неожиданно превратился в рачительного хозяина. Из дома он предпочитал вовсе не выходить, — ведь этак можно невзначай потратиться или встретить знакомого, а тот, не ровен час, затащит куда-нибудь, и много драгоценного времени уйдет впустую. Если он и разговаривал с кем-то из посторонних, то лишь о хозяйственных делах. “Коль скоро в нашем мире трудно извлечь даже малую прибыль, — рассудил он, — главное — не допускать лишних трат”. В третьем месяце, когда возобновляются договоры по найму прислуги, он рассчитал стряпуху и велел жене надеть передник и отправляться на кухню. Сам он днем находился в лавке, отдавая распоряжения приказчикам, как и подобает хозяину, а вечером, заперев входную дверь, работал наравне со слугами, помогая шелушить рис. Ноги он мыл водой из колодца и даже в самые холодные дни не позволял себе роскоши согреть для этого воду. Однако, хоть он и выгадывал буквально на всем, богатство не шло к нему в руки. Видно, дух бедности преследовал его по пятам. В торговле он не ведал удачи, и постепенно дело его пришло в полный упадок, истаяло, подобно льдинке под лучами солнца. Верно говорили в старину: “Черпаком в один сё^53 больше одного сё не зачерпнуть”.

К слову сказать, недавно в здешних местах объявилась одна монахиня из Кумано. Бродя по улицам, она показывала людям картинки с изображениями Ада и Рая и до хрипоты распевала модные песенки. Несмотря на то что она отчаянно выпрашивала подаяние, ей редко когда удавалось наполнить доверху черпак в один сё, привязанный у нее к поясу. Все пекутся о загробной жизни, но делают это по-разному, каждый в меру широты своей души.

Прошлой зимой настоятель святой обители Рюсёин отправился собирать пожертвования на восстановление сгоревшего храма в Южной столице, где стоит большая статуя Будды. Он молча бродил по дорогам, ничего не прося, и принимал лишь добровольные подаяния. Тем не менее, хотя у него был такой же черпак в один сё, стоило ему ступить шаг, как в нем оказывался целый кан медяков, а через десять шагов набиралось уже десять канов. Некоторые жертвовали даже золото и серебро. Говорят, что чудотворная сила Будды тем сильнее, чем больше жертвуют ему денег. Коли так, то наш век можно назвать порой расцвета буддийской веры. Поскольку на сей раз сбор пожертвований был объявлен делом особой важности, приверженцы всех буддийских сект живо откликнулись на него. Даже жители отдаленных селений и те внесли свои скромные пожертвования. Каждый из них дал всего лишь по медяку, но в итоге набралась внушительная сумма — двенадцать каммэ серебра, а на эти деньги одну храмовую колонну воздвигнуть можно! Отсюда вывод: всякому в нашем мире следуете проявлять бережливость и экономить даже на мелочах. Впрочем, человек, способный сколотить состояние, от природы иной, нежели все остальные.

Жил некий мальчуган, который обучался каллиграфии. Посещать школу он начал в девять лет и с той самой поры собирал ручки от использованных кистей, не только свои, но и однокашников. И вот на тринадцатом году жизни он собственноручно смастерил из них три шторы. Продав их по полтора моммэ за каждую, он впервые в жизни заработал четыре моммэ пять бу серебром. “Мой мальчишка не промах”, — с гордостью подумал отец и на радостях решил рассказать об этом учителю-каллиграфии. Выслушав его, учитель не стал расточать похвалы мальчику.

— За долгие годы, что я обучаю детей грамоте, — сказал он, — через мои руки прошла не одна сотня мальчиков. Исходя из собственных наблюдений, могу сказать, что ни одному из тех, кто, подобно вашему сыну, с юных лет проявлял чрезмерную деловую хватку, не удалось нажить большого богатства. Конечно, они не нищенствуют, но и не особенно преуспевают. Тому есть несколько причин. Не думайте, пожалуйста, что сын ваш умнее всех. Есть ученики посообразительнее. Один из них каждый день остается после уроков, даже если он не дежурный, и подметает пол. Собрав клочки бумаги, брошенные другими детьми, дома их хорошенько разглаживает и каждый день продает ремесленнику, который мастерит ширмы. Это, пожалуй, лучше, чем делать шторы из использованных кистей, — мальчик имеет ежедневный доход. Другой мальчуган приносит из дома заведомо больше бумаги, чем ему нужно, и, когда у других детей во время урока она неожиданно кончается, охотно снабжает их своей за двойную плату. Представьте себе, каков его прибыток за год! Каждый из этих мальчиков подражает в расчетливости родителям, так что отнести все это на счет их собственного ума нельзя. Но есть среди моих учеников один, которому родители с утра до вечера внушают: “Сосредоточься на ученье, сынок, ни о чем другом пока не помышляй. Когда вырастешь, все, чему ты выучишься сейчас, тебе пригодится”. И что же? Этот мальчуган не пропускает родительские слова мимо ушей и с утра до вечера сидит за книгами. Уже теперь он пишет лучше старших учеников. Не сомневаюсь, что благодаря усидчивости своей и упорству он в будущем станет настоящим богачом. Почему? Да потому, что как сейчас он отдает все силы ученью, так потом целиком посвятит себя заботе о процветании своего дела. Вообще говоря, редко преуспевает тот, кто бросает завещанное родителями дело и берется за новое. То же можно сказать и о мальчиках, которые забывают, что их главная задача — прилежно учиться, и с малых лет изловчаются, чтобы добыть деньги. Ничего, кроме алчности, они воспитать в себе не могут. Что может быть постыднее для ребенка, чем нерадивость в ученье! Вот почему я не спешу хвалить вашего сына. Всему свой черед: пока ты ребенок, — рви цветы и запускай змеев, а вырастешь и войдешь в разум, — начинай думать о том, как преуспеть в жизни. Прислушайтесь к словам семидесятилетнего старика. Будущее покажет, прав я или нет.

Предсказания старого учителя каллиграфии и в самом деле сбылись. Когда дети, проявившие в годы учения поистине недетскую деловую сметку, подросли и стали сами зарабатывать себе на жизнь, разбогатеть им так и не удалось. Тот из них, что мастерил шторы из использованных кистей для чистописания, изобрел особую обувь для зимы — соломенные сандалии на деревянных подставках. Однако мода на них долго не продержалась. Другой, что подбирал с пола клочки бумаги, придумал новый способ изготовления глиняных горшков для хранения масла: с внутренней стороны эти горшки покрывались сосновой смолой и не впитывали в себя жир. Нельзя сказать, что на эту посуду вовсе не было спроса, и тем не менее даже в Новый год он не мог позволить себе зажечь больше одного светильника.

Между тем третий мальчик, который в детские годы корпел над книгами и на первый взгляд казался не слишком смышленым, обнаружил поистине недюжинные способности. Он придумал, как предохранить растительное масло, что возят на кораблях в Эдо, от замерзания в холодную зимнюю пору. Оказалось, для этого достаточно добавлять в бочки с маслом по горошине перца. Это изобретение принесло ему немалую прибыль, и нынешний новогодний праздник он встретил, состоятельным человеком.

Казалось бы, оба думали об одном и том же — как сберечь масло, только первый мыслил в пределах глиняного горшка, второй же — в пределах бочки. И впрямь великая разница!

ПРАВЕДНЫЙ ХЭЙТАРО^64

Еще в старину говорили: “Человек нуждается в Будде, но лишь постольку, поскольку тот может ему пригодиться”. И по сию пору это так.

Из года в год в ночь перед Праздником начала весны в храмах секты Дзёдосинсю рассказывают о достойных восхищения деяниях праведного Хэйтаро. Рассказывают одно и то же, но проповедь эту приходят послушать и стар и млад, мужчины и женщины, ибо дело это благое.

Однажды случилось, что Праздник начала весны совпал с последним днем года. Ну и суматоха тут началась! Сборщики долгов галдят, изгоняющие нечисть из своих домов кричат, на весы со звоном падают монеты, с треском ударяются о землю разбрасываемые бобы. Здесь вполне к месту выражение “вязать черта в темноте”. Словом, в тот день творилась страшная неразбериха.

Стук барабана в храме возвестил начало вечерней службы, священник зажег светильники перед алтарем и стал ждать прихожан. Однако до первых ночных колоколов их собралось всего трое. Закончив службу, священник некоторое время размышлял о том, как сильно переменились людские нравы, после чего обратился к прихожанам с такими словами:

— Сегодня — последний день выплаты накопившихся за год долгов, и многим сейчас не до проповеди. Однако у старушек, давно уже передавших бразды правления в доме старшим сыновьям и проводящих дни свои в праздности, времени и сегодня предостаточно. А ведь в положенный срок Будда пришлет за ними лодку, и хотят они того или нет, все равно придется отправиться на тот свет. Как подумаешь, до чего неразумны людские сердца, душу охватывают жалость и стыд. Хоть здесь собрались истинно верующие, читать проповедь для троих, пожалуй, нет смысла. Даже в таком деле, как служение Будде, не следует проявлять излишнюю расточительность. Вашими пожертвованиями не окупить затрат на масло во всех этих светильниках, так что я нанесу ущерб храму, если стану читать сейчас проповедь. Поэтому забирайте ваши приношения и расходитесь по домам. Вы поступили благородно, придя сюда в то время, когда остальные всецело погружены в мирские заботы. На это вас подвигла искренняя вера, и Будда по заслугам оценит вашу праведность. Ваше благочестивое деяние будет занесено в Золотую книгу и непременно зачтется вам в будущей жизни. Так что не думайте, будто вы впустую потратили время, посетив сегодня храм. Будда милосерден. Я говорю вам сущую правду.

Тут находившаяся в храме старушка залилась слезами и так сказала священнику:

— Ваши благостные слова повергли меня в стыд. Должна признаться, что не благочестие привело меня нынче в храм. Дело в том, что мой сын не умеет вести хозяйство как следует и потому не может расквитаться с кредиторами. До сих пор он как-то ухитрялся не платить по счетам в положенный срок, но сегодня ему это не удалось. Вот он и говорит: “Ступайте, мамаша, в храм, а я подниму шум, дескать вы куда-то пропали. Побегу к соседям, мы возьмем барабаны и гонги и отправимся вас разыскивать. Пока суд да дело, глядишь, ночь минует и все само собой образуется. Уловка эта не нова, но чтобы в новогоднюю ночь разыскивать не кого-нибудь, а собственную мамашу, до такого еще никто не додумался”. Мало того что я вырастила непутевого сына, теперь из-за меня вынуждены страдать соседи. Это — великий грех.

Вслед за старухой заговорил другой прихожанин:

— Чего только не бывает в жизни! Судьба поистине превратна. Родился я в Исэ, и в Осаке у меня не было ни близких, ни знакомых. Но вот я нанялся в услужение к одному монаху из храма Исэ, который ежегодно обходил верующих в Осаке. Таская за ним его поклажу, я присматривался к здешней жизни, примечал, как процветает город, и решил, что, поселившись здесь и взявшись за какое-нибудь ремесло, смогу прокормить семью из двух, а то и из трех человек. Мне повезло, и вскоре я свел знакомство с одной женщиной, вдовой торговца галантерейными товарами в Ямато. Вдовушка была собою вполне миловидна: белолицая, крепкого сложения. Был у нее сынишка двух лет. Я рассудил, что, работая вместе, мы сможем жить припеваючи, а парнишка станет нам опорой в старости. Короче говоря, решил я войти в эту семью примаком. Но не прошло и года, Как, ничего не смысля в торговых делах, я пустил по ветру скромное состояние вдовы и в начале двенадцатого месяца мы остались без денег. Жена ко мне совершенно переменилась. Теперь, баюкая своего дитятю, она приговаривала: “Слушай меня, сынок, внимательно. Твой папочка был хоть и неказист с виду, зато с головой. Он даже стряпать умел. А меня как холил: бывало, отправит пораньше спать, а сам до рассвета плетет из соломы сандалии. Сам подолгу в старом ходил, а нам с тобой каждый год к празднику новое кимоно на вате справлял. Вот и это кимоно цвета опавших листьев — память о моем любимом муже. Никто нам его не заменит. Плачь, сынок, плачь по своему дорогому папочке, которого больше нет на свете!”

Горько было мне, примаку, выслушивать эти речи, но что поделаешь, приходилось терпеть. Тут я вспомнил, что на родине у меня осталось несколько должников: стребовав с них деньги, я смог бы расплатиться с заимодавцами. И я отправился в Исэ. Однако надежды мои не оправдались: должники успели разъехаться кто куда. Так и вернулся с пустыми руками. Захожу нынче в дом, как раз перед ужином, и глазам своим не верю: рисовые лепешки сбиты, дрова заготовлены, поднос для приношений новогоднему богу счастья устлан листьями папоротника. “Не так уж, видно, плохи наши дела, — подумал я. — Недаром говорят, что одни боги бросают человека в беде, а другие его из беды вызволяют”. Обрадовался я, что жена, пока меня не было, сумела как-то исхитриться и все уладить. “Ну что же, здравствуй. Вот я и вернулся”, — приветствовал я жену, и она, с более приветливым видом, чем обычно, подала мне теплой воды вымыть ноги, потом заботливо поставила передо мной поднос с двумя тарелками. На одной лежало намасу из сардин^67, на другой — соленые сардины, обжаренные в масле. Только я приступил к еде, как она спрашивает: “Ну что, привез деньги?” Услышала, что поездка моя кончилась неудачей, и давай кричать:

— Да как ты посмел явиться домой с пустыми руками? Ведь этот рис — всего одну мерку — я заняла с условием, что расплачусь за него в конце второго месяца. Если к тому времени у меня не будет денег, я пропала! Все платят за коку риса сорок моммэ, а мы вынуждены платить девяносто пять! И все потому, что ты ни на что не годен. Когда ты вошел в мой дом, у тебя была лишь набедренная повязка, с тем и уходи, ничего не потеряешь. Пока светло, убирайся отсюда!

С этими словами она выхватила у меня из-под носа еду и принялась меня выпроваживать. На крик сбежались соседи, затараторили наперебой, вторя моей женушке:

— Да, не повезло вам, но ничего не поделаешь, такова участь мужа-примака. Ежели осталась в вас хоть капля гордости, уходите. Кто знает, быть может, еще найдете себе другое теплое местечко.

Так и выставили меня из дома. Я даже плакать не могу, до того тяжело у меня на душе. Завтра отправлюсь в родные края, а нынче мне негде переночевать, вот я и пришел в этот храм, хотя, честно говоря, числюсь сторонником секты Хоккэсю.

Когда эта исповедь — и грустная, и смешная — подошла к концу, третий прихожанин, вдоволь посмеявшись над незадачливым примаком, рассказал свою историю:

— Положение мое таково, что даже вам я боюсь сказать, кто я и откуда. Останься я сегодня вечером дома, не уйти бы мне живым от сборщиков долгов. Я знал, что теперь мне ломаного гроша никто не даст. А выпить между тем хотелось, да и продрог я изрядно в нетопленом доме. Стал я думать как бы изловчиться и встретить Новый год, но ничего путного не мог придумать. И вдруг меня осенило. Я вспомнил, что вечером в этом храме соберутся прихожане послушать проповедь о праведном Хэйтаро. Стыдно признаться, но я решил украсть чьи-нибудь соломенные сандалии или сэкида^68, продать их и на вырученные деньги купить вина. К счастью для меня, не только в этом храме, но и в остальных сегодня посетителей негусто. Иначе я мог бы согрешить прямо на глазах у Будды.

Поведав о своей безотрадной участи, бедняга прослезился.

Священник всплеснул руками.

— Подумать только, на какие греховные помыслы толкает людей бедность! А ведь в каждом из вас заключена природа Будды. До чего же печален наш мир...

Пока священник предавался этим горестным раздумьям, в храм вбежала женщина и, едва переведя дух, выпалила:

— Ваша племянница только что благополучно разрешилась от бремени. Я бежала всю дорогу, чтобы поскорее рассказать вам об этом.

Не успела женщина уйти, как явился некий мужчина и сообщил:

— Кудзо-плотник переругался со сборщиками долгов и удавился. Хоронить его будут сразу после полуночи. Родственники почтительно просят вас пожаловать к месту сожжения тела.

Священник еще не опомнился от двух этих известий, как прибежал портной:

— Кто-то украл белое косодэ, которое вы заказали мне к празднику. Если вора найти не удастся, я возмещу вам убыток деньгами.

Вслед за портным пришел человек, который жил с восточной стороны храма.

— Простите за беспокойство, — сказал он. — Но у меня только что обрушился колодец, и я прошу позволения брать воду у вас, пока не пройдут пять дней новогоднего праздника.

Наконец, в храм пожаловал молодой повеса, сын самого знатного в округе прихожанина. Он прокутил целую кучу денег, за что был изгнан отцом из дома. Мать же, по доброте сердечной, решила отдать сына на попечение священника, дабы облегчить участь своего чада хотя бы в дни праздника. Как же можно было ей отказать? Обычно мы говорим: “как священник в последний месяц года”, — имея в виду человека, не обремененного никакими заботами. И напрасно — в нашем мире даже священнику под Новый год достается!

ДОМОВЛАДЕЛИЦА, ЧЕЙ ДЛИННЫЙ НОС ПОСЛУЖИЛ ПРИЧИНОЙ МНОГИХ БЕД

Кем бы вы ни были, торговцем или ремесленником, не спешите покидать насиженное место в поисках нового пристанища! Ведь недаром говорят: “Даже камень согреется, если на нем просидеть три года”. И верно, нет более жалкого зрелища, чем собранный для переезда скарб: кастрюльки и чайники еще и остыть не успели, а их уже суют в повозку вместе с прочими пожитками. '

К слову сказать, торговцы и ремесленники по большей части селятся слободами: как известно, свояк свояка видит издалека. Взять, к примеру, Второй проспект в Киото. Жители всех провинций знают, что там находятся лавки, торгующие украшениями из акульей кожи для мечей, лекарственными травами и книгами.

В Карасумару же с незапамятных времен ведется торговля шапками эбоси, так что исполнители танцев кагура^69 из Исэ, прорицатели из Касимы, все, кому по роду занятий приходится надевать эбоси^70, знают это. Даже уличные музыканты и танцовщики приезжают в Карасумару за этими шапками.

“Иному не приходится кричать, чтобы быть услышанным”, — речет народная мудрость, вот и этим торговцам не приходится зазывать покупателей — они сами стекаются к их лавкам.

В нижней части Киото, на Седьмом проспекте, в небольшом наемном домике жил один ремесленник. В весеннее и летнее время они с женой мастерили веера, а с конца осени до середины зимы ладили кимоно из бумаги. Тем и кормились.

Возвращаясь с богомолья из храмов, что находятся на Шестом проспекте, паломники наведывались в их лавку и покупали веера и кимоно на память.

Не мудрено, что со временем дела этого ремесленника пошли в гору, и ему даже удалось сколотить небольшое состояние.

Но вот однажды его жена отправилась в гости к соседке, и за чаем, когда женщины, как водится, судачили о том о сем, она возьми да скажи:

— Вы знаете, у нашей домовладелицы нос таких огромных размеров, что, приди кому в голову изловить тэнгу^71 с горы Атагояма, лучшей приманки не сыскать!

Однако случилось так, что кто-то слышавший эти насмешливые слова передал их домовладелице. Та подняла крик.

— Что же мне делать, если родители наградили меня таким носом? Не сама же я его себе налепила! Раз уж он так досаждает моим постояльцам, пусть возьмут да и переделают его по своему вкусу. Не продавать же мне его, в самом деле, ведь я не продажная девка. Муж-кормилец и тот за все девятнадцать лет ни разу меня не попрекнул, так что я на свой нос не в обиде. Отчего же он вам не дает покоя? Теперь уж как хотите, а переделывайте мой нос!

Тут соседки пришли в смущение и разом затараторили, пытаясь свалить всю вину на жену торговца веерами:

— Мы живем в вашем доме не один день и относимся к вам с должным почтением, а эта женщина всечасно возводит на вас хулу. То болтает, что рот у вас чересчур велик, то будто ноги как палки, только этого, дескать, не видно, поскольку вы носите длинные кимоно. У этой женщины и впрямь злой язык.

Услышав такое, домовладелица распалилась еще пуще.

— Эй, хозяюшка! — крикнула она жене торговца веерами. — Нос у меня, как вы изволили заметить, непомерно велик и потому всякий раз цепляется за навес над вашим крыльцом! Так что извольте поскорее освободить помещение.

В ответ постоялица расхохоталась:

— Как известно, Киото — город большой, и если исправно платить за жилье каждый месяц, можно без труда приискать другой дом, где, к слову сказать, не протекает крыша, как у вас, да и у хозяйки нос умеренных размеров.

— Между прочим, — не оставалась в долгу домовладелица, — в старину жила императрица с таким же носом, как у меня. Звали ее Суэцумухана. Впрочем, откуда вам, женщине подлого происхождения, знать об этом? Ведь вы, поди, и не слыхали о такой книге, как “Повесть о Гэндзи”!

— Да будет вам известно, — воскликнула жена торговца веерами, — что я родилась в семье придворного и даже ездила в коляске, запряженной волами!

— Вот насмешили! — не унималась домовладелица. — Всем известно, что вы дочь простого бондаря и уж если в чем и ездили, то наверняка в гробу, изготовленном вашим папашей. На всякий случай имейте в виду, что у человека, не приученного к езде в паланкине или в коляске, с непривычки сразу же начинает ломить поясницу.

— И кто только просил вас выяснять чужие родословные? — возмутилась постоялица.— Занялись бы лучше своей собственной. Вы ведь хвастали, будто приходитесь единственной дочерью главному жрецу храма Идзумо. Отчего же тогда вы вышли замуж за бедняка? Или просто тамошний бог-соединитель судеб, который с легкостью улаживает подобные дела по всей стране, прогневался на вас за что-то? И еще кое-что хочу сказать вам напоследок. Когда-то на постоялом дворе “Фудэя” в Саге обреталась блудливая Коман по прозвищу “Тэнгу”. Говорят, будто она и некая домовладелица похожи друг на друга как две капли воды. Вот бы узнать, в какой части столицы проживает эта домовладелица!

— Я не желаю больше с вами препираться! — воскликнула домовладелица. — Чтоб духа вашего больше здесь не было! — С этими словами она выдернула из пазов дверь флигеля, давая тем самым понять, что жильцам отказано от дома.

Торговец веерами, слышавший весь этот разговор, не на шутку забеспокоился.

— Теперь из-за твоего злого языка нам придется покинуть насиженное место, — принялся он выговаривать жене. — А для торговца переезд хуже разорения. Ступай и, пока не поздно, извинись перед хозяйкой.

— И не подумаю! — отвечала женщина с перекошенным от злости лицом.

— Как, ты еще смеешь мне перечить? — вскричал возмущенный муж. — Немедленно убирайся прочь из дома в чем мать родила! Не жена ты мне больше!

— Хорошо, я уйду. Но за то, что ты меня гонишь, так и знай, я всем расскажу, от чего скончалась твоя сестрица, — молвила женщина и стала собирать вещи.

При этих ее словах гнев мужа исчез без следа, и он заискивающим тоном произнес:

— Как ты могла поверить, что я расстанусь с тобой из-за какой-то ерунды? По правде говоря, мне самому опротивело глядеть, как задается наша домовладелица. Нам и впрямь лучше уехать отсюда.

Вскоре супруги перебрались на улицу Самэгаи, неподалеку от Пятого проспекта. Все бы ничего, если бы не полоумная старуха, проживавшая по соседству с ними с южной стороны. Временами на нее что-то находило, и она ни с того ни с сего хватала нож и носилась с ним по округе. “Жить в таком соседстве небезопасно”, — подумали супруги и переселились в другой дом, напротив входа в храм Роккакудо. И что же? Оттого ли, что столбы, подпирающие крышу, были с самого начала врыты не тем концом, или еще почему-то, но каждую ночь они слышали леденящий душу скрип, будто, того и гляди, обрушится потолок.

Это повергало их в такой страх, что вскоре они решили переехать на улицу Сэмбондори на окраине города. Уж где было по-настоящему тихо, так это там, и первое время супруги были очень довольны. Однако немного спустя обнаружилось, что западный ветер всякий раз приносит с собой дым с близлежащей пустоши, где сжигают трупы. Понятное дело, это пришлось им не по душе, и они снова переселились, на сей раз в верхнюю часть Симмати. Дом, который они себе подыскали, был недавно отстроен и стоял особняком. Соседство им тоже показалось приятным. С северной стороны, в доме с решетчатым фасадом, проживал некий старик на покое, в прошлом торговец посудой. Держался он замкнуто и шумных знакомств не водил. С южной же стороны с ними соседствовали известные в столице винная и солодовая лавки.

— Наконец-то мы отыскали то, что нужно! — радовались торговец с женой. Однако в первую же ночь из дома старика послышалось пение молитв в духе секты Сэндзю^72. Старик вопил до рассвета, да так, что супруги почти не слышали друг друга.

В довершение всех бед из солодовой лавки на несчастных новоселов двинулось целое полчище тараканов, каждый величиной с цикаду.

За недолгое время они обгрызли в доме всю деревянную посуду, залезли в кувшин с водой и в бутылку с соей, продырявили мешки с рисом, попортили одежду, бумажные ширмы и веера, обглодали рыбу, подвешенную на крюках в кухне, нагадили в корзинку, где хранилась соль, — одним словом, причинили хозяевам невосполнимый ущерб.

“Мыши в доме — что в стране воры”, — написал некогда Кэнко-хоси, но узнай он об этом, наверняка написал бы так: “Тараканы в доме — что в стране пьяницы!” Едва дотянув до лета, супруги снова переехали. Так, не прошло и двух лет, а они девять раз сменили жилище, и от их состояния остались лишь жалкие крохи.

В конце концов, послушавшись сводного брата жены, который проживал неподалеку от храма Ниитамацусима на улице Мацубара, супруги решили перебраться в дом по соседству. Однако оказалось, что этот дом расположен как раз в дьявольском направлении. К тому же в тот год сие несчастливое направление совпало с местопребыванием божества Кондзин^73, и это усугубило дело. Торговец веерами пошел было на попятный, но братец возразил:

— В нашем мире и без того жить тяжело. Не хватало еще думать о каком-то несчастливом направлении! Положитесь во всем на меня.

Поддавшись на уговоры брата, супруги поселились в этом доме, но с тех пор у них вообще все разладилось. С каждым днем торговля шла все хуже и хуже, и жизнь их пошла прахом, словно рассыпающееся от ветхости бумажное кимоно.

Через некоторое время супруги решили поселиться розно, чтобы хоть как-то поправить положение. Муж уехал в городок Сираиси в провинции Осю и нанялся подмастерьем к одному из тамошних изготовителей бумажных кимоно. Жена подалась в местечко Хирадоносима в провинции Хидзэн, мастерила веера и тем кормилась. Так они и разъехались в разные стороны, а все из-за того, что жена была невоздержанна на язык. Вообще, в чем женщинам надлежит проявлять особую осмотрительность, так это в словах.

Мужа предстоящая разлука сильно опечалила.

— Ну что же, прощай пока, — говорил он жене, утирая рукавом слезы. — Когда-нибудь мы съедемся и снова заживем вместе.

Но женщина рассудила иначе.

— К чему связывать себя обещанием, если теперь нас будут разделять сотни верст? Напиши-ка мне лучше разводную бумагу.

Между супругами вновь разыгралась ссора.

— Ах, так? — вскричал муж. — Нет чтобы потерпеть немного одной, так тебе сразу же подавай другого мужа!

А жена в ответ:

— Только не прикидывайся, будто ты собираешься жить бобылем. Ух, проклятый, мало ему, что укокошил родную сестрицу и прибрал к рукам ее денежки!

Так, разругавшись вконец, они и расстались. Верно говорится в пословице: “Расставшиеся супруги хуже чужаков”.

Поистине страшно становится, когда подумаешь о том, что таится в людских сердцах!

О ЧЕЛОВЕКЕ, КОТОРЫЙ ТОРГОВАЛ ВРАЗНОС СОБСТВЕННОЙ СМЕКАЛКОЙ

На дне моря имеется скважина, она зовется Вэйлю — Задними Воротами. В сию скважину уходит вся вода, которую денно и нощно приносят в море многочисленные реки, и поэтому воды в нем не прибавляется.

У всякого человека есть рот, который можно уподобить скважине на дне моря. Сколько пищи уходит в эту прорву в течение всей человеческой жизни! Способов прокормиться существует бесчисленное множество, только не ленись! По нынешним временам, если человек трудится добросовестно, не щадя сил, он живет в полном соответствии с небесными установлениями и не испытывает нужды. Вообще говоря, во всех краях земли нашей, будь то призамковый посад или приморский город, людей полным-полно, а среди людей уж как-нибудь, да проживешь.

Взять, к примеру, селение Фусими в провинции Яма-сиро. Как все переменилось там за последние семьдесят — восемьдесят лет! По обеим сторонам главной улицы до сих пор стоят дома, процветавшие в старину. Теперь они пришли в упадок, и многие их обитатели не заняты никаким определенным делом, но тем не менее как-то живут на свете. Посмотришь на это — и впрямь верно говорят, будто там, где есть тысяча домов, человеку не дадут пропасть. Нынче люди стали умнее и предпочитают занятия, о которых в прежние времена и не слыхивали.

На исходе прошлого года, например, в здешних краях объявился некий человек, который ходил по домам и за определенную мзду подновлял очаги в кухнях. Дело это оказалось весьма прибыльным, и в конце нынешнего года уже другой здоровенный детина стал предлагать свои услуги по части чистки котлов. При этом за большой котел он брал по пять медяков, а за остальные, даже самые маленькие, — по два медяка. Помимо этого, он еще нанимался промывать рис для лепешек; с каждой мерки он брал по два медяка, так что для домов, где не хватало рабочих рук, это было спасением.

Или вот еще пример — некий обойщик, закрыв свою мастерскую, стал ходить по городу, имея при себе все необходимое для работы: угольник, бамбуковую лопаточку, щетку и клей. Что же до платы, то за бумажные панели, которые наклеивают на нижнюю часть стены в гостиной, он брал по медяку с кэна, за оклейку сёдзи^74 — по два медяка, а за переклейку любого фонаря — по медяку, и к тому же убирал за собой весь мусор.

Ну, а когда кто-нибудь покупал полочку для приношений новогоднему богу счастья, он тут же прибывал на место, захватив с собой петли и гвозди, и, выяснив счастливое для данного года направление, в один миг прилаживал полку. В наш век ни в чем нет нехватки и все устраивается как бы само собой. Это весьма удобно, тем более что подобными услугами могут пользоваться даже люди небогатые.

Один человек лет пятидесяти перекинул через плечо какой-то сверток и стал обходить дворы, крича во весь голос: “Выведу блох у любой кошки!”

Услышав это, какая-то старушка, державшая двух кошек — одну белую, другую пеструю, — пожелала прибегнуть к его услугам. Порешили на том, что каждая кошка обойдется старухе в три медяка, и этот человек сразу же приступил к делу, да на удивление ловко. Поначалу он облил кошку горячей водой, а потом, как была, мокрую, завернул в волчью шкуру. Блохи, которые, как известно, не переносят сырости, все, как одна, переползли в волчью шкуру. После этого оставалось лишь вытрясти шкуру хорошенько, и можно было браться за другую кошку. Достаточно проявить смекалку — и даже на таком, казалось бы, немудреном деле можно заработать.

Да, народ теперь пошел куда как ушлый, но искателей легкой поживы это не останавливает. Некий мужчина, уже в летах, пустился на такую уловку. Надев кожаные хакама, какие можно увидеть на странниках, он заткнул за пояс короткий меч, повесил сбоку большой кошель и стал с умным видом расхаживать по городу, выкрикивая у каждого дома:

— Кто не может самостоятельно принять решение, доверьтесь мне! Если вы попали в трудное положение, я помогу советом!

Люди, немало повидавшие на своем веку, попросту не обращали на него внимания, те же, что попростодушней, в полном ошеломлении восклицали: “Глядите, какая наглость! Подобных плутов еще не видывал свет!” — и внимательно всматривались в его лицо.

Между тем осенью прошлого года несколько приятелей, собравшись вместе, отправились в лодке ловить бычков в устье реки Сангэнъякава в Осаке. Пойманную рыбу тут же зажаривали вместе с головой и внутренностями, она и служила угощением. Изрядно захмелев, друзья стали состязаться, кто больше съест этих самых бычков. Один из них сгоряча запихнул в рот рыбу целиком и в тот же миг почувствовал ужасную боль в горле. “В чем дело?” — всполошились остальные.

Оказалось, что в брюхе рыбы находился рыболовный крючок вместе с обрывком нити длиною около двух сунов. Этот крючок и вонзился бедняге в горло. Как ни пытались вытащить его, ничего не получалось. А поскольку помочь страдальцу не было никакой возможности, в лодке стихли звуки барабана и сямисэна и наступило смятение в точности такое же, как в эпизоде из “Цурэдзурэ-гуса”, где рассказывается о монахе, который в подпитии надел на голову сосуд канаэ, а потом не мог его снять.75

Когда несчастного привели домой, он был почти что при смерти. К нему тотчас позвали врача, но и тот ничем не сумел ему помочь. Пока домочадцы метались, не зная, что бы еще предпринять, мимо дома пострадавшего проходил уже известный нам мастер давать советы. Узнав, в чем дело, он сказал: “Не беспокойтесь, в один миг вытащу!”

С этими словами он достал четки с мелкими бусинками, распустил их и стал одну за другой нанизывать на торчащий обрывок нити. Потом связал концы нити между собой и стал потихоньку двигать ее то вверх, то вниз.

Не успели домочадцы и глазом моргнуть, как крючок был уже снаружи. Что и говорить, от этакой смекалки все пришли в восторг.

В это время в доме находился некий человек, который всякий разговор норовил перевести на себя.

— Позвольте и мне испросить вашего совета, — обратился он к чудодею. — В последнее время дела мои идут из рук вон плохо. За что ни возьмусь — одни убытки. Об этом узнали другие торговцы и теперь не хотят ничего отпускать мне в долг, так что я нахожусь в весьма стесненных обстоятельствах. К тому же день выплаты долгов уже не за горами, а мне, как ни считай, недостает более двадцати каммэ. Посоветуйте, что делать.

— Нет ли у вас богатых родственников? Скажем, зажиточного тестя? Или, на худой конец, брата-монаха? У монахов часто водятся деньги.

— Нет, — ответил тот.

— Очень сожалею, но в таком случае ничем помочь вам не смогу, — сказал советчик и пошел прочь.

И В СТОЛИЦЕ ВСЕ ВЫШЛО НЕ ТАК, КАК Я ОЖИДАЛ

Город Сэндай,

улица Хонтё, первый квартал,

в лавку “Могамия”, г-ну Итиэмону.

Нарочно наняв для этого случая гонца, спешу отправить Вам письмо. Как Вы там поживаете, здоровы ли? А я вот крепко стосковался по родным краям. С тех пор как мне по молодости лет захотелось вкусить прелестей столичной жизни и я, не послушавшись Ваших предостережений, уехал из родного города, минуло уже восемнадцать лет, но былого я не забыл.

Интересно, что поделывает моя женушка? Верно, все еще дуется на меня за то, что я от нее сбежал. Между прочим, я трижды высылал ей разводную бумагу, но она зачем-то все еще хранит мне верность и не хочет вторично выйти замуж. А муж нужен женщине обязательно, чтобы было кому ее содержать. Что же до меня, то я порвал с нею окончательно. И как только она ухитрилась прикипеть душой к человеку, от которого одни неприятности? Прошу Вас, постарайтесь ей объяснить, что она непременно должна выйти замуж, пока еще молодая. Я, как-никак, в свое время доводился ей мужем и имею право дать дельный совет.

Если же Вам любопытно, почему я от нее сбежал, знайте: из-за ее проклятой ревности. До того довела она меня своими попреками, что со временем даже лицо ее мне опротивело. И хотя мужу-примаку не полагается своевольничать, я бросил все и сбежал в столицу.

Обосновавшись там, я открыл небольшую меняльную лавчонку на улице Каварамати, у Четвертого проспекта, а чтобы не мыкаться одному по хозяйству, нанял приказчика и стряпуху.

Зная, что на поприще менялы особенно не разбогатеешь, я во всем стремился проявлять бережливость. Дрова в столице дороже, так что огонь в очаге мы разводили черными, обуглившимися прутиками величиною с палочки для еды, а это все одно, что разводить огонь обрезками ногтей. Еды готовили ровно столько, чтобы хватило на троих, никаких излишеств себе не позволяли. Кстати сказать, в подвесных кастрюлях, которыми здесь пользуются, и за два часа не приготовишь пищу, хоть целую охапку дров сунь в очаг.

Вообще, как посмотришь, до чего различаются между собой нравы и привычки людей в разных областях страны, просто смех берет. Например, на той пище, что у вас в день съедает одна служанка, здесь запросто могут просуществовать пять женщин. Верно говорят, что, сколько ни есть людей, всяк на свой лад хозяйство ведет. У вас, к примеру, на медяк можно купить четырнадцать, а то и пятнадцать свежих сардин, и самая последняя служанка позволяет себе за один присест отправить их в рот целый десяток, причем едят их жареными и вместе с головой. А в столице за этот же медяк вам дадут шестнадцать или семнадцать крохотных вяленых сардинок. Их обжаривают, приправляют соей и едят всего по три штучки, но при этом даже прислуга гнушается съесть их вместе с головой.

Люди здесь приучены к изысканной жизни, а что до женщин, то нигде нет таких красавиц, как в Камигате. К тому же они еще и хлопочут по дому не покладая рук. Ну, а если говорить о бежавших влюбленных, женившихся наперекор родительской воле, то в этих семьях женщины работают наравне с мужчинами. И впрямь, по нынешним временам, жену иметь выгодно.

Вот и я, поразмыслив и так и сяк, решил во что бы то ни стало жениться. Тут как раз заприметил я одну девицу вполне сносной внешности, дочь торговца косметическими товарами, который держал лавку на Храмовой улице.

В отличие от прежней моей женушки она оказалась вовсе не ревнивой и, сколько я ни развлекался на стороне, ни разу меня не попрекнула. В конце концов это даже показалось мне странным, и пока я старался понять, в чем тут дело, она сама заявила, что, дескать, я ей не по душе, и даже заговаривала о разводе. Для меня, мужчины, выслушивать это было оскорбительно, и, не выдержав, я крикнул ей: “Проклятая дура!” В ответ она принялась колотить посуду, делая вид, будто роняет ее на пол нечаянно, а потом и вовсе прикинулась больной и по целым дням не вставала с постели. Бывало, попросишь ее нанизать медяки на шнур, так она, вместо того чтобы нанизать девяносто шесть монет, нанижет целую сотню, хотя для меня это прямой убыток. Или же возьмется солить овощи и забудет положить в бочонок соль — вот и гниют у нее тыква и баклажаны. В фонаре, который горит всю ночь, она зажигает шесть, а то и семь фитилей, хотя вполне можно обойтись одним-двумя. Зонтик свой всегда норовит сложить, не дав ему как следует обсохнуть. Как только увидит у ворот какого-нибудь бродячего певца — несет ему деньги и рис. Одним словом, она была из тех, о ком говорят: “согрев ванну, моется холодной водой”. К чему ни притронется ее рука, куда ни ступит ее нога — везде одни убытки. “С такой женой недолго и по миру пойти”, — подумал я и, пока не поздно, решил дать ей развод.

Наученный горьким опытом, я рассудил, что для успешного ведения хозяйства нужна женщина немолодая, и поделился своими мыслями с одним человеком. Тот вызвался подыскать мне подходящую супругу, и вскоре дело сладилось. Женщина эта доводилась дочерью хозяину постоялого двора для паломников по святым местам, что находится прямо перед воротами храма Роккакудо. Овдовев, она вернулась под родительский кров. Если верить свату, в то время моей суженой исполнилось двадцать семь лет, но я прикинул, что года три или четыре он ей наверняка убавил, так что по моим подсчетам выходило, что женщине лет тридцать с небольшим. Как бы то ни было, прельщенный ее приятной наружностью, я сразу же на ней и женился. Однако, присмотревшись к новобрачной хорошенько, я понял, что она уже в преклонных летах. На всякий случай я решил расспросить соседа, осведомленного в делах этой семьи, и узнал от него, что у моей жены имеется дочь тридцати шести лет. Если даже предположить, что она появилась на свет, когда матери было семнадцать, выходило, что моей женушке стукнуло не то пятьдесят два, не то пятьдесят три года. “Ловко же меня одурачили!” — подумал я, и с той поры престарелая супруга не внушала мне уже никаких чувств, кроме отвращения. А когда я заметил, как она, думая, что меня нет поблизости, тайком выдергивает из головы седые волосы, меня просто-таки стало с души воротить, и я развелся с нею, невзирая на свадебные расходы.

После этого посватался я к женщине, которая, по слухам, некогда служила фрейлиной во дворце. Мало того, что она была хороша собой, но к тому же и нрав имела добрый. Одним словом, такая пришлась бы по душе любому.

“С этой женщиной жизнь будет для меня сплошным праздником”, — решил я и, не раздумывая, взял ее в жены. Вскоре, однако, выяснилось, что она ничего не смыслит в хозяйстве. Ладно бы еще она не различала делений на шкале весов — женщине благородного происхождения это простительно. Но вот, бывало, увидит перевернутую глиняную ступку, залюбуется и этаким восторженным голоском произнесет: “Какое редкостное керамическое изделие! Ему нарочно придали форму горы Фудзи?” Или же, взяв в руки крюк, с помощью которого вытаскивают ведро из колодца, удивленно вскинет брови и спросит: “Что это, якорь от лодки?”

Ну, а о мерке в пять го^76 и вовсе говорить не приходится — эта женщина ни за что не догадалась бы, каково ее назначение. С подобным воспитанием, решил я, в нашей убогой кухне ей не место, и, хотя расставаться с этой милой женщиной мне было жаль, пришлось все-таки дать развод и ей.

Вскоре при посредничестве одного человека я женился на некой вдове. Помимо собственной усадьбы у нее был еще один дом, который она сдавала внаем за семьдесят моммэ в месяц. Однако, как выяснилось, на шее у вдовы сидело человек девять нахлебников: престарелые дед с бабкой, а также младшая сестра и племянница с семьями. Уже с одним этим было трудно мириться, а тут еще я узнал, что покойный муж оставил ей неоплаченный долг в сумме двадцати трех каммэ. “Тут за всю жизнь не расплатишься”, — испугался я и покинул любезную вдовушку, разумеется, понесши некоторые убытки.

Через некоторое время я узнал, что у торговца подержанными вещами с улицы Такэя-мати есть дочь на выданье. Сват сообщил мне, что в приданое за ней дают три каммэ серебра и сверх того еще полный набор летней и зимней одежды. На радостях я сразу же вручил свату деньги, что полагались ему за услуги, и незамедлительно отпраздновал свадьбу. Но и на сей раз меня ожидало разочарование: по два, а то и по три раза в месяц моя молодая жена ни с того ни с сего мешалась в рассудке и, раздевшись догола, выбегала за ворота. В конце концов мне это надоело, и, не долго думая, я отправил ее назад к родителям.

Казалось бы, женщин здесь — хоть отбавляй, а вот достойную супругу не сыщешь.

За семнадцать лет жизни в столице я переменил в общем счете двадцать три жены, и у каждой из них обнаруживался какой-нибудь изъян, так что поневоле приходилось разводиться. Поначалу у меня были кое-какие сбережения, но все деньги разошлись на свадебные расходы, и вот теперь я остался без гроша. Снова искать себе жену мне уже не по средствам. Живу я сейчас в убогом бараке на задворках улицы Такэдадори в Фусими, а чтобы не пропасть с голоду, мастерю из бамбука каркасы для плетеных шляп, так и перебиваюсь со дня на день.

Жизнь мне совсем опостылела, но ведь в этом мире и не умрешь по своей воле. Не думайте только, будто, оказавшись в столь печальном положении, я вознамерился вернуться к своей бывшей жене. Об этом не может быть и речи. Видно, брак наш с самого начала был несчастливым, если у меня не осталось никакого чувства к этой женщине. Прошу Вас хорошенько втолковать ей, какой я жестокосердый человек, и позаботиться о том, чтобы она как можно скорее вышла замуж.

А вообще, если человек бедствует, ему все равно, где жить, — в столице или в деревенской глуши. Супруги же на то и супруги, чтобы жить вместе, помогая друг другу. Ежели сравнить теперешнюю мою жизнь с прежней, в Сэндае, то прежняя мне куда милее. И то сказать, за все годы, проведенные в столице, я ни разу не полюбовался вишнями в цвету, ни разу не вышел прогуляться по вечерней прохладе. Не было случая, чтобы осенью я лакомился грибами из Саги, а зимой, когда все вокруг покрыто снегом, ел суп из рыбы фугу. О столичной жизни Мне напоминал лишь грохот запряженных быками телег, возвращающихся в Тобу.

Приехав в Киото, я только и знал, что жениться да разводиться, вот и пустил по ветру все свои деньги. Стыдно даже постороннему рассказать об этом, а уж тем более Вам писать.

Считайте меня умершим и не берите на себя труд меня разыскивать. Ежели суждено мне выжить, постригусь в монахи и, быть может, когда-нибудь, совершая паломничество, побываю в Ваших краях.

Засим низко Вам кланяюсь.

Писано Фукусимаей Кухэйдзи, в столице.

ЛАРЕЦ С ЗАВЕЩАНИЕМ, ПОВЕРГШИМ ВСЕХ В РАСТЕРЯННОСТЬ

Г-ну Цусаки Дзиндаю и его почтенному семейству.

Даже люди, постигшие законы судьбы, нередко теряются при виде кончины близкого человека, мне же, не наделенному подобной мудростью, тем более пристало предаваться скорби.

В прошлом месяце, двадцать девятого дня, упокоился наш старший брат Дзинрокуро. Посмертное имя ему дали Сюнсэцу Досэн, так что не преминьте и Вы совершить по нем заупокойную службу. До последнего часа брат вспоминал Вас, — дескать, ему было бы кому довериться, будь рядом Дзиндаю, и все пенял нам, домочадцам, за то, что отправили Вас торговать в далекий Мацумаэ.

Вплоть до самой кончины Дзинрокуро находился в сознании, собственноручно написал завещание и даже попросил пятерых чиновников из городской управы скрепить его, как полагается, своими подписями. В завещании говорилось, что спустя семь дней после его кончины нам следует в присутствии всех родственников открыть внутреннюю кладовую и произвести раздел оставленных ценностей. Причитающуюся Вам долю я высылаю с этим гонцом, так что не забудьте ее востребовать.

Относительно своего имущества покойный распорядился следующим образом. Дом вместе со всей утварью, а также триста пятьдесят каммэ серебром он отказал старшему сыну Дзинтаро. Усадьба с домом в одиннадцать кэнов на той же улице и двести пятьдесят каммэ впридачу отошли второму сыну Дзиндзиро. Участок земли в Сэнсю и тридцать каммэ унаследовала старшая сестра покойного — Мёсан. Нам с Вами как младшим братьям он завещал соответственно пятьдесят и двадцать пять каммэ. Еще пять каммэ он отписал приказчику Куробэю. В общем, каждому из родственников и прислуги счел нужным что-нибудь оставить, так что все были глубоко тронуты его заботой.

Единственно о ком в завещании не было упомянуто, так это о его супруге. На сей счет Дзинрокуро оставил отдельное распоряжение, в котором указывалось, что, поскольку она не проявляла должной заботы о его сыновьях, ей надлежит вернуться в родительский дом, захватив с собой сундук и прочее приданое, дабы не остаться в убытке. Годами она, мол, еще молода, и эти вещи могут ей сгодиться, коли вздумает вторично выйти замуж. А поскольку денег за ней в приданое не дали, он считает себя вправе по этому поводу не беспокоиться. Уехать же к родителям она должна в течение тридцати пяти дней после его смерти.

Тут старший сын Дзинтаро, не поднимая особого шума, возразил: “Поскольку дело идет не о ком-нибудь, а о законной супруге покойного отца, в этом единственном случае я позволю себе не посчитаться с его волей. Рядом с домом я сооружу для матушки пристройку, где она сможет жить на покое, и дам ей двадцать каммэ для паломничества по храмам и на прочие нужды”. При этих словах все прослезились и принялись хвалить Дзинтаро, — дескать, в его годы редко кто способен на подобное великодушие. А кто-то из соседей заметил, что вдова должна быть довольна таким поворотом дела. Но та и не думала радоваться. Оставив недорезанными водоросли, она сказала, постукивая ножом по кухонной доске: “Мне, женщине, не привыкать к подобному унизительному обхождению. Я поступлю так, как хотел того покойный, — уеду жить к родителям. Денег же, о которых вы говорите, я не приму. Но все-таки, хоть это может показаться нескромным, хочу вам напомнить, что на протяжении последних пяти-семи лет я не раз была вынуждена обращаться к родителям за деньгами на свои расходы. И если теперь вы дадите мне взамен хотя бы ничтожную сумму, я буду вполне довольна. В любом случае нынче же вечером я покину этот дом. Только не думайте, будто я намерена выйти замуж вновь. У вас еще будет возможность убедиться в том, что это не так”. С этими словами она переоделась в уличное косодэ и, хотя прежде всегда разъезжала в паланкине, на сей раз в суете и неразберихе отправилась пешком. Кое-кто из родственников попытался было ее удержать, — не след, мол, пороть горячку, — другие же посчитали, что ей и в самом деле лучше уйти. Разные у людей сердца — у кого доброе, а у кого и нет. Одним словом, посреди всеобщего горя вдова удалилась из дома, оглашая округу громкими воплями. Тут некий человек преклонных лет, поразмыслив, заметил: “Понятно, что покойный был недоволен своей супругой, и все же с его стороны было несправедливо так обделить ее в завещании. Вряд ли люди вас засмеют, если вы дадите ей малую толику наследства”. Потолковав между собой, мы вместе с ее вещами отослали ей в родительский дом пять каммэ, благо они оказались в шкафу. После этого мы вскрыли кладовую и в присутствии всех родственников осмотрели ее, только ящиков с деньгами нигде не оказалось. “Вот те раз”, — подумали мы и принялись обыскивать каждый уголок. Наконец на дне старого длинного сундука кто-то обнаружил ларец с долговыми расписками, к каждой из которых был прикреплен соответствующий ярлык. Тут стало ясно, что все свое огромное состояние брат пустил на ссуды разным даймё и вместо денег оставил нам в наследство их долговые расписки. Все прямо ахнули, — ведь бумагами этими сразу не воспользуешься, а к тому времени, когда придет срок получать по ним деньги, неизвестно, что еще может произойти. Из наличных денег оставалось всего лишь пять каммэ, которые мы отправили вдове. Так что Дзинтаро оказался почти без гроша, и мне до сих пор приходится понемногу ссужать его деньгами в обмен на расписки, хотя для меня это весьма обременительно. Так и перебиваемся со дня на день. А вот как поступить с многочисленными работниками — ума не приложу. Денег на производство сакэ теперь нет, стало быть, и дела для них нет. Бумаги же с долговыми обязательствами в оборот не пустишь. Да, брат проявил непростительное легкомыслие, и теперь дети его вынуждены за это расплачиваться. Что же до причитающейся Вам доли наследства, то и ее приходится высылать все теми же долговыми расписками, — так посоветовали мне чиновники из городской управы.

Как Вы знаете, Дзинрокуро был человеком основательным и никогда не полагался на удачу. Но тут, видно, позавидовал киотоским ростовщикам, которые, ссужая даймё деньгами, сколотили огромные состояния, и последовал их примеру. С таким же успехом он мог бы просто выбросить свои деньги в мусорную яму. Да, чуть не забыл: помимо расписок от даймё, среди его бумаг еще обнаружено долговое обязательство на тридцать каммэ от одного театра, которому брат в свое время оказывал покровительство. Видно, Дзинрокуро и сам понимал, что деньги эти пропащие, и упомянутого обязательства никому не завещал. И впрямь о размерах состояния человека можно судить лишь после его смерти. Мне и во сне не могло привидеться, что у брата совсем нет наличных денег.

Покойный отец наш, Досай, помнится, говаривал, что горожанин может ссужать деньги только в одном-единственном случае — под залог усадьбы. Да и то в этих целях разумно использовать лишь треть имеющихся денег. Отдавать же все деньги, каким бы надежным ни был залог, ни в коем случае не следует. Так он нам втолковывал, и эти его слова я вспоминаю теперь, когда вместо денег мы остались с никому не нужными долговыми расписками.

Да, много печального в нашей переменчивой жизни, но и забавного тоже хватает. На днях мне стало известно, что вдова Дзинрокуро успела подыскать себе второго мужа, хотя со смерти брата не прошло даже ста дней, и у них уже состоялась помолвка.

Что ж, подобное нередко случается на свете, но хотя бы год могла обождать, не выставляя себя на посмешище. Добро бы еще она была из тех обездоленных женщин, которые пропитания ради вынуждены работать наравне с мужем. Те и правда после смерти супруга впадают в такую нужду, что, позабыв о долге и приличии, сразу же начинают думать о новом замужестве.

Как раз в ту пору, когда вдова Дзинрокуро обнаружила перед нами свой подлый нрав, мне докладывают, что от нее явился посыльный и хочет забрать принадлежащий ей сундук — он, дескать, должен стоять в углу кладовки. Когда после смерти брата мы отправляли вещи вдовы, в суматохе не удалось проследить, все ли они учтены. “Немедленно отдайте ему сундук, — распорядился я. — Держать в доме вещи этой женщины хотя бы лишний час, и то противно”.

Я сразу же отправил в кладовую двух или трех служанок и велел им вынести сундук, но они не смогли даже сдвинуть его с места.

Тогда за сундук взялось несколько дюжих парней, но и у них ничего не получилось. А поскольку сундук был заперт на замок да к тому же еще основательно запечатан, открыть его оказалось невозможным, и те отступились в полной растерянности, приговаривая: “Обычно в таких сундуках хранят распялки для выстиранной ткани, а сюда, поди, двадцать каменных ступ запихнули”.

В это время подошел я. Гляжу — в крышке сундука есть небольшое отверстие. “Странно”, — думаю, без лишних слов взламываю замок, и что же? — сундук битком набит медными монетами. Видно, не один год эта женщина их туда складывала. До чего же алчное создание! Находясь на полном содержании у мужа, она на всякий случай потихоньку Припрятывала деньги, да еще в таком количестве! Именно потому, что она поступила против совести, эта ее тайная уловка обнаружилась. По моим подсчетам, в сундуке было не меньше восьмисот каммэ.

Брат наш Дзинрокуро был щедрым на руку человеком, потому и дела его стали расстраиваться. И вот, предвидя денежные затруднения, супруга его начала заблаговременно готовилась к разрыву. Какое вопиющее бессердечие! Таких женщин на свете сколько угодно, так что, по нынешним временам, надобно со всеми быть начеку, даже с собственной женой.

Что же до сундука, то я сказал посыльному так: поскольку, мол, во время свадьбы его несли двое слуг, пусть и на сей раз за ним явятся двое, но только покрепче, чтобы ноша была им по силам. Видно, женщина усовестилась, во всяком случае, до сих пор за сундуком так никто и не пожаловал.

Было бы славно, если бы до конца года Вы смогли к нам воротиться. Жду Вас с нетерпением, много о чем хочется поговорить. Ну, а пока жду Вашего ответного письма.

Ваш Дзинтабэй.

Провинция Ацу.

22 числа четвертого месяца.

МИР, ПОГРУЗИВШИЙСЯ ВО МРАК

Провинция Этидзэн, город Футю^77, монаху Дзёгё.

Как дикие гуси по весне возвращаются в землю Косидзи^78, так и я шлю Вам весточку о себе. Письмо это по моей просьбе написал мой близкий друг, священник, который долгие годы служит в храме Мёсиндзи. Оказалось, он доводится родственником моей покойной жене, так что нас с ним связывают не только узы дружбы, но и узы родства. Сей преподобный отец любезно наставляет меня на путь истинной веры, за что я ему премного благодарен.

Не могу не выразить радости в связи с тем, что Вы изъявили готовность посетить селение Мураками в нашей родной провинции Этиго, как я того и желал. Быть может, когда-нибудь Вас занесет и в наши края. Ежели Вы решите меня навестить и пожалуете под вечер, я могу предложить Вам переночевать в моей хижине. Вместе послушаем проповедь моего друга священника, его мудрые слова помогают осознать непрочность всего мирского.

Воистину, мы с Вами родные братья, и потому нам при всяких обстоятельствах полагалось бы хранить привязанность друг к другу, как это и заведено у людей.

Я же, поверив наветам жены, вынудил Вас, своего младшего брата, принять постриг и уехать из столицы. Думая о том, сколько лишений Вам пришлось испытать за все это время, я беспрестанно терзался душой.

Но теперь я считаю, что в конечном итоге мое решение обернулось для Вас благом, — ведь всем нам рано или поздно придется покинуть сей мир. К тому же Вам, человеку духовного звания, сподручно возносить молитвы об усопших наших родителях, в чем я вижу много проку. Что же до жены моей, то, будучи, как и все женщины, существом неразумным, она наговорила про Вас недоброе, и потому, наверное, не дано ей было дожить до старости. Вот уже четыре года, да нет, все пять лет, как она преставилась. Так что, пожалуйста, не держите более на нее зла.

До сих пор я скрывал от Вас, что со мною приключилась беда, но теперь решил написать. Обрушилась на меня кара за одно прегрешение, воистину страшная кара.

Как Вы знаете, на Третьем проспекте в столице я держал винную лавку, а со временем помимо этого стал торговать еще и бумагой. Дело мое пошло в гору, в деньгах стеснения не было, и все выходило так, как можно было только мечтать. Единственное, что мне досаждало, так это мое жилище — низенький, темный домишко. И то сказать, он стоит еще с эры Гэнва^79, поэтому немудрено, что жить в нем мне стало не по душе. Вот, думаю, скоплю денег и перестрою его, как мне хочется. Ведь нет для человека больших радостей, чем добротная одежда, сытная пища да просторный дом.

И вот в один прекрасный день пожаловал в мою лавку самурай, видно, отряженный каким-нибудь даймё за покупками, а при нем был еще сопровождающий с дорожным сундучком через плечо. Самурай спросил у меня бумаги “хосё” среднего размера, я отсчитал ему триста листов и получил деньги. Перед уходом покупатель перекинулся со мной двумя-тремя словами о театральных представлениях да за разговором и позабыл свой кошель. Только он вышел, я взял кошель в руки, а он полон денег. Соблазнился я легкой поживой и припрятал кошель, а сам сижу как ни в чем не бывало.

Тут вбегает самурай и говорит: “Я позабыл у вас кошелек и вот вернулся за ним”. — “О каком кошельке идет речь? — спрашиваю. — Я ничего подобного не заметил”. А он стиснул зубы и отвечает. “Я точно помню, что здесь его оставил. В кошельке было сто восемьдесят три рё, двадцать четыре или двадцать пять золотых бу и шестьдесят мэ серебра. Эти деньги не мои — они принадлежат моему господину, который послал меня с поручениями. Если моя оплошность откроется, для меня, самурая, это будет бесчестьем. Прошу вас, верните мне кошелек, я никогда не забуду, сколь вам обязан”. Редко случается, чтобы человек с двумя мечами на поясе подобным образом унижался перед простым горожанином. Но я уперся и стоял на своем, да еще сделал вид, будто его намеки меня оскорбляют. Самураю ничего не оставалось, как уйти прочь.

Только не прошло и двух часов, как он снова возвращается, на этот раз с вороной в руке. “Если ты и теперь станешь отпираться, — говорит, — так и знай, когда-нибудь я тебя проучу!” Тут он выхватил меч, выколол вороне оба глаза и швырнул ее в мою сторону. С тем и ушел. Я же, не боясь людского суда, продолжал твердить, что никакого кошелька не видел. А дней через пять я узнал, что этот самурай вспорол себе живот в Куродани и скончался.

Как только весть об этом разнеслась по округе, люди перестали со мною кланяться, так что жить на прежнем месте я уже больше не мог. Тогда я продал свой дом и перебрался в Сагу, где с помощью тамошних поселян в живописном месте построил себе хижину. У меня не было иных желаний, кроме как усердными молитвами очистить душу от дурных помыслов. Поэтому я обрил голову, облачился в рубище и, дабы наказать себя за прегрешение, решил провести остаток дней в горной глуши. Детей у меня нет, так что я мог распорядиться своей судьбой по собственному усмотрению. Мало-помалу я стал освобождаться от пут суетного мира, и передо мной открылся путь прозрения. Но вот как-то ночью ко мне нагрянула шайка негодяев, — они так и назвались: мы, дескать, грабители из Киото. И как только им удалось меня разыскать?! Одним словом, они перевернули мою хижину вверх дном и забрали все деньги, что я копил на протяжении целой жизни. Оставшись без гроша, я был вынужден ходить по округе и бить в гонг, выпрашивая у сердобольных людей по горстке риса. Этими подаяниями кое-как и перебивался со дня на день. Что пользы в такой жизни? Вот я и надумал умереть, уповая на то, что в будущем существовании удостоюсь более счастливой доли. Однажды ночью я отправился к озеру Хиросава и, выйдя на западный берег, принялся искать место, где поглубже, чтобы поскорее свести счеты с жизнью. Но тут из-за сосны появился тот самый самурай. Он вцепился в меня с такой силой, что я чуть было не задохнулся, и молвил: “Значит, ты, подлая твоя душа, захотел легкой смерти. Я этого не допущу! Ты будешь страдать до тех пор, пока обида моя не иссякнет”. Что было делать? Я возвратился в свою хижину. Душу мою терзали ужас и отчаяние, жизнь походила на страшный сон.

Спустя три дня после этого, проснувшись на рассвете, я снова попытался покончить с собой, откусив себе язык. Но и на сей раз передо мной возник призрак самурая. Он крепко стиснул мою голову и сказал: “Сколько бы ты ни старался лишить себя жизни, ничего у тебя не выйдет. Моя ненависть к тебе превратилась в страшного беса, так что жди, когда он приедет за тобой в огненной колеснице!” Мне сделалось до того жутко, что кости заныли.

С тех пор чего я только ни придумывал, чтобы поскорее умереть, — все тщетно. Казалось бы, раз жизнь твоя, ты и волен ею распоряжаться, но не тут-то было. О подобном страшном возмездии мне никогда еще не доводилось слышать! Сколько ни раскаивался я в содеянном, прошлое вернуть невозможно. Проклиная самого себя, я при жизни оказался низвергнутым в бездну преисподней. Раз так, подумал я, подвергну себя еще и мучениям Голодного ада^80 — и вовсе перестал есть, но смерть ко мне по-прежнему не приходила. Перед каждым встречным исповедовался я в своих грехах, и из глаз моих лились кровавые слезы.

И вот однажды под вечер послышался унылый крик ворон, спешащих в свои гнезда. Не успел я оглянуться, как они влетели в мою хижину и выклевали мне оба глаза. В тот же миг мир для меня погрузился во мрак. Теперь я уже никогда не увижу ни белых цветов сакуры на горе Арасияма^81, ни кленовых листьев всех оттенков алого на горе Такао, ни луны, ни снега... Только уши мои слышат по-прежнему, и временами до меня доносится голос оленя с горы Окураяма, шум волн реки Киётакига-ва, что плещутся о скалы, да завывание ветра в соснах Тоганоо.

Люди, с которыми я водил дружбу в столице, больше не навещают меня, словно дорогу ко мне позабыли. Готовить пищу мне не на чем: для этого нужны дрова, а как я их добуду? Бывает, услышу, как деревенские ребятишки возвращаются с прогулки в горах, выхожу и пою им всякие потешные песенки. За это они делятся со мною собранными плодами. А чтобы утолить жажду, спускаюсь к ближайшей речушке. Худо-бедно, до нынешнего дня я дотянул, а что станется со мною завтра — не знаю.

Единственный, кто ни разу еще не покинул меня в беде с тех пор, как мы познакомились в столице, — это добрейший священник. Его рассказы о неумолимых законах судьбы приносят мне облегчение. Прошу и Вас, любезный братец, после моей смерти по-родственному помянуть мою душу молитвой. Ведь я и по сию пору горько раскаиваюсь в том, что поступил против совести, присвоив себе чужие деньги и послужив тем самым причиной гибели человека. Сам же я все еще живу на свете, и смерть не идет ко мне, сколько ее ни призываю.

Засим прощайте.

КОММЕНТАРИИ

1 “...он стал носить взрослую прическу, выбривая волосы углом на висках” — По достижении четырнадцати-пятнадцати лет юноши начинали делать взрослую прическу.

2 Камигата — район, объединявший города Киото, Осаку и их окрестности.

3 “Общество восьмерых пьяниц” — В оригинале: “Общество восьмерых сёдзё”. Сёдзё — фантастическое существо с телом обезьяны и длинной красной шерстью, отличающееся любовью к вину. В переносном смысле — горький пьяница.

4 “...Каннай по прозвищу Сютэндодзи...” — Сютэндодзи — имя грозного демона, персонажа многих японских легенд и литературных произведений. Первый компонент этого имени, “Сютэн”, в буквальном переводе означает “Пьяница”, отсюда его использование в шуточном прозвище одного из восьми пьяниц.

5 “...Тоскэ — он же Дунпо из Ямато...” — Дунпо — знаменитый китайский поэт Су Дунпо (1036—1101). Его стихотворения о вине были широко известны в Японии. Ямато: — старинное название Японии.

6 “...Кикубэй — Хризантемовая водка” — Хризантемовая водка — сакэ с плавающими в нем цветами хризантемы. Его пили в Праздник хризантем, который отмечался девятого числа девятого месяца по лунному календарю.

7 “Мелодия "Тысячекратная осень"” — старинный напев, имеющий благопожелательный смысл. Первоначально исполнялся в заключение служб в буддийских храмах. В новелле Сайкаку этот обычай пародируется.

8 “Сима-э” — вид гравюры на дереве с применением штриховки для изображения полутонов. Возник под влиянием европейской живописи.

9 “...состязания лучников у храма Сандзюсанкэндо...” — Сандзюсанкэндо — храм буддийской секты Тэндай (Опора небес) в Киото. В старину в этом храме проводились состязания лучников, длившиеся примерно сутки.

10 Хосино Кандзаэмон, Васа Дайхати — имена самураев, удостоившихся титула “лучший лучник во всей Поднебесной”. В 1669 г. на состязании у храма Сандзюсанкэндо Хосино Кандзаэмон установил рекорд, поразив цель восьмью тысячами стрел. Этот результат превзошел Васа Дайхати в 1686 г.

11 “...точно лучник, которому вручили золотой жезл...” — На состязаниях лучнику, сумевшему поразить цель пятьюстами стрелами, вручался золотой жезл.

12 Го — игра китайского происхождения, наподобие шашек.

13 “...не больше пяти мерок” — Одна мерка (го) соответствует 0,18 л.

14 Итами — местность в провинции Сэтцу (ныне префектура Хёго), славившаяся производством сакэ.

15 “Судья поднял свой веер...”— Жест, символизирующий начало состязаний борцов сумо. Сумо — традиционный японский вид борьбы, обставленный сложным ритуалом.

16 Храм Компира — знаменитый храм в провинции Сануки (ныне префектура Кагава), в котором чтят божество Компира, покровительствующее мореплавателям. Праздник этого храма отмечался в десятом месяце по лунному календарю.

17 “...обзавелись двуслойными набедренными повязками из пеньки...” — Борцы сумо выступают в специальных набедренных повязках.

18 Кото — старинный щипковый музыкальный инструмент, японская цитра.

19 Чайная церемония — своеобразное эстетическое времяпрепровождение. Приготовление чая и чаепитие обставлены сложным церемониалом, ведущим к внутренней сосредоточенности и молчаливому созерцанию. Возникшее из особого ритуального чаепития, практиковавшегося монахами секты Дзэн (кит. Чань), искусство чайной церемонии рассматривалось как один из способов постижения истинного смысла бытия.

20 Игра в ножной мяч (кэмари) — игра, напоминающая футбол и распространенная в среде аристократии. Игроки подкидывают мяч из оленьей кожи в воздух и передают его друг другу так, чтобы он не коснулся земли.

21 Утаи — фрагменты лирических драм, исполняемых в классическом японском театре Но.

22 Четверокнижие — общее название книг конфуцианского канона: “Да сюэ” (“Великое учение”), “Чжун юн” (“Середина и постоянство”), “Луньюй” (изречения Конфуция) и “Мэнцзы” (сочинения Мэнцзы).

23 “...поехал в столицу...” — Имеется в виду город Киото. Несмотря на то что с начала XVII в. столицей Японии стал город Эдо (ныне — Токио), в произведениях Сайкаку под “столицей” (“мияко”), как правило, подразумевается Киото, на протяжении многих веков служивший административным и культурным центром Японии.

24 Симабара — знаменитый веселый квартал, находившийся в Киото.

25 Рё — старинная золотая монета высокого достоинства.

16 Хатиман — синтоистский бог войны, покровитель воинов. Синтоизм — древняя религия японцев, связанная с поклонением силам природы и духам предков.

27 Мариси — в японской буддийской традиции владычица небесных сфер, воплощение солнечного и лунного света. Почиталась воинами как защитница от поражений и дарительница воинской удачи.

28 Фудо — одно из воплощений Будды Дайнити, божество, устрашающее демонов зла. Обычно изображается на фоне пламени.

29 Сикоку — один из пяти крупных островов Японского архипелага.

30 Шакъямуни (Будда Гаутама) — индийский мудрец и проповедник IV в. до н.э., получивший имя Будды, т.е. Просветленного; основоположник буддийского учения.

31 Бодхидхарма — индийский священник, который, по преданию, приехал в Китай и стал проповедовать там учение дзэн (кит. “чань”).

32 Храм Тёмёдзи — храм буддийской секты Нитирэн-сю в городе Киото.

33 “Вот уж когда святому Нитирэну пристало бы сочинить свою молитву о спасении в водной бездне” — Согласно легенде, монах Нитирэн (1222—1282), основатель буддийской секты Нитирэн-сю, отправляясь в ссылку на остров Садо в 1271 г., написал молитву о спасении в волнах.

34 “...фигуры обоих стражей врат...” — парные изваяния грозных и могучих защитников буддийского учения, которые устанавливаются у ворот крупных буддийских храмов. Считается, что они служат воплощением божеств Индры и Брахмы, укрощающих нечистую силу.

35 “Медвежья лапа” — вид оружия: несколько железных крючьев, насаженных на длинную палку.

36 Веревка “симэ” — толстый жгут из соломенных веревок с вплетенными в них полосками белой бумаги. В соответствии с синтоистской традицией, используется для огораживания сакрального пространства. Комизм описываемой Сайкаку ситуации заключается в том, что в качестве святыни выступает лапа черта.

37 Ватанабэ-но Цуна (953—1024) — храбрый самурай, по преданию, прославившийся тем, что отсек лапу черту.

38 “Лишь в бухтах — бедные рыбачьи шалаши...” — Здесь частично цитируется пятистишие (танка) японского средневекового поэта Фудзивары Садаиэ (1162—1241): “Взгляну кругом — и нет уже цветов,// Не видно даже алых листьев клена,// Лишь в бухтах// Бедные рыбачьи шалаши...// О, сумерки осенние у моря!..” (Пер. А. Е. Глускиной.)

39 Хакама — широкие шаровары в складку, часть официального мужского костюма.

40 Хиэйдзан — гора неподалеку от Киото, на которой находились буддийские монастыри.

41 “Дева из храма Тамацусима” — Имеется в виду Сотори-химэ, жена императора Инге (412—453), прославившаяся своей красотой и поэтическим даром. Почитается как одно из божеств синтоистского храма Тамацусима, находящегося неподалеку от Ваканоуры.

42 Бива — музыкальный инструмент типа лютни. Обычно имеет четыре или пять струн; играют на нем с помощью плектра. Был заимствован в VIII в. из Китая.

43 Бо Лэтянь (Бо Цзюйи) — знаменитый китайский поэт (772-846).

44 “Сутра о деяниях всемилостивой богини Каннон” — один из разделов “Сутры Лотоса”, повествующий о том, как богиня Каннон, принимая на земле разные образы, помогала людям. Каннон (санскр. Авалокитешвара) — согласно буддийским верованиям, бодхисаттва, помогающий людям обрести спасение. В народной религиозной традиции Японии — богиня милосердия.

45 “...лоб выбрив полумесяцем...” — Имеется в виду старинная мужская прическа “сакаяки”. Волосы на лбу выбривались полумесяцем, а на висках укладывались валиками. В новелле цитируются строки популярной детской песенки.

46 “Счастливая веревочка” — одно из новогодних развлечении. Участники этой игры по очереди тянули спутанные в клубке веревочки; вытянувший меченую получал приз.

47 “Пояс тысячи поколений” — символ легких и многочисленных родов.

48 Ракушка коясугай, морской конек — по поверью, средства, помогающие при родах.

49 Ножки грибов мацутакэ — использовались как болеутоляющее средство после родов.

50 “Вот уже три раза бросила заколку...” — Имеется в виду один из способов гадания. На циновку бросали заколку для волос и в направлении ее острия подсчитывали количество петель до края циновки, по этому числу предсказывали судьбу.

51 “Скоро зашью разрезы на кимоно...” — Кимоно с разрезами подмышкой полагалось носить лишь девушкам не старше восемнадцати лет.

52 Фуросики — квадратный платок, в который заворачивают вещи.

Кабуки (букв.: “искусство пения и танца”) — один из видов классического театрального искусства Японии. Возник в XVII в.

54 “...в десятом месяце японские боги покидают подвластные им провинции...” — Десятый месяц лунного календаря носит традиционное название “каминадзуки”, то есть “месяц отсутствия богов”. Считалось, что в это время все японские боги собирались в старинной провинции Идэзумо, где находится один из знаменитых синтоистских храмов.

55 “...богов, ведающих счастливым направлением года...” — Счастливое направление года определяется гадателями по совокупности примет.

56 Моти — лепешки из вареного и отбитого в ступе риса, традиционное новогоднее лакомство.

7 “Повести о карме”— один из популярных во времена Сайкаку сборников назидательных повестей, иллюстрирующих буддийский закон кармы.

58 Дзони — суп с кусочками рисовой лепешки и овощами, традиционное новогоднее угощение.

59 Фусума — раздвижная перегородка между комнатами в японском доме.

Рин — мелкая монета.

61 “Косин” — “День обезьяны”. Обезьяна — один из циклических знаков, применявшихся для обозначения времени по старому китайскому календарю. В “День обезьяны” было принято посещать храмы, в которых чтили синтоистского бога — покровителя путников Сарудахико (первый компонент имени — “Сару” означает: “Обезьяна”) или буддийское божество Сёемэнконго, изображавшееся в виде небесного воина, разящего демонов зла.

61 “Пять крупных праздников” — Имеются в виду пять традиционных сезонных праздников, перед каждым из которых было принято платить по счетам и отдавать долги.

63 Сё — мера емкости, приблизительно равная 1,8 л.

64 Хэйтаро — ученик монаха Синрана (1173— 1262), основателя буддийской секты Дзёдосинсю (Чистая земля и истина). Прославился многими чудотворными деяниями. В ночь праздника Сэцубун в храмах секты Дзёдосинсю читались проповеди, прославляющие деяния праведного Хэйтаро.

65 “Здесь вполне к месту выражение "вязать черта в темноте"” — Образное выражение, обозначающее высшую степень сумятицы и неразберихи.

66 “...будет занесено в Золотую книгу...” — Согласно буддийскому поверью, властитель ада Эмма в Золотой книге записывает доблестные деяния людей, а в Железной — их проступки и прегрешения.

67 “Намасу из сардин” — блюдо из мелко нарезанной сырой рыбы и овощей, приправленных уксусом.

68 Сэкида (или сэтта) — сандалии на кожаной подошве.

69 Кагура — ритуальные синтоистские пляски, исполняемые под аккомпанемент барабанов, флейт и других музыкальных инструментов.

70 Эбоси — высокий головной убор из накрахмаленного шелка или бумаги, покрытой черным лаком. Принадлежность костюма знатного человека. Простолюдины могли надевать эбоси во время отправления некоторых церемоний.

71 Тэнгу — фантастическое существо с красным лицом и длинным носом, по поверью, живущее в горах.

72 “Секта Сэндзю” — одно из ответвлений буддийской секты Дзёдосинсю. Сторонники этого направления видели путь к спасению в беспрестанном чтении молитв.

73 Божество Кондзин (букв.: “Дух металла”). — Согласно представлениям, воспринятым из Китая, направление, совпадающее с местопребыванием Кондзина, считалось несчастливым.

74 Сёдзи — раздвижные рамы, оклеенные бумагой, заменяющие окна в японском доме.

75 “...в эпизоде из “Цурэдзурэ-гуса”, где рассказывается о монахе, который в подпитии надел на голову сосуд канав, а потом не мог его снять” — Имеется в виду 53-й дан книги Кэнко-хоси “Записки от скуки” (XIV в.).

76 Го — мера емкости, равная 0,18 л.

77 Футю — город в провинции Этидзэн, иначе называемый Фукуи.

78 Косидзи — старинное название области Хокурокудо, объединявшей семь провинций в северной части Японии.

79 “Эра Гэнва” — соответствует 1615—1624 гг. Бумага хосё — плотная белая бумага высокого качества, на которой писались официальные указы.

80 “...подвергну себя еще и мучениям голодного ада...” — Согласно поверьям, Голодный ад — одна из областей ада, в которой грешников истязают голодом. Стоит им увидеть пищу, как она превращается в огонь.

81 “...ни белых цветов сакуры на горе Арасияма...” — Здесь и далее упоминаются районы Киото и его окрестности, славящиеся своей красотой.

ЦУГА ТЭЙСЁ (КИНРО ГЁСЯ)

О ТОМ, КАК СБЫЛОСЬ ПРЕДСКАЗАНИЕ СТАРЦА ХАКУСУЙ

В годы правления Буммэй (1469-1486) в провинции Идзуми проживал один старец, которого звали Хакусуй. Он умел разрешать счастье и несчастье, благополучие и бедствие, предсказывал успех и неудачу, процветание и упадок — и никогда не ошибался. Располагался он всегда возле святилища “Большой птицы” и здесь продавал свое гадательное искусство.

Однажды пришел к нему один самурай и попросил его погадать. Старец спросил у него, в котором году, в какой месяц и день он родился; разложил свои гадательные палочки, подумал и сказал: “Трудно разгадать, что тут получилось! Ступай лучше скорее домой”.

Самурай не проникся этим и возразил: “Отчего бы это трудно разгадать, что получилось для меня? Наверное твои палочки легли плохо, и ты затрудняешься мне прямо сказать! Говори, не бойся!”

Тогда старец не стал уже больше говорить обиняками: “По моему гаданию выходит, — сказал он, — что тебе грозит смерть”.

Самурай возразил на это: “Да таков уж закон: все люди умирают. Через сколько же лет я умру?”

“Умрешь в этом же году”, — ответил старец.

“В этом же году? В каком же месяце?”

“В этом году, в этом же месяце”.

“Если в этом же месяце, то в какой же день?”

“Ты умрешь в этом году, в этом месяце, в этот же день!”

Самурая стал разбирать гнев, и он снова спросил: “Ну, а час? В котором часу?”

“Ты умрешь сегодня ночью, во время третьей стражи, в час крысы!”

Самурай, не помня себя от гнева, стал кричать:

“Если я действительно умру сегодня ночью, конечно, все этим и кончится. Но если я не умру, — завтра я тебе уже покажу!”

“Если ты завтра будешь еще жив, можешь придти сюда и снять с меня голову!” — ответил старец.

Слыша этот упрямый тон старика, самурай рассвирепел еще больше и, стащив гадателя с его сиденья, хотел было побить его кулаками. Но сбежались окрестные жители, успокоили его и увели. Обратившись же к старцу, они сказали: “Разве ты не знаешь? Ведь этот самурай управляет этими местами! Если ты ему чем-нибудь не угодил, тебе будет трудно дальше оставаться здесь и держать свою лавочку. Ты очень неосторожен. Конечно, у всех на роду написано: будет он богат или беден, долго ли проживет или рано умрет. Но если что-нибудь такое вышло по гаданью, тебе следовало бы сказать как-нибудь иначе, не так прямо!” — говорили они.

Старец отвечал: “Если я буду подлаживаться к людям, — этим пойду против гадательных палочек. А когда я говорю правду, — навлекаю на себя людской гнев. Нет, уж дальше мне оставаться здесь нельзя! Хорошо, что остался еще сам цел!”

С этими словами он собрал свои принадлежности и ушел куда-то в другое место.

Самурай, обратившийся и гадателю, был начальником этого уезда и звали его Тину Камбэй. Пришел он к себе в дом, и в душе у него все время продолжали звучать слова старца, и вид у него был озабоченный и печальный. Видя его таким, жена его, по имени Косэ, спросила:

“Что с тобой? Чем-нибудь недоволен наш правитель?”

“Нет, не то... Я сегодня был у гадателя, и тот сказал мне, что я умру в этом году, в этом месяце, в этот же день — в третью стражу”.

“Что за нелепости он болтает! Какие глупости. Отчего ты его не проучил, как следует?”

“Я уже было рассердился на него, да другие меня уговорили, и я ему спустил. Но он сам перепугался своего проступка и куда-то убежал. Если я сегодня не умру, завтра я его уже разыщу и покажу, как говорить лживые слова!” — сказал муж.

Косэ рассмеялась: “Ты — такой здоровый человек... Отчего бы тебе умереть сегодня ночью? Лучше выпей-ка вина и забудь обо всех этих неприятных и нехороших вещах!” — сказала она.

День начал уже смеркаться, Камбэй охмелел, и так за вином и заснул. Косэ позвала служанку, по имени Ясу, и сказала ей: “Барин может так простудиться”; и вдвоем с той помогла Камбэю улечься спать, как следует; сама же Косэ стала беседовать с Ясу.

“Барин был сегодня у гадателя и тот сказал ему, что он умрет сегодня в ночь, во время третьей стражи. Ты слышала уже об этом?”

Ясу ответила:

“Я тоже слышала сегодня об этом, но отчего бы это хозяину умереть? Не стоит придавать значения!”

“Знаешь что, — проговорила Косэ, — давай не будем спать эту ночь! Займемся шитьем до рассвета и посторожим его: умрет или нет? Ты не ложись!”

“Где же тут спать!” — ответила та; однако, среди разговоров взяла и заснула.

“Ты что это? Ведь обещала же не спать”, — обратилась к ней хозяйка; стала ее окликать, чтобы разбудить, и как раз послышались голоса сменяемых караулов: наступила третья стража ночи.

“Ну, вот и час наступил! Пустое болтал этот гадатель. Ведь не может же быть, чтобы люди умирали так, без всякой причины. Теперь можно будет и нам с тобой улечься спать”, — проговорила Косэ, — и вдруг, как раз в этот самый миг Камбэй выскочил из своей спальни, бросился к выходу и выбежал наружу. Испуганная этим шумом Косэ растолкала спавшую Ясу, зажгла светильник, выбежала вслед за мужем сквозь открытую дверь и видит: Камбэй несется вперед в своей белой ночной одежде так быстро, что куда там женским ногам угнаться за ним! Смотрит, а он уже взобрался на мост, и послышался громкий всплеск воды от прыжка туда; так что когда обе женщины добежали до моста и стали вглядываться в воду, то сколько ни смотрели, — река была около самого моря, воды было в ней много, — от Камбэя не осталось уже и следа: его уже унесло, видно, в море.

Обе женщины в горести распростерлись на мосту и стали причитать: “И зачем это ты так погубил себя? Уж не безумие ли на тебя напало?”

Соседи, разбуженные всем этим шумом, скоро прибежали сюда вслед за ними и, увидя все, стали успокаивать Косэ, отвели ее домой. Услыхав от нее, как это все случилось, они сказали:

“Если бы он еще днем рассказал нам о предсказании гадателя, мы все бы собрались и сегодня ночью не ложились, а постерегли бы его; а когда он выбежал из дому, мы схватили бы его и не пустили! Жалко, что вышло иначе!” На следующее утро все принялись искать тело Камбэя, но, видно, его уже унесло далеко в море: найти ничего не удалось. Так и порешили, что Камбэй погиб в припадке безумия.

Косэ со служанкой устроили домашний алтарь в честь покойного хозяина и стали его оплакивать. Незаметно прошел уже и сотый день, — и вот родитель стал убеждать ее выйти замуж вторично. Та и слушать не хотела. Тогда тот заговорил об этом во второй раз, — и Косэ, наконец, открыла ему свои думы.

“Если бы мне еще оставаться здесь и принять мужа к себе в дом, то, по крайней мере, это было бы хоть поддержанием рода покойного! Выходить же в чужой дом — на это я никак не соглашусь!” — сказала она.

Отец согласился с этим и, как дочь и сказала, стал подыскивать ей подходящего мужа в дом.

Тут же, в этих краях проживал некий Гонтоба, младший брат некоего Киси, служившего в том же уездном управлении. Он был искусен в счетных делах и постоянно имел дела с Камбэем. Прослышав про это, он заявил: “Я с удовольствием войду в семью Тину и буду продолжать его род”.

Косэ не пристало идти против родительской воли и, доверившись во всем отцовским расчетам, она взяла Гонтоба к себе в дом, и стали они мужем и женою. Тот и имя свое переменил на Камбэя, и стал обязанности те же выполнять в уезде, что и покойный: так и стал он продолжать род Тину.

Отношения между мужем и женою были тоже хорошие. Прежний Камбэй был немного стар для Косэ, теперь же они как раз подходили друг к другу. Все кругом говорили, что ей повезло.

Раз поздно вечером муж и жена собирались уже идти спать и, позвав сонную служанку, приказали ей подогреть перед сном вина. Ясу очень хотелось спать и, ничего почти не соображая, она подошла к очагу. Вдруг очаг зашатался и приподнялся от земли почти на целый фут. Из под него показался человек, державший этот очаг у себя на голове. Волосы у него свешивались вниз, язык высовывался наружу, из глаз капали кровавые слезы. “Ясу, Ясу!” — окликнул он ее.

При виде этого служанка громко закричала, повалилась наземь, лицо ее все побелело и она осталась неподвижной. Муж и жена сейчас же бросились к ней на помощь, спрыснули ее водой и с большим трудом привели ее в чувство.

“Чего это ты так испугалась? Что с тобой приключилось?” — спросили они. Ясу ответила: “Иду я к себе — ничего не думая; вдруг вижу, что в том месте, где топится очаг, показался покойный хозяин! — волосы у него всклокочены, из глаз текут кровавые слезы... Смотрю — он зовет меня: “Ясу, Ясу!” — и дальше уже ничего не помню”, — рассказывала она. Косэ очень рассердилась: “Просто тебе лень топить среди ночи очаг, вот ты и выдумала этот испуг! Ладно! Оставь вино! Ложись спать!” — разбранила она служанку — и пошла сама с мужем в спальню.

“За последнее время эта Ясу совсем обленилась и никуда больше не годится. Надо бы что-нибудь с ней сделать”, — говорила с собою Косэ, и стала стараться отдать ее куда-нибудь замуж. Дала ей приданое и выдала, в конце гонцов, за одного мелкого торговца в этом же уезде, по имени Дайскэ.

* * *

Этот Дайскэ очень любил выпить и имел страсть к азартным играм. Не прошло и трех месяцев, как он распродал все, что у них было — вплоть до ночных покрывал, — и стал приставать к Ясу:

“Сходи к Тину, попроси их помочь нам!” — говорил он. Та пошла раз, два; — выпросила три рё, пять рё^1, а потом и перестали ей давать. Деньги же были малые, скоро вышли — и стал тот снова приставать к ней. Раз ночью, совсем пьяный, он стал особенно приставать к ней и бранить ее. “Иди”, — говорит, — и как хочешь, но достань хоть малую толику денег!”

Ясу не могла дальше переносить все это и, решив больше уже не возвращаться домой, если не достанет денег, направилась к дому Тину. Дошла до ворот, но — час был поздний: “начнешь стучать — разгневаются... И что тогда будет?” — подумала она и стала в нерешительности бродить около дома. Вдруг слышит она голос, говорящий ей: “Я дам тебе денег!” — Обернулась — видит: стоит на кровле человек.

“Я умерший Камбэй. В этом кошельке ты найдешь деньги. Я дарю их тебе — в помощь твоей бедности. А вот то, что на бумаге этой написано, это стихотворение мое предсмертное!” —сказал он и, бросив кошель на землю, исчез.

Ясу, хоть и очень перепугалась, но когда человек беден, один звук слова “деньги” придает ему храбрости; — поэтому, подняв кошель, она вернулась к себе и рассказала мужу о том, как странно она получила эти деньги. “Кошель этот — для огнива и трута. Покойный хозяин постоянно носил его у пояса. Я припоминаю, что он был с ним, когда хозяин бросился в воду”.

Дайскэ всегда казался странным рассказ Ясу о том, как ей привиделся под очагом покойный хозяин. Теперь же он проникся еще большим подозрением, но показывать было не на кого и нечего; о деньгах, полученных таким образом, тоже распространяться не приходилось; поэтому он ничего никому и не сказал.

* * *

Но вот однажды правитель той провинции видит сон, будто какой то человек со всклокоченными волосами, с досками от колодца на голове, с кровавыми слезами в глазах предстал перед ним и подает ему лист с прошением На листе же китайскими иероглифами написано было две строфы:

Нужно узнать — что было в третью стражу. Нужно открыть — под пламенем ту воду.

Проснувшись, правитель никак не мог забыть этот стих, но сколько ни повторял он его, никак не мог понять его смысл. Тогда приказал он переписать эти две строфы и расклеить их на воротах селения с обозначением награды тому, кто их разгадает.

Собрались грамотные со всех селений этой провинции; рассуждали так и сяк; слова отдельные понимали, но что это все означало в целом, никак не могли взять в толк.

Увидел это объявление и Дайскэ и очень поразился: ведь это было то самое, что принесла тогда вместе с кошельком с собой его жена Ясу! Несомненно, это были последние слова покойного Камбэя!

Сейчас же он направился к правителю и доложил ему об этой странной записке. “Принеси ее!” — был ему приказ. Он поднялся, вернулся к себе домой, нашел ее в том месте, где положил; смотрит — простая бумажка... ни одного иероглифа!

Дайскэ сильно перепугался, опасаясь, что правитель его накажет, и решил все рассказать ему с самого начала. Вот и понес он этот листок бумаги и рассказал все, что привиделось его жене.

“А откуда твоя жена?” — спросил правитель.

“Она с малых лет росла в доме Тину Камбэя и моей женой стала только с недавних пор. Она говорила мне, что когда еще жила в доме покойного хозяина, видела что-то страшное под очагом”, — рассказывал Дайскэ.

Правитель покачал головой и решил, что все эти чудеса должны иметь какое-нибудь касательство к семейству Тину Камбэя. Призвал он к себе жену Камбэя и ее нового мужа и спросил: “Не знаете ли вы, в чем здесь дело?” — “Ничего не знаем”, — отвечали те. Тогда правитель послал тайком в дом Камбэя людей с приказом разломать очаг и посмотреть, что находится под ним. Те явились туда, когда хозяева были в отсутствии, и когда сняли очаг, оказалось, что под ним большая каменная плита. Разломали и ее; видят — колодезь! Стали шарить в воде; смотрят — мертвец, точно живой! Тут же нашлись люди, которые его опознали: “Да ведь это — покойный Камбэй!” — сказали они. Посланные забрали тело и доставили его к Правителю.

Как только увидели мертвеца молодой Камбэй и его жена, так и пришли в ужас: все лицо их сделалось земляного цвета. “Осмотрите мертвеца!” — приказал правитель, и тут обнаружилось, что у того шея туго перетянута полоской холста, и был он, значит, задушен. Все воспылали гневом. Сейчас же принялись за допрос молодого Камбэя и его жены, и те, в конце концов, признались во всем. Оказалось, что новый Камбэй еще в бытность свою Гонтоба был в тесной связи с Косэ, и никто об этом не знал. В тот день, когда старый Камбэй пришел домой от гадателя, Гонтоба был спрятан у него в доме и, подглядев около третьей стражи, что тот опьянел и заснул, задушил его и бросил в колодезь; сам же, распустив волосы и скрыв таким образом свое лицо, выбежал из дому, добрался до моста и, схватив большой камень, бросил его в волу, сделав вид, будто бросился он сам; потихоньку вернулся в темноте к себе и, сговорившись потом с Косэ, устроил поверх колодца очаг, колодезь же вырыл в другом месте. Через некоторое время он вошел мужем в дом Камбэя и женился на его вдове.

Таким образом, оба преступника признались и были казнены смертью. Дайскэ же в награду пожаловали большую сумму денег.

Вот каков старинный рассказ о злодее Гонтоба и пусть он послужит предостережением для других!

О ТОМ, КАК МОТОМЭ, УТОПИВ СВОЮ ЖЕНУ, САМ СДЕЛАЛСЯ ЗЯТЕМ ХИГУТИ

В годы правления Тэмбун (1532 — 1555) в провинции Оми, в Канондзи, был замок, который являлся уже в течение многих поколений родовой крепостью дома Сасаки.

Население, жившее около замка, испытывало все благодетельные последствия того, что властитель провинции был очень могущественным, и так как в соседних провинциях не было ни одного даймё, который мог бы протянуть руку свою к владениям их князя, то во всей этой местности царил мир и спокойствие; жители деятельно занимались торговым делом, своим домашним хозяйством; в селениях было оживленно и весь народ благоденствовал.

Но богатство и бедность — в руках Провидения! Поэтому и среди населения в этой округе было очень много нищих. Был среди них и человек, которого называли “предводителем нищих”.

Уже несколько поколений подряд занимал его род это положение, и звали их — Сёдзиро. Каждый месяц собирал этот предводитель от многочисленных нищих обычную мзду; когда же шел дождь или снег и люди ничего не подавали, нищие эти получали от него вареный рис; сами же собирались к нему в дом, изготовляли здесь соломенную обувь и отдавали ему, взамен обычной подати. Так прошло много лет, и в семье предводителя нищих постепенно стало скапливаться богатство. Но — дом богател, а положение не менялось! И даже когда они стали приобретать землю и владеть рисовыми полями, — и тогда название “предводителя нищих” все таки оставалось за ними, и никто из крестьян или жителей селений с ними в общение не входил. Так что, когда им приходилось бывать в городе или идти по дорогам, никто не выказывал им знаков уважения, кроме одних только тех же нищих. Единственно лишь у себя дома, — закрыв ворота и никуда не выходя, — могли они чувствовать себя свободно. А то им не было доступа даже к таким, всеми презираемым людям, как гулящие женщины и актрисы; все смотрели на них особыми глазами.

Сёдзиро того времени носил личное имя Мотоёси. По характеру своему это был человек решительный и предприимчивый. Поэтому он уступил звание и положение “предводителя нищих” своему племяннику Дайроку; передал ему и фамильное прозвище Сёдзиро, сам же постригся в монахи и принял монашеское имя Дзёо. Имущество свое, рисовые поля — раздал родственникам, сам же переселился в другое место и перестал иметь всякое касание к профессии нищих. И все-таки люди не изменили своего к нему отношения: при виде его, они все таки говорили: “Это — тот самый, прежний предводитель нищих!”

Дзёо было уже за пятьдесят лет. Жена его умерла уже семь лет назад, сыновей у него не было, — лишь одна-единственная дочь, звали ее О-Сай. Наружностью своею она не подходила к тому дому, в котором родилась: красота ее была беспримерна! Поэтому отец любил ее и лелеял, как драгоценную жемчужину, и в свободное от рукоделья и домашних дел время заставлял ее изучать поэзию. Она научилась читать книги, которые в те времена не так-то легко проникали в низшие классы населения; она познакомилась с разными школами толкований “Рассказов из Исэ”2, — и вполне оценила их красоту; она проникла в комментарий к “Повести о Гэндзи”3 — Какайсё, обращалась к разъяснению Мосинсё^4; помимо этого она превзошла все собрания сочинений разных знаменитых писателей, все поэтические антологии, собранные по высочайшему повелению, все известные сборники стихов... Старик отец гордился талантами своей дочери и раздумывал о том, как бы найти ей достойного мужа среди горожан или крестьян. Однако — ни от кого не было тайной положение их семьи, поэтому не находилось никого желающего войти к ним в дом на правах усыновляемого зятя. Так что минуло О-Сай уже восемнадцать лет, а она все еще не была замужем

Раз отец узнал от соседей, что в селении Оисо проживает некий ронин^5, по имени Баба Мотомэ. Предки его были люди значительные, сам он был довольно образованный человек, но — родители его умерли рано, дом был очень бедным и, хотя и подходило ему уже к тридцати годам, жены у него все еще не было. Ему хотелось — даже в том случае, если бы он вошел зятем в чужое семейство^6, — и тогда все же заняться своей родовой профессией и как-нибудь восстановить свое фамильное имя. “Не хочешь ли женить его на своей дочери?” — спросил старика один из соседей.

Дзёо, услыхав, что тот из хорошей семьи, подумал: “Если женить его на моей дочери, то в случае, если тот восстановит свой род, этим самым изменится и положение моего семейства!” — тотчас же решил и попросил старика-соседа переговорить с Мотомэ. Сосед рассказал Мотомэ о всем положении семьи Дзёо и заметил: “Сам ты из хорошего рода, чего же тут разбирать? Если ты ничего не имеешь против того, чтобы с помощью той семьи добиться успеха в жизни, — я охотно послужу тебе сватом”.

Мотомэ стал рассуждать сам с собой: “Я в настоящее время нуждаюсь в пище и в одежде. Думать о том, чтобы взять жену к себе, — не приходится. Значит — придется так и кончить свои дни! В наше же время, когда всюду пошел такой беспорядок, даже могучие дома и знатные фамилии, и те не спорят больше о родовых заслугах. Где уже заикаться об этом мне!” — и в конце концов решился; последовал совету старика и, выбрав счастливый день, вошел в дом Дзёо, — и зажил мужем-женою с О-Сай.

Теперь у него была замечательная жена и сверх того еще в изобилии всякой еды, достаточно платьев, — все, что было нужно. И Дзёо радовался тому, что заполучил такого хорошего зятя. Приготовил помещение и устроил пиршество; пригласил на него соседей, знакомых, а также и приятелей зятя; и так пировали они шесть-семь дней подряд.

Услыхал про это новый “предводитель нищих” — Сёдзиро — и сильно вознегодовал на Дзёо: “Коли берет он в дом зятя, то следовало бы и меня угостить чаркой вина. А вот после свадьбы прошел уж целый месяц, пируют они вот уже шесть-семь дней, и ни разу еще меня не позвали. Дзёо все время сторонится нас, поэтому и вышла теперь такая для нас обида! Хорошо же! Если так, я проучу его и покажу ему, что значит мой гнев!” — так подумал он и, взяв собой человек пятьдесят-шестьдесят подручных ему нищих, ничего не знавших как следует, — явился с ними всей гурьбой к дому Дзёо.

“Что там за шум?” — воскликнул тот. Выглянул за ворота, посмотрел: и каков же был его ужас! Соберется много народу, — и обычно это представляет собою внушительное зрелище; но тут собрались нищие с обломанными чашками, в разорванных рогожах... любоваться на них было трудно! Тело их покрывали лохмотья, в руках были клюки и обломанные горшки; лица были раскрашены красной и желтой краской, — в том виде, как изгоняли они демонов^7. Вокруг шеи у одних обвивались змеи, на деревянных посохах у других болтались горшки, третьи отбивали такт и распевали “Сказание о доме Тайра”8... Все пособрались! С этими чертями и дьяволами не управиться было бы и самому властителю ада!

Сёдзиро первый ворвался в помещение, где происходил пир. Прежде всего набросился на вино и закуску и стал поедать.

“Подавай сюда молодого!” — закричал он. Несколько человек гостей, бывших тут, перепугались и разбежались...

Мотомэ тоже убежал от беды вслед за друзьями своими и спрятался. Дзёо не знал, что и поделать. Обратившись к Сёдзиро, он сказал: “Их всех сегодня наприглашал зять, — я тут ни причем! Я же хотел на днях позвать к себе и всех вас — угостить вином”. И напоив всех нищих водкой, оделив каждого деньгами, он, наконец, их выпроводил.

О-Сай была это время в другой комнате и плакала всю ночь до рассвета. Утром пришел от приятелей и Мотомэ. Старик, увидав его, не знал, куда деваться от стыда, и вместе с О-Сай горько печаловался на то, что род их такого позорного происхождения, и надеялся только на то, что может быть Мотомэ в скорости как-нибудь выдвинется, и они переселятся тогда в другую провинцию и там скроют от всех свое происхождение.

Род Мотомэ раньше был известен своим воинским искусством, и Мотомэ стал думать о том, чтобы как-нибудь опять восстановить его репутацию мастеров военного дела. Поэтому он предался изучению воинских статутов древних и новых, японских и китайских, погрузился в свои фамильные рукописи и, в конце концов, добился того, что и сам кое-что изобрел в области искусства своего рода. Все это, конечно, он смог лишь потому, что у него уже не было заботы ни об одежде, ни о пище, и ему можно было целиком уйти в эту науку. В конце концов, он решил, что хоть и много народу в его время величаются своим воинским искусством и получают хорошее жалование, но из всех домов, слывущих мастерами военного дела — за небольшим исключением одного-двух — нет никого, кто бы мог стать выше его в этой области. Поэтому он стал стремиться к службе и искал какого-нибудь удобного случая. Как раз в это время его и призвали на службу дому Такэда, князю провинции Вакаса, в те времена очень могущественному по своим брачным связям с Сёгунским домом^9. Дали ему тысячу двести канов жалованья, заключили с ним договор об его обязанностях и строго-настрого приказали на следующий год ранней весной переехать на жительство в эту провинцию. Все это случилось, с одной стороны, благодаря тому, что его отец и дед пользовались известностью, с другой же, благодаря достаткам его приемного отца Дзёо.

Но взгляните на сердце человеческое! Оно изменчиво и нет в нем постоянства... — в этом-то оно неизменно! Так и Мотомэ... Вышло все так хорошо у него, и стал он помышлять: “Если бы я раньше знал, что так случится, я бы никогда не стал мужем дочери предводителя нищих! Теперь на мне пятно на всю жизнь! Жена же моя умна, и пока она не нарушила какую-нибудь статью закона о браке, порвать с ней не приходится”. Так горевал он, и то, что лишь благодаря жене, браку с ней, он получил возможность установить свою репутацию, — исчезло у него из головы так же быстро, как тает лед весною.

В середине января они направились в Вакаса. В день отъезда Дзёо устроил им пир на прощанье. На этот раз как сам новый предводитель нищих, так и его подчиненные нищие побоялись и к дому близко не подходили.

Для переезда из Каннондзи в Вакаса самый удобный путь кораблем по воде, и вот Мотомэ, погрузив на судно все свои книги, утварь и прочее, уселся с женой и слугами и поехал.

Отъехали они от берега, и скоро наступила ночь. Когда же добрались до Нагахама, подул противный ветер и задержал их судно. Был пятнадцатый день первого месяца года; полная луна ярко светила, и было светло, как днем Мотомэ вышел на нос судна и стал смотреть на луну. Все слуги уже спали, и вокруг никого не было. Мотомэ погрузился в размышления, и опять вспомнился ему этот “предводитель нищих”! Тут вдруг у него возникла злая мысль: “Если я теперь убью эту женщину, то этим избавлюсь от позора на всю жизнь!” — подумал он. И вот, разбудив жену, он повел ее на нос судна: “Сегодня в первый раз в новом году такая полная луна. Необходимо полюбоваться на неё! Особенно же красиво, как она отражается в воде... Тут она не уступит и осенней луне!” — говорил он, и когда жена — ничего не подозревая — стала смотреть, он собрал все свои силы и одним толчком сбросил ее в воду, сам же закричал, будя матросов: “Случилось несчастье! Гребите скорее... Я вас награжу!” — Те, не зная в чем дело, торопливо заработали веслами и сразу отнесли судно сажен на двадцать вперед. Тут только Мотомэ сказал им, что его жена упала в воду. “Она захотела посмотреть на луну и по неосторожности свалилась в воду. Я старался спасти ее, как только мог, но она быстро пошла ко дну. Вероятно уже совсем ушла к рыбам. Какое горе!” — говорил он и закрыл свое лицо рукавом. Корабельщиков же он оделил деньгами, и те поэтому, хоть и не понимали толком, как все произошло, но не стали его расспрашивать.

Скоро корабль пристал к Китаура, и отсюда он добрался до замка. Здесь через дворецкого представился князю, потом перебрался в тот дом, который был отведен ему уже заранее, и там поселился.

Проживал в этой же местности один человек, равного которому не было никого во всей округе. Звали его Хигути Сабуродзаэмон. В последние годы он числился на официальной службе и жил в Киото; с недавнего же времени он вернулся к себе на родину и, так как был он очень знатен и влиятелен, то все местные самураи явились к нему поздравить с благополучным прибытием. Явился и Мотомэ, и при первой же встрече был так любезно принят, что почувствовал себя очень польщенным и затем стал ходить туда и не в урочное время — осведомляться о здоровье. Этому Хигути очень нравился Мотомэ, — с его молодостью и талантами, и он всегда жалел, что у него нет еще жены. Как-то раз позвал он к себе некоего Умэяма, жившего поблизости от Мотомэ, и говорит ему: “Есть у меня дочь от наложницы. Она выросла в Киото, но теперь я привез ее сюда с собою. Мне бы хотелось выдать ее за Мотомэ! Он хоть и молод еще, но человек серьезный... Вот только не знаю, согласится он, или нет...”

Умэяма в ответ заметил: “Он сам из бедного дома, и породниться с Вами для него все равно, что сорной траве обвиться вокруг драгоценного ствола! Какое же счастье может быть больше этого? Нет никакого сомненья, что дело это сладится”.

Хигути обрадовался: “Если так, то я уж попрошу тебя! Переговори об этом с Мотомэ и принеси мне от него хорошие вести!” — сказал он.

Умэяма сейчас же направился к Мотомэ, и когда объяснил ему, в чем дело, — мог ли Мотомэ не согласиться?

“Знатный дом желает взять меня в зятья... Ведь это же счастье для меня!” — сказал он.

Через посредство Умэяма выбрали счастливый день, изготовили все, что нужно для свадьбы, приготовили подарки. Настал день свадьбы, и Мотомэ отправился в дом будущего тестя для совершения брачной церемонии. Входил он туда с таким чувством, как будто поднимался на самые небеса! Радость его и передать было невозможно. Но вот, — только успел он войти в переднюю и оттуда пройти в следующую комнату, как вдруг с обеих сторон выступило семь-восемь служанок, окружили его и, потрясая тонкими бамбуковыми палками, стали без разбору бить его по плечам и спине. Было это так неожиданно, что тот обомлел, но так как противниками его были женщины — поделать ничего не мог. Удары сыпались на него градом; в замешательстве он только ежился и превратился совсем в комок.

“Эй, кто-нибудь! Остановите их!” — крикнул он, и тогда в ответ на его крик раздался нежный и мелодичный голос: “Не стоит убивать того, кто не знает правого пути! Отпустите его!” Женщины тотчас же прекратили свои удары, подошли к нему, дернули его за уши, потянули за плечи, подняли и втолкнули внутрь дома — прямо пред лицо той, которая говорила.

“Что за преступление я совершил, что со мною играют такие шутки? Это что ж? Прихоть могущественных господ?” — проворчал Мотомэ. Поднял голову, посмотрел; — светильники светили ярко, как днем: у столика стояла, прислонившись к нему, женщина; это была — без всякого сомнения — его первая жена, О-Сай. Мотомэ перепугался страшно: “Что это? Дух покойной жены? Или я вижу ужасный сон? Но все равно... Я — виноват! И нет мне прощенья!” — закричал он. Пот заструился у него по лицу. Служанки же, стоявшие поодаль, закрывали рот рукавами и смеялись. Тут вышел из внутренних покоев сам Хигути: “Зятек, не бойся! Это — дочь моя, которую я усыновил после того, как спас из воды во время своего путешествия из Киото”, — проговорил он.

Ужас Мотомэ все увеличивался. “Я виноват! Прости, прости!” — восклицал он и бился головой о пол. Хигути тогда сказал: “Я этого ничего не знал... И не знаю, что тебе сказать!” Тут О-Сай вся в гневе и слезах стала бранить Мотомэ: “Жестокий человек! С помощью отца моего ты устроился в жизни. Но забыл об оказанных тебе благодеяниях, утопил меня в воде... Однако, небо сжалилось надо мною: меня спас этот благодетель и усыновил. Ну скажи, как я могу на тебя смотреть теперь?” — и она принялась горько рыдать. Мотомэ был весь объят чувством стыда и не в силах был промолвить ни слова. Только опустив голову, молча молил о пощаде. Тогда Хигути стал убеждать О-Сай: “Ты видишь, как зятек убивается. Кается в своем преступлении. Уж теперь он не посмеет отнестись к тебе так легко. Перестань гневаться и прости его!” — уговаривал он О-Сай. Конечно и та, при всем своем гневе на мужа, не собиралась его бросить, почему и смягчилась, прошла в ту комнату, и вновь совершили они свадебный обряд. Хигути обратившись к Мотомэ заметил: “Зятек! Всегда вот так: когда недовольны низким происхождением тестя, — в результате теряют супружеское счастье! Вот и теперь: хоть я и посватал тебя, но средства у меня небольшие, чин тоже маленький, — и боюсь, что тебя это все не удовлетворит. Мне же кажется, что людям следует сходиться друг с другом, не думая о знатности или незнатности, а только исходя из собственных душевных стремлений!”

Мотомэ почувствовал сильнейший стыд, весь покрылся краскою и снова стал просить о прощении. Наконец, оба супруга встали и ушли в свою опочивальню.

После всего этого зажили они мирно и ладно; к Хигути относились как к родному отцу, а когда из Каннондзи приехал старик Дзёо, то всячески старались ублажить его, служа ему во всем со всем сыновним усердием — в остаток его дней.

Рассказывают, что оба дома Хигути и Баба стали впоследствии известными и процветали.

КОММЕНТАРИИ

1 Рё — монета эпохи Токугава (XVII — XIX в.).

2 Известное литературное произведение начала X века.

3 Знаменитый роман начала XI века.

4 Кахайсё и Мосинсё — названия известных комментариев к Гэндзи.

5 Ронин — самурай, утративший связь со своим классом и разорившийся имущественно.

6 Т. е. стать мужем и одновременно принять фамилию своей жены.

7 Одно из профессиональных занятий нищенствующих: они занимаются за малую мзду изгнанием бесов из домов жителей и для этой цели особо гримируются и одеваются с расчетом своим внешним обликом устрашить демонов.

8 Также одно из занятий нищих: “сказывание” древних стихов о подвигах японских героев.

9 Т. е. с домом правителей Японии тех времен.

ЯПОНСКАЯ НОВЕЛЛА XIX-XX век

МОРИ ОГАЙ

В ПРОЦЕССЕ РЕКОНСТРУКЦИИ

До театра Кабуки советник Ватанабэ доехал на трамвае. Недавно прошел дождь, и местами еще стояли лужи. Старательно их обходя, он направился в сторону Департамента связи, смутно припоминая, что ресторан должен быть где-то совсем рядом за углом.

Улица была совершенно пуста. На всем пути от трамвайной остановки до ресторана ему повстречалась лишь компания оживленно беседовавших мужчин в европейских костюмах — судя по всему, они возвращались со службы, — да яркая девица, по-видимому, служанка из ближайшего кафе, посланная куда-то с поручением. Проехала мимо коляска рикши с задернутыми шторками.

Еще издали видна вывеска “Европа-палас”. Вдоль улицы, ограниченной с противоположной стороны каналом, тянется дощатая изгородь, а за ней — здание, обращенное фасадом в тихий переулок. Два косых лестничных марша по фасаду образуют нечто вроде усеченного треугольника, на месте усечения — две двери. Ватанабэ поднимается наверх и останавливается перед дверьми, не зная; в которую войти. Потом замечает слева табличку “вход” и, аккуратно вытерев ноги, переступает порог ресторана.

Перед ним простирается широкий коридор, с ковриком у входа. Ватанабэ еще раз вытирает ноги, смущенный тем, что вынужден идти во внутренние помещения в уличной обуви^1. Не видно ни одной живой души, лишь откуда-то из глубины здания доносится стук молотков. Вспомнив дощатую изгородь, Ватанабэ сообразил: идет реконструкция. Так никого и не дождавшись, он прошел в конец коридора и снова остановился в раздумье.

Спустя некоторое время появился меланхоличный официант.

— Вчера я сделал заказ по телефону.

— Вы имеете в виду ужин на две персоны? — уточнил официант. — Пожалуйте на второй этаж, — и жестом указал дорогу.

Официант шел сзади^2, поэтому, чтобы понять, куда следует идти, Ватанабэ вынужден был то и дело оборачиваться. Здесь, на втором этаже, стук молотков стал еще громче.

— Веселая музыка, — заметил Ватанабэ.

— Не извольте беспокоиться. В пять часов рабочие уйдут, и будет совсем тихо. Сюда, пожалуйста, — он забежал вперед и распахнул двери залы, обращенной на восток. Для ужина вдвоем обстановка была слишком громоздкой, три стола, у каждого по четыре-пять стульев; возле окна — диван и декоративное карликовое растение^3.

Не успел Ватанабэ осмотреться, как официант распахнул следующую дверь:

— Сервировано будет здесь.

Эта комната выглядела поуютней: в центре — стол, на нем корзина с азалиями и два куверта — один против другого. Обстановка этой комнаты больше соответствовала случаю, и Ватанабэ успокоился. Официант, извинившись, удалился, а вскоре стих и стук молотков. Часы показывали пять, до назначенной встречи оставалось тридцать минут.

Взяв из коробки сигару, Ватанабэ обрезал кончик и закурил. Предстоящая встреча не особенно его волновала, словно бы ему было безразлично, кто будет сидеть по ту сторону цветочной корзины. Он и сам удивлялся своему спокойствию.

С сигарой во рту он опустился на диван и посмотрел за окно. На земле у забора громоздились штабеля строительных материалов. Похоже, зала помещается в торцовой части здания, потому что видна стоячая вода канала и на противоположном его берегу — особнячки, похожие на дома свиданий.

Улица по-прежнему пустынна, только где-то в самом конце ее маячит одна-единственная фигура женщины с ребенком за спиной. Со второго этажа отчетливо видно массивное здание из красного кирпича — это Военно-морская библиотека.

Сидя на диване, Ватанабэ изучал внутреннее убранство залы. Стены украшали картины, ни в малейшей степени не согласующиеся между собой по стилю. Цветущая слива с соловьями, и Урасима-таро^4, и какая-то одинокая хищная птица. Продолговатые и узкие декоративные свитки выглядели под высокими потолками несоразмерными, словно их развернули только наполовину. Над дверью красовалась матерчатая полоска с письменами “века богов”5. Да, современная Япония — не эталон вкуса! — решил Ватанабэ и продолжал курить, стараясь ни о чем больше не думать.

Но вот в коридоре послышались голоса. Дверь отворилась, и перед ним предстала та, ради которой од сюда явился. Большая соломенная шляпа а-ля Мария-Антуанетта, украшенная огромным пером; серое пальто нараспашку, под ним — серая же юбка и тончайшей работы батистовая блуза. В руке — изящный, как игрушка, летний зонтик.

Ватанабэ расплылся в приветливой улыбке, положил сигару и стремительно встал. Дама кивнула сопровождавшему ее официанту и лишь затем подняла глаза на Ватанабэ. Огромные карие глаза, от которых он когда-то не мог оторваться. В те дни под ними еще не лежали густые лиловые тени.

— Кажется, я опоздала, — сказала она по-немецки нарочито небрежным тоном Зонтик перекочевал в левую руку, правая же, в перчатке, была протянута ему. “Сковывает присутствие официанта”, — подумал Ватанабэ, вежливо пожимая пальцы дамы.

— Доложите, когда ужин будет готов, — распорядился он, и официант тотчас же удалился,

Зонтик был брошен на диван, туда же со вздохом облегчения опустилась дама. Она неотрывно смотрела ему в лицо. Ватанабэ придвинулся ближе.

— Как тихо, — наконец проговорила она.

— Когда я пришел, здесь стоял немыслимый грохот, идет реконструкция.

— Ах, вот оно что! Видно, поэтому так неуютно. Впрочем, мне теперь везде неуютно.

— Когда и какие дела привели тебя сюда?

— Я приехала позавчера, а вчера мы виделись с тобой.

— Так какие же тебя привели дела?

— С конца прошлого года я находилась во Владивостоке.

— Выступала в ресторанах?

— Да.

— Одна или с труппой?

— Ни то ни другое. Мы вдвоем, ты его знаешь. — Немного помедлив, она добавила: — Со мною Косинский.

— Тот поляк? Ты что же, стала пани Косинской?

— Нет, просто я пою, Косинский аккомпанирует.

— И только?

— Видишь ли, когда путешествуют вдвоем, отрицать было бы...

— Понятно. Значит, он тоже в Токио?

— Да, Мы остановились в “Атагояме”.

— Как же он отпускает тебя одну?

— Концерты даю я, он только аккомпанирует. — Она сказала “Begleiten”, что можно было истолковать двояко: аккомпанирует, сопровождает.

— Я не утаила от него нашу встречу на Гиндзе, он тоже выразил готовность повидаться.

— Избавь, пожалуйста.

— Не беспокойся. Денег у нас пока много.

— Сейчас много, потом потратите — и станет мало. Что тогда?

— Поедем в Америку. Еще во Владивостоке нас предупреждали, что на Японию не следует рассчитывать.

— Правильно вас предупреждали. После России надо ехать в Америку. Япония пока не доросла, она — в процессе реконструкции.

— Что я слышу? И это говорит японец, да еще сановная особа! Вот расскажу в Америке! Ты ведь, правда, важный чиновник?

— Чиновник.

— И, наверное, из респектабельных?

— До противного. Настоящий филистер. Сегодняшний вечер, конечно, не в счет.

— Слава богу. — Дама сняла давно расстегнутые перчатки, протянула заледеневшие руки. Он торжественно пожал их. Она не сводила с него глаз. От залегавших под ними теней они казались еще больше.

— Можно я тебя поцелую? — спросила она. Ватанабэ поморщился:

— Мы же в Японии.

Как раз в эту минуту дверь отворилась и вошел официант:

— Кушать подано.

— Мы в Японии. — повторил Ватанабэ, встал и пригласил даму в соседнюю комнату.

Вспыхнул электрический свет. Дама осмотрелась, села к столу.

— Chambre separee! — сказала она с улыбкой. Ватанабэ почувствовал какую-то неловкость, возможно, мешала корзина с цветами. Выдержав паузу, он сухо заметил:

— Это получилось совершенно случайно.

Налили шерри. Подали дыню. Вокруг пары гостей суетились три официанта.

— Смотри, сколько их тут, — заметил Ватанабэ.

— И никакого толку. В “Атагояме” то же самое.

— В “Атагояме” неважно?

— Да нет, ничего. Правда, вкусная дыня?

— Поедете в Америку, там по утрам вам будут приносить гору всякой еды. — Они ужинали и перебрасывались ничего не значащими фразами.

Подали шампанское.

—Есть ли в тебе хотя бы капля ревности? — неожиданно спросила она.

В продолжение всей этой беседы ни о чем она вспоминала, как, бывало, сидели они после спектакля в кабачке “Голубые ступеньки”, как ссорились и мирились. Хотела будто бы в шутку спросить, а помнит ли он то время, но вопрос прозвучал серьезно и с явной болью.

Ватанабэ поднял бокал шампанского и твердо произнес:

— Kosinski soil leben!

Дама молча подняла свой бокал, лицо ее застыло в улыбке, рука немилосердно дрожала.

Было всего половина девятого, когда коляска рикши пересекла залитую огнями Гиндзу и повернула в сторону Сибы. Лицо ехавшей в ней дамы скрывала густая вуаль.

1910

ПОСЛЕДНЯЯ ФРАЗА

Описываемые события происходили в двадцать третий день одиннадцатого месяца третьего года Гэмбун^6. В городе Осака возле устья реки Кидзу^7 предстал на трехдневное позорище перед народом мореход Кацурая Таробэ. За его спиной повесили табличку: “Приговорен к обезглавливанию”. Толки о Таробэ будоражили весь город, и больше всего страдала” естественно, его семья, жившая в квартале Минамигуми у моста Хориэбаси. Впрочем, недобрые предчувствия витали над нею уже почти два года, от них отвернулись все.

Весть, которую со страхом ожидали домочадцы, принесла мать жены Таробэ, проживавшая на улице Хирано. Эту седовласую женщину все домочадцы, включая хозяина и хозяйку, называли “Бабуля из Хирано”. Своих пятерых внуков она баловала. Внуки души в ней не чаяли. Четверых детей родила ее дочь, восемнадцати лет выданная замуж за Таробэ. Теперь старшей внучке Ити минуло уже шестнадцать, второй — Мацу — четырнадцать. По старшинству за ними следовал двенадцатилетний мальчик Тётаро, в грудном возрасте его взяли на воспитание у родственников, предполагая в дальнейшем сделать зятем. Потом восьмилетняя Току — еще одна дочь Таробэ. И, наконец, шестилетний Хацугоро — единственный у Таробэ родной сын.

Семейство на улице Хирано жило в достатке, поэтому Бабуля щедро одаривала внуков. Правда, с тех пор, как Таробэ заточили в тюрьму, обстоятельства изменились. Теперь вместо кукол и сластей Бабуля старалась принести что-нибудь насущное для хозяйства.

Но дети есть дети. Пусть подарки Бабули стали скромнее, пусть их собственная мама совсем помрачнела, они быстро привыкли к тому и другому и по-прежнему проводили день-деньской в забавах, поглощенные своими маленькими ссорами и примирениями. Об отце они знали, что он “ушел далеко-далеко и больше не вернется”. Ну что ж, зато у них есть Бабуля.

Жена Таробэ, в отличие от детей, не могла оправиться от свалившегося на нее горя. Даже к Бабуле, помогавшей деньгами и всячески старавшейся ее утешить, она не испытывала ни малейшей благодарности, только без конца сетовала на свою горестную судьбу.

Когда на семью обрушилось несчастье, жена Таробэ как бы отрешилась от мира Она по привычке готовила еду и кормила детей, сама же почти не ела, лишь время от времени выпивала несколько глотков пустого кипятка, жалуясь на сухость во рту. Казалось бы, от истощения она должна крепко спать по ночам, но она, как правило, лежала без сна с открытыми глазами и тяжко вздыхала. А то и вообще вставала среди ночи и принималась за шитье или какую-нибудь другую работу. Тогда, почувствовав отсутствие матери, просыпались младшие Хацугоро и Току и начинали плакать. Мать снова ложилась в постель, закрывала глаза и делала вид, что спит. Но стоило детям уснуть, она опять открывала глаза и, как прежде, вздыхала.

На третий или на четвертый день после того, как разразилась беда, Бабуля осталась у них ночевать. Вот тогда и прорвалось оцепенение, владевшее до той поры матерью, она начала плакать и жаловаться. И вот уже почти два года жалобы и слезы слышались в доме непрерывно.

В тот день, когда Бабуля увидела табличку, извещавшую о приговоре, вынесенном Таробэ, и пришла сообщить об этом дочери, ей показалось, что дочь восприняла известие сравнительно спокойно: на протяжении всего разговора она лишь плакала и жаловалась на судьбу, как обычно. На нее словно нашло отупение.

Старшая дочь Таробэ — Ити — случайно слышала весь разговор, происходивший за бумажной перегородкой между матерью и Бабулей, и, таким образом, узнала о трагедии их семьи. А состояла она в следующем:

Таробэ считался мореходом, хотя сам в плаванье не ходил. Он был владельцем баркаса, доставлявшего грузы в северные провинции. Водил же судно наемный работник по имени Синсити. Таких, как Таробэ, в Осаке называли “исэндо”, то есть владелец извоза, а таких, как Синсити, “окисэндо”, то есть капитан.

Осенью первого года Гэмбун Синсити отбыл в очередной рейс из Акиты в провинцию Дэва с грузом риса. В открытом море баркас попал в шторм и большая часть мешков затонула. То, что удалось спасти, Синсити спроворился продать, выручку же привез в Осаку.

Синсити сообщил хозяину, что о крушении баркаса известно во всех портах, и потому нет необходимости возвращать деньги владельцам риса. Эти средства, намекнул он, вполне можно использовать на приобретение нового судна.

Прежде Таробэ всегда вел дела честно, но после таких огромных убытков зеркало его совести как бы затуманилось, и он взял деньги.

Однако рисоторговцы из Акиты, узнав о крушении, проведали также и об уцелевшей части риса, и о том, что он был продан. Посланный ими нарочный выяснил все подробности вплоть до суммы, вырученной от продажи уцелевшего риса и переданной Синсити в руки Таробэ. После этого они явились в Осаку и обратились в суд. Синсити поспешно скрылся, Таробэ же был взят под стражу и позже приговорен к смертной казни.

Вернемся, однако, к тому дню, когда Бабуля из Хирано принесла страшную весть, а старшая девочка Ити случайно услышала ее рассказ.

В тот вечер жена Таробэ, утомленная стенаниями, с вечера крепко уснула. Рядом с ней, как обычно, спали Хацугоро и Току, а далее подряд — Тётаро, Мацу и Ити.

Убедившись, что мать спит, Ити растолкала Мацу и, натянув на голову одеяло, тихо зашептала ей на ухо.

— Я кое-что придумала. Послезавтра нашего отца поведут на казнь, мы должны этому помешать. Составим прошение и отнесем правителю. Только, если просто просить “не убивайте”, они не послушают. Надо просить: казните вместо него нас, его детей, а может быть, меня одну. Пусть не трогают лишь Тётаро, потому что он — не родной по крови. Ему умирать нельзя, ведь его усыновили ради того, чтобы в будущем сделать главою семьи.

— Мне страшно, — сказала Мацу.

— Разве ты не хочешь спасти отца?

— Хочу.

— Тогда пойдем со мной и делай, как я скажу. Сейчас напишем прошение, а утром его отнесем.

Ити тихонько выскользнула из-под одеяла и на бумаге, предназначенной для уроков каллиграфии, стала азбукой хирагана писать прошение^8. Она знала, о чем просить правителя: мол, отпустите отца, казните вместо него меня, моих младших сестер Мацу и Току и нашего брата Хацугоро, оставьте только Тётаро, потому что он у нас приемный. Но она не знала, как составляются прошения! Пришлось переписывать много раз, пока не извела всю бумагу. Так или иначе, до первых петухов, возвестивших рассвет, прошение было готово.

Тем временем Мацу снова заснула. Ити ее тихонько разбудила, велела надеть платье, сложенное возле постели, оделась сама. Мать и Хацугоро, ни о чем не ведая, спали, но Тётаро открыл глаза и спросил:

— Что ли уже утро, сестрица? Ити постаралась его утихомирить:

— Еще рано, спи. Твои сестры идут хлопотать за отца.

— Я тоже пойду, — сказал Тётаро.

— Тогда одевайся. Конечно, ты маленький, но все же мужчина, будешь нам опорой.

Услышав сквозь сон голоса детей, мать заворочалась, но продолжала спать.

Когда запели вторые петухи, трое детей незаметно покинули дом. Предрассветное утро было морозным. Навстречу им попался старый сторож с фонарем и дозорной трещоткой^9. Ити спросила его, как найти городскую управу. Добрый старик объяснил, где находится резиденция Западного правителя^10, исполняющего дела в этом месяце.

В ту пору Восточная часть Осаки управлялась Инагаки Авадзино ками Танэнобу^11, Западная — Сасой Матасиро Наримунэ. В одиннадцатом месяце как раз была очередь Сасы^12.

Выслушав объяснения старика, Тётаро сказал:

— Я знаю, где это, — и сестры пошли следом за ним. Когда дети добрели до Западной управы, ворота оказались на запоре. Отыскав сторожевое окошко, Ити подала голос. Окошко открылось, и привратник — мужчина лет сорока — вопросил:

— Что за шум?

Ити вежливо поклонилась:

— Мы принесли прошение господину правителю. Привратник, кажется, не вполне ее понял; Ити объяснила еще раз, и, уразумев наконец суть, тот ответил:

— Господин правитель не принимает детей, пусть приходят родители.

— Нашего отца завтра должны казнить, мы пришли просить за него.

— Завтра казнить? Значит, ты — дочь Кацурая Таробэ?

— Да,— ответила Ити.

После некоторого раздумья привратник произнес:

— Ничего себе, теперь даже младенцы потеряли страх перед властями. Правитель не станет разговаривать с вами, идите домой,— и он закрыл окошко. Мацу оробела.

— Сестрица, он такой сердитый, пойдем домой.

— Ничего, пусть сердится, мы все равно не уйдем. Делай все, как я.— Ити села у ворот на землю, Мацу и Тётаро примостились рядом.

Дети ждали довольно долго. Наконец заскрипел засов и привратник открыл ворота.

Ити ступила во двор, Мацу и Тётаро последовали за ней. Держалась она настолько спокойно, что привратник не сразу сообразил, как ему следует поступить. Он опомнился, лишь когда они подходили к зданию управы:

— Эй, эй!

Ити остановилась.

— Вы куда? Вам же сказано идти домой.

— Нам надо подать прошение.

— Ишь какая упрямая. Сказано “нельзя”, ступайте назад.

Дети повернулись было к воротам, но в этот момент на пороге управы появилась группа стражников.

— Что здесь происходит? — спросили они, обступая детей. Ити, казалось, только того и ждала; она опустилась на колени, достала из-за пазухи прошение и протянула стоявшему рядом стражнику. Мацу и Тётаро тоже опустились на колени, поклонились. Стражник смотрел на них с недоумением.

— Это прошение, — произнесла Ити. Привратник пояснил:

— Дети Кацурая Таробэ, выставленного на позорище в устье реки Кидзу, просят за своего отца. Стражник взглянул на подчиненных:

— Что же, придется посмотреть. — Ему никто не возразил. Он взял прошение Ити и скрылся за дверями.

Западный правитель Саса служил в Осаке недавно — менее года. По всем делам он советовался с Инагаки, решения подлежали дальнейшему контролю со стороны главного коменданта замка-крепости^13. Что касается дела Кацурая Таробэ, то Саса смотрел на него как на тяжкое бремя, доставшееся ему в наследство от предшественника. Казалось бы, приговор вынесен, вопрос закрыт, а сегодня утром ночная стража вдруг доложила о прошении за Таробэ. Казалось, все идет как по маслу, и вот — неожиданное осложнение.

— Кто приходил? — спросил Саса.

— Две дочери и сын Таробэ. Старшая дочь заявила, что они принесли прошение. Я принял его, не угодно ли господину взглянуть?

— Официальные бумаги должны поступать в установленном порядке, их полагается опускать в специальный ящик. Видимо, им никто этого не объяснил. Но раз уж прошение здесь, дайте посмотрю.

Бумага озадачила Сасу.

— Ити — старшая дочь? Сколько же ей лет? — осведомился он.

— Я не проверял, но на вид лет четырнадцать-пятнадцать.

— Да? — Саса снова перечитал написанное. Почерк нетвердый, но в логике не откажешь. Выразить столь много в немногих словах сумеет даже не всякий взрослый. Шевельнулось подозрение, что прошение продиктовано кем-то из старших. Размышляя дальше, он предположил, что кто-то намеренно вводит власти в заблуждение, и решил непременно докопаться до истины. Таробэ выставлен на позорище до завтрашнего вечера, таким образом, еще есть время. Надо посоветоваться с Восточным правителем и заручиться согласием вышестоящего лица. Если замышляется какая-то интрига, необходимо раскрыть ее прежде, чем приговор будет приведен в исполнение. А для начала детей следует отправить домой, — решил Саса.

Стражнику было приказано прошение вернуть подателям для передачи его в установленном порядке старейшинам города. Узнав, что дети не повинуются приказу и отказываются уходить, Саса посоветовал соблазнить их сладостями.

— Если не поможет, выпроводить их силой, — распорядился он.

Не успел стражник удалиться, как пожаловал управляющий замком Ота Биттю-но ками Сукэхару по какому-то частному делу. После того, как с делом Оты было покончено, Саса поделился с ним свалившейся на него заботой и спросил совета, как лучше поступить. Ота тоже считал, что стоит посвятить в суть дела Восточного правителя, а после обеда призвать детей Кацурая Таробэ и в присутствии старейшин города учинить дознание. Подозрения Сасы, сказал он, не лишены резона, подвох не исключен, поэтому он советует проводить разбирательство в судебном зале, а для острастки детей выложить на видном месте всевозможные орудия пыток, на случай, если они вздумают лгать.

К концу разговора вернулся стражник и замер в дверях, ожидая дальнейших приказаний.

— Дети ушли? — спросил Саса.

— Согласно вашему распоряжению, мы пытались соблазнить их конфетами, девчонка по имени Ити осталась непреклонной. Пришлось выставить их вон вместе с прошением. Младшая заплакала, Ити же не проронила ни звука.

— Как видно, с характером, — заметил Ота, обращаясь к Сасе.

Двадцать четвертого дня одиннадцатого месяца в час Овна судебный зал в Западной управе являл собой внушительное зрелище. Присутствовали оба градоправителя: в скрытой от публики части зала устроили отдельное место для коменданта, который выразил намерение тайно наблюдать за ходом разбирательства. В центре зала восседал чиновник, которому предстояло вести дознание, и с ним рядом — писарь. На тщательно охраняемой подставке были разложены орудия пыток. Пятеро городских старейшин пришли вместе с женой Таробэ и их пятерыми детьми.

Первой вызвали жену Таробэ. Имя и возраст она назвала, в ответ же на другие вопросы твердила только одно: “Ничего не знаю, извините, пожалуйста”. После нее допрашивали Ити. Худенькая девочка выглядела моложе своих шестнадцати лет. Без всякой робости она подробно рассказала все по порядку: как услышала вчера от бабушки новость, как ночью ей пришла мысль о прошении, как посвятила она в свой замысел младшую сестру Мацу. Как потом писала прошение, как проснулся Тётаро и захотел идти с ними, как они пришли в управу и привратник их не пустил, как наконец удалось вручить прошение стражнику и как их все-таки заставили вернуться домой.

— Выходит, ты ни с кем, кроме Мацу, не советовалась? — спросил чиновник.

— Я ничего никому не говорила, даже Тётаро знал только, что мы идем просить за отца. Уже после возвращения из управы мы пошли к старейшинам с просьбой заступиться за отца, сказав о своей готовности пожертвовать собственной жизнью. Тётаро выразил желание умереть вместе с нами, просил написать прошение от его имени, которое мы и принесли.

Тут Тётаро вытащил бумагу из-за пазухи и подал ее чиновнику.

По знаку чиновника стражник принял прошение и передал ему. Тётаро заявлял, что готов умереть за отца вместе с сестрами и братом. Чиновник сличил бумагу Тётаро с прошением Ити: они были написаны одним почерком.

Затем была вызвана Мацу. Но она не двинулась с места, пока Ити не толкнула ее в бок:

— Тебя вызывают.

Мацу несмело подняла глаза на чиновника.

— Ты готова умереть вместе со старшей сестрой? — спросил тот.

Мацу кивнула:

— Да.

Затем настала очередь Тётаро.

— Здесь написано, что ты хочешь умереть вместе с братом и сестрами. Это правда?

Тётаро решительно ответил:

— Да, — и очень серьезно добавил: — Мне незачем жить, если все умрут.

Едва услышав свое имя. Току приблизилась к чиновнику — в ее широко раскрытых глазах застыл ужас.

— Ты тоже готова на смерть?

Току молчала, глаза наполнились слезами, губы побелели.

— Хацугоро!

Младшенький Хацугоро, которому едва исполнилось шесть лет, робко переминался с ноги на ногу.

— А ты как, тоже хочешь умереть?

Малыш замотал головой. Все присутствовавшие невольно улыбнулись.

В этот момент в зал вошел Саса и, обращаясь к Ити, спросил:

— Ты по своей воле написала прошение? Может быть, ты в чем-то сомневаешься? Если тебя кто-то подучил, если ты действовала по чьей-то подсказке, лучше признайся нам. За малейшую ложь тебя подвергнут пыткам. Видишь, вон там приготовлены всевозможные инструменты.

Ити бросила взгляд гуда, где были разложены орудия пыток, и без колебаний ответила:

— Я сказала правду. — Взгляд ее был тверд, речь спокойна.

— В таком случае ответь мне еще на один вопрос. Если ваша просьба будет уважена, это значит, что вы расстанетесь с жизнью немедленно и даже не успеете повидать отца. Согласна ли ты на это?

— Согласна, — ответила она с прежней решимостью. После минутной паузы ее словно осенило, и она добавила: — В решениях властей не может быть ошибки.

С лица пораженного Сасы схлынула краска. Кое-как овладев собой, он посмотрел на Ити с удивлением и страхом. Затем прошептал что-то на ухо чиновнику, и тот, обращаясь к старейшинам, объявил:

— Слушание дела окончено, можно расходиться. Провожая взглядом покидавших суд детей, Саса обратился к Оте и Инагаки:

— Страшно подумать, что из них получится дальше. Он не испытывал жалости к несчастной девочке, столь преданной своему отцу, как, впрочем, и к другим бедным детям. Лишь произнесенная Ити последняя фраза, холодная как лед и острая как меч, запала ему глубоко в душу. Токугавским чиновникам периода Гэмбун было неведомо понятие, соответствующее западному “мученик”. В их лексиконе не существовало и слова “самопожертвование”. В нюансы движений души, отличающих стариков и молодежь, мужчин и женщин, они не вникали. Не удивительно, что поведение дочери законоотступника Таробэ было им непонятно. Но скрытое за смирением жало протеста кольнуло не только Сасу, к которому обратилась Ити, но и всех находившихся в управе чиновников.

Комендант замка и оба градоправителя сочли Ити “странной девчонкой”, она внушала им суеверный страх. Ее дочерняя преданность трогала их мало. Тем не менее, при всем несовершенстве тогдашнего правосудия ее прошение возымело неожиданное действие. Казнь Кацурая Таробэ отложили “вплоть до рассмотрения в Эдо”. Двадцать пятого дня одиннадцатого месяца, то есть на следующий же день, об этом вердикте известили городских старейшин. А второго дня третьего месяца четвертого года Гэмбун была объявлена амнистия “по случаю восшествия на киотоский престол нового императора”. В связи с этим смертный приговор Таробэ отменили, заменив его высылкой из собственного дома.

Семью Кацурая снова вызвали в Западную управу, на сей раз для прощального свидания с отцом.

Упомянутая амнистия имела место при восшествии на престол императора Хигасияма в четвертом году Дзёкё^14. И впрямь отдаленность во времени от приговорной таблички Кацурая Таробэ, выставленной двадцать третьего дня одиннадцатого месяца третьего года Гэмбун, была не столь уж велика. Месяц совпадает, число девятнадцатое. И всего-то разницы в пятьдесят один год.

1915

САНСЁ, ХОЗЯИН ИСИУРЫ

По тракту, пролегающему через провинцию Этиго, брели четверо необычных путников. Женщина лет тридцати, двое детей — четырнадцатилетняя девочка и двенадцатилетний мальчик — и служанка лет сорока, всячески подбадривавшая уставших ребятишек:

— Скоро доберемся до гостиницы и отдохнем.

Девочка с трудом передвигала ноги, но держалась молодцом, являя матери и брату пример стойкости. Временами она делала над собой усилие и начинала шагать подчеркнуто бодро. Странный вид путников — тростниковые шляпы и посохи в сочетании с парадной одеждой, уместной разве что для посещения храма, — вызывал у встречных недоумение и сочувствие.

Иногда на пути им встречались крестьянские селения. Стояла сухая осенняя погода, и идти по хорошо утрамбованной дороге из камня, песка и глины было намного легче, чем вдоль берега моря, где ноги то и дело проваливаются по щиколотку в песок. Сейчас они как раз поравнялись с крытыми соломой домами, стоявшими в окружении дубовых деревьев. Светило закатное солнце.

— Посмотрите, какие красивые листья! — сказала мать. Дети повернули головы, но ничего не ответили. Откликнулась служанка:

— Листочки пожелтели, потому что утром и вечером стало прохладно.

— Скорей бы найти отца, — сказала девочка брату.

— Но мы, сестрица, ведь прошли пока совсем немного, — рассудительно ответил тот.

— Да, нам предстоит еще одолеть горы, потом плыть по реке и по морю. Набирайтесь сил и терпения, — наставительно заметила мать.

— Давайте пойдем быстрее, — предложила девочка. Некоторое время путники шли молча. Потом заметили женщину с бочонком за спиной, судя по всему, работавшую на соляных промыслах Сиохама. Служанка поспешила к ней.

— Скажите, пожалуйста, нет ли поблизости постоялого двора?

Женщина внимательно оглядела путников.

— К сожалению, вечер застал вас в неудачном месте. Здесь невозможно найти ночлег.

— В самом деле? Какое неприветливое место, — удивилась служанка. Привлеченные их разговором, подошли к незнакомой женщине и дети.

— Да нет, люди у нас отзывчивые, добрые. Но вышел новый указ правителя провинции^15, вон там посмотрите,

— она указала в том направлении, откуда они пришли.

— У моста выставлена табличка, где все подробно написано. В округе появились разбойники — торговцы людьми, поэтому оказывать приют незнакомым лицам строго запрещено. Говорят, семь здешних семейств замешаны в преступлениях.

— Как же быть? У нас дети, и мы больше не в силах идти дальше. Что вы нам посоветуете?

— Засветло добраться до Сиохамы вы не успеете, поэтому лучше подыскать подходящее местечко здесь. Идите к мосту, там вы увидите каменную ограду, где складывают сплавленные по реке бревна. Днем там любит играть окрестная детвора. Там можно найти укромный закуток, защищенный от ветра. Сама я работаю по найму у владельца соляных промыслов, а живу вон в той дубовой роще. К ночи могу принести вам соломки и чем укрыться.

Госпожа решила послушать, что говорит женщина, и подошла поближе:

— Вот счастье, повезло нам на доброго человека. Заночуем здесь, как вы советуете. А если одолжите немного соломы и какое-нибудь одеяльце, будем вам очень благодарны. Лишь бы уложить детей.

Женщина пообещала и пошла в сторону рощи. А путники повернули к мосту. У моста Огэ через реку Аракава действительно была выставлена табличка с только что обнародованным указом правителя.

Если и впрямь появились разбойники, надо же их ловить, а не запрещать ночлег странникам и не обрекать их мыкаться по дорогам. Иначе не будет порядка. Но указ правителя обсуждать не полагается. И госпожа не обсуждала, только сетовала на судьбу, забросившую ее с детьми в эти края.

От моста пролегала тропинка к воде, где жители стирали белье. Спустившись по ней, путники вышли к каменной изгороди, за которой находился склад бревен. Любознательный мальчик отважно шагал впереди. Обойдя склад, они обнаружили выложенное из бревен некое подобие пещеры. Мальчик сразу же залез в нее, в самый ее конец, и позвал сестру.

— Подождите! — сказала служанка, сняла со спины котомку и достала из нее какую-то одежду, чтобы постелить на бревна. Как только госпожа устроилась на этой подстилке, дети прильнули к ней с обеих сторон.

С тех пор, как они покинули родной дом в Синобугори провинции Ивасиро, им доводилось ночевать и похуже, правда, у них всегда была крыша над головой. Но нужда приучит ко всему, так что они особенно не отчаивались. Вслед за одежкой служанка вытащила из котомки припасенную на первое время еду.

— Огня разводить не будем, чтобы не привлекать к себе внимания. Сейчас я схожу попрошу кипяточку у хозяина соляных промыслов. Может, заодно раздобуду соломы и одеяло. — Заботливая служанка ушла. Дети с аппетитом ели рисовые колобки и сушеные фрукты.

Вскоре совсем близко послышались шаги.

— Убатакэ, это ты? — окликнула госпожа, хотя и сомневалась, что служанка успела так быстро вернуться.

И действительно, это оказалась не Убатакэ, а мужчина лет сорока, необычайно тощий: кожа да кости — с четками на запястье. Лицо, словно у заводной куклы, расплылось в улыбке. Он бесцеремонно, словно в собственный дом, прошел в укрытие, где приютилась женщина с детьми, и присел рядом с ними. Дети взирали на него с любопытством, и уж, конечно, им не могло прийти в голову, что это разбойник.

— Меня зовут Ямаока Таю, я моряк, — представился мужчина. — Последнее время в округе объявились охотники за людьми. Изловить злоумышленников власти не могут, а потому запретили пускать странствующий люд на ночлег. Мне жалко этих бедолаг, и я стараюсь им помочь. К счастью, мой дом находится в стороне от дороги, так что никто не узнает, если кто-то у меня заночует. Иногда я специально обхожу лес, заглядываю под мост и забираю к себе тех, кто коротает ночь под открытым небом. Ваши ребятишки, вижу, пробавляются сладким. Ну, разве же это еда, только зубы портить. Ничего изысканного у меня, конечно, тоже нет, но бататовой кашей накормлю. Пойдемте ко мне, не стесняйтесь.

Нельзя сказать, чтобы он особенно настаивал, но слова его звучали убедительно, а доброта подкупала, — подумать только, из милосердия человек готов даже нарушить указ.

— Ваше приглашение заманчиво, — сказала госпожа. — Но из-за нас вы рискуете навлечь на себя неприятности. Правда, покормить детей хотя бы кашей и уложить на ночь под крышей — это ли не доброе дело! Оно вам непременно зачтется в будущей жизни.

— Вы истинно мудрая дама, — заключил Ямаока Таю. — Так не будем терять время, идемте.

Госпожа, тем не менее, колебалась:

— Вы не могли бы немного подождать? — робко спросила она. — Совестно вас затруднять, но дело в том, что с нами есть еще один человек.

Ямаока насторожился:

— Кто же это? Женщина? Мужчина?

— Наша служанка, приставленная к детям. Она отлучилась за кипятком и должна вот-вот вернуться.

— Ах, служанка! Ну что же, подождем. — За напускным добродушием Ямаоки Таю скрывалась радость.

* * *

Бухта Наоэ. Солнце еще прячется за горой Ёнэяма, темно-синяя вода окутана легким туманом Ямаока Таю заботливо рассаживает четверых путников и отталкивает лодку от берега.

* * *

Накануне, дождавшись возвращения служанки Убатакэ, принесшей кипятку в щербатом кувшине, Ямаока Таю повел всех к себе в дом. Таю не понравился Убатакэ, и она сразу же насторожилась.

Между тем Таю повел их в сторону от главной дороги, где густо росли сосны. В доме, крытом соломой, он накормил их бататовой кашей, а потом стал расспрашивать, куда и откуда они держат путь. Когда умаявшиеся за день дети уснули, гостеприимный хозяин долго еще беседовал с их матерью у тусклого светильника.

— Сама я из Ивасиро, — рассказывала госпожа. — Мой муж уехал в Цукуси и не вернулся. Вот и пришлось мне взять детей и отправиться на розыски. Убатакэ нянчила мою дочку с первого дня ее появления на свет, она совсем одинока и потому согласилась разделить с нами тяготы дальнего странствия. Путь предстоит далекий, а мы пока прошли всего ничего. Как добираться дальше — ума не приложу, — по суше ли, по воде? Вы — моряк, наверно, вам случалось плавать и в дальние края. Подскажите, пожалуйста, как лучше нам поступить, — просила она.

С уверенностью, не подлежащей ни малейшему сомнению, Таю решительно советовал добираться морем. Если, мол, они отправятся сухопутным путем, то уже на границе с соседней провинцией Эттю им встретится препятствие — отвесный скалистый берег. К тому же там всегда сильный прибой, и путникам приходится пробираться по узенькой тропке, забираться в расщелины скал и ждать там, пока схлынет волна. Тропинка с такими крутыми изгибами, что вы будете постоянно терять друг друга из виду, за выступами скал вы не будете видеть детей, а дети — вас. По горам идти тоже опасно: один неосторожный шаг, и можно сорваться в пропасть. Дорога в Цукуси очень нелегка.

Куда спокойнее добираться морем. Если найти надежного морехода, он благополучно доставит вас хоть за сто, хоть за тысячу ри^16. Сам-то я в Западные провинции не хожу, но у меня есть надежные знакомые, с которыми я могу вас свести. Давайте прямо завтра с утра и отправимся.

Ночью Таю разбудил своих постояльцев, и они еще затемно вышли из дома. Госпожа стала развязывать мешочек с деньгами, чтобы уплатить за ночлег, но Таю отказался: ничего, мол, не надо, что же касается кошелька с деньгами, то он изъявил готовность взять его на хранение. Мол, ценности всегда полагается сдавать хозяину гостиницы, а на корабле — капитану.

Воспользовавшись гостеприимством Ямаоки Таю, госпожа считала своим долгом советоваться с ним по всякому поводу. Она была бесконечно благодарна за предоставленный им кров. Еще бы! Он приютил их, преступив тем самым даже закон. Конечно, полностью довериться ему она не могла, но он говорил так твердо и убедительно, что не послушаться его было просто невозможно. Но в то же время в нем было что-то настораживающее, и все-таки госпожа не проявила должной осторожности.

Госпожа садилась в лодку Ямаоки Таю с ощущением неизбежности. Дети зачарованно смотрели на синюю гладь воды, все им было в диковинку. Только Убатакэ по-прежнему не покидало тревожное чувство.

Вскоре, как уже говорилось выше, Ямаока Таю отдал швартовы. Шестом оттолкнулся от берега, и лодка плавно заскользила по воде.

Сначала Таю греб вдоль берега к югу — по направлению к провинции Эттю. Туман постепенно рассеялся, вода искрилась на солнце. Скалистый берег был абсолютно безлюден, волны ударялись о скалы, колыхали зеленые и бурые водоросли. Внезапно из-за скалы показались две лодки и направились в их сторону. Еще издали находившиеся в них люди окликнули Таю:

— Ну, как? Есть?

Таю поднял вверх правую руку с растопыренными пальцами, один из которых был загнут, что означало: у меня в лодке четверо. Вскоре лодка Таю уже стояла борт в борт с подоспевшими двумя.

Хозяин одной из этих двух лодок Миядзаки Сабуро, родом из Миядзаки провинции Эттю, выставил вперед ладонь левой руки, что должно было означать сумму в пять каммон^17. Пальцы правой руки условно обозначали количество товара.

— Смотри сюда! — крикнул второй лодочник. Сначала он показал всю ладонь левой руки, затем сжал ее в кулак, потом снова разжал и выставил только один указательный палец. Таким образом, этот лодочник по имени Садо Дзиро предложил шесть каммон.

— Негодяй, не сбивай цену! — заорал Миядзаки.

— А почему ты лезешь вперед! — Садо вцепился в него, лодка накренилась, зачерпывая бортами воду. Таю смотрел на них с усмешкой.

— Не суетитесь! Никто не останется с пустыми руками. Чтобы пассажирам не было тесно, я поделю их поровну между вами. Расчет по последней ставке.

Находившимся в его лодке путникам он велел попарно переходить в другие лодки, обе-де пойдут на запад; вместе же плыть нельзя, во избежание перегруза. Дети пересели в лодку к Миядзаки, их мать и Убатакэ — к Садо. Оба лодочника вложили в протянутую руку Таю по связке монет.

Потянув госпожу за рукав, Убатакэ напомнила, чтобы та не забыла взять у Таю свой мешочек с деньгами, но тот проворно оттолкнул свою опустевшую лодку, взмахнул веслами и был таков.

— Прощайте! Я свое дело сделал, теперь вы в надежных руках. Желаю здравствовать!

— Вы, конечно, пойдете рядом, поскольку нам всем в одно место, — обратилась госпожа к Садо. Тот переглянулся с Миядзаки, и оба рассмеялись.

— Как говорит бонза из храма Рэнгэбудзи^18, все лодки, в которых мы плывем, суть ладьи Будды. Все причалим к одному берегу.

Далее гребли молча. Садо Дзиро держал курс на север, Миядзаки Сабуро — на юг. Мать и дети окликали друг друга, но дистанция между ними все увеличивалась и увеличивалась. Обезумевшая от отчаяния мать посылала вдогонку детям свои последние наставления:

— О горе, нас разлучают. Андзю, храни амулет святого Дзидзо-самы^19: Дзусио, береги подаренный отцом меч! Держитесь друг за друга.

Девочку звали Андзю, ее брата — Дзусио.

Дети взывали к матери, но голосов уже не было слышно. Можно лишь было видеть их раскрытые, как у птенцов, рты.

Убатакэ без конца повторяла, обращаясь к Садо Дзиро:

— Как же так, господин капитан? — Но он не обращал никакого внимания, и тогда Убатакэ вцепилась в его похожую на сосновый ствол ногу. — Господин капитан, что же это получается? Нас разлучают с барышней и молодым барином. Моя госпожа этого не перенесет. Смилуйтесь, гребите в ту сторону! Ради всего святого!

— Замолчи! — гаркнул Садо и пнул ее ногой. Убатакэ упала, ее длинные волосы разметались по дну лодки.

— Это пережить невозможно! Простите меня, госпожа! — с этими словами Убатакэ бросилась в море.

— Стой! — Лодочник пытался ухватить ее за платье, но было поздно.

Сняв с себя накидку, госпожа протянула ее Садо:

— Вещь недорогая, но пусть что-то останется вам за услуги. Мне больше уже ничего не понадобится. — Она поднялась, готовая последовать за Убатакэ, однако на этот раз Садо изловчился и, схватив ее за волосы, опрокинул навзничь.

— Ах ты, мерзавка! Думаешь, я дам тебе умереть! Ты слишком дорого стоишь! — Садо Дзиро плотно связал ее морским канатом и стал грести дальше на север.

Тем временем дети не переставали звать мать, а Миядзаки Сабуро упорно держал курс на юг.

— Хватит орать, вас услышат разве что рыбы на дне. Дамочки же, поди, уже на острове Садо, гоняют там птиц с просяных полей.

Прижавшись друг к другу, Андзю и Дзусио безутешно плакали. Они лишились дома, скитались по дорогам, но рядом с матерью они чувствовали себя защищенными от невзгод.

И вот сейчас на них обрушилось непоправимое горе. Дети пребывали в полной растерянности, хотя вряд ли сознавали, что отныне вся их жизнь окончательно рухнула.

В полдень Миядзаки вытащил рисовые колобки и принялся за еду. Дал по штуке Андзю и Дзусио. Дети держали в руках колобки, смотрели друг на друга и по-прежнему заливались слезами. Так, со слезами на глазах, и заснули. Миядзаки прикрыл их рогожей.

Много рассветов и закатов встретили они в пути. Побывали в разных местах: Эттю, Наго, Этидзэн, Вакаса; всюду Миядзаки пытался их продать, но покупателей не находилось — уж слишком слабыми и тщедушными были дети. Однажды подвернулся какой-то покупатель, но они с Миядзаки не сошлись в цене.

Миядзаки изрядно надоело мотаться со своим “товаром”, и он срывал злость на детях:

— Да перестанете вы наконец реветь? — кричал он, а порой даже и поколачивал бедняжек.

Вдоволь намотавшись по побережью, Миядзаки остановился наконец в бухте Юра провинции Танго. Рядом, в селении Исиура, жил знаменитый на всю округу богач, которого все называли “Хозяин Сансё”. Его владения были несметны: на полях выращивали рис и пшеницу, в горах охотились на зверя, в море ловили рыбу. Здесь разводили шелковичных червей и ткали ткани, а ремесленники изготовляли самые разнообразные предметы из металла, дерева и глины. Сансё покупал любых работников, всех подряд, без разбора. Когда Миядзаки нигде не удавалось сбыть свой товар, он привозил его сюда.

Прямо на берегу человек хозяина Сансё моментально купил у него детей за семь каммон. Спрятав деньги за пазуху, Миядзаки Сабуро вздохнул с облегчением. Наконец-то избавился! — И, не теряя времени, отправился в кабак.

* * *

Большой дом хозяина покоился на толстых сваях — не взять человеку в обхват. Посреди просторной залы пылал очаг с древесным углем. Хозяин Сансё восседал у огня на трех положенных одна на другую подушках.

По бокам у него, словно стражи, сидели сыновья — Дзиро и Сабуро. Всего у Сансё было три сына, но старший — Таро — в шестнадцать лет ушел из дома, после того, как у него на глазах отец собственноручно клеймил беглых рабов каленым железом. Это было девятнадцать лет назад, и все эти долгие годы о сыне не было ни слуху ни духу.

Надсмотрщик привел Андзю и Дзусио к Хозяину Сансё, велел поклониться. Дети будто бы и не слышали приказания, они с удивлением разглядывали Хозяина. В нынешнем году ему стукнуло шестьдесят. Широкий лоб, тяжелый подбородок, волосы на голове и борода изрядно тронуты сединой. Лицо красное, словно выкрашенное киноварью. Дети не то чтобы испугались его, просто они никогда не видели ничего подобного.

— Вот это и есть твое новое приобретение? — спросил Хозяин. — Хлипкие какие-то, бледные, так и светятся насквозь. Просто не представляю себе, какая от них может быть польза?

— Обрати внимание, отец, — вступил в разговор младший сын Хозяина — Сабуро. — Им велели поклониться, а они и не подумали. Как зовут, не говорят. От горшка два вершка, а упрямства хоть отбавляй. Мальчишку надо определить на хворост, а ее — на соляные промыслы.

Надсмотрщик не преминул поддакнуть:

— Действительно, имен своих они не назвали. Хозяин засмеялся:

— Глупые еще, назовем их сами. Девочка пусть будет Синобугуса, а мальчик — Васурэгуса^20. Синобугусу пошлем черпать из моря соленую воду, три бочонка в день. А Васурэгуса пусть отправляется в горы, будет там рубить хворост по три вязанки в день. Задание легкое, с учетом их слабости.

— Ты слишком добрый, отец, — заметил Сабуро и, обращаясь к надсмотрщику, приказал: — Уведи их и выдай все необходимое для работы.

Надсмотрщик отвел детей в лачугу, где обычно селили новичков. Андзю он дал бочонок и черпак, Дзусио — резак и корзину и, кроме того, каждому по коробочке, с которыми они должны ходить за едой. Лачуга стояла на отшибе, в стороне от других строений. В ней не было ни света, ни отопления. И постели тоже никакой не было, единственное же одеяло оказалось таким грязным, что его было страшно взять в руки. Дзусио удалось отыскать рогожку возле хижины. Дети укрылись ею, как тогда в лодке, и заснули друг подле друга.

Наутро Дзусио взял коробочки и, следуя указанию надсмотрщика, отправился на кухню за едой. На крышах, на рассыпанной по земле соломе лежал иней. Коридор, ведущий к кухне, был уже битком набит народом. Оказывается, мужчинам и женщинам пищу раздавали в разных местах. Дзусио же этого не знал, поэтому его отругали и велели впредь каждому являться самому, но на сей раз все-таки отпустили две порции рису и кипяток. Рис оказался сваренным с солью.

За завтраком брат и сестра обсудили свое положение и решили: раз уж попали в неволю, надо покориться судьбе. И пошли — Андзю черпать воду, а Дзусио — рубить хворост.

* * *

Брат и сестра вместе дошли до ворот в ограде, окружавшей усадьбу Сансё, а затем разошлись в разные стороны.

Дзусио было велено рубить хворост в отрогах горы Юра. Он обогнул сизые скалы и вышел к участку, поросшему смешанным лесом. Огляделся по сторонам. Поблизости не было ни души. А как приступить к делу — он не знал. Сел он на землю, усыпанную покрытой инеем листвой, пригорюнился. Потом заставил себя подняться, срубил кое-как несколько веток, и поранил палец. Снова присел. Холод пронизывал его до костей; при мысли, что сестре на морском ветру, верно, еще холоднее, он содрогнулся от ужаса и горько заплакал.

Когда солнце поднялось уже высоко, на горной тропе показался еще один дровосек с вязанкой за спиной.

— Ты тоже работаешь на Хозяина Сансё? — спросил он Дзусио.— Сколько же ты успеешь за день?

— Мне велено нарубить три вязанки, но у меня ничего не получается,— честно признался Дзусио.

— Если требуется три, то две лучше заготовить до обеда. Давай я тебе подсоблю. — Дровосек сбросил свою ношу и сноровисто нарубил целую охапку. Дзусио воспрянул духом и потом уже в течение дня, хоть и не без труда, все-таки осилил еще две вязанки.

Что касается Андзю, то она пошла, как ей было велено, вдоль реки на север и спустилась к морю, где работали черпальщицы. Собравшись с духом, она опустила черпак в воду, но не удержала, его подхватило волной и понесло прочь. К счастью, работавшая по соседству девушка ловко поймала его.

— Так у тебя ничего не выйдет, — сказала она, подойдя к Андзю. — Посмотри, как надо с ним управляться. Берешь ковш в правую руку, а бочонок держишь вот так в левой. — И она быстро начерпала целую меру.

— Спасибо тебе, — сказала Андзю. — Теперь я, наверное, справлюсь и сама. — Так началась ее работа на соляных промыслах.

Девушке понравилась простодушная Андзю. В полдень они вместе перекусили, рассказали друг другу о себе и поклялись быть как сестры. Девушку звали Исэ-но Кохаги, она попала сюда из Футамигауры.

К концу дня Андзю сдала положенные три меры соленой воды, а Дзусио — три вязанки хвороста, обоих выручила людская доброта.

День за днем сестра черпала воду, брат рубил хворост. Оба постоянно думали друг о друге и с нетерпением ждали вечера. Сидя впотьмах в своей холодной лачуге, они вспоминали отца, который теперь где-то в Цукуси, и маму, которую разлучили с ними и увезли на остров. Вспоминали и горько плакали.

Так прошло десять дней, а на одиннадцатый им велели освободить лачугу. Бедняги должны были поселиться отдельно: Андзю — в женском бараке, Дзусио — в мужском. Однако дети воспротивились и заявили, что скорее умрут, чем расстанутся. Надсмотрщику ничего не оставалось, как доложить Хозяину, и тот вспылил:

— Это еще что за новости! Переселить, и точка! Надсмотрщик отправился было выполнять указание Хозяина, но Дзиро остановил его:

— Отец, конечно, прав, нужно бы их расселить. Только с этих дурней все может статься, не ровен час, наложат на себя руки. Конечно, проку от них мало, но все же терять рабочую силу жаль. Я постараюсь как-нибудь это дело уладить.

— Ну, так и быть, делай как знаешь,— согласился Сансё, — лишь бы не остаться внакладе.

Дзиро велел соорудить у третьей калитки лачужку, куда и поселил брата с сестрой.

Однажды вечером дети, как обычно, говорили о родителях, а проходивший мимо Дзиро — он имел обыкновение прогуливаться по усадьбе, проверять, не нарушается ли установленный порядок, в сохранности ли хозяйское добро, не притесняют ли сильные слабых, —услышал их разговор и заглянул к ним в лачугу:

— Ваша тоска по родителям понятна, но остров Садо далеко, а Цукуси еще дальше. Такие путешествия не для малолеток. Вот станете взрослыми, тогда и отыщете отца с матерью.

Прошло некоторое время, и снова в один из вечеров, когда они, по обыкновению, предавались воспоминаниям о родителях, их разговор был услышан, на сей раз Сабуро — он бродил по окрестностям с луком и стрелами в поисках дичи.

В тот вечер дети обдумывали, с чего им начать поиски родителей, и Сабуро появился как раз в тот момент, когда Андзю говорила:

— Пока мы станем взрослыми и сможем одни пуститься в дальний путь, пройдет несколько лет. Надо что-нибудь придумать сейчас. Но вдвоем отсюда не убежать, это ясно. Уходить надо тебе одному и пробираться в Цукуси. Разыщешь там отца, спросишь у него, что нам делать дальше. А потом отправишься на остров Садо искать маму. Обо мне не беспокойся.

Сабуро вне себя от гнева, как был с луком и стрелами, ворвался в лачугу.

— Значит, надумали бежать? Но, знайте, у нас существует закон; беглецов клеймят каленым железом. А оно кусается больно.

Дети побелели от страха.

— Да мы просто так болтаем, — стала оправдываться Андзю. — Разве братик может один пуститься в такой дальний путь! Мы тоскуем по отцу с мамой, вот и тешим себя всякими небылицами. Раньше мы говорили друг другу: давай превратимся в птиц и полетим искать родителей. Вот так каждый день и придумывали что-нибудь новенькое.

— Сестра говорит правду, — живо подхватил Дзусио. — Мы скучаем, вот и утешаемся разными мечтами.

Сабуро грозно посмотрел на них и изрек:

— Ладно, будем считать, что это мечты. Но запомните: я слышал, о чем вы говорили.

* * *

Страшные кошмары мучили в ту ночь детей. Не успели они заснуть, как им привиделся сон, будто сначала они услышали неясный шум, а потом в тусклом свете коптилки увидели стоящего возле них Сабуро. Он грубо схватил их за руки, поволок во двор и дальше по устланной досками дороге, по которой они шли в тот первый день к хозяину. И будто так же светила луна. И, как тогда, они поднялись на три ступеньки, пошли по галерее. Потом они долго-долго ходили по каким-то длинным коридорам и, наконец, оказались в огромной зале, битком набитой незнакомым людом. Сабуро схватил их и повел к очагу с пылающими углями.

Дети молили Сабуро о пощаде, но тот оставался глух к их мольбам.

У пылающего очага, как и в тот день, на подушках восседал Хозяин Сансё. Огненные блики падали на его багровое лицо, и, казалось, весь он был объят пламенем. Тут Сабуро вытащил из очага щипцы и держал их, пока раскаленное добела железо начало чернеть. Тогда он притянул к себе Андзю и хотел выжечь ей на лице клеймо. Дзусио тем временем пытался вырваться из рук Сабуро, и тот, бросив его на пол, прижал коленом.

Теперь Сабуро удается изловчиться, он выжигает щипцами на лбу Андзю крест. От ее душераздирающего крика содрогаются стены залы.

Потом настает черед Дзусио. Сабуро выжигает и у него на лбу крест. Затем рыдающих детей Сабуро сгребает в охапку, выводит из дома и, стоя на верхней ступеньке лестницы, изо всех сил бросает на мерзлую землю. От боли и пережитого ужаса они теряют сознание.

Потом каким-то неведомым образом, как бывает только во сне, они оказываются снова в своей хибарке и без сил валятся в постели.

И вдруг до Андзю доносится голос Дзусио:

“Сестрица, где у нас образ Дзидзо-самы?” Андзю поднимается, отыскивает свой нательный мешочек. Развязав дрожащими руками шнурок, она достает амулет и кладет его к изголовью. Брат и сестра опускаются перед ним на колени, и сразу же боль в голове понемногу стихает. Они проводят ладонями по лбу — к своему удивлению, никаких следов от раскаленного железа они не обнаруживают. И пробуждаются.

Стали сестра с братом наперебой рассказывать друг другу свои сны. Оказалось: в ту ночь им привиделось одно и то же. Теперь уже наяву Андзю достала свой амулет, и они преклонили колена. На образе Дзидзо-самы по обе стороны от священной точки между бровями они увидели два крестообразных шрама, которых прежде там не было.

С той поры, как Сабуро подслушал разговор детей и им привиделся такой страшный сон, Андзю заметно переменилась. На лбу у нее залегла морщина, взгляд сделался каким-то отрешенным Она ходила мрачная и почти ни с кем не разговаривала.

Прежде, бывало, возвращаясь с соляного промысла, она с нетерпением поджидала брата, их беседам не было конца. Теперь же в лачуге воцарилось молчание.

Дзусио недоумевал:

— Что с тобою, сестрица?

— Ничего, все в порядке, — отвечала та с вымученной улыбкой.

Внешне как будто бы все оставалось по-прежнему. Но Дзусио, привыкший всегда находить в сестре утешение, чувствовал происшедшую в ней перемену. Теперь ему не с кем было поделиться своими сомнениями, он пребывал в постоянной тревоге.

Между тем близился конец года, часто шел снег, а поэтому вся работа переместилась под крыши. Андзю пряла пряжу, Дзусио колотил солому. Работа Дзусио особых навыков не требовала, не то что у Андзю. Вечерами к ним частенько наведывалась Кохаги, чтобы помочь Андзю. Переменившаяся не только к брату, Андзю и с Кохаги почти все время молчала, а порой встречала подругу и вовсе неприветливо. Но та словно бы ничего не замечала и продолжала относиться к Андзю с прежней симпатией.

Усадьбу Хозяина Сансё украсили новогодние сосны. Особой пышностью празднование Нового года в здешних местах не отличалось. Женщины и дети — домочадцы Хозяина Сансё — почти никогда не появлялись на людях, большую часть жизни они пребывали во внутренних покоях. Словом, новогоднего оживления не ощущалось. Лишь веселились в своих жилищах подвыпившие работники. В обычное время малейшее веселье тотчас пресекалось, но по случаю праздника контроль за порядком был ослаблен. В результате порой возникали даже кровавые стычки, но и они в такое время сходили с рук. Случались даже убийства.

С приходом Кохаги мрачное жилище сестры и брата на время озарялось светом, становилось немного веселее. Иногда даже на лице Андзю проглядывала слабая улыбка.

Миновали три праздничных дня, и вновь закипела работа. Андзю пряла пряжу, Дзусио колотил солому. Уже приноровившаяся к прялке Андзю вполне справлялась без посторонней помощи, монотонное жужжание прялки как будто действовало на нее успокаивающе. Но Кохаги приходила по-прежнему, что особенно радовало Дзусио, так как в последнее время никакой разговор с сестрой не клеился.

День ото дня становилось теплее, кое-где появилась свежая травка. Однажды было объявлено, что отныне все работы переносятся на свежий воздух. В связи с этим Дзиро обходил усадьбу. Заглянул он и в лачугу, где жили сестра с братом.

— Ну как, вы готовы к делу? Надсмотрщик говорит, что много больных, вот я и хожу — сам проверяю.

Дзусио собрался было ответить, но Андзю его опередила:

— У меня большая просьба. Хотелось бы работать вместе с братом. Окажите милость, разрешите мне тоже рубить хворост — Обычно бледная Андзю порозовела, в глазах у нее появился блеск. Дзусио не переставал удивляться: почему же сестра никогда не говорила ему ничего подобного? — Разрешите работать в горах, пожалуйста, очень прошу, — умоляла Андзю.

Дзиро был озадачен. Как ему поступить? Ведь отец всегда сам определяет, кого поставить на какую работу. Но Синобугуса так просит, так просит, рискну-ка сам решить.

— Ладно, — сказал он. — Не страдай, переведем тебя на хворост. Я рад, что вы благополучно перезимовали.

Как только ушел Дзиро, Дзусио подскочил к сестре.

— Как хорошо, что мы будем теперь вместе. Почему же ты раньше мне ничего не говорила?

— Я придумала это сию минуту, когда он пришел.

— Как странно! — задумчиво проговорил Дзусио. Вскоре явился надзиратель и, передавая Андзю резак и корзину, сказал:

— Синобугуса-сан! Отныне ты будешь рубить хворост, вот тебе новое снаряжение. А черпак и бочонок я заберу.

— Спасибо вам, — сказала Андзю. — Извините, что причинила вам хлопоты.

Надсмотрщик взял черпак и бочонок, однако уходить не спешил. Его озабоченная улыбка свидетельствовала о том, что он желает еще что-то выяснить. Приказы семейства Сансё были для него подобны воле самих богов. Они исполнялись им безоговорочно, даже если были жестоки и безжалостны. По натуре же он был человек мягкий и предпочитал, чтобы все шло гладко и никто не обижался. Озабоченная улыбка сейчас означала, что ему предстоит нечто неприятное.

— Тут вот еще что, — начал он слегка неуверенно. — Господин Дзиро просил Хозяина отрядить тебя на дрова. А господин Сабуро при этом заметил: раз, мол, на дрова, значит, надо числить ее среди мальчиков. Хозяин рассмеялся и приказал остричь тебе волосы.

Дзусио забеспокоился, на глаза у него навернулись слезы. Андзю же, казалось, это нисколько не огорчило.

— Правильно. Режьте мне волосы вот хоть этим резаком. — И она подставила голову. В мгновение ока она лишилась своих длинных блестящих волос.

Наутро с корзинами за спиной и резаками у пояса дети вышли из дома. С тех пор, как они оказались в хозяйстве Сансё, им впервые довелось шагать рядом, взявшись за руки. Дзусио не понимал замысла сестры, но заподозрил что-то неладное. Он еще накануне допытывался, что заставило ее пойти на этот шаг, но та словно бы не понимала, о чем ее спрашивают. Когда они пришли к подножию гор, Дзусио не выдержал:

— Вот мы вместе, я держу тебя за руку, казалось бы, надо радоваться, но на душе у меня неспокойно. И эта твоя изуродованная голова! Что ты задумала? Почему от меня скрываешь? Скажи же, в чем дело?

Андзю, как и вчера, выглядела успокоенной, ее большие глаза сияли. Она ничего не ответила, лишь крепче сжала его руку. У подножия горы было болото, обрамленное сухим, прошлогодним камышом. На обочине дороги среди жухлой травы уже проглядывали зеленые ростки. Брат с сестрой обогнули болото справа и стали подниматься по горной тропинке вверх. Вскоре они набрели на родничок и по отходящей от него тропинке зашагали дальше. Солнце освещало отвесные скалы, в их расщелинах Андзю приметила цветущие фиалки.

— Смотри, уже весна!

Дзусио молча кивнул. Замкнутость сестры обижала его; все его вопросы оставались без ответа.

Наконец они дошли до площадки, где он работал прошлой осенью.

— Давай рубить здесь, — сказал Дзусио, но Андзю продолжала подниматься выше, и волей-неволей ему пришлось следовать за сестрой. Они шли довольно долго по крутым склонам, густо поросшим лесом. Наконец Андзю остановилась на вершине горы, откуда открывался широкий обзор местности. А вот и река Окумо, впадающая в бухту Юра. На противоположном ее берегу, на горе Накаяма, среди деревьев виднеется храм.

— Дзусио, взгляни туда. Знаю, что ты сердишься на меня, считаешь, что я что-то скрываю от тебя. Сейчас ты все поймешь. Только слушай меня внимательно. Никакого хвороста мы рубить не будем. Кохаги подробно описала мне весь путь до своего дома в провинции Исэ. За той вон горой Накаяма совсем близко будет столичный город Киото. Сразу до Цукуси отсюда не добраться, равно как и до острова Садо, но в столицу попасть можно. Когда мы отправились в Цукуси с мамой, нам не повезло — мы попали в руки злодеев. Может быть, к тебе судьба будет более милостивой и убережет от всяких напастей. Наберись духу и уходи, курс держи на Киото. С божьей помощью ты встретишь добрых людей, они помогут добраться до Цукуси и разыскать отца. Потом ты найдешь имаму. Резак с корзиной оставь, возьми с собой только коробочку риса.

Дзусио слушал сестру, заливаясь слезами.

— А как же ты, Андзю?

— Обо мне не беспокойся, считай, что я всегда с тобой рядом. Когда отыщешь отца с мамой, вернешься за мной.

— Если я убегу, тебя могут жестоко наказать. — Дзусио вспомнил страшный сон, который привиделся им обоим.

— Как-нибудь обойдется, не думай об этом. Не станут же они убивать работницу, за которую плачены деньги. В крайнем случае, меня могут заставить работать за двоих. Ну что же, на той делянке, где ты работал в прошлом году, можно нарубить много хвороста. Не получится шесть вязанок, получится четыре или пять. Сейчас пойдем туда, оставим резаки с корзинами, а потом я провожу тебя. — И она пошла.

Дзусио ничего не оставалось, как последовать за ней. Ведь Андзю исполнилось уже пятнадцать, а ему только тринадцать. Она была старшей, и противиться ее воле он не смел.

На делянке, где они оставили свои корзины и резаки, Андзю достала из-за пазухи амулет и, передавая его брату, сказала:

— Ты знаешь, как я им дорожу. Храни же его до нашей встречи, как и свой верный меч.

— А как же ты без него, Андзю?

— Тебе он нужнее, в дороге путника подстерегает много опасностей. За тобой сразу же отправят погоню. Поэтому будь осторожен, старайся не привлекать к себе внимания. А чтобы не заблудиться, придерживайся реки, мы с тобой ее видели сверху. Дойдешь до Ваэ и переправишься на тот берег. Там до Накаямы уже рукой подать. А когда придешь к храму, попросишь там убежища.

— Ты думаешь, настоятель меня пустит?

— Надеюсь, он спрячет тебя.

— Твой план, кажется, подсказали сами боги. Я исполню все, как ты велишь.

— Молодец, ты меня понял. Бонза изъявит милость и укроет тебя в храме.

— Я тоже начинаю в это верить. Доберусь до столицы, потом отыщу отца с мамой и вернусь за тобой. — Глаза Дзусио, как и у сестры, засветились надеждой.

— Не будем медлить, я провожу тебя.

Они бодро зашагали вперед. Твердая уверенность Андзю в успешном осуществлении задуманного передалась и Дзусио. Проходя мимо родника, Андзю достала деревянную чашку и зачерпнула прохладной водицы.

— Давай разопьем прощальную чашу, — сказала она, сделала глоток и передала чашку брату. Дзусио выпил до дна.

— Береги себя, сестра. А я доберусь до Накаямы так, что никто меня не увидит. — Дзусио одним махом спрыгнул с тропинки на дорогу и зашагал по краю болота к реке Окумо. Андзю же осталась стоять у родника и неотрывно смотрела ему вслед. Он то исчезал в густых зарослях сосен, то показывался вновь, и постепенно его фигурка становилась все меньше и меньше. Солнце приближалось к зениту, но она не пошла больше в горы. К счастью, вокруг не было ни души, и никто не видел ее пребывающей в праздности.

Позже поисковый отряд, посланный Хозяином Сансё, обнаружил на краю болота маленькие дзори, принадлежавшие Андзю.

* * *

В полночь у главных ворот храма Кокубудзи в Накаяме появились люди с факелами, предводительствуемые сыном Хозяина Сансё — Сабуро, вооруженным алебардой с белой рукояткой.

— Я прибыл из Исиуры, из дома Хозяина Сансё, — громко возгласил он. — От нас убежал один работник. Укрыться, кроме как в вашем храме, ему негде. Просим вернуть нам беглеца.

— Верните, верните! — вторили люди с факелами. От ворот к главному зданию пролегала дорожка, мощенная каменными плитами. Справа во всю ее длину теснились подручные Сабуро, потрясая горящими факелами. Разбуженные шумом, несколько монахов, живущих на территории храма, покинули свои кельи и вышли узнать, что случилось.

Большинство монахов полагало, что во избежание неприятностей ворота вообще лучше не открывать. Отворить их распорядился старший бонза Донмё-рисси^22.

Само же здание храма, перед которым буйствовал Сабуро, оставалось на запоре, а внутри его царила полная тишина. Подойдя к храму вплотную, Сабуро продолжал повторять свое требование. Его свита вела себя вызывающе, бесцеремонно требовала встречи с настоятелем и отпускала ехидные замечания.

Вдруг двери храма тихо отворились. На пороге появился сам Донмё-рисси в простой монашеской рясе без всяких регалий. Это был крепкий рослый человек с твердым лицом и черными еще бровями, — ему совсем недавно исполнилось пятьдесят. Настоятель заговорил тихим голосом. Сам его облик подействовал на людей Сабуро завораживающе, они мгновенно смолкли, так что тихий спокойный голос был слышен всем.

— Итак, вы ищете беглеца. Да будет вам известно, что никому не дозволено ночевать в храме. Мне же ничего не ведомо о беглеце, значит, его здесь нет.

Теперь я скажу вам вот что. Вы явились сюда среди ночи с оружием в руках и потребовали открыть ворота. Мы открыли, полагая, что на нашу страну совершено нашествие или случился бунт. Оказывается, вы ищете сбежавшего работника. Да будет вам известно, что наш монастырь основан по высочайшему велению государя, о чем извещает висящая у входа в храм табличка с собственноручной высочайшей подписью, а в семиярусной пагоде хранится написанная императором золотая грамота^23. Тех, кто осмеливается устраивать беспорядки в подобном месте, правитель провинции жестоко карает. А если об этом станет известно в нашем головном храме Тодайдзи, то могут вмешаться и столичные власти.. Мой вам совет: побыстрее удаляйтесь отсюда. Я не устрашаю вас, но говорю все это для вашего же блага. — И двери снова неслышно закрылись.

Сабуро вне себя от бешенства некоторое время продолжал взирать на дверь, только что захлопнувшуюся перед самым его носом, однако врываться в храм силой все-таки не посмел. Его подручные стали перешептываться между собой, их шепот был подобен шелесту древесной листвы на ветру. Неожиданно невесть откуда послышался голос:

— А не мальчишку ли вы разыскиваете, лет двенадцати? Такого я видал. — Сабуро в изумлении оглянулся. Перед ним был пожилой человек, примерно в возрасте его отца, смотритель храмовой звонницы. — Мальчишку я приметил днём с колокольной башни, он прошел вдоль нашей ограды в южном направлении. Вид у него довольно тщедушный, но шагал бодро. Теперь уж, поди, далеко.

— Это он самый. Далеко ли может уйти за полдня мальчишка... За мной! — крикнул Сабуро. Вереница горящих факелов потянулась из ворот храма и двинулась на юг. Старец на колокольне так рассмеялся, глядя им вслед, что задремавшая было в соседней роще стая ворон испуганно взмыла в небо.

На другой день из храма Кокубудзи был послан в Исиуру человек с поручением разузнать, что сталось с Андзю. Он сообщил, что она утопилась. Человек же, посланный на юг, доложил, что Сабуро со своей командой проследовал до Танабэ, откуда вернулся восвояси.

Во второй декаде месяца из храма в сторону Танабэ отправился Донмё-рисси. Он взял с собой металлический сосуд для сбора подаяний и посох толщиной в руку. За ним следовал Дзусио, одетый и обритый как буддийский монах. Днем, пока было светло, они шли, на ночлег же останавливались в попутных храмах. Когда они дошли до Ямасиро в Сюдзякуно, настоятель распрощался с Дзусио, а сам задержался в обители Гонгэндо.

— Храни амулет, и ты получишь весть о родителях, — сказал настоятель, и Дзусио подумал: “Так же меня наставляла и покойная сестра”.

Дзусио добрался до столицы. Обличье буддийского монаха позволило ему заночевать в храме Киёмидзу^24, что на склоне горы Хигасиямы.

Когда наутро он проснулся в приюте для паломников, первый, кого он увидел, был пожилой мужчина в головном уборе аристократа.

— Скажи, кто ты? — спросил мужчина. — Если при тебе есть какая-нибудь заветная вещица, покажи мне. Я — придворный советник Мородзанэ^25, пришел помолиться о здравии моей бедной дочери. Во сне мне явилось знамение: найти отрока, спящего у левой переборки, и помолиться перед его чудесным амулетом. И вот я здесь, чтобы встретиться с тобой. Расскажи мне, из какой ты семьи, и покажи заветный знак.

— Имя моего отца — Муцунодзё Масаудзи, — отвечал Дзусио. — Вскоре после моего появления на свет он отправился в храм Анракудзи, что в Цукуси, и не вернулся. Матушка со мной и с трехлетней сестрой переехала в уезд Синобу провинции Ивасиро, где мы и жили до того дня, когда матушка решилась отправиться вместе с нами на поиски отца. Мы добрались до Этиго и там попали в руки злодеев. Матушку продали на остров Садо, нас же с сестрой — Хозяину Сансё в Исиуре. Сестрица там и скончалась. А у меня остался вот этот амулет,— и Дзусио достал изваяние Дзидзо-самы.

Мородзанэ взял амулет, приложил его ко лбу и поклонился. Потом стал с благоговением его рассматривать:

— Об этом талисмане я наслышан давно. Золотой будда Дзидзо — Хранитель Света. Некогда его привезли из Кудары^26, он считался покровителем принца Таками^27. Обладание им свидетельствует о твоей принадлежности к знатному роду. В начале годов Эйхо, когда на троне находился император из Сэнто, некто по имени Тайрано Масаудзи был понижен в должности и сослан в Цукуси, — за причастность к провинности своего сюзерена. Нет никакого сомнения: это был твой отец. Если в дальнейшем ты пожелаешь жить в миру, тебе полагается должность высокого ранга. Пока же прошу пожаловать гостем в мой дом.

Та, кого советник Мородзанэ называл дочерью, в действительности приходилась племянницей его жене и прислуживала государю. Долгое время она болела, и только молитва перед талисманом Дзусио послужила ее мгновенному исцелению.

Мородзанэ помог Дзусио сложить с себя монашеский обет и собственноручно надел ему головной убор на церемонии по случаю совершеннолетия. Туда, где отбывал ссылку отец Дзусио — Масаудзи, он направил бумагу об амнистии и послал гонца узнать о его здравии. Однако пока гонец добирался, Масаудзи переселился в мир иной. Дзусио, теперь принявший взрослое имя Масамити^28, при известии об отце глубоко опечалился.

Осенью того же года Масамити назначили правителем провинции Танго. Эта должность считалась весьма почетной и к тому же не требовала отъезда в провинцию, текущие дела на месте поручались служилому чиновнику. Первое, что сделал Масамити, это строжайше запретил по всей провинции Танго куплю-продажу людей. Хозяина Сансё обязал освободить всех подневольных, а добровольно оставшимся у него на службе платить деньги. Семья Сансё опасалась разорения, но труд свободных земледельцев и мастеровых оказался производительней прежнего, так что хозяйство продолжало процветать.

Бонзу Донмё-рисси, который так выручил теперешнего правителя, он повысил в ранге. Кохаги, подруга Андзю, получила возможность вернуться на родину. В память Андзю был отслужен заупокойный молебен; на том месте, где она утопилась, построили женскую обитель.

Уладив все эти дела во вверенной ему провинции, Масамити испросил отпуск и отправился на остров Садо.

Управление островом располагалось в городке Савата. Не раскрывая своего имени и звания, Масамити обратился туда, однако выяснить местонахождение матери ему не удалось.

Однажды, раздумывая, что предпринять дальше, Масамити вышел из гостиницы и побрел куда глаза глядят. Миновав жилые кварталы, он оказался на дороге, пролегающей через поле. Безоблачное небо ярко сияло в лучах солнца, а на душе у Масамити был мрак. Почему же он никак не может отыскать матушкиных следов? Видно, отвернулись от него боги за то, что он полагается на чиновников, вместо того чтобы искать самому.

Проходя мимо большого крестьянского дома за редкой оградой, он увидел женщину в лохмотьях, которая длинным прутом отгоняла назойливых воробьев, клевавших рассыпанное для просушки зерно. Женщина чуть слышно напевала какую-то песенку.

Что-то заставило Масамити подойти поближе к ограде и получше взглянуть на женщину. На неприбранных волосах женщины лежал толстый слой пыли. И, судя по всему, она была слепа. Масамити пронзило острое чувство жалости. Когда же, прислушавшись, он различил произносимые ею слова, его охватила нервная дрожь, по лицу потекли слезы. А женщина между тем повторяла и повторяла:

Андзю, где ты? — Нет ответа.

Милый Дзусио, где ты, где ты?

Птенчики, далек ваш путь.

Встречу ль вас когда-нибудь?

Масамити замер, пораженный услышанным Его обдало жаром, и только невероятным усилием воли ему удалось сдержать рвавшийся из души крик.

Не видя ничего перед собой, сокрушая ограду, он бросился к женщине и опустился перед ней на колени. Достал заветный талисман, приложил его ко лбу.

Женщина почувствовала присутствие какого-то человека умолкла. Она обратила свои незрячие глаза к Дзусио, и, увлажненные слезами, они начали раскрываться, как раскрываются во время прилива засохшие морские раковины,

— Дзусио! — закричала она. И они кинулись друг другу в объятия.

1915

СТАРАЯ ЧЕТА

Весна шестого года Бунка^29 была на исходе. В один из дней в усадьбу Мацудайры Саситиро Норинобу — владетельного князя Микава-но куни Окудоно, расположенную на улице Рюдомати в квартале Адзабу, южнее того места, где сейчас разместились казармы третьего пехотного полка, явились плотники ремонтировать пустующий флигель. Соседи заинтересовались, кто собирается там поселиться. Им назвали имя Миясигэ Кюэмона — самурая из дома Мацудайры, который готовится уйти в отставку.

Этот пустующий флигель служил в усадьбе Мацудайры чем-то вроде отдельной гостиной, теперь к нему пристраивали небольшую кухню. Соседи любопытствовали, значит ли это, что Кюэмон после ухода на покой будет здесь жить? Им ответили: кажется, это не совсем так; сюда должен приехать из провинции его старший брат.

Пятого числа четвертого месяца, когда стены во флигеле еще не успели как следует просохнуть, в усадьбе появился пожилой человек с небольшим узелком. Прежде в этих местах его никогда не встречали. Нанеся визит хозяевам, он расположился во флигеле. У Кюэмона голова была лишь слегка тронута сединой, этот же человек был совершенно седой. Однако он выглядел молодцеватым и бодрым, а на поясе носил два меча отличной работы, — словом, весь его облик свидетельствовал о благородном происхождении, на провинциала он не походил.

Через два-три дня появилась пожилая дама. Ее волосы, уложенные в прическу “марумагэ”, тоже отливали серебром, всем своим достойным видом она была под стать старику.

Поначалу еду доставляли во флигель из кухни Кюэмона, но, обосновавшись здесь, старая дама стала сама заниматься хозяйством, причем с самозабвением, присущим разве что ребенку, играющему в куклы.

Пожилые супруги относились друг к другу с удивительной деликатностью. Будь на их месте молодожены, окружающие, наверное, сочли бы это в порядке вещей. Но коль скоро и мужчина и женщина были в преклонном возрасте, то возникали даже сомнения: может, они вовсе и не супруги, а брат с сестрой? При том, что эта пожилая пара не разлучалась ни на минуту, они неизменно проявляли такое трогательное почтение друг к другу, что со стороны их отношения казались даже излишне церемонными.

Судя по всему, они не были богаты, однако и стесненности в средствах не испытывали. Во всяком случае, они ничем не обременяли Кюэмона. Когда прибыл их багаж, в гардеробе старой дамы обнаружилось немало элегантных вещей, и среди соседей пошла молва: видно, она служила прежде в знатном доме.

Жили они без лишней суеты, как и подобает людям на покое. Водрузив на нос очки, старик читал книги, мелкими иероглифами делал записи в дневнике. Ежедневно часть времени он посвящал полировке своих мечей. Для поддержания формы регулярно упражнялся в фехтовании деревянным оружием. Старая дама по-прежнему с увлечением занималась хозяйством, а улучив свободную минутку, садилась рядом с мужем и обмахивала его веером. Тогда старик, по обыкновению, откладывал книгу и беседовал с нею. По всей видимости, эти беседы обоим доставляли огромное удовольствие.

Иногда они с самого утра отправлялись куда-то вдвоем. Первый такой их выход жена Кюэмона объяснила соседям следующим образом: “Отправились в фамильный храм Сёсэндзи. Сегодня их сыну, если бы он был жив, исполнилось бы тридцать девять лет, — самым расцвет для мужчины”.

Сёсэндзи — храм, расположенный за императорским дворцом на Аояме, ныне он именуется Курокувадани в районе Акасака.

Этой информации соседям оказалось достаточно, чтобы решить раз и навсегда: старики живут воспоминаниями своего славного прошлого.

Минуло лето, а за ним и осень. Любопытство и толки вокруг пожилых супругов утихли. Приближался конец года. Двадцать восьмого числа двенадцатого месяца выпал обильный снег, затруднявший подход к Эдоскому замку. Между тем в соответствии с установленным порядком служащим всех рангов надлежало явиться в замок с новогодними поздравлениями^30. В этот день хозяин усадьбы Мацудайра Санситиро, вернувшись после аудиенции у Верховного правителя, пригласил к себе в парадные покои старую даму и вручил ей свиток с изъявлением милости сегуна Токугава Иэнари: “Наслышанные о вашей преданности мужу за все долгие годы его пребывания в далекой ссылке, выражаем похвалу и жалуем десятью маи серебра”.

Конец того года был отмечен знаменательным событием: старший советник Иэёси^31, которому были отведены покои в западном крыле Эдоского замка, сочетался браком с Ракумией^32 — дочерью принца Арисугавы Ёсихито. По этому случаю подарки раздавались более щедро, чем обычно. Но и на этом фоне десять маи серебра, пожалованные старой даме на покое, окружающие восприняли как событие из ряда вон выходящее. Именно благодаря этому супружеская пара из усадьбы Миясигэ вошла в исторические анналы периода Эдо.

Старик прозывался Минобэ Иори, он был вассалом Исикавы Ава-но ками Фусацунэ — начальника сёгунской гвардии. И действительно, приходился старшим братом Миясигэ Кюэмону. Имя старой дамы, супруги Иори, было Рун; некогда она занимала высокую должность в семействе Курода на Сатосакурада. В тот год, когда Рун удостоилась награды, ее мужу Иори исполнилось семьдесят два, а ей самой — семьдесят один год.

Исикава Ава-но ками Фусацунэ стал начальником сёгунской гвардии в третьем году Мэйва^33, а самурай Минобэ Иори служил под его началом. Иори отличался искусством фехтования, слыл сведущим в каллиграфии и не был чужд поэтических склонностей.

Усадьба Исикавы располагалась в квартале Суйдобаси, дом же стоял как раз на том месте, где ныне пересекаются две трамвайные линии: на Хакусан и Отяномидзу. А поскольку Иори проживал на Банте, то со своим начальником он виделся исключительно в официальной обстановке.

После того, как Исикава занял пост начальника сёгунской гвардии, служивший вместе с ним Яманака Фудзисаэмон, муж тетки Иори, весной следующего года оказал содействие женитьбе племянника; Иори тогда было тридцать лет, а женой его стала старшая сестра жены некоего Аритакэ, родственника жены Яманаки — вассала Тоды Авадзи-но ками Удзиюки^34.

Как могло случиться, что младшая сестра вышла замуж прежде старшей? Очень просто. Дело в том, что старшая состояла на службе в княжеском доме. Сестры были дочерьми Сироэмона из селения Макадо провинции Ава. Старшая дочь Рун во втором году Хорэки поступила в услужение к советнику Овари Мунэкацу^35. В тот год, когда она поселилась в особняке у ворот Итигая, ей исполнилось четырнадцать лет.

В одиннадцатом году Хорэки главой клана стал Мунэтика^36. Рун продолжала служить в той же должности. Так минуло четырнадцать лет. Тем временем ее младшая сестра стала женою сына Аритакэ, вассала Тоды, и поселилась в усадьбе Сатосакурада.

Двадцати девяти лет Рун оставила службу в доме Овари и поселилась в доме младшей сестры, которой к тому времени едва исполнилось двадцать четыре года. Она поделилась с сестрой намерением выйти замуж, если найдется достойная партия.

Яманака охотно взял на себя переговоры с Иори; Аритакэ же, в свою очередь, оказал ему материальную помощь. Так дело сладилось, Рун, урожденная Утики из провинции Босю, стала женою Минобэ и переехала из усадьбы Тоды в Сатосакураде к нему в дом на Банте.

Рун, пожалуй, нельзя было назвать красавицей. Но если красивая женщина служит, так сказать, парадным украшением дома, то Рун была воплощением, уюта и покоя. Она обладала отменным здоровьем, терпением, проницательным умом и искусными руками, не чуравшимися никакой работы. Возможно, скулы у нее были несколько шире, чем хотелось бы, но зато глаза и лоб свидетельствовали о высоких душевных качествах.

Что касается Иори, то он был импозантен, светлокож, искусен в военном деле и не лишен учености. Единственным его недостатком была вспыльчивость.

Рун привязалась к мужу всей душой, неизменно проявляла нежную заботу о нем и старалась во всем потрафить его семидесятивосьмилетней бабке. Иори был счастлив, что ему досталась такая прекрасная жена. Со временем он научился смирять свой гнев и стал более терпимо относиться к окружающим

В следующем, пятом году Мэйва начальником сёгунской гвардии стал Мацудайра Ивами-но ками Нориясу.

В ту пору Миясигэ, младший брат Иори, носивший тогда еще имя Ситигоро, оказался в одном из отрядов Мацудайры. Таким образом, оба брата стали исполнять сходные обязанности.

Служащие сёгунской гвардии посменно несли дежурство в замке Нидзё в Киото и в Осакском замке. В восьмом году Мэйва, через четыре года после женитьбы Иори, Мацудайра Ивами-но ками был назначен начальником замка Нидзё. Миясигэ Ситигоро должен был следовать за ним в Киото, но он как назло серьезно занедужил. В те времена можно было предложить вместо себя замену, и он предложил Иори. Рун была на сносях и потому осталась в Эдо. В Киото она смогла приехать лишь в четвертом месяце восьмого года Мэйва.

Лето Иори прослужил в Киото без всяких происшествий. Но вот в самом начале осени он проходил однажды по улице Тэрамати^37 мимо закладной лавки. Его внимание привлек великолепный меч старинной работы, не выкупленный его владельцем. Иори давно мечтал о таком мече и решил его немедленно купить, невзирая на высокую цену — сто пятьдесят рё, которых у него не имелось в наличии. Впрочем, сто рё были при нем, он постоянно носил их за поясом на всякий случай. Сейчас он готов был с ними расстаться, но где добыть еще пятьдесят рё? Строго говоря, сто пятьдесят рё — не такая уж безумная цена, но он все-таки поторговался с лавочником для порядка, и они сошлись на ста тридцати. Иори пообещал скоро вернуться, надеясь взять недостающие тридцать рё в долг у кого-нибудь из сослуживцев.

Симодзима Кандзаэмон, слывший среди сослуживцев самым состоятельным, охотно ссудил ему нужную сумму, хотя особой дружбы между ними не водилось. Итак, Иори стал обладателем великолепного меча и сразу же отнес его заново отполировать.

Когда меч был отполирован, Иори на радостях пригласил к себе ближайших друзей: Янагибару Кохэя и еще несколько человек. Вдруг в самый разгар пирушки на пороге появился Симодзима. Поскольку никогда прежде он сюда не захаживал, Иори почувствовал неловкость, подумав, что тот явился требовать долг. Тем не менее он пригласил Симодзиму разделить с ними компанию и налил ему сакэ.

Симодзима приглашение принял, но, слово за слово, стал задевать Иори. Он-де не требует денег, но обижен: приобрести меч помог он, а на смотрины его не пригласили, поэтому он явился без всякого приглашения. Однако этого язвительного замечания, как видно, Симодзиме показалось мало, и под конец он заявил:

— В нашем деле меч — вещь необходимая; я одобряю, что вы не остановились перед займом ради его приобретения. Но еще и отдать его в полировку — это уж слишком. К тому же, приобретая что-то в долг, совсем непристойно устраивать вечеринку и любоваться луной.

Язвительный тон Симодзимы задел Иори больше, чем сами слова. Он насупился, присутствующим тоже сделалось неловко.

— Я терпеливо выслушал вас, — с достоинством начал Иори. — Я задолжал вам деньги, это особый разговор, и мы к нему еще вернемся. Но сейчас из уважения к моим гостям я прошу вас удалиться.

Симодзима этого не ожидал.

— Ах так, вы указываете мне на дверь! Хорошо же! — Вставая, он пнул ногой сервированный для него столик. Мертвенно-бледный Иори схватился за меч и в мгновение ока оказался лицом к лицу с Симодзимой.

— Набитый болван! — крикнул тот, и в тот же миг Иори полоснул его мечом по лицу.

Раненый Симодзима тоже вытащил меч, но пустить его в ход не решился, выскочил вон из дома.

Когда Иори явился на дежурство, Симодзима встретил его с обнаженным мечом.

— Прочь с дороги! — воскликнул Иори, но тот не двинулся с места. Тогда Иори рассек ему руку и заставил отступить.

После этого случая Симодзима держался на расстоянии. Иори не раз порывался его разыскать, но Янагибара неотступно следовал за ним и урезонивал:

— Если он трус и предпочитает не показываться на глаза, оставь его в покое.— Он надеялся, что Симодзима выживет и Иори избежит тяжкого наказания за свой поступок.

Иори отдал Янагибаре свой меч, уныло опустился на татами.

— Мы все были свидетелями происшедшего в тот вечер, — сказал Янагибара — Вел он себя, действительно, вызывающе. Но все-таки зачем тебе надо было хвататься за меч?

Глаза Иори затуманились слезами. После долгой паузы он ответил стихами:

Что я скажу?

Когда душа оскорблена,

то о последствиях не думает она.

Рана на лице Симодзимы вопреки ожиданиям оказалась серьезной, через несколько дней он скончался. Иори препроводили в Эдо и подвергли допросу. Он был признан виновным. Вынесенный ему приговор гласил: “Ввиду того, что поступок совершен в состоянии аффекта, положенная за него смертная казнь заменяется более легким наказанием. Виновный переводится в штрафное подразделение Аримы Сайё-носкэ Масацунэ, жалованья и прочих пособий лишается”.

Из усадьбы Аримы на Сайхайбаси^38 Иори перевели в Маруоку провинции Этидзэн. Произошло это в восьмом месяце после смены эры Ансэй^39.

Члены семьи Минобэ поселились у родственников. Бабушка Иори по имени Тэйсёин теперь жила у Миясигэ Ситигоро. Жена его Рун и сын Хэйнай, так никогда и не увидевший своего отца, переехали к Касихаре Синхатиро — дальней родне Аритакэ. Года через два бабушка Тэйсёин затосковала и попросила отправить ее снова к Рун, но вскоре, ничем особенно не болея, скончалась; было ей восемьдесят три года, а случилось это в двадцать девятый день восьмого месяца третьего года Анъэй^40.

На следующий год, двадцать восьмого числа третьего месяца четвертого года Анъэй, во время эпидемии оспы умер пяти лет от роду Хэйнай.

Рун, не жалея себя, самоотверженно ухаживала и за бабушкой и за сыном, неотступно находилась при них до самого конца. Она похоронила их в храме Сёсэндзи.

Оставшись одна, Рун решила поступить на службу в какой-нибудь самурайский дом и просила родственников подыскать ей подходящее место.

Вскоре пришло известие, что жене Мацудайры Тикудзэн-но ками Харуюки (происходившей из дома Курода в провинции Тикудзэн) требуется опытная прислужница. Родственники навели необходимые справки и порекомендовали на это место Рун.

Познакомившись с Рун, семья Курода немедля взяла ее на службу; это было весной шестого года Анъэй.

С того самого дня в течение тридцати одного года Рун служила в семье Курода. Она состояла при супругах четырех князей: Харуюки, Харутака, Наритака и Нарикиё и дослужилась до высокого ранга. Ей было назначено пожизненно содержание на двоих.

Все эти долгие годы Рун исправно вносила пожертвования храму Сёсэндзи, на могилах семьи Минобэ постоянно курились ароматические свечи.

Получив разрешение уйти на покой, Рун навестила родственников, а потом уехала на родину в Аву. В те времена ее родовое селение называлось Макадомура уезда Асаи, ныне же именуется Эмимура в Аве.

Что же касается Иори, то, сосланный в Маруоку провинции Эгидзэн, он в течение тридцати семи лет был учителем каллиграфии и фехтовального мастерства. В шестом году Бунка в связи с кончиной экс-сегуна Сюнмэйин восьмого числа третьего месяца была объявлена амнистия, и Иори смог вернуться в Эдо.

Узнав о помиловании мужа, Рун поспешила в Эдо. Так, после тридцатисемилетней разлуки супруги встретились вновь и счастливо зажили во флигеле на улице Рюдомати.

1915

КОММЕНТАРИИ

1 “...идти во внутренние помещения в уличной обуви” — При входе в традиционно японский дом уличная обувь непременно снимается, “вытиранье ног” представляется японцам весьма слабой мерой санитарии и гигиены.

2 “Официант шел сзади...” — В японских ресторанах прислуга идет впереди с тем, чтобы показывать гостю дорогу.

3 “...декоративное карликовое растение” — Карликовые деревья (бонсай), принятые в японских интерьерах, имеют высоту 30-40 см, высокие комнатные растения кажутся японцам несоразмерными.

4 Урасима-таро — герой старинной японской сказки, рыбак, попавший в подводное царство и проведший там триста лет.

5 “...матерчатая полоска с письменами "века богов"” — По преданию, эти знаки бытовали в Японии до того, как получила распространение иероглифическая письменность, заимствованная из Китая.

6 “Описываемые события происходили... третьего года Гэмбун” — 1738 г.

7 “...возле устья реки Кидзу...” — Река Кидзу впадает в Осакский залив. Именно возле ее устья швартовались морские суда, так что место было самым оживленным.

8 “...на бумаге, предназначенной для уроков каллиграфии, стала азбукой хирагана писать прошение” — Грамоте обучали в школах “тэракоя” при буддийских храмах. Не зная сложной иероглифической письменности, девочка писала более простым способом — одной из слоговых азбук.

9 “...сторож с фонарем и дозорной трещоткой” — Специально нанятые управой люди обходили ночной город и наблюдали за порядком. Постукивая в деревянные колотушки, они возвещали горожанам о своем бдении.

10 “...резиденция Западного правителя” — Город Осака в средневековье административно разделялся на две половины — Западную и Восточную. Соответственно существовало две управы, каждая из которых функционировала поочередно — через месяц.

11 “...Восточная часть Осаки управлялась Инагаки...” — Инагаки Авадзино ками Танэнобу (1694-1763), приемный сын сёгуна Сигэнари, служил в Осакской управе в 1729-1740 гг.

12 “...как раз была очередь Сасы” — Саса Матасиро Наримунэ (1690-1746), приемный сын Сигэмори, правил Западной половиной Осаки в 1737-1744 гг.

13 “...подлежали дальнейшему контролю со стороны главного коменданта замка-крепости” — Осакский замок, резиденция князя-даймё на северной окраине города. Постройка этого грандиозного сооружения была начата по приказу Тоётоми Хидэёси в 1583 г. Комендант (дзёдай) ведал охраной замка, а также контролировал все чрезвычайные происшествия в округе. Подобные должностные лица существовали в тридцати трех городах области Кансай.

14 “...при восшествии на престол императора Хигасияма в четвертом году Дзёкё” — Император Хигасияма (1675-1706) занял трон в 1687 г.

15 “...вышел новый указ правителя...” — В периоды Нара и Хэйан правителем провинции именовалось высшее чиновное лицо в какой-нибудь местности. Соответствует современному понятию “губернатор”.

16 “...доставит вас хоть за сто, хоть за тысячу ри” — Ри — мера расстояния, равная 3,927 км.

17 “...должно было означать сумму в пять каммон” — Каммон — связка медных монет. Старинные мелкие деньги имели в центре отверстие и могли нанизываться на шнур.

18 “Как говорит бонза из храма Рэнгэбудзи...” — Рэнгэбудзи — большой храм буддийской секты Сингон на острове Садо.

19 “...храни амулет святого Дзидзо-самы” — Дзидзо — буддийское божество.

20 “Девочка пусть будет Синобугуса, а мальчишка — Васурэгуса” — Оба прозвища даны по названию растений: Синобугуса означает “папоротник”, Васурэгуса — “ландыш”.

21 “В полночь у главных ворот храма Кокубудзи...” — Кокубудзи — буддийский мужской монастырь. В 13 г. Тэмпё (741 г.) император Сёму-тэнно повелел построить подобные храмы-монастыри в каждой провинции Японии.

22 “Отворить их распорядился старший бонза Донмё-рисси”

— Рисси — третий по важности монашеский чин в системе буддийских монастырей, наставник аскетов.

23 “Золотая грамота” — каллиграфическая надпись золоченой краской, исполненная собственной рукой государя.

24 “...заночевать в храме Киёмидзу...” — Храм Киёмидзу, или “Чистой воды”, в Киото расположен на восточной окраине города на высоком холме. Впервые построен в VIII в., его нынешняя постройка относится к XVII в. Этот шедевр деревянной архитектуры мастерски вписан в окрестный пейзаж. Храм Киёмидзу принадлежит буддийской секте Хоссо. К нему ведет живописная торговая улочка, сплошь застроенная ремесленными мастерскими и лавочками. Продаются благовония, фарфор, ткацкие изделия, зонтики, местные лакомства с корицей...

25 “Я — придворный советник Мородзанэ...” — Аристократ Фудзивара-но Мородзанэ (1041-1101) служил в Киото при двух императорах — Сиракава и Хорикава.

16 “Некогда его привезли из будары...” — Кудара — японское название древнекорейского государства Пэкчё (364-660 гг.). Находилось на юге Корейского полуострова, поддерживало разносторонние связи с Японией. Через Кудара на Японские острова шло влияние буддизма и континентальной культуры.

27 “...считался покровителем принца Таками” — Внук императора Камму — принц Таками жил в начале периода Хэйан (794-1185 гг.). Его потомки составили род Тайра (Хэйкэ) — один из четырех наиболее могущественных родов в средние века (другими являлись Минамото, Фудзивара, Татибана). Наибольшего подъема род достиг при Тайра Киёмори. Далее — после пятилетней борьбы — он был побежден родом Минамото, глава которого Ёритомо установил свое правление (Камакурский сёгунат).

28 “...Дзусио, теперь принявший взрослое имя Масамити...” — По случаю совершеннолетия (“гэмпуку”) мальчику меняли прическу и одежду, его венчали особым головным убором, тогда же давалось и новое имя. Церемония “гэмпуку” прослеживается начиная с VII в. и вплоть до конца периода Токугава (1600-1868). Точный возраст совершеннолетия не был определен, он колебался в диапазоне от 10 до 16 лет. В древности исходили даже из роста (по достижении 136 см). После церемонии мальчик считался взрослым, получал право участвовать в религиозных церемониях и жениться.

29 “Весна шестого года Бунка” — 1809 г. Бунка именуется период между 1804 и 1818 гг.

30 “...надлежало явиться в замок с новогодними поздравлениями” — Эдоский замок — резиденция Верховного военного правителя, имел обширную территорию: с востока на запад она простиралась на 5 км, с севера на юг — на 3,9 км. 28 декабря удельные князья должны были являться в замок и поздравлять сегуна с наступающим Новым годом.

31 “...старший советник Иэёси...” — Токугава Иэёси (1793-1853) — 12-й сегун, заступивший на пост в 1837 г.

32 “...сочетался браком с Ракумией” — дочерью принца Арисутава Ёсихито. — Арисугава Ё. (1753-1820), принцесса Ракумия (1795-1840).

33 “...стал начальником сёгунской гвардии в третьем году Мэйва” — 1766 г. (Мэйва — с 1764 по 1772 гг.)

34 “...вассала Тоды Авадзи-но коми Удзиюки” — Тода А. (1734-1771) — глава кланов Мино и Номура.

35 “...в услужение к советнику Овари Мунэкацу” — Овари Мунэкацу— восьмой по счету глава клана Овари, правил до 1761 г.

36 “В одиннадцатом году Хорэки главой клана стал Мунэтика” — Период Хорэки — с 1751 по 1764 гг.; Мунэтика — девятый правитель клана Овари.

37 “...проходил однажды по улице Тэрамати...” — Улица расположена в Киото параллельно центральной магистрали города — Каварамати. На Тэрамати сосредоточены антикварные магазины.

38 “Из усадьбы Аримы на Сайхайбаси...” — Сайхайбаси находится в районе Хибия г. Эдо. Для Мори Огая характерно тщательное наименование улиц, кварталов, храмов и пр. Топография старого Токио составляла одно из его любимых увлечений, он разыскивал и изучал исторические карты.

39 “...после смены эры Ансэй” — Ансэй — с 1854 по 1860 гг.

40 “...случилось это в двадцать девятый день восьмого месяца третьего года Анъэй” — Анъэй — с 1772-1781 гг.

ТОКУТОМИ РОКА

ПЕПЕЛ

1

Победил — ты опора трона, побежден — и ты вне закона^1. Вспоминается: из пятнадцати тысяч отважных, которые в минувшем феврале вырвались из крепости Гэйдзё, разметав ногами снежные сугробы, словно опавшие цветы, — одни ранены, другие погибли. В конце концов закрепились здесь, в деревушке Нагаи, что в провинции Ниссю, как обложенный со всех сторон охотниками, обнаживший клыки разъяренный кабан... Патроны на исходе, припасы еды на исходе, силы истощены. Большинство выбросило белый флаг. И вот то, что навсегда врезалось в память: уцелевший отряд в триста с лишним человек героически пробился через тугое кольцо осады, как пробиваются на свет ростки проса и конопли, бамбука и тростника^2. Одна мысль воодушевляет их: вместе с нашим Сайго^3 станем землей в родных горах!

Туго затянуты шнурки соломенных сандалий. Семнадцатое августа 1877 года, глубокая ночь, горная тропа Эйгатакэ уже темнеет перед ними в свете луны.

Брошена даже мелкая поклажа. У каждого к поясу подвязан мешок с провизией, в руках — ружье, на перевязи — меч. Не зажигают факелов. Не произносят ни слова.

Во главе Кирино. Перед ним проводник, местный житель. В центре отряда — Нансю^4, на нем легкое кимоно сацумской выделки^5, за узким синим поясом — клинок, длиной чуть больше фута; высоко подоткнув полы, он попыхивает трубкой. Спереди и с тыла его охраняют офицеры Мурата, Кидзима, Бэппу, Кононо, Мураяма, Нода, Саката, Масуда, в арьергарде — отряд Хэмми. Любую преграду, даже железную стену, сокрушим — и пройдем!.. Они твердо верили в это, и, несмотря ни на что, на их лицах появлялась улыбка.

Выступление было назначено на четыре часа пополудни. Теперь, когда авангард уже достиг подножия Эйгатакэ, темнота сгустилась. Млечный Путь раскинулся по небу. Гора чернеет. Слабо светит луна. Ветер холодит обнаженное тело.

Не дремлет и враг... Смотри-ка — вон на той горе, и на этой мерцают, как звезды, ряды сигнальных костров. В долине непрерывно раздаются выстрелы вражеского дозора, — он рыщет по правую и левую сторону от вершины.

А до вершины осталось еще больше двух ри^6... Скорей, скорей, пока не рассвело! По обрывистой ночной дороге, по горным тропам — без разбора. Вот кто-то из арьергарда, поскользнувшись на уступе скалы, скатился в долину — где тут заметить, кто именно!.. Шестьсот соломенных сандалий шелестят “Пока не рассвело, пока не рассвело!..”, пересекают ущелье, достигают вершины, раздвигают зеленую листву, топчут ногами опавшие листья. Все поднимаются, поднимаются, поднимаются... Луна скрылась, короткая ночь близится к рассвету.

* * *

Едва зашла луна этой короткой ночи, края гор чуть уловимо посветлели. Холодный рассветный ветерок скатил капли с кончика листа, и они стекли по щеке — прямо в рот мужчины, упавшего к подножию скалы в еще окутанной сумраком долине. Губы его вздрогнули, руки и ноги шевельнулись, он что-то прошептал, — еще в забытьи, и вдруг...

— Матушка! Сейчас! — Собственный голос, отчетливо прозвучавший, заставил его очнуться, он медленно приподнялся, осмотрелся вокруг, пристально взглянул в небо и тяжело вздохнул: — Вернуться, я хотел вернуться, но... упал и потерял сознание... А-а, уже рассветает.

Прищелкнув языком, он встал на ноги, похлопал себя по бедрам. Затем попробовал взмахнуть руками, потопать ногами. Нашарив упавшее ружье, он поднял его и уже собрался было идти, когда с вершины горы внезапно донесся далекий боевой клич.

— Проклятие! Опоздал!.. — сорвалось с его губ. Он наскоро подтянул шнурки сандалий, движением плеча подбросил повыше меч на перевязи и, стараясь удержаться на скользкой почве, хватаясь за ветки деревьев, стал выбираться из долины.

Через каждые десять шагов он останавливался, через двадцать — напряженно прислушивался. Когда он пересек долину и достиг вершины, уже рассвело. В горах стояла утренняя тишина. Вскоре, сияя, стало подниматься солнце. Тут и там слышались голоса горных воронов.

Он прислонил ружье к корневищу сосны, но, не успев еще перевести дыхание, насторожился.

Ему лет восемнадцать, лицо изможденное, но черты его чистые; испачканный грязью солдатский мундир перетянут белым матерчатым поясом, соломенные гетры обтягивают икры ног, у пояса — плетеный мешок и пара сандалий, за плечом на толстом плетеном шнуре свисает длинный меч в красных ножнах.

Долго стоял он, прислушиваясь, и на лице его проступило отчаяние.

— Ничего не слышно... Разбиты! Эх, опоздал... опоздал... Они должны были выйти к Митаи. Но где оно, это Митаи?

Бессильно шепча эти слова, он поднялся наугад еще с десять тё^7 по незнакомой горной дороге. Местность становилась все более дикой. Лишь однажды ему показалось, что прозвучало слабое эхо ружейного выстрела, но оно тут же замерло, слышалось лишь, как стекает роса, накопившаяся в листьях. Много раз он останавливался и вслушивался, но все было тихо. Потом, не поднимаясь, прошел по склону еще примерно пятнадцать тё. Миновав рощу темных криптомерии, он подошел к смешанному лесу, как вдруг с соседней вершины загрохотали шаги. Словно скатившись сверху — так, что он не успел опомниться, — десятка полтора солдат с желтыми полосками на погонах^8 выбежали на него. Обе стороны замерли, уставившись друг на друга. Вдруг один из солдат спохватился и с криком: “Мятежник! Мятежник!” — щелкнул курком.

Не помня себя, он подскочил к прицелившемуся в него солдату, занес над его головой ружье и ударом плашмя свалил его наземь. Растерявшиеся было солдаты окружили одинокого врага, уверенные, что сейчас легко схватят его. Но он бросил свое ружье и, толкнув одного из солдат, того, что послабее, опрокинул его. Тогда другой изо всех сил уцепился за его свисавший на спину меч. Выскользнув из перевязи и оставив меч врагу, он обогнул скалу и помчался вниз с горы обратно.

— Смотри, убежал! Стреляй! Стреляй!..

Солдаты продолжали кричать; мимо его виска веером пролетели пули. Даже не обернувшись, он спрыгнул с обрыва, скатился по склону, помчался во весь дух — и вдруг скрылся в зарослях криптомерии.

2

Миловидная девушка лет шестнадцати, с широким разрезом глаз, с подобранными в прическу итёгаэси волосами^9, слегка растрепавшимися на висках, склонилась над ткацким станом у окна в ослепительном свете заходящего солнца. Срастив оборвавшуюся нить, она снова взяла в руку челнок, но взгляд ее привлекли тени деревьев на сёдзи^10, колеблемые ветерком с горы Хикосан. Едва наметившаяся грудь девушки поднялась от подавленного вздоха.

— О-Кику! О-Кику! — позвал кто-то.

— Да-а...

Оставив стан, она развязала тесемки, которыми были подхвачены рукава, и вышла в соседнюю комнату. Там женщина лет сорока с лишним, с обильной сединой в волосах, чистила вареные каштаны.

— Ки-сан^11, я разлила чай.

— Матушка, а где Маттян^12?

— Не вернулся еще. С тех пор как Сайго-сан поднял мятеж, даже дети в наших местах только и делают, что играют в войну. А ведь нет ничего отвратительнее войны, правда, Кий-сан?

Переглянувшись, они одновременно вздохнули. Пока чистили каштаны и пили чай, царило молчание. Но вот мать, мельком взглянув на дочь, сказала:

— Ты слышала, Кий-сан, давеча опять приходил Дзимбээ.

— Да?..

— Снова торопил. Я не дала ему окончательного ответа, сослалась на то, что отца, мол, нету дома. Но есть слух, что Такэру-сан очень спешит. К тому же через два-три дня — так говорит Дзимбээ — должны объявить о вступлении Такэру-сан в права наследства. Вот в доме Уэда и сбились с ног — готовят угощение, так он рассказывал...

— Такэру-сан?.. Все-таки?..

— Да ведь что поделаешь? Сатору-сан — лишен разума... Сигэру теперь нет. Вот и выходит, по словам Дзимбээ, что они во что бы то ни стало хотят заранее договориться с нами об этом браке. Завтра он опять придет, так уж надо дать ему ответ. Все-таки, это дом Уэда, а не какой-нибудь другой... так что и ты уж...

— Матушка! Чем идти за Такэру-сан, я лучше...

— Потому отец и тревожится. По правде говоря, мы многим обязаны дому Уэда, так что отец желал бы тебя отдать туда, но... при его доброте он не в состоянии тебе приказывать — ведь ты ему не родная дочь... вот он и очутился меж двух огней. Да и я во всем на твоей стороне. От этого отцу еще тяжелее, а я бы предпочла прослыть среди людей несправедливой и жестокой, чем видеть его мучения.

Она глубоко вздохнула и умолкла.

— Матушка, это очень дурно с моей стороны, но я ни за что не хочу выходить за Такэру-сан. И тетушка Уэда, сдается мне, догадывается об этом, не так ли, матушка?

— Что тебе сказать? Хозяин Уэда теперь из-за своей болезни совсем ослабел, так что он уже не глава дома, как прежде... Да и Такэру-сан такой человек, что даже мать, пусть бы она и думала по-другому, головы не смеет поднять. Ах, если бы Сигэру был дома!..

— В самом деле, матушка, что же все-таки с Сигэру-сан?

Невольные слезы закапали на колени девушки.

— Во всяком случае, так говорит Дзимбээ, Сирояма пала в прошлом месяце, двадцать четвертого числа. Сайго-сан мертв. Умер и Масуда-сан из Накацу. Пожалуй, ни один из тех, кто пришел в отряд из Накацу, не вернулся. А уж Сигэру, такой горячий, раньше других должен был принять смерть в бою... вот в доме Уэда его и считают погибшим.

— Но ведь если итак, какое-нибудь известие должно быть, правда, матушка? Мне никак не верится, что Сигэру-сан нет в живых. И вчера ночью я видела сон, будто бы он вернулся домой — такой похудевший...

— Ты все думаешь о нем, потому тебе и привиделся такой сон. Ах, если бы Такэру-сан пошел на войну, а Сигэру остался дома, как было бы хорошо... Но в жизни не сбывается то, что нам желается, верно, Кии-сан?

* * *

Пока мать и дочь беседовали друг с другом, по проселочной дороге, примерно в десяти те отсюда, медленно брел старик крестьянин. С мотыгой на плече, освещенный сзади вечерним солнцем, он ступал на собственную тень. Собирая в горсть рисовые колоски, он с шуршанием растирал их между пальцами, брал в рот и выплевывал шелуху. Так он шел своим путем, что-то шепча себе под нос, когда сзади его окликнул мужчина лет пятидесяти с лишком, со связанными в пучок волосами^13, одетый в платье из домотканой материи с накинутым сверху чесучовым видавшим виды хаори^14.

— Мампэй-сан! Эй, Мампэй-сан! Старик неспешно обернулся на оклик.

— Да это никак ты, Дзимбээ? Откуда?

— Вот, заглядывал в Такэмура.

— В Такэмура? А-а, верно, к Сонобэ-сан? С этим сватовством придется, пожалуй, порядком натрудить себе ноги, а, Дзимбээ-сан?

— И ноги натрудить, и хребет погнуть. Если бы и та сторона постаралась, дело бы сладилось, но... Что говорить, Мампэй-сан, сватовством и войной я сыт по горло.

— Да уж, что до войны, то, по правде сказать, Сайго-сан все вверх дном перевернул. Но теперь он лежит в сырой земле, говорить больше не о чем...

— Пожалуй, так оно и есть. А уж как люди натерпелись из-за этого “Демона Чумы”! Хотя бы здесь, в Накацу, четыре-пять десятков семей слезами обливаются. Зачем ходить далеко — возьми усадьбу...

— Что же, и с молодым господином Сигэру уже все кончено, а?

— Пожалуй, что так.

— Если с Сигэру правда все кончено, то и старый господин, и хозяйка вовсе отчаются. Однако, Дзимбээ-сан, ведь для господина Такэру Сайго-то оказался богом счастья, верно?

— Это точно.

— Не будь Сайго, не было бы войны, а не будь войны, Сигэру был бы жив-здоров. А если бы Сигэрусан был жив... да что там! Теперь все в руках господина Такэру. Того, кто мешал ему, нет в живых. Ведь старший брат его —дурачок. Стало быть, все огромное состояние достанется ему одному. К тому же на такую красивую барышню нацелился. Нет, ты смотри, какой везучий!.. А, Дзимбээ-сан?

— Это точно. Но, как говорят, пока живешь, не теряй надежды. Что бы господину Сигэру не идти на войну, а сидеть смирно... Он был любимчиком, вот имущество Уэда и поделили бы пополам, сколько бы господин Такэру ни бесновался. А стоило Сигэру уйти на войну, и все богатство уплыло у него из рук — тысячи, десятки тысяч иен^15. И что осталось? Одна лишь могильная яма!.. Любимую подружку, О-Кику, и ту отняли... Хотя, положим, еще неизвестно, удастся ли это Такэру. Завладеть еще и О-Кику—это уж слишком, верно? А взглянуть на господина Такэру! Злобный, страшный человек! Но ведь как бы ни судачили за его спиной, а встретятся лицом к лицу — и каждый низко склоняет голову. Вот и я, Дзимбээ, рысью бегу по его поручению, разве не так? Такэру...

Внезапно сзади раздался топот копыт, и, обернувшись, они увидели, что лошадь остановилась всего в нескольких шагах от них. Всадник, сидевший в японском седле на гнедой лошади, был мужчина лет двадцати с небольшим, с густыми бровями, одетый в шаровары для верховой езды из белой бумажной ткани; в руках у него был бамбуковый хлыст.

Поспешно посторонившись, мужчина со связанными в пучок волосами поклонился.

— Издалека ли изволите возвращаться, господин? Небрежно кивнув, всадник проехал еще несколько шагов, но внезапно обернулся.

— Дзимбээ?

Тот торопливо подбежал.

— Слушаю!

— Ну, как?

На бегу, стараясь не отстать от лошади, Дзимбээ ответил:

— Как раз возвращаюсь оттуда. К сожалению, тамошний хозяин сегодня в отлучке...

— В отлучке? Чего они тянут! Когда же, по-твоему, дело окончательно сладится, Дзимбээ?

Почесывая в затылке, Дзимбээ следовал за всадником.

— Не стоит спешить, господин. У них почти все готово, так что подождите, пожалуйста, еще два-три дня, положитесь на Дзимбээ...

— Не справишься — поручу это дело другому, так и знай.

Нахмурив густые брови, всадник пристально взглянул на Дзимбээ, сверкнул глубоко сидевшими глазами, хлестнул лошадь и умчался.

Дзимбээ, отстав, переглянулся со стариком и вздохнул.

— Каково, Дзимбээ-сан, а? — сказал старик.

— Просто не знаю, как быть...

— Смена хозяев и на деревне ох как отзовется!

Пока эти двое, вздыхая, беседовали между собой, молодой всадник отъехал уже примерно на тё. Насупив брови, он скакал, стегая хлыстом ни в чем неповинные ветки придорожных ив, но вдруг пробормотал: “Незачем торопиться...”, отпустил поводья и успокоился.

Рисовые поля вокруг, насколько хватал глаз, блестели в лучах вечернего солнца, колосья на всем необозримом пространстве клонились долу, словно приветствуя нового хозяина. Мужчины и женщины, там и сям жавшие рис, распевали деревенские песни, но, заслышав топот копыт, снимали полотенца, которыми повязывали лоб, и сгибались в поклоне. Оглядывая с коня всю эту картину, всадник проехал еще пять-шесть тё вдоль межи и достиг подножия холма. Из-за густо разросшихся огромных камфарных деревьев проглянули белые стены и черная черепичная кровля усадьбы. Глядя, как поднимается над ней голубоватый дымок, всадник улыбнулся. Лошадь, прядая ушами от порывов ветерка и легко ступая копытами на собственную тень, пробежала по проселочной дороге, свернула у застывшего в неподвижности под деревом эноки заброшенного божка Дзидзо^16, перешла по каменному мостику через небольшой ручей. Она уже приближалась к усадьбе, когда из ворот вышел высокий парень, ростом с “охраняющего врата”17, и, прикрыв от солнца глаза ладонью, стал всматриваться в подъезжающего. Всадник медленно приблизился. Высокий мужчина сбежал со ступенек перед воротами и замахал ему рукой:

— Такэру, Такэру!

Тот, продолжая сидеть в седле, стал привязывать поводья.

— Что случилось, Сатору-сан?

— Вернулся! Вернулся... Сигэру!..

— Сигэру?!

Молодой человек мгновенно спрыгнул с лошади.

— Что ты сказал? И, подбежав ближе:

— Когда?

— Давеча с гор за домом прямо в садик спустился человек с лицом, повязанным по самые глаза, с виду — поденщик. Думаем, кто бы это мог быть? А это дурак Сигэру. Ха-ха-ха!.. На Эйгатакэ он отстал от отряда. Хотел сделать себе харакири, да на это духу не хватило. Потом долго лежал больной у крестьянина в горах, пока не выздоровел, и по горам, под видом поденщика, пробрался домой. Ха-ха-ха!.. Двое суток ничего во рту не было, отощал, как голодный черт... Ну, матушка заплакала, сразу принялась кормить его. Теперь он спит в задней комнате как убитый. Ха-ха-ха!.. Такэру, ты смотри никому ничего не говори.

Молча слушавший Такэру крепко сжал хлыст, который чуть было не выпал из его руки.

— Ну и ну!.. Сигэру! Сигэру!

* * *

Усадебная постройка, похожая на крепость, стоит примерно в двух ри на юго-запад от городка Накацу, что в провинции Будзэн, у рыбачьей деревни, фасадом к ручью. Это — жилище самого большого богача здешних мест, человека по имени Уэда Кюго.

В Усадьбе растет огромное камфарное дерево, посаженное, как передают, основателем рода. Более трех столетий пышно зеленеет оно здесь. Род этот старинный: говорят, даже в доме Окудайра, который, хотя и жил в деревне, был главой старого клана^18, принимали Уэда как почетных гостей. Имущество Уэда, накопленное за многие годы, не поддается счету, планы земельных наделов, налоговые расписки, старинные монеты — золотые и серебряные — переполняют сундуки. В особых кладовых — старинная посуда, антикварные вещи, книги и картины, а среди них немало редкостных: Канной-целительница с ивой^19 — знаменитое изображение кисти У Дао-цзы^20. При одном взгляде на нее у некоего высокопоставленного чиновника, любителя живописи, глаза полезли на лоб от изумления; многокрасочные листы с изображениями “ста цветов и ста птиц”, принадлежавшие некогда императору Хуэй-цзуну^21; автопортрет художника Су Дун-по^22 и еще сотни книг и картин, издавна принадлежащих этому дому, — таких, каких и в Китае, пожалуй, не сыскать... Уже одни эти редкости представляют собой значительное состояние, как со вздохом сказал известный антиквар, специально приехавший из Токио взглянуть на них...

А за каменной оградой на крышах погребов, покрытых столетним мхом, привольно гнездятся домашние голуби, на зелень листвы старого камфарного дерева ложатся блики от черной черепицы и белых стен дома, который жители деревни нарекли Усадьбой. О хозяине Усадьбы в деревне поют:

До господина Уэда рукой не достать,

Таким господином крестьянину не стать.

Нынешнему хозяину, Кюго, сравнялось сорок семь лет. В молодые годы свой ум он укреплял китайскими науками, руки — фехтованием двумя мечами^23. Нрава он был крутого, но с прошлого года, когда его разбил паралич и у него отнялись ноги, он совсем пал духом и перестал даже думать о некогда любимых им рыбной ловле и охоте. Только весной и осенью его носили в паланкине на горячие источники, которые находились примерно в восьми ри от дома. В остальное же время он почти не покидал спальни. Хозяйке — ее звали госпожа О-Ёси — в нынешнем году исполнилось сорок два года. Худая и бледная, она порой могла испугать тех, кто впервые ее видел, но на самом деле это была добрая женщина, не способная обидеть и муху. У супругов не было дочерей, было только три сына: Сатору, Такэру и Сигэру — двадцати пяти, двадцати трех и восемнадцати лет от роду. Сатору был настоящим великаном — вздумай он схватиться сразу с двумя младшими братьями, им бы не устоять против него. Но разума ему явно не хватало, и был он что пустая смоковница, негодная даже на то, чтобы подпереть крышу. Слуги относились к нему с пренебрежением, а младшие братья — те просто помыкали им. Как-то само собой получилось, что его уже и не причисляли к наследникам. Второй сын, Такэру, являл полную противоположность старшему брату: под высоким лбом — глубоко посаженные глаза, прямые губы сжаты с такой силой, что казалось — даже ломом их не раздвинешь. Ума палата, характер — что у оборотня, взглядом способен просверлить человека, смехом — заморозить. Говорил он мало, замышлял же многое. Свои вкусы он, несомненно, унаследовал от отца: был воспитан на китайских классических книгах, даже в том, как седлать коня, ненавидел европейский стиль, и сам до прошлого года связывал волосы на макушке в пучок.

Самый младший, Сигэру, не походил ни на одного из братьев: с юных лет он увлекался “Призывом к знаниям”24, принципами свободы, толковал о правах народа, начитавшись столичных газет. Материнское молоко еще не обсохло у него на губах, а он уже обсуждал план “наказания Кореи”25, вопросы о создании палаты народных представителей, о свержении правительства Окубо^26 — словом, всех почтенных старцев в Накацу перепугал. В конце концов он стал считать человека по имени Масуда Сотаро^27 своим лучшим другом и учителем; совсем еще юнец, он воспылал любовью к родине и кончил тем, что в апреле этого года, оставив родителям прощальное письмо, сбежал в отряд головорезов, таких же пылких голов, как и он сам, под командованием Масуда, чтобы присоединиться к армии Нансю.

Таким образом, набивал пустую утробу прожорливый Сатору, во все проникал хитроумный Такэру, воспламенялся от искры пылкий Сигэру. Казалось, сменив свои имена, воздух, вода и огонь воплотились в сыновей Уэда.

Не только мать, даже отец и тот побаивался бессердечного Такэру, любимцем же был младший, опьяненный трескучими фразами о правах народа, равнодушный к собственности, беспечный Сигэру. Случилось так, что из одной очень старинной семьи поступила просьба отдать им Сигэру в приемные сыновья, но Уэда, даже не сочтя нужным давать объяснения, наотрез отказались. И все вокруг уверились, что если в будущем Усадьба Уэда и не станет полной собственностью Сигэру, то уж, во всяком случае, имущество будет поделено между двумя братьями. Родители смотрели на Сигэру, как на свою опору.

Такэру глубоко ненавидел младшего брата.

* * *

Примерно на расстоянии одного ри от усадьбы Уэда находился дом Сонобэ. В прежние времена хозяин его занимал должность деревенского старосты, но и позже не порывал связей с домом Уэда. Несколько лет назад хозяин умер, оставив двоих детей; был в семье ребенок и от второго брака. Старший сын, которого связывала с Сигэру тесная дружба, умер два года назад, дочери О-Кику в этом году исполнилось шестнадцать.

Однажды — О-Кику было тогда всего восемь лет — поздней осенью, когда желуди падают с горных дубов, всех трех мальчиков из дома Уэда позвали к Сонобэ. Они играли, развлекаясь собиранием желудей на горе за домом, а когда сравнили свою добычу, в мешке у Сигэру оказалось меньше всех. Огорченная О-Кику потихоньку пересыпала ему желуди из своего мешка, но заметивший это Сатору закричал:

— Тю-тю! Сигэру — дурак! Девчонка ему помогает! Дурак!

Залившись краской, Сигэру тотчас же сцепился с братом, но Сатору был семью годами старше его и на голову выше, и ему ничего не стоило уложить Сигэру на обе лопатки. Охваченная жалостью, О-Кику вместе с братом бросилась на Сатору, но стоявший рядом и смотревший на драку Такэру внезапно ударил распростертого на земле Сигэру ногой по голове.

Много раз сцеплялись они и отрывались друг от друга, были тут крик и плач, а когда сражение окончилось, Сатору закричал:

— Тю-тю! Сигэру и Кии-тян — муж и жена, тю! Разгоряченная О-Кику отважно бросила:

— Вот и хорошо. Пойду замуж за Сигэру-сан. А тебя, дурака, терпеть не могу.

Незаметно детская прическа о-табакобон^28, которую она носила в то время, сменилась “бабочкой”, и все три брата Уэда, каждый по-своему, влюбились в девушку, напоминавшую ароматную белую хризантему. Но ей ближе всех был друживший с ее братом Сигэру. Даже когда —после смерти друга — Сигэру постепенно перестал посещать дом Сонобэ, мысли девушки по-прежнему были заняты им. Такэру люто возненавидел брата. Ненавидя, ревнуя, Такэру, однако, глубоко скрывал свой подлинный нрав. Но этой весной, когда Сигэру, бросив все, бежал в армию Нансю, Такэру коварно улыбнулся: вот поворот судьбы, которого он ждал — Сигэру, очертя голову, сам бросился в огонь! Такэру всегда умел красно говорить, но теперь даже в его молчании словно звучали слова: “Посмотрите, отец, и вы, матушка! Человек, который бросил родителей, бросил дом, и, забыв все, присоединился к мятежникам — негодяй! Если он не падет на поле боя, то погибнет на месте казни, исчезнет, как роса на траве. До каких же пор будете вы жалеть такого сына? Его уже нет на свете, он — непочтительный сын, которого следовало бы лишить наследства. Старший брат, как вы знаете, слабоумный. Считайте же за счастье для дома Уэда, что у вас есть Такэру, смотрите на Такэру как на опору, на поддержку, на хозяина, на господина...”

И Такэру, решительно сбросив с себя маску, зажал в своих беспощадных руках все имущество семьи.

От Сигэру раза два приходили весточки, но затем наступило молчание. А когда пошли слухи о том, что правительственные войска все больше теснят сацумскую армию, надежды на благополучное возвращение Сигэру почти не осталось. Получив известие о том, что в прошлом месяце пала крепость Сирояма, не только отец, но даже мать примирялась с мыслью, что Сигэру нет больше на свете, И нахмуренные брови Такэру разгладились.

Он всячески уговаривал вконец ослабевших отца и мать поскорее покончить с официальным объявлением о передаче ему права наследства, которое они до сих пор откладывали, — ведь война уже кончилась, говорил он, все встало на свои места... Начал он и переговоры о свадьбе с О-Кику. И вот сегодня, десятого октября, за два дня до введения Такэру в права наследства, когда дело со сватовством его тоже должно было вот-вот завершиться, Сигэру, которого он ненавидел, к которому ревновал, которого считал погибшим, внезапно вернулся домой.

* * *

— Выхода нет, правда, О-Ёси?

Место действия — глухая комнатка в восемь дзё^29, отделенная от других комнат в доме Уэда.

Время — полночь, спустя сутки после возвращения Сигэру.

Слова слетели с губ мужчины лет сорока шести — сорока семи, с залысинами, сидевшего с вытянутыми ногами на футоне^30, спиной к токонома^31, которую украшала сработанная из оленьих рогов и отделанная золотом подставка для мечей.

Лицо сидевшей рядом жены, к которой он обернулся, все сильнее бледнело.

— Выходит, он вернулся, чтоб умереть? Ты считаешь, его невозможно спасти, Такэру? — эти слова отец обратил к сыну.

— Я уже говорил вам: желания спасти его у меня горы, но честь дома Уэда — на волоске от гибели. Из дома Уэда вышел мятежник — тут уж ничего не изменишь. Но этот мятежник, не сложив головы на поле боя, вернулся домой, и покрывать его—все равно, что мятежным стать всему дому Уэда. Разве это не так? Подумайте, что скажут люди! Ведь то, что мы укрываем Сигэру, выйдет наружу, не может не выйти! В деревне все уже об этом прослышали! Как ни затыкай людям рот, все знают, что Сигэру вернулся. Недаром же от Сонобэ приходили сказать, что, мол, в нашем доме скрываться ему небезопасно, и потому они спрячут его пока что у себя — разве не так?.. То, что Сигэру укрыли, неминуемо обнаружится. Да что говорить о Сигэру! Ведь вина падет даже на отца с матушкой. Придут жандармы, возьмут немощного отца, свяжут веревками, матушку посадят в тюрьму, на нас с братом тоже наденут красную рубашку^32 — подумайте об этом! Нет, не может это нам сойти с рук! Пусть даже свершится чудо и Сигэру отделается каторгой, хотя на это не больше одного шанса из тысячи, все равно честь нашего дома будет навсегда запятнана. Ведь пятьдесят человек из Накацу ушло в армию мятежников, и никто из них не вернулся. Один только Сигэру. И если теперь он выкрутится, какие подымутся пересуды! Любой упрекнет. “Пожалели свое дитя. Он стал мятежником и, не сложив головы в бою, с позором вернулся домой, а они подкупили чиновников и жандармов и укрыли его!” Но если Сигэру проявит мужество и примет нужное решение^33, тогда люди скажут: “Что ни говори, а семья Уэда — самураи, не чета другим. Хоть сын и примкнул к мятежникам, но путь свой сумел завершить достойно! Он заслуживает восхищения, но прежде всего мы восхищаемся его родителями — ведь это они приняли такое превосходное решение. Да, самураи — это не то, что все прочие!” Услышите — скажут именно так! И самому Сигэру доставит большее удовлетворение — безусловно, большее! — совершить мужественный поступок на глазах у родителей и братьев, чем быть связанным жандармами и стать всеобщим посмешищем. Вы, отец, и вы, матушка, должны считать, что он погиб в бою, и примириться с этим, не так ли, Сатору-сан? Под взглядом брата Сатору, рассеянно гладивший свои костлявые колени, встрепенулся:

— Ну, конечно, ну, конечно! Если такой дурак останется в живых...

Отец и мать переглянулись между собой и вздохнули. Бросив на них пронзительный взгляд, Такэру еще энергичнее продолжал:

— Ну как, вы согласны? Я вижу, у отца и матушки нет возражений? А раз возражений нет, сейчас же позвать Сигэру сюда...

— Как, уже сейчас?..

Такэру искоса взглянул на затрепетавшую мать.

— Еще один день — и все погибнет! Уже давеча, говорят, жандарм о чем-то расспрашивал деревенских. Так ведь, Сатору?

— Да, так, так...

— И все-таки...

— Матушка! Что ж, пусть вас отправят на каторгу— я умываю руки.

— О-Ёси! Лучше примириться с этим...

— Матушка, примиритесь! — как попугай, повторил Сатору.

— В таком случае, братец, позови сюда Сигэру.

— Хорошо, иду! — Повинуясь знаку Такэру, тот медленно встал, вышел из комнаты, но сразу же вернулся.

— Такэру! Такэру!

— Потише, братец! В чем дело?

— Да Сигэру спит как убитый.

— Спит!.. — мать задрожала.

— Спит? Так разбуди! Не говори ничего, просто приведи сюда, хорошо?

— Ничего не говорить, просто привести сюда, так? Ладно, иду!

Шаги, раздававшиеся в коридоре, постепенно удалялись, потом затихли. Язычок пламени в стоявшем сбоку фонаре застыл, словно скованный льдом Слышался лишь шум воды, стекавшей из пруда в каменный водоем в саду.

* * *

— Сигэру, мы все это время размышляли о твоей судьбе... Такэру, скажи ты!

Отец, закашлявшись, обернулся к Такэру. Видно было, как дрожат его руки, сжимающие подлокотники.

— Сигэру, — отчетливо выговорил тот, — ты примкнул к мятежникам...

Потупившийся было Сигэру вскинул голову.

— К мятежникам! Сайго-сэнсэй^34 —мятежник? Если уж кто мятежники, так это чиновники, этот презренный Окубо! Они окружили трон и подрывают основы государства...

Такэру издевательски захохотал.

— Все еще болтаешь чепуху! Нет, восставшие — вот кто враги трона, потому-то их и разгромили!

— Победа, поражение — все в руках судьбы!

— Замолчи! Сигэру, ты, пренебрегая своим долгом перед больным отцом, сбежал к мятежникам. Ты запятнал честь семьи, и, не сложив головы в бою, с позором вернулся домой. Ты поверг в смятение родителей и братьев и думаешь, это может сойти тебе с рук?

Сигэру стоял повесив голову и не произнося ни единого слова.

— Такэру, ты уж так...

— Матушка! — от одного взгляда Такэру мать словно оцепенела. А он продолжал:

— Сигэру, сделай харакири!

Сигэру вздрогнул и поднял голову. Отец тяжело вздохнул.

— Да, так, как сказал сейчас Такэру. Сигэру, умри!

— Умри, Сигэру, — сорвалось и с губ Сатору. Сигэру перевел взгляд с отца на братьев. Из глаз его покатились слезы. Наконец он обернулся к матери, которая, вся дрожа, сидела рядом с отцом. На нее он возлагал последнюю надежду.

С уст матери готово было сорваться какое-то слово, но, не в силах произнести его, она лишь беззвучно пошевелила губами. В глазах Такэру, устремленных на мать, сверкнул огонь.

Мать еще сильнее задрожала.

— Сигэру, прости нас!

— Матушка! И вы — тоже?..

Сигэру уронил голову на грудь. Прошло несколько секунд.

— Надо было умереть на Эйгатакэ! — прошептал Сигэру.

Он вскочил на ноги. Никто не успел опомниться, как он схватил из токонома короткий меч и спрыгнул на пол.

— Прощайте!

Блеснуло лезвие, Сигэру вспорол себе живот, и алая кровь струей хлестнула по стенкам бумажного фонаря.

3

“Вернулся Сигэру-сан из дома Уэда! Вернулся Сигэру-данна^3 из Усадьбы!” — бурлила деревня. Потом на смену этим толкам пришли другие: “Сигэру сделал себе харакири!”, “Да нет, его закололи”. Были и такие умники, которые уверяли: “Пустое! Просто распустили слухи о самоубийстве, а сами укрыли его где-то подальше”. Но вскоре, когда Сигэру тайно похоронили, слухи умолкли. И даже вечно недовольные, что бурчали в других деревнях: “Богатым всегда везет! Сын участвовал в мятеже, вернулся домой, а жандармы делают вид, что им ничего неизвестно”, — даже эти теперь зашептали: “Богачи — злодеи! Воротился сын, а они и спрятать его не сумели. Заставили сделать харакири, лишь бы от себя отвести беду. Нет, уж лучше родиться в доме нищего, чем в доме богача...” Неистребимая ненависть односельчан как туман окутала Усадьбу.

Явственно ощущавший эту ненависть, Такэру уговорил отца уехать вместе с ним на горячие источники. В доме остались лишь мать, Сатору да слуги. Как-то само собой получилось, что деревенские стали обходить Усадьбу стороной. Хозяйка с утра до вечера сидела взаперти, не выходя из задних покоев. Сатору каждый день отправлялся на рыбную ловлю. В доме некому было громко слово вымолвить. Здесь словно сгустилась вся печаль осени, той, о которой говорится: “Чем больше дом, тем печальнее в нем осенний вечер”.

Утром восемнадцатого октября небо на востоке ярко пылало. Стояла необычная для этого времени года духота. Днем все замерло, ни один листок на деревьях не шевелился. “Неспроста такая тишь”, — с тревогой думали люди в деревне.

Но вот перевалило за полдень. Около трех в небе внезапно послышался такой шум, словно взлетели одновременно сотни и тысячи орлов. Казалось, снопы рисовой соломы, сложенные у ворот, тронулись с места и с шуршанием понеслись по земле. В мгновение ока налетел ураган.

Он не утих и к ночи, напротив, набрал еще большую силу. Слуги в Усадьбе собрались на кухне, зажгли множество лучин. Разговоры, которые здесь вели, были полны страха и смятения.

— Ух, как задувает! Как задувает! О-Цуги-сан, выгляни-ка наружу. Тьма кромешная! Ну и страшный же вечер!

Женщина, чистившая хурму у очага, дрожа, ответила работнику, скоблившему котел:

— Было и пострашнее: когда я давеча понесла фонарь в покои, хозяйка поднимает ко мне лицо — бледное-бледное — и говорит: “О-Цуги, не побудешь ли со мной немного?” Подумайте только! Меня всю как жаром обдало, говорю ей: “Хорошо. Вот управлюсь и сразу приду!”, да скорее бежать! О-Тики-сан, сходи-ка ты!

— Ой, не хочу! Ни старого господина, ни молодого нет, в доме пусто... Сатору хоть и здесь, да, верно, в такую погоду храпит вовсю... Вот ведь Такэру — родной брат Сигэ... О, милосердный Амида-будда!” Как раз неделя миновала.

— Жаль беднягу... Милосердный Амида-будда!..

— Сигэру-данна жалко... А разве не жаль и О-Кику-сан? — вмешался в разговор старик, возившийся с соломой.

— Как не жаль! Да вот, кажется, Дзимбээ говорил вчера: услышала она об этом и в уме повредилась. А позавчера — еще немного, и перерезала бы себе горло. Теперь, говорят, мать караулит ее и днем и ночью.

— Да уж верно так, верно так... Еле вырвался живым — и сразу такое! Есть отчего потерять разум. А Такэру-данна... Что это, ветер как будто унялся?.. Нет, снова завыл!

* * *

Все в природе замерло, точно затаило дыхание. Но вот опять налетел порыв урагана, бросился на дом Захлопали двери и сёдзи, о ставни застучало — то ли гравий с дорожек, то ли листья с деревьев; зазвенела, слетая с крыши, черепица, и все это слилось со стоном старого камфарного дерева, ветки которого, словно в предсмертной агонии, бились на ветру. Невольно думалось: уж не наступил ли конец света?

В дальней комнате, где хозяйка О-Ёси сидела одна, занятая шитьем, ветер, пробивавшийся сквозь ставни, колебал в фонаре язычок огня, и тот, треща, замирал, готовый вот-вот погаснуть, а потом снова ярко разгорался. Хозяйка вдруг перестала шить и прислушалась. Встав с места, она поправила фитиль, раздвинула фусума^36 и оглядела соседнее помещение, затем поспешно задвинула фусума и, вернувшись на место, снова взяла в руки шитье.

Прошло минут пять.

— Цуги! Цуги! Сатору! Есть кто-нибудь?

Она звала напрасно — отклика не было. Никто не пришел, слышно было лишь, как стучат сёдзи.

— Что это может быть?.. О-о, какой ужасный ветер!.. Ой, кто это там, за фусума? Это ты, Цуги?

Дрожа как в лихорадке, она встала со складной меркой в руке, еще раз раздвинула фусума, но тут же опять задвинула. Снова поправив фитиль, она собралась сесть на свое место, но вдруг уставилась на фонарь и, приблизившись, стала пристально разглядывать его, тереть кончиками пальцев.

— А-а, это пятно от масла? Да, да... Но ведь фонарь оклеили заново, пятно не должно было остаться... Отчего такой тусклый свет?

В третий раз она встала и поправила фитиль.

— О-о, какой ветер! Кто это там, возле сёдзи? Ах, это же моя тень, ха-ха-ха... Ой, кто это? Кто сейчас смеялся? Цуги! Цуги! Сатору! Придите же кто-нибудь! Скорей, скорей! Придите кто-нибудь!..

Ей казалось, что она кричит громко, но ее губы лишь беззвучно шевелились. Никто и не думал приходить ей на помощь. Охваченная ужасом, металась она, то вставая, то снова садясь.

— Ой, там за фонарем кто-то стоит! Это ты, Цуги? Или Сатору? О-о, это Сигэру! Сигэру, Сигэру, прости! Прости меня!

Порывисто вскочив, она заметалась, пытаясь убежать, спастись.

— Виновата! Я виновата! Сигэру, прости! Не смотри так... О-о, как страшно!.. Что? Ты говоришь: “Матушка, и вы тоже?” Верно, я виновата! Мать виновата! Во всем виновата! Ах, отчего так темно? Сигэру преследует меня, спасите!

С криками кружилась она по комнате. Подолом кимоно случайно задела фонарь, и он упал. Взвился огонь, пламя вмиг охватило сёдзи. Багровые языки лизнули белую бумагу, мгновенно растеклись, извиваясь, и комната озарилась ярким светом.

Растерянно смотревшая мать внезапно захлопала в ладоши.

— Ха-ха-ха! Как светло! Сигэру, теперь ты меня прощаешь? Как, все еще говоришь: “Матушка, и вы тоже?” Ну, будет, прости! Стань прежним Сигэру, которого мама вскормила своей грудью! Ха-ха-ха... светло! Светло!.. Послушай, Сигэру, устроим ночь огня^37, а? Ночь огня!..

Она хватала все, что попадалось под руку — шитье, бумагу, нитки, — и бросала в огонь, хватала, бросала и, хлопая в ладоши, радостно смеялась. Но тут налетел новый порыв урагана, сотрясший весь дом, он распахнул ставни, забушевал в комнате. Разлетелся пепел, взметнулось пламя, и сёдзи, потолок, татами^38, фусума — все мгновенно запылало.

* * *

Как раз в это время к Усадьбе направлялся всадник. Стук копыт его лошади заглушал даже шум ветра.

Такэру, находившемуся с отцом на горячих источниках, стало известно, что дома его ждут неотложные дела, и в один из дней после полудня он пустился верхом в обратный путь. Однако ураган мешал ему двигаться быстро, и когда он был уже всего в полутора ри от своей деревни, солнце село. Ураган набирал силу. Всадник не мог даже зажечь фонарь, но знавшая дорогу лошадь уверенно бежала в темноте. Всадник торопил ее и, невзирая на ветер, все продвигался вперед... вперед... Внезапно взглянув на небо, он увидел, что вершина горы Хатияма, обычно белевшая и по ночам, слегка окрасилась в желтый цвет.

— Э-э, что такое? Что это там, на Хатияма? Из придорожного шалаша вынырнула темная тень, и старческий голос проговорил:

— А ведь и верно... Не пожар ли? Глаза стали слабые... — остальные слова унес ветер.

— Кажется, это пожар! — пробормотал Такэру.

Не отводя глаз от светящейся вершины, он проехал еще пять-шесть тё. Дрожащий отсвет слабо золотился, готовый, казалось, вот-вот исчезнуть, но вдруг сделался ярким, словно в него плеснули киновари.

— Пожар! Пожар!

— Какой идиот допустил, чтобы начался пожар? Головотяпство неслыханное — при таком-то ветре!..

Беспрерывно ругаясь, Такэру проехал еще полри и, обогнув подножие Хатияма, достиг деревни Аомура. Зарево было уже явственно видно.

На середине дороги деревенские жители — четверо или пятеро, — сгибаясь под неистовыми порывами ветра, смотрели на зарево.

— Вот ведь, в такую бурю да еще и пожар!

— Что верно, то верно. Ведь сгорят дотла...

— Похоже, что горит в Ямамура — вон справа виднеется сосна на горушке Инарияма...

Такэру невольно прислушивался к этим словам и, все сильнее торопя коня, проехал еще полри. Дорога пролегала среди бамбуковых зарослей, шумевших, как бушующее море. Далее шла полевая тропинка. Казалось, горит уже где-то недалеко, языки пламени мелькали между стволами бамбука, сквозь завывание ветра слышались крики людей. Такэру на всем скаку миновал бамбуковые заросли и как вкопанный остановился перед пламенем, полыхнувшим ему в лицо.

— А-а, все кончено! — вырвалось у него.

— Пожа-ар!.. Пожар!.. Горит Усадьба Уэда! Горит Усадьба! — кричали тут и там.

— Все пропало!

Со стиснутыми зубами, сжав шенкеля, Такэру снова пустил лошадь во весь опор. До усадьбы оставалось уже не более восьми тё. Было так светло, словно дорогу освещали факелы; впереди, пронзая ночную тьму, взвивались ввысь багровые столбы огня. Казалось, стоит протянуть руку — и ее обожжет пламя.

— Конец всему!

Правой рукой сжимая хлыст, а левой вцепившись в гриву измученной лошади и заставляя ее вскидывать голову, он беспощадно гнал ее вперед. Огонь обжигал щеки, искры били в лицо, падали на лошадиную гриву, и та мало-помалу начала тлеть. Но Такэру не замечал этого.

— Конец!

Он был на расстоянии всего сотни шагов от дома, когда пламя перекинулось на амбары и строения, где размещались кладовые. Крыша главного дома еще не рухнула, ставшие коралловыми опорные столбы, отсвечивавшая золотом черепица засверкали сквозь фиолетовую завесу огня. Похоже было, что алые цветы разлетаются по ветру, что падают капли золотого дождя, перед глазами представало фантастическое зрелище золотого замка, медленно возникавшего в пылающем горниле. Три кладовые теперь полыхали вовсю, их еще черная черепица то показывалась, то снова скрывалась среди пятицветных языков пламени. При порывах ветра пламя отрывалось от крыши и огненными столбами взлетало в небо, а когда ветер особенно крепчал, языки пламени, беснуясь, с ужасающим ревом свивались в огненный водоворот. Теперь огонь охватил рощу, и там взрывались тысячи стволов бамбука. Листья старого камфарного дерева тлели; верхушка, шипя, источала масло, обильно насыщая воздух запахом камфары. Старое дерево было похоже на огненного дракона.

— Смотрите-ка, это Такэру-данна! Такэру-данна! — слышались голоса деревенских жителей, темной массой сгрудившихся поодаль. Толпа освободила дорогу Такэру.

— Что вы глазеете? Почему не тушите пожар? — закричал он.

Сидя верхом на лошади, Такэру не сводил глаз с родительского дома, охваченного огнем. Скрежеща зубами, заслонив глаза ладонью, с лицом, обращенным к беснующемуся пламени, он походил на дьявола.

— Данна! В такую-то бурю? Ведь подойти близко нельзя.

— Вон как полыхает! Погибла Усадьба! — возражали люди.

— Погибла? — вне себя от ярости закричал Такэру. — Ах вы негодяи! Тушите! Чего вы стоите и смотрите? Где пожарные рукава?

— Данна! Кончено дело! Когда так полыхает, ничто не поможет, будь здесь хоть тысяча рукавов, хоть десять тысяч!

— Да, туши не туши — все одно! Близко не подойдешь— сразу одежда на тебе вспыхнет.

— Данна, туши-ка ты сам!

— Что-о?.. Негодяи!..

— О-о, Такэру!.. Такэру!.. Все сгорело! — Кто-то огромный с криком бросился к нему.

— Сатору, идиот! Как это ты допустил пожар?

— Я не знаю! Ничего не знаю!..

— Ах, вот как, ты не знаешь? Ну ладно... Имущество вынесли?

— Матушку я вынес на себе. Она сейчас у соседей...

— Что с имуществом? Все ценное удалось спасти?

— Куда там! Разве я мог что-нибудь сделать?...

— Как! Все сгорело?!

— Да сами едва успели выбежать.

— Ах ты идиот!

Соскочив с коня, Такэру взмахнул хлыстом и сделал несколько шагов к пылающему дому. Внезапно под напором вновь налетевшего ветра все строение покосилось, стропила, шатаясь, накренились, то, что сверкало золотом, обрушилось, окрашенное багрянцем изогнулось, и в одно мгновение все рухнуло наземь. Столбы огня и дыма вперемежку с пеплом взметнулись в небо, а через мгновение на землю снова обрушился огненный дождь.

Такэру, которому опалило брови, стремительно отскочил назад.

— Смотрите, дом рухнул!

— Сейчас и стенки кладовых упадут!

— Да, кончено дело!..

— Вот и Усадьба Уэда превратилась в пепел!

— Не иначе как это возмездие! — слышалось в толпе.

Такэру стоял неподвижно, крепко сжав зубы. Рухнула одна кладовая, вслед за ней другая, третья... Теперь только камфарное дерево все еще горело, словно огромный факел на ветру, освещая темноту кругом. Так кончалось его трехсотлетнее существование.

Кто-то, расталкивая толпившихся людей, подбежал к Такэру.

— Данна! Такэру-данна!

— Кто это? Ты, Дзимбээ?.. Все погибло..,

— Да, погибло... погибло... У Сонобэ...

— Что?

— У Сонобэ — барышня О-Кику...

— Что с ней?

— Да повесилась она на могиле Сигэру.

— Как, О-Кику?

Стоявшие кругом люди зашумели:

— Падает! Падает! Берегись!

Камфарное дерево не выдержало налетевшего шквала и раскололось. Некоторое время оно качалось из стороны в сторону, но вскоре рухнуло в груду пепла, Шум от его падения разнесся далеко вокруг,

Столб пепла, смешанный с огнем, взлетел высоко в небо и дождем просыпался на землю.

— Пепел!.. Пепел!.. От Усадьбы остался один пепел... пепел... — говорили люди.

* * *

Так огромный дом Уэда за одну ночь превратился в пепел, и все — золотая и серебряная утварь, монеты, сокровища живописи и антикварные редкости, старинные рукописные книги, тетради с деловыми записями — все бесследно исчезло.

Когда отец услыхал о гибели дома, с ним в тот же вечер случился второй удар. Несчастья следовали одно за другим Такэру, не перенеся косых взглядов и перешептываний у себя за спиной, не смог оставаться в деревне, он уехал в Накацу. Спустя некоторое время он тайно продал все земельные угодья дома Уэда и однажды ночью сбежал в Токио. С тех пор о нем не слыхали.

Его брата Сатору, брошенного им на произвол судьбы вместе с потерявшей рассудок матерью, подобрал кто-то из родственников.

Семья Сонобэ похоронила О-Кику в одной могиле с Сигэру, и в деревне эту могилу прозвали “могилой влюбленных”. Круглый год деревенские девушки приносят сюда полевые цветы.

Пепелище усадьбы Уэда люди почему-то избегают, и никто не захотел построить себе на нем жилье. Поэтому там привольно разросся репейник, днем неумолчно звенят цикады. От прошлого сохранился теперь только пень сгоревшего старого камфарного дерева.

ТРИ ДНЯ ОБЛАКОВ НА КОДЗАН

10 мая

Открываю сёдзи — солнце поднялось над горой Акаги. Хотя небо очистилось и стало изумрудным, в горных долинах густо клубятся свинцовые облака. Земля смочена недавним дождем, тени деревьев размыты. Свежий и прохладный горный воздух пронизан светом утреннего солнца, и капли, падающие с верхушек деревьев, сверкают, подобно алмазам. Ласточки, радуясь хорошей погоде, непрерывно прилетают и снова улетают, звучат полные радости голоса пташек.

Спустя немного смотрю снова. Картина уже несколько изменилась. Небо сияет бледно-зеленым, по нижнему краю его ползут, как жуки-скарабеи, разорванные фиолетовые облака. Белые облака, клубящиеся на всем пространстве от гор Оноко и Комоти до Акаги — в них есть и темно-синий оттенок, — вытянулись в длинный ряд и словно серебряный пояс охватывают склоны гор. А вершины Оноко и Комоти— на их зеленовато-голубой поверхности лежит темно-синяя тень — выделяются на фоне неба точь-в-точь как плавучие острова.

Некоторое время наблюдаю облака у подножия Акаги: шаг за шагом начинают они двигаться на юго-восток, словно великая армия выступила в поход. Непрерывной чередой движутся они, клубясь и скучиваясь, а затем постепенно, следуя течению реки Тонэгава, они опускаются. В то время когда первый отряд их уже пришел в движение, облака у подножия Оноко и Комоти, да и те, что собрались в долине реки Адзумагава, еще хранят неподвижность.

Первый отряд их уже уплывает, за ними следует центр армии и арьергард, в свою очередь, тоже двигается в поход.

Длинный ряд белых облаков похож на дракона с белой чешуей или на водопад, только текущий горизонтально. Облака движутся вдоль реки, проходят над горами, задевая их верхушки — с запада на восток, с севера на юг, — и так, нагоняя друг друга, они постепенно проходят.

Внезапно они перечеркивают Оноко, делят на части Комоти, разрывают надвое силуэт Акаги, и в небе возникают призрачные горы.

Тот край облачной гряды, на который падает солнечный свет, сверкает ярче белого золота, светлее чистого серебра, а горы, выйдя из этих облаков, словно готовы растечься темными каплями по зеленому небу. Акаги уже вся стала темно-синей. Оноко и Комоти отчетливо, словно нарисованные кистью, выделяются своим голубым покровом.

А там, где облачная гряда бледнеет, горы на границе между провинциями Сиранэ и Этиго слабо отсвечивают зеленым. Но проходит время, и поток облаков, льющийся, словно бесконечная река, прерывается, большая их часть поднимается вверх и Акаги полностью сбрасывает с себя облачную одежду. Омытая дождем, осушенная облаками, ее поверхность чиста, как драгоценный камень.

Однако погода на горе Кодзан не установилась, и сегодня тоже к концу дня небо не проясняется. Красивые белые облака тают или, подобно дыму, оседают на ее склоне. Замутненные облака вскипают тут и там, клубятся, заслоняют свет, и почти мгновенно весь облик горы и ее цвет меняются. А после одиннадцати часов утра, снова и гора, и долина закрываются кучевыми облаками, и начинает лить дождь. Он то прекращается, то льет снова, небо немного прояснится и снова хмурится — погода все капризничает. Ночь тоже наполнена шумом дождя.

13 мая

С наступлением утра дождь становится упорнее, но ближе к полудню слабеет, облака и туман, покрывшие все кругом, светлеют, и хотя все, кроме одной лишь горы Икахо, еще окутано белым туманом, думаешь: скоро уж прояснится. Туман из горных долин начинает быстро устремляться вверх — так уплывает дым. Высоко поднявшись, он обволакивает жилища, гладит криптомерии и лиственницы, широко растекается вокруг.

Взглянешь на источник в саду — капли дождя еще беспрерывно выводят на его поверхности узоры; поднимешь глаза — дождь падает белыми нитями, однако небо постепенно светлеет, оживленно звучат голоса пташек, танцуют ласточки, далеко где-то ревет бык, кругом — на первых и вторых этажах — люди раздвигают сёдзи и радуются: “Наконец-то ясно”.

Время приближается к двум часам пополудни. Пелена облаков и тумана, заполнявшая горные долины, рвется, и, начиная со склонов, понемногу обнажается вся нижняя часть гор Оноко и Комоти.

После дождя тяжелая темная зелень блестит, словно вот-вот растает. Внезапно открываются просветы чистого неба. Облака постепенно расходятся, разрываются на тысячи клочьев, покидают горы, подымаются в небо или убегают — на восток, на восток...

Вдруг на левом склоне Акаги появляется разорванная радуга. Не сон ли это? Сверкая всеми красками, она словно готова каплями стечь на землю. Белые облака, понемногу отделяющиеся от склона Комоти и клочками всплывающие вверх, постепенно направляются к Акаги, и каждый раз, как они проходят мимо радуги, кажется, что многоцветная радуга дробится на части.

Вскоре и над правым склоном Комоти тоже встает радуга, но совсем бледная. Она даже не протягивается сплошной полосой, а кажется лишь прерывистой светлой линией.

Смотришь с высоты второго этажа — изменения облаков поистине не поддаются описанию. Прилепившиеся к горе синие облака образуют подкрашенный фон, а поверх них лежат другие, словно пропитанные белой краской. Есть и такие, в которых белое незаметно переходит в темное. Иные, словно застыв в глубокой печали, не двигаются с места. А некоторые свободно плывут поверх других. Облака грозные, как гнев титана, легкие, как улыбка ангела; обильные облака причудливых очертаний, идущие, тянущиеся поперечной полосой, кучевые, похожие на скомканную вату; белые как серебро; сверкающие как медь; фиолетовые, голубые, серые, привольно располагающиеся на небе, они все заполонили собой.

Нарисуй такое художник—не поверят, и все же вот они, нарисованные кистью природы.

В самом деле, сколькими же ярусами они громоздятся? В глубине, за одним слоем таится другой, поверх этого — еще один, а дальше еле-еле проглядывает голубое небо. Глядишь, и кажется, что смотришь со скалы в бездонную пропасть.

На вершине горы Комоти облака всплывают клочьями, как вата, взглянешь еще раз — за ними словно полощутся белые флаги. А на верхушке Оноко скучились облака, напоминающие скалы, но вдруг все они, до единого, меняют свою форму — невозможно даже предположить, что в них таится такая энергия!

Спустя немного времени неожиданно выглядывает вечернее солнце; облака, что собрались на западе, становятся фиолетовыми и образуют отливающий золотом круг — яркий солнечный свет льется между ними, словно дождь. Дальние горы скрыты золотистой дымкой, три облачка, тянущиеся вдоль вершины Оноко, вспыхнув лиловым пламенем, внезапно взмывают ввысь, а те, на которые прямо падает солнечный свет, отливают белым золотом.

На Комоти появляются золотисто-изумрудные складки. На горе Рандзэн каждое дерево облито вечерним солнцем, и кажется, что свежая после дождя зелень вот-вот запылает.

На западной стороне неба пронзенные лучами вечернего солнца, движущиеся непрерывной грядой облака, начинают по одному таять. Между ними видно небо, теперь темно-голубое с золотистым оттенком. Облака похожи на золотого дракона, на скарабея, на золотые личинки, они плывут золотыми волнами по всему небу.

А на вершине Акаги облака либо горят как медь, либо налились темной синевой, и Акаги словно собирает всю свою силу, чтобы выдержать эту тяжесть на своих плечах.

Вскоре солнце заходит, наступает ночь. Горы чернеют в сумерках, небо еще таит в себе слабый свет, звезды — и прежде других Венера — расцветают на нем, как весенние цветы.

На Акаги, на Оноко и Комоти все еще видны лежащие темной грудой ночные облака. Икахо стала совсем черной, оттуда доносится громкий шум воды в реке Юдзава.

18 мая

Утро ясное. После полудня я видел, как похожие на вату облака беспрерывно летели с востока на запад, но часа в четыре снаружи, за сёдзи, внезапно сильно потемнело, и когда я, раздвинув их, выглянул, черное облако уже тянулось по направлению к вершинам Оноко и Комоти; горы и реки, насколько хватал глаз, набухли влагой, потемнели и словно накрепко сомкнули уста в скорбном молчании.

Ни один лист не шевелится. Ни одно дерево не шелестит. Кажется, что передо мной развернут свиток картины, которую можно было бы назвать “Горы и воды перед дождем”.

Оба горных пика уже погрузились в черное, будто испускающее тушь облако. И только скала Бёбу одиноко торчит в покрытом мрачными облаками, словно гневающемся на людей небе.

Повсюду несутся свинцовые облака, и невольно думается: не двинулось ли куда-то и само небо?

Немного времени спустя одна-две капли ударяют по крыше. И не успеваю я моргнуть глазом, как крупные капли забарабанили, точно град, и с оглушительным шумом полил дождь.

Оноко и Комоти тоже незаметно скрылись из виду, горный ветер налетел, раскачал деревья, и видно, как встревоженные ласточки и воробьи, непрерывно крича, пытаются спрятаться там, где листва гуще.

Начинает громыхать гром. Дождь льет, то внезапно утихая, то так же внезапно припуская, то он несется параллельно земле, то падает отвесными струями. Ласточки, не успевшие скрыться, летают с трудом, словно дождь прибивает их книзу. Молодая зелень на всем пространстве, непрерывно шурша, клонится, и все кругом движется на свой лад, все исполнено жизни.

Немного времени спустя дождь как будто утихает, туманное небо внезапно становится фиолетовым, а погодя снова превращается в серое. Неизвестно, откуда наплывают мутновато-белые облака, как будто на бескрайнем небе божественной кистью сделан первый мазок. Облака плавно движутся к западу.

Снова начинается сильный дождь... А когда он утихает, смутно выплывает вершина горы Оноко, на западе теперь становятся водны облака никелевого цвета.

Наконец, так и не в силах рассеять облака, среди дождя мрачно заходит солнце.

ВИШНЯ

Более двадцати лет тому назад маленький мальчик, держась за руку взрослого, проходил через провинциальный городок Кияма, в провинции Хиго. Шел 1877 год. Спасая ребенка от тягот войны, его вели к родне в деревню.

В городке Кияма расположился штаб Сацумской армии, был развернут госпиталь. Не было здесь уголка, где не находились бы люди из Сацума. Разнокалиберные ружья свалены были грудой, словно стебли рисовой соломы. Были солдаты, которые вынесли на солнце грязные одеяла и ловили насекомых, поддаваясь при этом дремоте. Другие чинили порванные рейтузы. Некоторые, громко переговариваясь, чистили ружья.

Мальчик смотрел по сторонам; непонятный сацумский говор грохотал в его ушах, и двигался он боязливо, крепко вцепившись в руку своего спутника. Сацумская армия терпела поражения, одно за другим. Боеприпасы истощились, но у людей в этом отряде, может быть, находившемся на краю гибели, хватало духа, чтобы смеяться, и то там, то тут слышались громкий хохот и шутки.

“Говорят, это мятежники, а они совсем не такие страшные!” — думая так, мальчик все шел и шел, как вдруг навстречу ему показался мужчина.

Он был одет в заметно полинявшее европейское платье, на ногах у него были деревянные башмаки, за поясом — небрежно заткнутый меч в пурпурных ножнах.

Левая рука его висела на перевязи. Он шел не спеша, держа в правой руке ветку только что расцветшей вишни.

Обернувшись на оклик мужчины, точившего меч перед какой-то лавчонкой, он поднес ветку к самому его носу, перебросился с ним двумя-тремя словами и расхохотался во все горло.

Тут он увидел ребенка, который в эту минуту поравнялся с ним. Мужчина подал ему ветку и, бросив со смехом: “Не трусь!”, пошел дальше.

И долго еще детская рука сжимала эту вишневую ветку, пока в конце концов не бросила ее в речушку, недалеко от дороги...

Тот мальчик — я, пишущий сейчас эти строки. А кто был мужчина с пурпурными ножнами, давший мне ту ветку? Что сталось с ним? Этого мне не узнать. Однако теперь, по прошествии двадцати лет, каждый раз, когда я вижу цветы вишни, образ того человека с пурпурными ножнами является откуда-то и смутно встает передо мной.

БРАТЬЯ

На станции железной дороги в Уцуномия было еще темно.

Я ехал с экспедицией к месту извержения вулкана Адзума. Раздался первый звонок, зажглись огни. Внезапно под окном вагона послышались голоса спорящих людей.

Я открыл окошко.

На платформе стояли двое. Одному из них можно было дать лет сорок с небольшим; бледное лицо с выпирающими скулами, бегающие глаза, тонкие губы; со щек к подбородку спускалась клочковатая борода, дней пять не бритая. На нем была старая шапка блином, ватное кимоно и фартук. В руках он держал сверток, завернутый в фуросики^39.

Другому было на вид около тридцати пяти лет. Темное безбровое лицо в рябинах, толстые губы, глаза под тяжелыми веками сверкают как молнии. Одет он был в рабочую куртку с вязаным воротом и в соломенные сандалии на босу ногу.

Неожиданно тот, что держал сверток, вскочил в вагон. Рябой, растерявшись, вцепился ему в рукав, но тот выдернул руку. Тогда он ухватился за сверток.

— Что ты делаешь?

— Ладно! Думаешь, дам тебе улизнуть?

Рябой заскрипел зубами; он пытался выдернуть сверток.

С разных сторон сбежались станционные служащие.

— Что здесь такое? Что случилось?

В окнах вагонов замелькали лица любопытных.

— Он — вор. Не вернул взятую вещь и собирается улизнуть! — Не сказав, а прорычав эти слова, рябой с силой дернул сверток к себе.

Стоявший в вагоне пошатнулся.

— Да отпусти же! — крикнул он. — Ведь сказано тебе: приеду — все как-нибудь улажу. Господа, здесь есть обстоятельства... Ну, пусти же!

— Да, как же! Вечно ты врешь, изворачиваешься! Обманщик! Скотина!

Раздался второй звонок.

Появился начальник станции, подошел полицейский.

— Что здесь случилось?

— Что такое? Вы всем мешаете!

— Нет, послушайте, тут такой пустяк...

— Совсем не пустяк! Обманщик! Скотина! Вор!..

— Да замолчишь ты?!

Голоса становились все громче, люди теснились у вагона. Полицейский силой оттащил рябого. Рябой обернулся:

— Ну помни же! Ни брата, никого у тебя больше нет, скотина! Дерьмо ты, а не брат! Обманщик!..

Глаза у него горели; закусив губы, он пошел за полицейским.

Так, значит, это были братья?!

Меня невольно охватила дрожь.

Взоры всех пассажиров в вагоне были прикованы к человеку со свертком, усевшемуся как раз напротив меня.

Он растерянно оглядывался кругом.

— Фу-у... Вот так брат! Из-за какого-то пустяка опозорил меня перед людьми!..

Шепча эти слова, он затянул у себя на коленях развязавшиеся углы злополучного свертка. Руки у него тряслись.

В вагоне было тихо. Никто не сказал ни слова.

ДВЕСТИ ИЕН

С дуба, глухо стукнув, упал желудь. Еще не успело замолкнуть легкое эхо, как на веранде неожиданно появился человек; это был мужчина, не достигший тридцати лет. Рубец от старой раны белел на его небольшом носу. В гэта на низких подставках и в платье из полосатой ткани он походил на мелкого торговца. Глазные впадины были темны, как вечернее небо.

— Выслушайте меня, мне это непременно нужно... — задыхаясь, начал он, едва войдя в помещение. — Я несчастен, и причиной этому жена... Вы поймете, если я расскажу вам...

Вначале он отрывисто ронял слова, но постепенно овладел собой и, облегчая переполненное сердце, стал горячо говорить.

Оказалось, что он — житель префектуры Сайтама, его воспитали приемные родители. Начал торговать шелковичными коконами, но прогорел и родителей довел до разорения. Где он только не пытался поправить свои дела — жил в Корее, оттуда перебрался в Маньчжурию, в Аньдун. Здесь занялся лесным делом, нашел себе и жену. Некоторое время семья жила в Аньдуне, но обстоятельства складывались не так, как супруги ожидали, и они переехали в Далянь. Это было осенью, на следующий год после русско-японской войны.

Переехать-то они переехали, но подходящей работы не было и тут. Они влачили жалкое существование на задворках, где жили только маньчжуры, и в это время умер их единственный ребенок.

— Славная была малышка, — рассказывал он. — Ей уже исполнилось пять лет. Девочка, но очень была ко мне привязана. И когда мы жили на родине, тоже, бывало, придешь домой, мать и жена неприветливо встречают, а девочка радуется: “Папа! Папа!..” Отнесет на место мою шляпу — она часто так делала.

Она заболела воспалением легких. Я побежал к врачу, прошу его, он сказал: “Приду”, но так и не пришел. В это время она скончалась. После ее смерти у меня совсем опустились руки.

Врач, говорят, был христианином, да я ведь бедняк, потому, наверное, он и поступил с нами не по-христиански. Врач этот потом тоже потерял ребенка и, говорят, раскаивался, все повторял, что это, мол, ему в наказание за то, что так обошелся со мной.

Некоторое время он молчал, опустив глаза.

— И что же дальше?

— Ну, а дальше... Нельзя же было вечно болтаться без работы, а там была такая фирма — пожалуй, не самая большая в Даляне, но очень водная, — наверное, и вы знаете ее... Так вот, поступил я на службу в дом хозяина этой фирмы.

Ну, что тут говорить, недаром эта фирма считалась в Даляне одной из крупнейших: жизнь у них была роскошная. Кроме нас с женой, в доме служило еще пять-шесть человек. Хозяйка была славная женщина, заботилась о нас. Раз отправилась она по каким-то делам в Японию. И вот, прошло всего две недели, как уехала хозяйка, а жена моя совсем переменилась. Да моя ли это жена? Или какая-то чужая красавица? Только ничего хорошего в этой перемене не было, — выговорил он с трудом, словно давясь словами.

— Повадки у моей жены стали очень странными. Я уже заметил это и начал присматриваться. Много было такого, чего я никак не мог уразуметь. Вот приезжает хозяин на извозчике. Раздается звонок со второго этажа — жена надевает белый передник, ставит на поднос пиво и несет наверх.

А я стою под лестницей. Жена взглянет на меня уголком глаза и бежит на второй этаж. И, бывало, по часу, по два не спускается вниз. Уж я и прислушиваюсь к тому, что там делается, и потихоньку босиком пробираюсь к кабинету хозяина — у дверей подслушиваю, подглядываю в замочную скважину... Да куда там — дверь толстая-претолстая... Внутри — тишина, что они там делают — не поймешь. По правде говоря...

В голосе его послышались слезы. Сведенные вместе, черные как смоль брови задергались. Губы задрожали.

— Сколько я ни пытался прочесть что-нибудь в глазах жены, сколько ни всматривался в лицо хозяина, оставалось одно лишь подозрение, никаких доказательств я добыть не мог. Много раз я думал: не стану больше служить в таком доме. Да и жене не раз и не два я говорил об этом. Однако жена каждый раз сердилась на меня: хозяйка, мол, так заботилась о нас, как же можно оставить работу в ее отсутствие? Хочешь — отправляйся сам, куда тебе вздумается, ищи где угодно работу, — так дерзко она отвечала.

Не мог я больше терпеть.

И вот однажды я насильно вытащил жену за город, к реке, в такое место, где народу почти не бывает. Стал допытываться, что же у них там происходит, но она ни за что не хотела сказать правду. Тогда я вытащил нож, который был у меня за пазухой, и пригрозил ей: если признаешься — прощу! Будешь лгать — лишишься жизни, так и знай!

Жена изменилась в лице. Да, хозяин принудил ее, и, действительно, они совершили недозволенное — один раз, так она сказала.

— Ври больше! — закричал я. — Это у вас было не раз и не два, — я наступал на нее, и в конце концов она призналась во всем.

У него вырвался тяжелый вздох.

— После этого я написал хозяину письмо, упрекнул его за такие поступки. И вот, на следующий день он позвал меня в кабинет. “В самом деле, мы делали недозволенные вещи, — сказал он. — Но видишь, я, твой хозяин, смиренно извиняюсь перед тобой, так ты уж, пожалуйста, согласись договориться добром. А я зато позабочусь о твоем будущем, помогу тебе выбиться на дорогу. Вот, возьми для начала это, чтобы ты мог возвратиться в Японию”, — сказал он и дал мне двести иен, да, ассигнациями по десять иен; чтобы отделаться от меня, он дал эти двести иен.

— Значит, вы взяли деньги?.. А почему вы не закололи этого человека своим ножом?

Он потупился.

— Ну и что же было потом?

— Я съездил разок в Японию и снова вернулся в Далянь. Хозяин не захотел с нами знаться, даже не вышел к нам.

— Ну и что теперь?

— Теперь я держу на окраине Токио маленькую галантерейную лавочку.

— А жена?

— Жена со мной.

Беседа на некоторое время прервалась.

— Она со мной, но все это так тяжело, так тяжело... На сердце у меня такая обида, что нет сил терпеть... Вот потому я сегодня...

И человек этот, так внезапно появившийся, словно его занесло сюда ветром, бесследно исчез.

ЭСТЕТСТВУЮЩИЙ МУЖИЧОК

Он — эстетствующий мужичок. На земле он работает не для того, чтобы прожить, а потому, что это отвечает его вкусам. Но ведь и всю свою жизнь он строит соответственно своим вкусам, значит, можно сказать, что работа на земле — это дело его жизни.

Знаменитый американский проповедник Бичер^40 однажды угостил одного человека плодами батата и сказал:

— Это произведение моих рук. Каждая штука обошлась мне в один доллар, так что вы ешьте, пожалуйста!

Прошу прощения, но эстетствующий мужичок искуснее почтенного Бичера. И все же для него, ни в одном деле не проявляющего усердия, крестьянствовать столь же искусно, как, скажем, Наки-сан, вырастивший на баклажанном поле просо, — вещь совершенно недостижимая.

Один из мастеров сэнрю сложил такие строки:

Со словами: “Ловится?”

Приблизился Вэнь-ван.

Земледелие, которым занимается господин эстетствующий мужичок, сродни ужению, которым занимался Тайгун Ван^41. Тайгун Ван проводил дни, сидя с удочкой без крючка, а добыл дружбу императора Вэнь-вана. Эстетствующий мужичок проводит дни, натирая мозоли на руках, а надеется создать себе жизнь, отвечающую его вкусу.

Как крестьянин он в конце концов терпит крах. Бывает, что, посеяв три меры гречихи, он снимает лишь две. Семена, которые он бросает в землю, исчезают в ней без следа, как растаявший снег. Овощи, которые он выращивает, часто получаются горькими. Дыни, если только он не успеет посадить их до сентябрьской недели равноденствия, несъедобны. Хорошо, если редька у него уродится с двумя-тремя хвостами, обычно она вырастает закрученная в спираль— точь-в-точь новогоднее украшение симэ. А порой она напоминает осьминога — вот какую диковинную редьку он выращивает!

Его литературный стиль никак не назовешь образцовым, а вот редька его могла бы войти в сокровищницу искусства.

В рабочем платье, в одних таби^42, преисполненный решимости, словно выходя на битву, он — хочешь не хочешь — отправляется в поле.

Стоит ему немного поработать, как он уже обливается потом. Но каждый раз, когда его мотыга по самую рукоять вонзается в землю, — смотри, Небо! Смотри, Земля! И вы, люди, смотрите! — он кажется самому себе образцовым крестьянином.

Не в силах дольше терпеть, он вытирает пот с лица и облегченно вздыхает. Прохладный ветерок, слетающий с пасмурного неба, обдувает его лицо. “Эго и есть самое дорогое на свете”, — с восторгом думает он, прищурив свои большие глаза. Он внимательно наблюдает за тем, как на поле напротив настоящий крестьянин, пятясь, проводит борозду мотыгой с длинной ручкой, и восхищается непогрешимой ритмичностью его движений.

Шелест легкого дождя сливается с криками ласточек. На ячменном поле, где зелень слепит глаза, спокойно работает девушка, подпоясанная красным поясом, с головой, обернутой белым полотенцем. Глядя на нее, он терзается вопросом: “Не сложить ли о ней песню или стих?”

Он очень доволен, если настоящий крестьянин, проходя мимо, увидит, как он несет на плече бочку с удобрением. Он бывает очень горд, если хозяйка крестьянского дома похвалит его: “Вот вы как наловчились!”

А еще больше важничает он, если разряженные господа и дамы, приехав из города, застанут его в разгаре работы. Кое-кто из столичных гостей, изредка посещающих его, наверно, думает, видя его в облике усердного крестьянина: “Он действительно поднаторел в этом деле!” Но деревенские жители уже разглядели его истинный облик. Бабушка О-Кото, рисовое поле которой находится по соседству, говорит:

— Барин не только крестьянской работой живет, недаром у него денег столько, что он их может на просушку выкладывать, как одежду...

Это он однажды вздумал просушить стоиеновую ассигнацию. Но от того, что “барин не только крестьянской работой живет”, никуда не уйдешь. Он и на сельскохозяйственных курсах не побывал ни разу.

Жилище эстетствующего мужичка находится всего в одном ри от Токио. Посмотришь на восток — увидишь дым верфи в Мэгуро и электростанции в Сибуя. Да и полуденная пушка слышна, если ветер дует в эту сторону. А сразу после полуденной пушки из Токио доносится выстрел пушки из Иокогамы.

В темные ночи небо над Токио и небо над Иокогамой пылает заревом огней. Городской ветер налетает с юго-востока. На севере лежит равнина Мусаси. На западе видны и Мусаси, и Сагами, видна и гора Коею. С северо-запада прилетают полевой ветер, ветер с гор. Окно кабинета смотрит в сторону Токио, а главная комната дома обращена в сторону Иокогамы. Стеклянное окно в коридоре, возле которого он любит читать и писать, выходит на дорогу Косю.

Его жилище смотрит на все страны света, и самого его тянет то в одну сторону, то в другую...

Когда-то он копировал христианского проповедника. Копировал также учителя английского языка. Подражал корреспондентам газет и журналов. Подражал рыбакам. Теперь он имитирует крестьянина.

Имитация — это не подлинник. И он в конечном счете всего лишь эстетствующий мужичок.

КОММЕНТАРИИ

1 “Победил — ты опора трона, побежден — и ты вне закона” — Эти строки — пословица, общий смысл которой можно передать словами “сила всегда права”. Речь идет здесь о феодальном восстании, имевшем целью свержение буржуазного правительства Японии.

2 “...как пробиваются на свет ростки проса и конопли, бамбука и тростника” — Строка заимствована из сочинения китайского монаха Пу-цзи (нач. XI в.) “Самое главное из пяти светильников” — собрания жизнеописаний пяти буддийских патриархов, где под “светильниками” подразумевается учение, передающееся от одного патриарха к другому. Подобный образ встречается в “Сутре лотоса” (Саддхарма-пундарика-сутра) — одной из наиболее известных книг буддийского канона.

3 Сайго — Имеется в виду Сайго Такамори (1827—1877)— видный политический деятель периода буржуазной революции Мэйдзи в Японии (1868). В начале своей деятельности поддерживал идею реставрации императорской власти, одно время занимал пост военного министра в новом буржуазном правительстве. Недовольный действиями правительства, в частности его отказом начать военные действия против Кореи, сформировал в местности Сацума, уроженцем которой являлся, сорокатысячную армию и в 1877 году возглавил антиправительственное восстание. Оно явилось последним и самым крупным выступлением феодальных элементов против буржуазного правительства. В сентябре того же года, после разгрома восстания, покончил с собой.

4 Нансю — одно из личных имен Сайго Такамори. Перемена личного имени (родовое имя, то есть фамилия, не менялось) в связи с каким-либо важным событием в жизни, переменой рода занятий и прочим была традицией в среде деятелей искусства, политических деятелей в старой Японии. Нансю — название местности в префектуре Кагосима (западная часть острова Кюсю), уроженцем которой был Сайго Такамори.

5 “Кимоно сацумской выделки” — Сацума — название одного из феодальных владений, кланов, на юго-западе Японии (в настоящее время входит в префектуру Кагосима).

Ри — мера длины, немногим менее 4 км.

7 Тё — мера длины, равна приблизительно 110 м.

8 “...с желтыми полосками на погонах...” — Погоны с желтыми полосами носили солдаты правительственных войск.

9 “...с подобранными в прическу итёгаэси волосами...” — Итёгаэси — женская прическа “бабочкой”. Волосы, уложенные в такую прическу, разделялись на макушке пробором, каждый пучок закручивался в кольцо. Кончики волос перевязывались шнуром и прикреплялись к основанию кольца. Прическа итёгаэси вошла в употребление в Японии в конце периода Токугава (период Токугава —1603-1867 гг.).

10 Сёдзи — передвижные решетчатые рамы, оклеенные плотной бумагой; служат вместо наружных стен и внутренних перегородок в японском доме, построенном согласно канонам национальной архитектуры.

11 Кий-сан — Кии — уменьшительное от женского имени Кику, сан — вежливая частица, прибавляемая к имени в японской разговорной речи. Самостоятельного значения не имеет.

12 Маттян — уменьшительное от имени Мацу, тян — частица, прибавляемая к именам детей и женщин.

13 “...со связанными в пучок волосами...” — Связанные в пучок волосы — один из видов старинной мужской прически в Японии периода Токугава. Спереди волосы пробривались широкой полосой, а на макушке связывались в пучок, конец которого укладывался в направлении ко лбу. Такая прическа называлась тёммагэ.

14 Хаори — накидка особого покроя, часто украшенная гербами, принадлежность парадного или форменного японского национального платья. Хаори носят как мужчины, так и женщины.

15 Иена — японская денежная единица, установлена с 1871 года.

16 Дзидзо (санскр. бодхисаттва Кшитигарбха)—одно из божеств буддийского пантеона, считающееся покровителем детей и путников. Обычно изображается с приветливой, благожелательной улыбкой. Изваяния Дзидзо часто ставятся в Японии по обочинам дорог. В японском языке существует поговорка: “Просит в долг с лицом Дзидзо, отдает — с лицом Эмма” (по буддийским верованиям, Эмма — властитель ада).

17 “...ростом с “охраняющего врата”...” — “Охраняющие врата”, боги Нио, — два злых божества из индийской мифологии, вошедшие в японский буддийский пантеон как боги — охранители буддийского учения. Огромные статуи Нио стоят у входа в буддийский храм, а также по обе стороны подножия главной статуи Будды в храме. Одно из божеств изображается с широко открытым ртом, другое — со стиснутыми зубами. На голове у каждого из них —извивающееся туловище змеи, лица имеют угрожающее выражение. Один из Нио символизирует несокрушимую (“алмазную”, согласно буддийской символике) твердость, другой — силу.

18 “Старые кланы” — феодальные владения в Японии, упраздненные после буржуазной революции Мэйдзи, в 1876 году.

19 “Каннон-целительница с ивой” — богиня Каннон (санскр. Авалокитешвара), одно из божеств буддийского пантеона. Считается олицетворением милосердия, сострадания, спасает людей от заблуждений и греха, широко почитается в Японии и других странах Востока. Существуют различные изображения Каннон: тысячерукая Каннон, одиннадцатиликая, Каннон с головой лошади — такое изображение ставится у проселочных дорог, и другие. Изображение Каннон с веткой ивы в правой руке, видимо, основано на ассоциации с плакучей ивой, низко склоняющей свои ветви. Культ Каннон пришел в Японию в VI веке.

20 У Дао-цзы (680?—750?) — другое имя У Дао-сюань — знаменитый китайский живописец; изображал природу, людей, рисовал картины на буддийские сюжеты. Считается новатором в китайской живописи.

21 Император Хуэй-цзун (1082—1135) принадлежал к китайской династии Северная Сун (960—1126), был покровителем искусств.

22 Су Дун-по (1036—1101)—псевдоним китайского поэта и прозаика Су Ши. Был известен также как портретист.

23 “...укреплял ...руки — фехтованием двумя мечами” — Ношение двух мечей, длинного и короткого, являлось в феодальной Японии привилегией самурайского сословия. Представителям торгового сословия, ремесленникам разрешалось носить короткий клинок, крестьянам вовсе запрещалось носить оружие.

24 “Призыв к знаниям” (1872—1876)—книга популярных рассказов о развитии наук в европейских странах, автором которой был крупнейший общественный и политический деятель раннебуржуазной Японии Фукудзава Юкити (1834—1901). Деятельность Фукудзава Юкити носила просветительский характер, он стремился познакомить своих соотечественников с достижениями науки и техники на Западе и этим помочь Японии, находившейся на протяжении более двухсот лет (XVII — середина XIX вв.) в изоляции от внешнего мира, догнать развитые промышленные страны.

25 “План "наказания Кореи"” — Так был назван выдвинутый в 1873 году в правительственных кругах Японии проект вторжения в Корею в ответ на меры по “изгнанию иностранцев”, в первую очередь японцев, предпринятые корейским правительством. Одним из наиболее активных приверженцев этого плана был Сайго Такамори. Проект не был осуществлен.

26 Окубо Тосимити (1832—1878)—один из видных политических деятелей периода буржуазной революции Мэйдзи, уроженец Сацума. Занимая с 1873 года пост министра внутренних дел, в значительной степени способствовал усилению нового правительства Японии. Был одним из тех, кто решительно воспротивился плану вторжения Японии в Корею. Его усилия в организации правительственной армии сыграли большую роль в разгроме самурайского восстания 1877 года, поднятого Сайго Такамори.

27 Масуда Сотаро — один из сподвижников Сайго Такамори.

28 О-табакобон — прическа девочки: разделенные прямым пробором волосы связываются пучками по обеим сторонам головы, сверху надевается матерчатая повязка.

29 Дзё — мера площади, равная приблизительно 1,5 кв. м. Ею измеряется площадь помещений японского дома. Равна также площади циновки (татами), служащей покрытием пола в жилом помещении японского дома.

30 Футон — постельная принадлежность, стеганый тюфяк, служащий также и одеялом.

31 Токонома — ниша с приподнятым полом, служащая для украшения комнаты в японском доме. В токонома вешают картину-свиток, ставят вазу с растениями.

32 “...наденут красную рубашку...” — то есть посадят в тюрьму. Красная рубашка — арестантская одежда.

33 “...если Сигэру... примет нужное решение...” — Речь идет о решении совершить харакири. Самоубийство путем вспарывания живота (харакири), совершаемое самураем для спасения своей чести, являлось традицией в феодальной Японии, оно предписывалось воину моральным кодексом японского самурайства бусидо (“путь воина”). Обычным было так называемое “самоубийство вслед”, совершаемое в случае кончины (гибели на поле боя или др.) военачальника его приближенными самураями. Презрение к смерти считалось одним из качеств, отличающих самурая.

34 Сэнсэй (дословно — прежде родившийся) — почтительное обращение, прибавляется к имени старшего, учителя и пр.

Дакка — частица, прибавляемая к имени; также обращение в старой Японии. Нечто вроде “барин”, “хозяин” в русской речи.

36 Фусума — двойные деревянные рамы, обтянутые с обеих сторон полотном или бумагой. Служат раздвижными перегородками внутри жилого помещения в японском доме.

37 Ночь огня — устраивается сельскими жителями 15 января, ранним утром, до наступления рассвета, обычно на окраине деревни. Взрослые и дети бросают в огонь ненужные вещи, легко воспламеняющуюся рисовую солому, подбрасывают вверх листы бумаги с написанными на них в первый день наступившего года иероглифами. Считается, что чем выше поднимет теплый воздух от костра подброшенный лист, тем лучше написаны на нем иероглифы.

38 Татами — соломенные циновки, маты стандартного размера (несколько больше 1,5 кв. м), которыми покрывают пол в жилом помещении японского дома.

39 Фуросики — шелковый или хлопчатобумажный платок, обычно с рисунком или иероглифической надписью, в котором носят книги, мелкие вещи.

40 Бичер — Очевидно, имеется в виду брат известной американской писательницы Гарриет Бичер-Стоу, проповедник и лектор Генри Уорд Бичер (1813—1887).

41 Тайгун Ван (дословно “надежда моего отца”) — прозвище китайского мыслителя Люй Шана (известен также под именем Цзян Цзи-я). В китайском историческом сочинении “Записки Сыма Цяня” рассказывается: Люй Шан, будучи уже в восьмидесятилетнем возрасте, занимался ужением на реке Вэй. Однако удил он без лески и крючка, так как имел целью не добычу рыбы, а возможность, находясь в уединении, погрузиться в свои мысли. В это время к нему подошел правитель Вэнь-ван (отец основателя династии Чжоу — XII в. до н. э. — III в. н. э.). Вэньвану было предсказано, что он встретит человека, который станет его помощником в делах управления государством. Люй Шан стал помощником правителя и с тех пор получил прозвище Тайгун Ван.

Таби — матерчатые носки с отделенным большим пальцем, которые надеваются при ношении тэта.

АКУТАГАВА РЮНОСКЭ

БЕССМЕРТНЫЙ МУДРЕЦ

1

Неизвестно, к какому времени относится эта история. Среди странствующих балаганных актеров, ходивших с представлениями из одного городка в Северном Китае в другой, был некий Ли Сяоэр. Он давал представления мышиного театра. Все, что он имел при себе, — это мешочек для мышей, коробки с их сценическими костюмчиками и масками и нечто вроде небольшого домика с крышей, служившего переносной сценой.

В погожий день он останавливался на людном перекрестке и прежде всего ставил себе на плечи упомянутое подобие домика, а затем стучал в барабанчик и песней зазывал публику. Падкие до зрелищ горожане — и стар и млад,— услышав пение, редко проходили мимо него, не остановившись. Когда вокруг образовывалась людская изгородь, Ли вытаскивал из мешочка мышь, надевал на нее костюм или маску и выпускал на сцену, как и положено, через специальный выход — путь демонских врат. Мышь, видать уже привыкшая к своей роли, деловито семенила по сцене и, несколько раз чопорно вильнув блестящим, как шелковый шнурок, хвостиком, на несколько мгновений приподнималась на задние лапки. Из-под ситцевой одежки розовели подушечки передних лапок Мышь эта выполняла роль сэцзы — персонажа интермедий между актами предстоящей драмы.

Что же до публики, то если она составлялась преимущественно из детей, те с самого начала били в ладоши и изнывали от любопытства, взрослые же свой интерес демонстрировали не так охотно. Как правило, они безучастно покусывали трубки, вырывали волоски из носа и насмешливо разглядывали хлопочущих на сцене мышей-актеров. Но по мере развития сюжета, когда через путь демонских врат на сцену друг за другом выползали героиня чжэндань в костюме из парчовых лоскутков, злодей — цзин — в черной маске, которые подпрыгивали и кружились в прихотливой пантомиме под пение и реплики Ли, публике, похоже, становилось уже невмочь разыгрывать равнодушие и из окружающей толпы начинали раздаваться одобрительные возгласы: “Санцзыда!” — вот это здорово! Тогда и Ли Сяоэр, все более воодушевляясь, истово колотил в барабан, ловко управляя своими мышами.

Ну, а когда он переходил к центральной части представления, провозглашая: “В Черной реке утонула горечь Минской принцессы Цинчжун, часто видит сокровенные сны одинокий гусь осенью в Ханьском дворце”, то на выставленном перед сценой подносе сама собой вырастала горка монет...

Однако зарабатывать себе на хлеб таким ремеслом нелегко. Достаточно десяти непогожих дней, и уже можно класть зубы на полку. Летом, с того времени как начинает созревать урожай, и до сезона дождей и костюмчики и маски покрываются плесенью. А зимой то ветер, то снег, и дело сразу же приходит в упадок. Тогда поневоле приходится бороться со скукой в компании мышей, коротая обычно скучные вечера где-нибудь в темном углу постоялого двора. Мышей было всего пять, и они носили имена отца, матери и жены Ли, а также его двоих неизвестно где живущих детей. Когда, вылезая из своего мешочка, мыши опасливо и зябко обходили комнату, где не было хотя бы крохотной жаровни, с помощью опасных акробатических трюков залезали с кончиков башмаков на колени хозяина и своими глазками, похожими на черные бусинки нанкинского бисера, вглядывались в его лицо, то даже у привычного к тяготам жизни Ли Сяоэра иногда на глаза наворачивались слезы. Однако такое, честно говоря, случалось редко, обычно же он был всецело во власти тревоги о завтрашнем дне и охватывающего его безотчетного чувства неудовлетворенности, так что взгляд его и не задерживался на милых мышках.

К тому же в последнее время стали сказываться годы и болезни, и он уже не мог полностью отдаваться своему ремеслу. Когда попадалась особенно длинная песня, голос начинал прерываться: глотка тоже служила ему уже не так верно, как прежде. С этой стороны можно было в любое время ждать каких угодно неприятностей. Эта тревожная мысль, словно зима Северного Китая, изгоняла из сердца бедного актера солнечный свет и вольный воздух и, наконец, безжалостно иссушала даже само желание просто жить, как все остальные. Отчего жизнь так трудна, и почему, несмотря на всю ее мучительность, необходимо жить дальше? Об этом Ли, конечно, и не пытался ни разу задуматься. Но незаслуженность этих мук ощущал и бессознательно ненавидел их неведомый источник. Возможно, смутное чувство протеста, которое Ли питал в душе буквально ко всему, проистекало как раз из этой неосознанной ненависти.

Однако при всем этом Ли, как любого восточного человека, совершенно не смущала необходимость все же подчиняться судьбе. В метельный день он часто, подавляя в себе чувство голода, говорил в комнатенке постоялого двора своим пятерым мышам: “Потерпите. Я же терплю и холод, и голод. Считайте, что раз живы — должны страдать. Да и людям приходится намного труднее, чем мышам...”

2

Это случилось после полудня в один из тех холодных дней, когда снеговые тучи вдруг разразятся мокрым снегом и в переполняющей узкие улочки грязи ноги тонут буквально по голень. Ли Сяоэр как раз возвращался с работы. Он шел по безлюдной улице на окраине города, как обычно, перекинув через плечо мешочек с мышами, вымокший до нитки, поскольку, к несчастью, забыл взять с собой зонт, и тут возле дороги оказался небольшой храм. В этот момент дождь полил особенно сильно, и он, шагая понурившись, чувствовал, как капли скатываются с кончика носа. Вода текла за ворот. В растерянности Ли, заметив храм, торопливо забежал в него. Прежде всего он стер с лица капли дождя, а затем отжал рукава платья. Наконец, немного придя в себя, он взглянул на заключенную в рамку надпись над входом. На ней были выведены три иероглифа: “Храм божества горы”.

Поднявшись на несколько каменных ступенек, он увидел то, что находилось внутри, поскольку створки дверей были открыты. Помещение было меньше, чем он ожидал. Прямо напротив входа металлическое изваяние главного божества, затянутое паутиной, безучастно дожидалось наступления сумерек. Справа от него была статуя загробного судьи, лишившаяся головы неведомо из-за чьих проказ. А слева находился демон-прислужник с зеленым ликом, ярко-красной копной волос и весьма свирепым выражением лица. Но и у него — увы! — не хватало носа На полу перед ними были насыпаны, по-видимому, банкноты погребальных денег^1. Об этом можно было догадаться по тому, как поблескивали в полумраке золотые и серебряные бумажки.

Едва увидев внутренность храма, Ли хотел было уйти, но в этот момент из вороха бумажных денег появился человек. На самом деле он, видимо, и прежде сидел там на корточках и просто стал различим для привыкших к полумраку глаз Ли. Но ему показалось, что человек и в самом деле внезапно возник из денег. Немного удивленный, он сделал вид, будто вовсе не смотрит в ту сторону, а сам украдкой бросил робкий взгляд на незнакомца.

Это был безобразный старик в перепачканном дорожном платье, с лицом, на котором вот-вот ворона гнездо совьет (“Ага! Это, верно, нищенствующий даос^2!” — решил Ли). Обхватив руками худые колени, старик уперся в них подбородком, на котором росла длинная борода. Хотя глаза его были открыты, смотрели они неизвестно куда, Он тоже попал под дождь — это было видно по его насквозь промокшей на плечах дорожной одежде.

Глядя на старика, Ли почувствовал, что надо хоть что-нибудь ему сказать, во-первых, потому, что, мокрый как мышь, всем своим видом он вызывал жалость, а во-вторых, общественная мораль предписывала в подобных случаях обращаться с приветствием первому. Возможно, к этому еще примешивалось стремление поскорее забыть произведенное стариком неприятное впечатление.

— Ужасная погода, не правда ли?

— Точно так — Старик поднял голову с колен и впервые посмотрел в сторону Ли. Он глядел, сдвинув брови и важно поводя крючковатым, словно птичий клюв, носом

— Для человека моей профессии нет большего наказания, чем дождь,

— Вот как? А чем вы кормитесь?

— Показываю мышиные представления.

— Экая диковина!

Так они не спеша разговорились. Старик между тем, выбравшись из вороха бумажных денег, сел вместе с Ли на каменные ступеньки у входа, и теперь лицо его было хорошо видно. Он оказался еще более тощим, чем показалось вначале. Но Ли, решив, что заполучил неплохого собеседника, положил мешочек и короб на ступеньки и, выбирая доверительные выражения, рассказывал разные истории.

Старик, похоже, был молчун и не спешил отвечать. С каждым своим “вот уж действительно”, “верно” и т.д. он так разевал беззубый рот, словно откусывал им воздух. Вместе со ртом вверх-вниз ходила и его грязно-желтая у корней бороденка. Картина невыразимо жалкая.

В сравнении со старым даосом Ли во многом ощущал свое превосходство, и само по себе это, конечно, было приятно. Но в то же время он отчего-то чувствовал себя виноватым перед стариком за свое превосходство. И то, что разговор он сводил к тяготам жизни, постоянно подчеркивая трудность своего существования, явно было вызвано мучившим его чувством вины.

— Прямо хоть плачь! То и дело приходится весь день сидеть без еды. Я тут недавно подумал: я-то считаю, что заставляю мышей показывать сценки и тем зарабатываю пропитание, а на деле, может быть, это мыши заставляют меня заниматься моим ремеслом и тем кормятся? Так ведь оно в действительности и выходит.

От тоски Ли договорился и до такого, но даос продолжал хранить молчание, как и прежде, и это еще больше действовало актеру на нервы. “Наверное, старец принял мои слова с недоверием. Лучше бы мне было помалкивать и не болтать попусту”, — в душе бранил себя Ли. Краем глаза он взглянул на старика. Даос смотрел в противоположную от него сторону, на залитую дождем зимнюю иву возле храма, постоянно почесывая рукой голову. Лица его не было видно, но, похоже, он читал мысли Ли и не был настроен поддерживать беседу. Подумав так, Ли испытал неприятное ощущение, но еще сильнее было чувство досады оттого, что не смог выказать старику свое сочувствие. Тогда он перевел разговор на нашествие саранчи нынешней осенью. Из ущерба, нанесенного окрестным хозяйствам, он хотел вывести мысль о лишениях крестьянства и тем оправдать бедственное положение старика.

Но посредине этой речи старик даос вдруг повернулся к Ли. В мышцах его изборожденного морщинами лица ощущалась напряженность, какая бывает от сдерживаемого смеха.

— Вы, кажется, изволите мне сочувствовать? — Старик, словно не в силах более сдерживаться, громко расхохотался. — В деньгах у меня, знаете, нет недостатка. Если не возражаете, мог бы и вам ссудить на жизнь.

Ли, потеряв нить разговора, ошеломленно уставился на даоса “Так он сумасшедший!” — дошло до него наконец после пристального разглядывания старика. Но это предположение было тотчас же опровергнуто следующими словами даоса:

— Коли вам хватит тысячи-другой и^3, извольте теперь же принять от меня. По правде говоря, я не обычный человек.

Старик вкратце рассказал о своей жизни. В прошлом он работал на скотобойне в одном городке. Но, встретив случайно старца Люйцзу^4, познал Путь. Закончив рассказ, даос медленно поднялся и вошел в храм. Одной рукой он поманил к себе Ли, другою — сгреб бумажные деньги.

Ли, словно лишившись всех пяти чувств, с отсутствующим видом вошел в храм. Упершись обеими руками в засыпанный пылью и мышиным пометом пол, он в позе, напоминающей земной поклон, приподнял только голову и снизу вверх смотрел на даоса.

Тот, с трудом распрямив согбенную спину, сгреб обеими руками валявшиеся на полу банкноты. А затем, разминая их в ладонях, стал быстро швырять себе под ноги. И вдруг шум зимнего дождя на улице был заглушен звоном сыплющихся на пол храма золотых и серебряных монет. Разбрасываемые стариком бумажки в его руках превращались в настоящие деньги...

Осыпанный этим денежным дождем, Ли Сяоэр так и застыл, распростершись на полу и завороженно глядя на старика даоса.

3

Ли Сяоэр разбогател, как Тао Чжу^5. И когда кто-нибудь сомневается в том, что он действительно встречался с бессмертным мудрецом, он показывает написанное для него старцем поучительное четверостишие.

Давным-давно прочитавший эту историю в одной книге, автор, к сожалению, не помнит изречения дословно и потому в заключение приводит лишь общий его смысл в переводе со старокитайского на классический японский. По-видимому, это ответ на вопрос Ли Сяоэра о том, почему бессмертный мудрец нищенствует.

“В человеческой жизни заключены страдания, поэтому надо наслаждаться ею.

Человек смертен, потому знает, что такое жизнь. Обрести избавление от смерти и страданий — невыносимая скука.

Бессмертный мудрец не стоит обычного человека с его смертью и страданиями”.

Возможно, мудрец соскучился по человеческой жизни и специально бродил в поисках страданий.

ВИННЫЕ ЧЕРВИ^6

1

Уже много лет не было такой жары. Куда ни глянь, пыльная черепица на крышах домов тускло отсвечивает свинцом, а в гнездах, свитых ласточками под стрехами, того и гляди птенцы сварятся заживо. Побеги конопли и проса в полях поникли, истомленные исходящим от земли жаром, нигде не видно ни единого свежего росточка. В небе, мутном от влажной духоты, плавают мелкие, не сулящие тени облака, точно кусочки рисовых лепешек на сковороде...

Действие рассказа “Винные черви” происходит в такую вот погоду. Представьте себе палящий зной и ригу, около которой находятся трое мужчин.

Один из них, совершенно голый, лежит ничком на земле. Ноги и руки у него почему-то связаны веревками, но он, судя по всему, не испытывает от этого неудобства. Небольшого роста, со здоровым цветом лица, он производит впечатление этакого увальня. Заплыл жиром, словно боров. В головах у него стоит глиняный кувшин, но что в нем — неизвестно.

Второй человек облачен в желтую рясу, в ушах у него болтаются небольшие медные кольца, по виду его можно принять за монаха или чародея. Необычайно смуглая кожа и вьющиеся волосы и борода заставляют предположить, что он выходец откуда-нибудь с Памира. Он непрерывно размахивает кропилом с пунцовой рукояткой, отгоняя от лежащего на земле обнаженного толстяка мух и слепней. Наконец, притомившись, он подошел к глиняному кувшину и чинно опустился на корточки, отчего стал похожим на индюка.

Третий мужчина расположился поодаль от других — он стоит под соломенным навесом в углу риги. У него имеется бородка, если этим словом позволительно назвать некое подобие крысиного хвоста, свисающего с подбородка Он одет в длинный, до пола, черный халат, небрежно подпоясанный темно-коричневым кушаком Судя по тому, с каким важным видом он обмахивается веером из лебединых' перьев, перед нами — ученый-конфуцианец

Все трое, словно сговорившись, хранят молчание. Более того, они почти не двигаются. Создается впечатление, что они с затаенным дыханием ожидают чего-то чрезвычайно важного.

Солнце стоит в зените — значит, наступил полдень. Не слышен лай собак — видно, их сморил полуденный сон. Залитые солнцем конопляные и просяные поля вокруг риги объяты тишиной. Изнывающее от зноя небо подернуто огненной дымкой, и даже облака, кажется, задыхаются от жары. Пожалуй, во всем мире лишь эти трое подают признаки жизни. Да и те хранят молчание, точно глиняные истуканы в мавзолеях эпохи Троецарствия...

Как вы уже догадались, действие этого рассказа происходит не в Японии. События, о которых пойдет речь, разворачиваются в китайской провинции Чаншань, около риги, принадлежащей семье Лю.

2

Итак, человек, лежащий нагишом под палящим солнцем, — хозяин риги. Его фамилия — Лю, имя — Дачэн. Это один из первейших богачей в Чаншани. Всем удовольствиям на свете он предпочитает вино и с самого утра не выпускает чарки из рук. А поскольку о нем сказано: “За один раз может он осушить целый кувшин вина”, — ясно, что выпивоха он первостатейный. Если при этом принять во внимание, что поля его простираются на три сотни му и половина их засеяна коноплей, можно сделать вывод, что от его пьянства богатство семьи никоим образом не страдает.

Если вы спросите, почему он оказался нагишом под палящим солнцем, то предыстория этого такова.

В тот день Лю в обществе своего приятеля и такого же любителя вина, как он сам, учителя Суня (это тот самый конфуцианец, который обмахивается веером) сидел в собственной гостиной на приятном сквознячке. Откинувшись на бамбуковые валики, они играли в шашки Тут вошла служанка и сообщила:

— К вам пожаловал священник из Храма Драгоценного Стяга, кажется. Говорит, что должен обязательно вас повидать. Что прикажете ответить?

— Из Храма Драгоценного Стяга, говоришь? — переспросил Лю, сощурив свои крошечные глазки, как будто в лицо ему ударил яркий свет. Затем он привел в вертикальное положение свое тучное, истомленное жарой тело и приказал: — Ну что ж, проводи его сюда. Судя по всему, это тот самый священник, — добавил он, многозначительно посмотрев на учителя Суня.

Речь шла о чужеземном монахе, прибывшем из Средней Азии. Умея врачевать болезни и являть всевозможные чудеса, он приобрел широкую известность в здешних краях Говорили, будто некоему Чану он помог избавиться от катаракты, а у некоего Ли благодаря его врачеванию якобы мгновенно исчезла опухоль. Слухи об этих чудесах облетели всю округу. Дошли они и до Лю и его приятеля. Интересно, зачем пожаловал к Лю чужеземный монах? Ведь у того и в мыслях не было его приглашать.

Здесь следует отметить, что Лю вообще-то не славился особым гостеприимством. Однако, если у него сидел гость и в это время докладывали о приходе какого-нибудь посетителя, он, как правило, оказывал ему сердечный прием Дело в том, что из какого-то глупого тщеславия ему было приятно продемонстрировать пришедшему, какой он радушный хозяин. К тому же чужеземный монах был знаменитостью. Такого гостя не приходилось стыдиться. Вот, собственно, почему Лю решил его принять.

— Интересно, зачем он пожаловал?

— Видно, просить о чем-то. Наверняка будет клянчить подаяние.

Пока приятели обменивались этими репликами, служанка ввела в комнату гостя. Это был высокий, причудливой внешности монах с аметистовыми глазами. Длинные курчавые волосы ниспадали ему на плечи. В руках он держал кропильник с пунцовой рукояткой. Медленно пройдя на середину комнаты, он остановился, не здороваясь и не произнося ни слова.

Некоторое время Лю пребывал в нерешительности, затем почувствовал беспокойство и обратился к пришельцу:

— Какая нужда привела вас ко мне?

— Так это вы? — осведомился в свою очередь чужестранец — Вы — тот самый человек, который питает пристрастие к вину?

— Ну, в общем, да, — уклончиво ответил застигнутый врасплох Лю и перевел взгляд на учителя Суня, как бы призывая его на помощь. Сунь между тем с серьезным видом передвигал кости на доске, словно не замечая взгляда приятеля.

— Знаете ли вы о том, что одержимы редким недугом? — продолжал монах.

Лю с озадаченным видом погладил валик:

— Недугом?

— Именно.

— Как же так? Я с младенчества... — попытался было возразить Лю, но монах оборвал его:

— Вы пьете вино, но при этом никогда не хмелеете.

Лю уставился на монаха, не в силах что-либо ответить. Он и в самом деле еще ни разу не захмелел от выпитого вина.

— Это свидетельствует о том, что вы больны, — с едва заметной улыбкой проговорил монах. — У вас во чреве завелись винные черви. Если их не изгнать, вы не исцелитесь. Я пришел для того, чтобы вылечить вас.

— Возможно ли исцеление? — с недоверием спросил Лю и сразу же устыдился своего вопроса.

— Разумеется. Ради этого я и пришел к вам.

Тут неожиданно в разговор вступил молчавший все это время учитель Сунь:

— Вы дадите ему какое-то лекарство?

— Нет, в лекарствах пока что нет необходимости, — сухо отозвался монах.

Учитель Сунь с давних пор испытывал непонятное презрение к учениям даосизма и буддизма. Поэтому, оказавшись в обществе даоса или буддийского монаха, он почти никогда не снисходил до беседы с ними. И если сейчас он нарушил это правило, то исключительно потому, что его насторожили слова о винных червях Сам он отнюдь не чурался возлияний, и мысль о том, что и у него могли завестись винные черви, внушила ему некоторую тревогу. Однако, почувствовав в сдержанном ответе монаха издевку, он нахмурился и снова принялся молча передвигать кости на доске. Он вспомнил, что всегда в глубине души считал Лю глупцом — кто, как не глупец, станет пускаться в разговоры с этим надменным монахом?

Лю, разумеется, было невдомек, что думает о нем приятель.

— Тогда, наверное, вы прибегнете к иглоукалыванию? — спросил он.

— Зачем? Существует более простой способ.

— Заклинание?

— Нет, и не заклинание.

После предпринятых Лю нескольких неудачных попыток угадать, в чем состоит лечение его недуга, монах объяснил ему, что дело сводится к следующему. Больному предстоит всего-навсего раздеться донага и спокойно полежать на солнышке. Раз лечение настолько простое, подумал Лю, почему бы не попробовать? К тому же, хоть сам он и не отдавал себе в этом отчета, ему было любопытно полечиться у чужеземной знаменитости.

В результате Лю чуть ли не сам напросился на лечение.

— Ну что ж, — сказал он, — нижайше прошу вас исцелить меня.

Вот каким образом получилось, что Лю в голом виде очутился на солнцепеке.

Монах предупредил, что лежать нужно без движения, и связал Лю веревками. Затем он велел слуге принести кувшин с вином и поставить его в головах у Лю. По-видимому, излишне упоминать о том, что учитель Сунь, постоянный участник дружеских попоек, захотел присутствовать при этом необычном сеансе лечения.

Что представляют собой винные черви, что произойдет после того, как они покинут тело больного, и зачем нужен кувшин с вином — этого не знал никто, кроме монаха. А раз так, то Лю, который, ничего не подозревая, улегся нагишом на солнцепеке, можно обвинить в беспечности и легкомыслии. Но разве не так же точно поступает каждый из нас, вверяя себя попечению наставника в школе?

3

Жарко. На лбу выступает пот и теплыми каплями скатывается к векам. Но руки у Лю связаны, и он не может вытереть пот. Он попробовал было потрясти головой, чтобы смахнуть капли, но у него тут же потемнело в глазах, и от дальнейших попыток такого рода пришлось отказаться. Пот бессовестно заливает веки, по крыльям носа стекает ко рту и дальше — на подбородок. Мерзкое ощущение!

Поначалу Лю развлекался тем, что поглядывал то на раскаленное добела небо, то на поле с поникшей коноплей, но, после того как на лице у него стал обильно выступать пот, это занятие пришлось оставить. Только теперь Лю узнал, что, попадая в глаза, пот вызывает чувство жжения. Подобно овце, идущей на бойню, Лю покорно закрыл глаза. Постепенно не только лицо, но и всё его тело, выставленное на солнце, сковала боль. Кожа у него нестерпимо зудела, саднила, но он был не в силах пошевелиться. Это была мука, в сравнении с которой страдания, причиняемые потом, казались сущим пустяком. Лю уже начал жалеть, что согласился на лечение.

Однако, как выяснилось потом, настоящее мучение было еще впереди. Через некоторое время Лю почувствовал страшную жажду. Он знал историю о том, как некогда Цао Цао^7 или кто-то еще избавил своих воинов от жажды, сказав им, что впереди — сливовая роща. Но сколько ни пытался Лю представить себе кисло-сладкий вкус сочных плодов, в горле у него было по-прежнему сухо. Он пробовал двигать подбородком, даже покусывал себе язык, но во рту горело, как и прежде. Если бы в головах у него не стоял глиняный кувшин, сносить эти муки было бы, без сомнения, легче. А тут ему не давал покоя струящийся из горлышка вожделенный винный аромат. С каждой минутой Лю ощущал его все сильнее. Бедняга открыл глаза, чтобы посмотреть на кувшин. Ему были видны только горлышко и верхняя часть пузатого сосуда. Но воображение подсказывало ему, что в темной глубине кувшина находится наполняющая его золотистая влага. Лю машинально провел сухим языком по запекшимся губам, но слюна так и не появилась. Даже пот, высыхая на солнце, перестал стекать у него по лицу.

Несколько раз Лю испытывал приступы сильнейшей дурноты, голова раскалывалась от боли. В глубине души он проклинал монаха. Зачем только он поддался на его уговоры и обрек себя на бессмысленные страдания? Жажда становилась все более невыносимой. Он почувствовал тошноту. Дольше он терпеть не мог. Тяжело дыша, Лю раскрыл рот с намерением потребовать, чтобы сидящий подле него монах прекратил лечение.

И в этот миг произошло следующее. Лю почувствовал, как вверх по пищеводу у него движутся какие-то комки, что-то мягкое, вроде червяков или маленьких ящериц Не успел он ощутить их шевеление над кадыком, как эти скользкие, точно рыба-вьюн, существа принялись стремительно выскакивать наружу. Из кувшина тотчас же послышался плеск.

Монах, до сих пор неподвижно сидевший около Лю, вдруг поднялся и стал развязывать веревки.

— Все в порядке, — сказал он. — Винные черви вышли.

— Неужели? — простонал Лю и, преодолевая дурноту, поднял голову. Потрясенный случившимся, он забыл про жажду и подполз к кувшину. Учитель Сунь, заслонившись от солнца веером, подошел к ним. Все трое заглянули в кувшин и увидели, как в вине плещутся какие-то существа терракотового цвета, похожие на рыбок-саламандр, совсем маленькие, всего в три суна длиной, но у каждого из них были рот и глаза. Они резвились, жадно глотая вино. От этого зрелища Лю чуть не вырвало...

4

Результат лечения сказался немедленно. С того самого дня Лю Дачэн и близко не подходил к вину. Говорят, теперь даже от запаха вина его начинает мутить. Но — удивительное дело! — с тех пор здоровье Лю стало понемногу сдавать. Прошло уже три года, как он избавился от винных червей, и от его былой дородности не осталось и следа. Бледная, тусклая кожа обтягивает его заострившиеся скулы, волосы сильно поредели и поседели, недуги по нескольку раз в год надолго приковывают его к постели

Но это еще не все: расстроилось не только здоровье Лю, но и его состояние. Богатство семьи стало таять, и со временем большая часть его полей, простирающихся на три сотни му, перешла к чужим людям. Поневоле пришлось Лю взять в непривычные к работе руки плуг. Жалкую жизнь влачит он теперь.

Почему же после того как Лю избавился от винных червей, его здоровье пошатнулось? Почему истаяло его богатство? Этот вопрос возникает сам собой, если взглянуть на факты в их причинно-следственной связи. По правде говоря, этим вопросом задавались многие жители Чаншани, люди разных профессий, и отвечали на него по-разному. Ниже приводятся три варианта ответа, выбранные нами как наиболее типичные.

Ответ первый. Винные черви олицетворяют счастье Лю, а вовсе не его недуг. Повстречавшись с глупым монахом, он по собственной воле выпустил из рук счастье, дарованное ему Небом.

Ответ второй. Винные черви олицетворяют недуг Лю, а вовсе не его счастье. Почему? Да потому, что, с точки зрения нормального человека, осушить за один присест целый кувшин вина.— дело немыслимое. Если бы Лю не избавился от винных червей, он долго не протянул бы и давно уже умер. В сравнении с подобным исходом даже бедность и пошатнувшееся здоровье следует воспринимать как благо.

Ответ третий. Винные черви не олицетворяют ни болезни, ни счастья Лю. С давних пор Лю не ведал иных наслаждений, кроме выпивки. Когда его лишили этого наслаждения, жизнь Лю утратила смысл. Стало быть, Лю — это и есть винные черви, а винные черви — это и есть Лю. Избавившись от винных червей, Лю словно бы убил самого себя.

Перестав пить вино, Лю перестал быть самим собой. А если прежний Лю прекратил свое существование, то вполне естественно, что вместе с ним исчезло и его былое здоровье и богатство.

Которое из этих мнений наиболее справедливо — я и сам не знаю. Я всего лишь привел эти нравоучительные суждения, подражая дидактической манере китайского сочинителя.

БЕСЕДА С БОГОМ СТРАНСТВИЙ

Настоятель Храма Небесного Владыки преподобный Домё потихоньку покинул ложе и, опустившись на колени перед столиком, развернул восьмой свиток Сутры Лотоса^8.

Огонь в светильнике, поднимаясь над обгоревшим кончиком фитиля, ярко освещает инкрустированную перламутром поверхность столика. Из-за полога доносится сонное дыхание Идзуми-сикибу^9. Только оно нарушает разлитую в покоях тишину весенней ночи Не слышно даже мышиного писка.

Преподобный Домё уселся на отороченную белой каймой циновку и, стараясь не потревожить спящую, принялся вполголоса читать сутру.

Такова была его давнишняя привычка. Человек этот происходил из рода Фудзивара. И хотя был он родным сыном дайнагона Митицуны^10, наставника принца крови, и к тому же учеником епископа Дзиэ, верховного иерарха секты Тэндай, не соблюдал ни Трех Заповедей, ни Пяти Запретов^11. Более того — по образу жизни он больше походил на тех мужчин, которых англичане именуют “dandy”, a мы — “первейшими любострастниками в Поднебесной”. Но, как это ни странно, в промежутках между любовными утехами он обязательно читал Сутру Лотоса. Судя по всему, сам он не усматривал в этом никакого противоречия.

Вот и сегодня он пришел к Идзуми-сикибу отнюдь не в роли проповедника. Будучи одним из многочисленных поклонников этой любвеобильной красавицы, он проник в ее покои, чтобы в этот весенний вечер не скучать в одиночестве. Хотя до первых петухов было еще далеко, он украдкой покинул ложе, дабы устами, хранившими запах вина, прочесть благостные слова о стезе, на коей все живые существа обрящут спасение...

Поправив ворот своей накидки, преподобный Домё принялся истово читать сутру.

Сколько времени он провел за этим занятием — неизвестно. Только вдруг он заметил, что огонь в светильнике убывает. Верхняя часть пламени стала синей, и свет постепенно делался все более тусклым. Вскоре фитиль начал коптить, и пламя вытянулось в тоненькую ниточку. Преподобный Домё в раздражении несколько раз подкручивал фитиль, но от этого свет не становился ярче.

Однако это еще не все — по мере того как свет иссякал, воздух в глубине покоев сгущался, пока наконец не принял смутных очертаний человеческой фигуры. Преподобный Домё невольно прекратил чтение.

— Кто здесь?

В ответ тень чуть слышно проговорила:

— Простите, что потревожил вас. Я — старец, живущий близ храма на Пятом проспекте.

Преподобный Домё слегка откинулся назад и, напрягая зрение, принялся рассматривать старца. Тот расправил рукава белого суйкана и с многозначительным видом уселся напротив него. Хотя отчетливо разглядеть старца в темноте было невозможно, ниспадающие концы тесьмы от шапки-эбоси, да и весь его вид свидетельствовали о том, что это не лис и не барсук-оборотень. В руке он держал изысканный веер из желтой бумаги, который было нетрудно рассмотреть даже в полумраке.

— Какой такой старец?

— В самом деле, назвавшись всего лишь старцем, я выразился не слишком ясно. Я — Саэ, бог странствий с Пятого проспекта

— Вот как? Чего ради ты сюда пожаловал?

— Я услышал, как вы читаете сутру, и на радостях явился вас поблагодарить.

— Я всякий день читаю эту сутру, не только сегодня.

— Тем более.

Бог Саэ почтительно склонил свою коротко остриженную изжелта-седую голову и все тем же едва уловимым шепотом продолжал:

— Когда вы читаете сутру, чистым звукам вашего голоса внемлют не только Брахма^12 и Индра^13, но и все будды и бодхисаттвы^14, коих не счесть, как не счесть песчинок на берегах Ганга. Могу ли я, недостойный, равняться с ними? Однако нынче... — В голосе старца неожиданно послышалась язвительная нотка. — Однако нынче, перед тем как читать сутру, вы не только не совершили омовения, но и прикасались к телу женщины. Вот я и подумал, что боги и будды, питающие отвращение ко всякой скверне, вряд ли захотят пожаловать сюда, и, воспользовавшись этим, пришел вас поблагодарить.

— Что ты хочешь этим сказать? — в сердцах воскликнул преподобный Домё.

Старец же, как ни в чем не бывало, продолжал:

— Преподобный Эсин^15 говорил, что во время молитв и чтения сутр нельзя нарушать четыре правила. Это великое прегрешение, за которое человек будет ввергнут в ад, и поэтому впредь.”

— Замолчи!

Перебирая хрустальные четки, Домё пронзил непрошеного гостя колючим взглядом.

— За свою жизнь я прочел немало сутр и толкований священных книг и знаю наперечет все обеты и заповеди. Уж не принимаешь ли ты меня за глупца, не имеющего понятия о том, о чем берешься рассуждать?

Бог Саэ не произнес ни слова в ответ. Он сидел с опущенной головой и внимательно слушал рассуждения преподобного Домё.

— Слушай же меня хорошенько! Когда мы говорим: “Круговорот рождений и смертей есть нирвана^16” или: “Заблуждения и страдания суть вечное блаженство”, — мы имеем в виду стремление каждого живого существа прозреть в себе природу Будды. Мое бренное тело — ничто иное, как единство трех тел просветленного Татхагата. Три стези заблуждений приводят к трем благодатям, под коими разумеются обретение бессмертного духа Будды, приобщение к высшей мудрости и избавление от страданий. Бренный земной мир — то же самое, что озаренная светом истины Чистая Земля. Как монах, воплотивший в себе существо Будды, я вкусил от благости буддийского учения о том, что три истины, открывающиеся благодаря трем прозрениям, — суть единая, абсолютная и вечная истина. Посему в моих глазах Идзуми-сикибу — это царица Мая^17. Любовь между мужчиной и женщиной — высшее из благих деяний. Около нашего ложа незримо присутствуют дхармы^18 всех пребывающих в вечности бодхисаттв, всех достигших вечного блаженства будд. Мое жилище столь же благословенно, как и гора, именуемая Орлиным Пиком Это не та “страна Будды”, куда без спроса суются такие, как ты, вонючие блюстители заповедей Малой Колесницы^19! — Преподобный Домё расправил плечи и, тряхнув четками, с отвращением воскликнул: — Грязное животное, убирайся прочь!

Старец раскрыл желтый бумажный веер и поднес его к лицу, словно желая спрятаться за ним. На глазах у Доме его фигура начала расплываться, пока не растворилась в воздухе вместе с призрачным, точно сияние светляка, огнем светильника. И в тот же миг вдалеке послышался негромкий, но задорный крик петуха.

Наступил тот час, о котором сказано: “Весною — рассвет. Все белее края гор...”20

ДРАКОН

1

Старший советник Такакуни, пребывавший в земле Удзи, сказал: “Охо-хо! Поспал я днем, очнулся — еще жарче стало. Даже цветы глицинии, что в ветвях сосны запутались, неподвижны сделались — ни дуновенья. Даже всегда прохладное журчание ручья смешалось сейчас с жарким пением цикад — тяжко. Позвать что ли послушников — пусть они веерами помашут...

Эй вы, зеваки уличные, собрались уже? Давайте-ка я к вам выйду. А вы, мальчишки, опахало не забыли? Будете меня сзади охолаживать.

Слушайте! Звать меня — Такакуни. Разделся я от жары догола — уж простите меня как-нибудь.

Есть у меня дело к вам — оттого и позвал вас сюда к себе в Удзи. Хоть и случайно здесь очутился, а хочу — как люди — книжкой собственной обзавестись. Но подумал я хорошенько — а написать-то мне не о чем. Сколько голову ни ломай, а такого лентяя, как я, ничто не спасет. А потому, рассудил я, лучше сделать так: вы мне разные сказки старые рассказывайте, а я уж из них книжечку составлю. И тогда мне, привыкшему слоняться вокруг императорского дворца да около, всяких небылиц со всех сторон нанесут — ни на воз не навалить, ни на корабль не нагрузить. Извините, конечно, но может не откажитесь?

Правда расскажете? Вот удача! Ну давайте прямо сейчас хоть одну сказку послушаем.

Эй, ребята, только давайте про опахало не забывайте — чтобы как будто ветерком обдавало. Чтобы мне хоть чуть попрохладнее стало. Кузнеца и горшечника прошу не стесняться. Оба к столу подходите. Как солнышко повыше встанет, хозяйке свою кадку с соленьями лучше в тенек поставить. Вот и я, монах, гонг свой монашеский в сторонку отложу. На этой циновке места хватит и самураю, и отшельнику.

Ну как? Если все приготовились, начнем со старшего — с деда-горшечника.

2

Старик-горшечник:

“Уж как вы обходительны... Люди мы вовсе незнатные, а вот поди ж ты — желаете из сказок наших книжицу наладить. Прямо страшно делается. Но противиться вашему желанию никак не смею и потому с вашего высокого позволения расскажу одну вздорную сказочку. Скучная она, конечно, но вы уж потерпите как-нибудь.

В годы наши молодые в Нара-городе жил-был один добродетельный послушник. А имя ему было — Эин. Нос же у него очень даже огромный был. Мало того — самый кончик у него всегда такой красный был — будто осой ужаленный. А потому жители этой самой Нары прозвали послушника добродетельного “Монахом-длинноносом”. И раньше-то над его носом крошечным подсмеивались, а теперь как-то само собой стали его “Длинноносом” величать. Нос-то у него опадать и не думал, так что через время какое-то только и слышалось — “Длиннонос” да “Длиннонос”. Сам я раз или два в храме Кофукудзи в Нара самой был, видел, что и вправду — нос его багровый красив как у черта — только Эина того “Длинноносым” и обзывай. Длиннонос да Длиннонос... Вот ночью как-то Эин этот с носом своим длиннющим отправился один-одинешенек к пруду Сарусава, никого из учеников с собой не прихватив. На берегу же, как раз в том месте, где в давние времена утопилась от любви несчастной дама придворная — Унэмэ-янаги, поставил дощечку, а на ней жирно так и видно написал: “Третьего дня третьей луны увидите как дракон из этого пруда на небо вознесется”. На самом-то деле Эин не ведал — живет в пруду Сарусава дракон или нет. А говорить о том, что он на небо вознесется, да еще в третий день третьей луны — это уж совсем ерунда какая-то. Всякий сказал бы — нет, не будет никакого там вознесения. Так зачем же Эин такую нелепицу написал? А в том дело, что надоело ему, что монахи с мирянами над его носом смеются и решил он устроить им розыгрыш и теперь уже самому ему, длинноносому, над ними от души посмеяться.

Вот вы меня все слушаете, да думаете, наверное, — что это он там мелет? Да только рассказываю я о временах давних, а тогда такие вот проделки каждый день случались.

Ну вот. А наутро надпись его первой увидела одна старуха — она каждое утро в Кофукудзи на поклонение к целительному Будде приходила. Вот ковыляет она, палкой бамбуковой по земле стучит, на руке четки намотаны. Глядь — возле пруда, дымкой утренней еще подернутого, прямо под той самой ивой — дощечка вкопана. А ведь не было ее еще вчера! Удивляется: для объявления о службе в храме — место странное. Но грамоты-то она не разумеет... Так простояла она, пока не увидела проходившего мимо монаха. Спросила — а что это здесь написано? Прочел: “Третьего дня третьей луны увидите, как дракон из этого пруда на небо вознесется”. Каждый бы тому удивился — вот и у старухи тоже — дыханье перехватило, даже спина сгорбленная распрямилась. “Разве ж в этом пруду дракон водится?” — спросила монаха, снизу глядя ему в лицо.

Монах же отвечал ей весьма спокойно: “Рассказывают, что в давние времена в Китайской стороне у одного ученого мужа на лбу шишка вскочила. И очень она у него зудела. И вот однажды небо вдруг все заволокло облаками, и на землю обрушился ливень. И тут шишка его прорвалась, и на небо, разрывая облака, в один миг вознесся черный дракон. Если уж в шишке дракон уместился, то что уж хитрого, если на дне такого пруда дракончики эти кишмя кишат?” Вот так вот монах тот старушку и просвещал.

Она же точно знала, что монахам вера врать не позволяет и потому отважно рассудила: “Коли это так, то, наверное, и вода здесь должна будет по-особому перекраситься.” И хоть день назначенный еще не наступил, оставила она монаха, а сама быстренько так поковыляла прочь со своей палкой, призывая в одышке имя Будды. И тут наш монах-озорник — да-да, ведь это именно Эин длинноносый был — живот от смеха надорвал. Ведь это он бродил здесь вокруг пруда с самым невинным видом не в силах отойти от своей вчерашней надписи — будто курица привязанная — и все высматривал: а что из его затеи выйдет?

После того, как старуха исчезла, увидел он еще женщину, которая с самого утра на рынок собралась. Ношу свою она взвалила на товарку рода явно простого, а сама разглядывала надпись из-под полей своей дорожной шляпы. Тут Эин напустил на себя важности, губы закусил — чтобы не рассмеяться, подошел к надписи и стал делать вид, что читает ее. Хмыкнул своим багровым огромным носом как бы от удивления, а потом отправился неспешно обратно к храму.

И встречает он тут нежданно-негаданно у южных ворот Кофукудзи монаха по имени Эмон, который проживал в одной с ним келье. Эмон же, пряча от мирских соблазнов глаза под строгими бровями, которые у него на сороконожку похожи были, и говорит: “Рано сегодня встать изволил. Видать погода переменится”. Эин же с полной готовностью победоносно отвечал, ухмыляясь во весь свой нос: “Да, погода, должно быть и вправду переменится. Говорят, в нашем пруду Сарусава, третьего дня третьей луны вознесение дракона состоится.” Эмон же с некоторым подозрением уставился было на нашего монаха, но тут же помягчал, рассмеялся и сказал: “Да тебе хороший сон приснился! Говорят, если дракон возносящийся привиделся, то это к добру.” Сказав так, хотел уже, вполне довольный собой, свою тыкву-голову дальше нести, да только Эин и скажи, как бы вслух размышляя: “Да, маловерам-то, конечно, вряд ли спастись удастся”. Хоть и пробормотал он это, а все слышно было. Тогда Эмон остановился, закачался на пятках, обернулся в злобе и сказал с одушевлением, вполне приличествующим диспуту по вопросам веры: “А есть ли у тебя твердые доказательства того, что дракон на небо поднимется?” Вот так он спросил. Тогда Эин спокойно указал на пруд, освещенный уже утренним солнцем, и сказал снисходительно: “Если сомневаешься в том, что говорю я, глупый монах, скажи, читал ли ты то, что написано возле той ивы?”.

И тут даже непреклонный Эмон поумерил свой пыл. Сверкнув разок взглядом, он обреченно сказал голосом, из которого весь задор вышел: “Вот оно что... Там так написано...” Тут он снова зашагал, но только голова его была уже опущена — видно, задумался о чем-то. Эин проводил его взглядом — можете себе представить радость Длинноносого! И такое его нетерпение сразило — будто бы в носу зазудело. Чинно поднялся он по каменной лестнице, ведущей к Южным Вратам, а там уж сдержаться не сумел — со смеху покатился.

Даже в самое первое утро извещение о вознесении дракона такой успех имело. А уж через пару дней весь город слухами о драконе из пруда Сарусава полнился. Хоть кто-то и говорил поначалу, что все это проделка чья-то, да только было известно, что в столичном саду Божественного Источника и вправду дракона возносящегося видели, и потому хоть люди и сомневались, но все-таки думали, что и такие чудеса на свете случаются. А тут еще одно чудо приключилось. Девочке одной, что в храме родных богов Касуга прислуживала, девять годочков исполнилось. Не успело пройти и десяти дней, как ночью привиделось ей, когда спала она рядом со своей матерью, что спустился облаком с небес черный дракон и сказал человеческим голосом: “Близок уже третий день третьей луны и назначено мне тогда на небо вознестись. Не хочу жителям вашего города беспокойства причинять, а потому говорю вам: будьте спокойны”. Здесь девочка глаза-то открыла и все как есть своей матушке и поведала. Сами понимаете — весть о том, что дракон из пруда Сарусава во сне ей явился тут же по городу разнеслась. Тут, конечно, к ее рассказу хвост приделали — наутро уже стали говорить, что девочка эта одержима драконом стала, песни чудесные распевает, что явился он тут одной жрице с прорицанием — словом, голова дракона над поверхностью пруда уже виднеться стала. Да что там голова — мужчина один утверждать стал, что глазами собственными даже спину его углядел. Бабка же, что утро каждое рыбой речной на рынке торгует, стала рассказывать, что когда пришла она на самом рассвете к пруду, то вода, которой положено быть в это время черной — сла-абенько так светится, причем только в одном месте — там, под ветвями ивы, под той насыпью, где надпись сделана. А поскольку толки о драконе у нее уже в ушах навязли, то она и подумай: “Наверное, это дела дракона божественного”. Сердце у нее затрепетало — то ли от радости, то ли от страха. Рыбу свою она на землю положила, а сама осторожненько так к иве той подобралась и пруд внимательно оглядела. И вот в том месте, где вода светилась, увидела она, что на дне будто свернутая цепь железная лежит. И была эта вещица диковинная в кольцо свернута, а тут, видно, человека почуяла, развернулась сама собой, а по пруду волны пошли. И исчезла. Бабка тогда вся потом покрылась, хотела поклажу свою забрать, глядь — а два десятка ее карпов с карасями, что она продать хотела, куда-то исчезли. Сначала она подумала было, что это проделки многоопытной выдры, но потом сказала себе так: “А ведь дракон этот пруд оберегает, и потому никакой выдры здесь быть не должно. К тому же дракону наверняка рыбку-то жалко стало и потому он ее в свой пруд призвал.” И много еще чего она передумала.

От того, что каждый о его надписи говорить стал, Эин нос свой еще выше задрал и в душе посмеивался. Когда же до назначенного дня оставалось всего несколько дней, то и ему пришлось призадуматься. Тетка его — монахиня, проживавшая в Сакураи, что в провинции Сэццу, приехала к нему, проделав путь немалый, и сказала, что непременно желает на вознесение дракона сама поглядеть. Эин не знал уже, куда ему и деваться. Что только ни делал — и ругал ее, и уговаривал — только чтобы она домой вернулась. Тетка же так отвечала: “Годы мои немолодые уже. Очень хочется перед смертью хоть глазком одним на дракона этого взглянуть.” Твердо так на своем стояла и племянника слушать не желала. И поскольку Эин в своей проказе признаваться никак не хотел, пересилила она его и заставила пообещать не только до означенного дня за ней присматривать, но и пойти с ней вместе на вознесение дракона поглядеть. Если уж до тетки-монахини весть о драконе докатилась, то что уж говорить о людях других — из мест ближних, да и дальних тоже. Так вот и случилось, что в проделку эту, предназначавшуюся для жителей Нара, оказалось вдруг замешано великое множество людей отовсюду.

И как подумает о драконе Эин, не то что смешно — страшно ему становится. И когда с утра до вечера он тетке своей храмы местные показывал, как увидит стражника, так ему тут же хочется куда-нибудь спрятаться, словно преступнику какому. Когда же от случайных прохожих слышал он, что дощечке его приносят и цветы, и благовония, становилось ему вроде бы и жутковато, но и радовался он, что все так ловко устроил.

Вот так и катились дни, пока третий день третьей луны не наступил. Что Эину было делать, если уж он обещание своей тетке дал? Хоть и не хотел он, а пришлось отправиться к каменной лестнице, ведущей к Южным Вратам храма Кофукудзи, откуда пруд был как на ладони виден. На небе в тот день не было ни облачка, маленькие колокольчики на вратах под ветром недвижны оставались. Но зрелище-то было назначено именно на сегодня, и потому очень многие пришли поглазеть на него не только из самого города Нара, но и из Кавати, Идзуми, Сэццу, Харима, Ямасиро, Афуми и Тамба. Взглянешь с лестницы — со всех сторон море людское, волны шапок и шляп, тающих где-то там в утренней дымке, окутывающей главную улицу, что делит город на две половины. И только кое-где в это сплошное море были вкраплены запряженные быками изящные экипажи — светло-зеленые, красные, с выступающими над ними козырьками. В ясных лучах весеннего солнца, в отраженном свете золота с серебром государева дворца все это великолепие слепило глаза. Мало того: расправленные зонты, натянутые навесы, богато изукрашенные сиденья вдоль улиц... Словом, открывавшийся с лестницы вид на пруд и толчея вокруг него превосходили даже то, что можно наблюдать во время знаменитого праздника в храме Камо. И ведь все это наблюдал и Эин, сделавший свою надпись всего несколько дней назад. В самом страшном сне не могло ему привидеться, что поднимется такой шум. И когда, поворотившись к своей тетушке, спрашивал как бы в удивлении и недовольно: “И что это столько людей сюда привалило?” — то был он на самом деле растерян — только и мог, что носищем своим по сторонам водить. Будто бы из-под рухнувших столбов ворот этих выбраться не мог.

Но тетушка его совсем не догадывалась, что у Эина на душе делается, головой вертела так, что платок ее монашеский чуть с головы не сваливался, глядела туда-сюда, все норовила Эина за руку схватить — вот смотри какой это пруд чудесный, где дракон живет, а людей-то — тьма просто, а дракон-то вот-вот объявится... Тут и прислонившийся к воротам Эин тоже — усидеть не смог, поднялся на ноги как бы нехотя и увидел море шляп, принадлежавших простолюдинам и самураям, и еще увидел затесавшегося среди них Эмона — голова его по-прежнему высоко поднята была, а на пруд он смотрел как баклан, когда он рыбу поймать хочет. Тут Эин сразу про задумчивость свою позабыл и не в силах сдержать свой зуд — над ним посмеяться, закричал: “Эй, брат!” и тут же издевательски спросил: “И ты, брат, на вознесение дракона поглядеть пришел?” Эмон же повернулся в его сторону, и, сохраняя против всякого ожидания, полное достоинство, отвечал: “Да, пришел. А ты, кажется, так и горишь от нетерпения?” При этом гусеничные брови его не пошевелились. Тут Эин решил, что чересчур далеко зашел — даже голос каким-то не своим сделался, и тогда снова изобразил на лице печаль и обратил взор в сторону пруда, окруженного морем зевак. Поверхность слегка нагревшейся воды пруда, подсвечиваемая достигшими дна лучами, отражала кроны сакуры и ив, и ничто не предвещало явления дракона даже в самом отдаленном будущем. Со всех сторон пруд был окружен плотным людским кольцом, и оттого его размеры казались меньше обычного, так что всякие рассуждения о том, что в нем живет дракон, казались невероятными.

Однако зрители не замечали течения времени и, затаив дыхание, терпеливо ожидали появления дракона. Людское море возле пруда только прибывало, а через какое-то время экипажи кое-где встали так тесно, что сталкивались осями. И тут почти что прирожденное спокойствие Эина сменилось нетерпением. Ему стало казаться, что дракон и вправду появится. Нет, не совсем так — вначале он почувствовал, что есть вероятность вознесения дракона. И это было действительно странно — ведь надпись-то сделал сам Эин. Но когда он смотрел на эти бурные волны голов и шляп, ему стало казаться, что чудо возможно. Видно, надежда этой огромной толпы передалась и ему, длинноносому. Ему было горько оттого, что пустячная надпись может наделать столько напрасного шума, но Эин как-то незаметно сам для себя захотел, чтобы дракон и вправду вознесся. И хотя он прекрасно знал, что дощечку поставил он сам своими собственными руками, желание позабавиться постепенно убывало, и он стал напряженно всматриваться в поверхность пруда вместе со своей тетушкой. Теперь ему было уже не все равно, и он ждал появления дракона, который без всяких помех должен был подняться на небо. И теперь — хотелось ему того или нет — он был должен весь день пробыть здесь, возле Южных Ворот.

Но, как и прежде, поверхность пруда была совершенно гладкой и отражала лучи весеннего солнца. Небо тоже — сияло чистотой: ни облачка, будь оно размером хоть с ладонь. Однако зрители — находились ли они под зонтами, навесами или же за поручнями бесконечных помостов — ждали появления дракона. Сначала — утром, потом днем — забыв про удлиняющиеся тени. Только приговаривали: “Вот сейчас, вот сейчас...”

С тех пор, как Эин пришел сюда, минуло уже полдня. И тут он вдруг заметил, как в небе появился дымок — как если бы зажгли ароматическую палочку. Прямо на глазах он становился больше, больше, и небо, бывшее за минуту до этого таким чистым, разом потемнело. И в этот миг над прудом Сарусава поднялся ветер, и зеркальную поверхность его зарябило. И от этого зрители заволновались, стали восклицать: “Наконец-то! Наконец-то!”, и тут же небеса опустились ниже, разразившись прозрачным дождем. Мало того — вдруг раздался ужасный раскат грома, а по небу, словно челноки, запрыгали молнии. Одна из них распорола под прямым углом тучи и со страшной силой ударила в пруд, подняв водяной столп. И тут Эин смутно увидел, как в пространстве между водяными брызгами и облаками сверкнули золотые когти и как черный дракон величиною в десять саженей в мгновение ока поднялся на небо. Все это случилось так быстро... А потом было только видно, как цветы с деревьев сакуры, окружавших пруд, полетели в кромешно-черное небо. Обезумевшие зрители бросились врассыпную — в свете молний волны их были столь же бурны, что и поднявшиеся на поверхности пруда. И описать все это невозможно.

Но тут ливень прекратился, в прорывах туч выглянуло синее небо, и Эин стал таращиться окрест с таким видом, будто бы он позабыл про свой длинный нос. Сначала он подумал было, что дракон, только что им увиденный, ему померещился, но тут же решил, что вряд ли стал бы он являться только тому, кто сделал надпись, возвещавшую о драконе. И чем яснее он понимал, что увиденное им и вправду случилось, тем более удивительным оно ему казалось. Когда его тетка-монахиня поднялась на ноги со своего места возле воротного столба, где она сидела ни жива, ни мертва, то он, не в силах скрыть своего смущения, нерешительно спросил: “Ну что, дракона видела?” Она же только глубоко вздохнула и стала испуганно кивать головой, как если бы язык проглотила. Потом же ответила дрожащим голосом: “Видела, видела. Когти золотые, горят, а сам черный весь из себя”. Получается, что дракон и вправду был и не только Эин длинноносый его видел. Да что там — все, кто там в тот день были — и стар и млад — говорили, что видели возносящегося на небо дракона, окутанного облаком.

Через какое-то время Эин признался в своей проделке, но только ни Эмон, ни другие монахи ему, похоже, не поверили. Вот и решай теперь: достиг он своего этой проделкой или нет. Спросить бы о том самого Эина, монаха-Длинноноса... Да, пожалуй, и он бы не ответил”.

3

Старший советник Такакуни сказал: “Вот уж сказка, так сказка Значит, в давние времена и в пруду Сарусава дракон водился. А впрочем, неизвестно это. Нет, он там точно жил. Тогда люди все в Поднебесной от души верили, что на дне дракон живет. И тогда получается, что он между небом и землей летать должен, и, словно божество, время от времени тело свое чудное предъявлять. Впрочем, чем мою болтовню слушать, пусть лучше кто-нибудь другой сказку расскажет. Монах Ангё у нас на очереди.

Тоже про монаха с длинным носом? По имени Дзэнти из Икэноо? После нашего Длинноноса в самый раз будет. Ну давай, рассказывай, не томи душу”.

МЕСТЬ ДЭНКИТИ

Эта история о мести примерного сына Дэнкити врагу своего отца.

Дэнкити — единственный сын крестьянина из деревни Сатияма, уезда Миноти, области Синею. Отец Дэнкити, Дэндзо, любитель выпивок, азартных игр и перебранок, по-видимому, считался в деревне человеком непутевым.

Примечание 1. Иные рассказывают, что мать Дэнкити умерла от болезни на следующий год после его рождения, другие — что завела себе любовника и сбежала с ним.

Примечание 2. Но как бы оно ни было в действительности, бесспорно одно — к моменту начала истории ее уже не было в живых. Рассказ начинается с седьмого года Тэмпо^21, когда Дэнкити было двадцать (по другой версии пятнадцать) лет. Однажды из-за какого-то пустяка Дэнкити “прогневал некоего ронина из Этиго по имени Хаттори Хэйсиро и едва не был зарублен им”. Профессиональный фехтовальщик, Хэйсиро служил тогда телохранителем у заядлого игрока Бундзо из Касивары. Надо, правда, признать, что относительно приведшего к ссоре “пустяка” есть несколько разных точек зрения.

Во-первых, по записи из “Дорожной тушечницы” Тасиро Гэмбо, Дэнкити привязал к узлу волос на затылке Хэйсиро воздушного змея.

А вот в храме Дзисёдзи (секта Хзёдо) деревни Сатияма, где находится могила Дэнкити, раздают ксилографические книжицы с “Житием почтительного сына Дэнкити”. Если верить житию, Дэнкити вообще ничем не провинился. Просто, когда он удил рыбу, случайно оказавшийся рядом Хэйсиро пытался отнять у него рыболовные снасти.

И наконец, в одной из глав “Жизнеописаний крестьянских подвижников чести” Коидзуми Косё говорится, что Хэйсиро лягнула, сбросив в грязь рисового поля, лошадь, которую вел на поводу Дэнкити.

Примечание 3. Во всяком случае одно несомненно — в порыве гнева Хэйсиро бросился на Дэнкити с обнаженным клинком. Преследуемый Хэйсиро, Дэнкити взбежал по склону холма, где на поле его отец Дэндзо как раз обрабатывал тутовник. Видя грозящую сыну опасность, он спрятал его в картофельной яме — так называется небольшой, в один дзё, погреб для хранения картофеля. Прикрывшись в погребе соломенными мешками, Дэнкити притаился. Примчавшийся сразу же вслед за ним Хэйсиро спросил: “Старик, старик, куда побежал мальчишка?”, но Дэндзо, тертый калач, обманул его: “Вон по той дороге, барин”. Хэйсиро бросился было в том направлении, но, заметив, что Дэндзо плутовато высунул язык, с криком “Ах ты, мужик чумазый, ты еще смеешь...” (далее страница попорчена жучками и одиннадцать иероглифов неразборчивы) осыпал Дэндзо пинками. Тот же, человек отчаянный, не стерпел оскорбления и, желая показать обидчику, чего стоит чумазый мужик, тут же в бешенстве схватился за мотыгу.

Оба были достойными соперниками и потому долги (очевидно, ошибка в слове “долго”) бились друг с другом...

Но на то Хэйсиро и профессионал — измотав соперника, он отвел удар мотыги и в тот же миг вонзил меч в плечо Дэндзо...

Потом, не давая ему бежать, нанес, размахнувшись сверху вниз, сильный удар...

Дэнкити он так и не обнаружил. Неторопливо вытер меч и пошел себе дальше (“Дорожная тушечница”).

Когда мертвенно-бледный Дэнкити выбрался из погреба, у корней только что пустившего почки тутовника лежало лишь бездыханное тело его отца. Прижавшись к нему, Дэнкити надолго застыл в неподвижности. Но странное дело — ни слезинки не увлажнило его ресниц. Зато он ощущал, как некое чувство огнем жжет его сердце. Это был гнев на самого себя, ничего не сделавшего для спасения отца. Гнев, не знающий иного способа удовлетворения, кроме мести любой ценой.

Вся последующая жизнь Дэнкити, можно сказать, была всецело посвящена утолению этого гнева. Схоронив отца, он поселился в качестве слуги у живущего в Нагакубо дяди. Дядя его, Масуя Дзэнсаку (по другой версии Дзэмбэй), был весьма предприимчивым владельцем постоялого двора.

Примечание 4. Живя в комнате для прислуги, Дэнкити обдумывал способы мести. Относительно этих способов, следует подвергнуть краткому рассмотрению все варианты истории, чтобы решить, какая из них правдоподобнее.

(1) По версии, содержащейся в “Дорожной тушечнице” и “Жизнеописаниях крестьянских подвижников чести”, Дэнкити знал, кто его враг. Но из “Жития Дэнкити” явствует, что, до того как он узнал имя Хаттори Хэйсиро, “трижды выпадал звездный иней”, то есть прошло три года. Кроме того, и в главе “О Дэнкити” из “Древесной листвы” Минагавы Тёана отмечено: “Прошло несколько лет”.

(2) Из “Жизнеописания крестьянских подвижников чести”, “Японского Гувантина” (автор неизвестен) и других источников следует, что наставником Дэнкити в фехтовании был ронин Хираи Самой. Похоже, Самой обучал детей из Нагакубо чтению и каллиграфии, а желающим давал уроки фехтования школы Хокусин Мусо, но в “Житии”, “Тушечнице” и “Листве” утверждается, что Дэнкити научился фехтованию сам. “Или дерево врагом называл, или нарекал камень именем Хэйсиро” и усердно упражнялся.

Между тем в десятом году Тэмпо Хэйсиро нежданно исчез куда-то. Правда, вовсе не из-за того, что узнал об охотящемся за ним Дэнкити. Просто пропал, как это вообще бывает со странствующими ронинами. Дэнкити, конечно, приуныл. Одно время его даже мучила тягостная мысль: “Уж не хранят ли моего врага сами боги и будды?” Теперь для совершения мести нужно было странствовать. Однако образ жизни Дэнкити не позволял ему отправиться неведомо куда. Полный отчаяния Дэнкити постепенно пристрастился к кутежам. “Жизнеописания крестьянских подвижников чести” так объясняют эту перемену: “Он искал знакомств среди игроков, очевидно рассчитывая узнать местонахождение своего врага”. Впрочем, возможно, это просто еще одно предположение.

Дэнкити был сразу же изгнан из дома Масуя и стал одним из сынков шулера Мацугоро по кличке Томаруно Мацу. Почти двадцать лет с тех пор он вел жизнь гуляки.

Примечание 5. В “Древесной листве” сообщается, что за это время он и дочь Масуя похитил, и ограбил некий гостиный двор для господ в Нагакубо. Но достоверность этих сведений, учитывая их отсутствие в других источниках, определить невозможно. К примеру, в “Жизнеописаниях” отрицается справедливость написанного в “Древесной листве”: “Говорят, что Дэнкити частенько вел беспутную жизнь вместе с молодчиками со всего уезда. Стоит ли повторять заведомый вымысел? Дэнкити — почтительный сын, желающий отомстить убийце отца, мог ли он вести себя столь недостойно?” Очевидно, все это время Дэнкити не забывал о своем страстном желании мести. Даже сравнительно мало к нему расположенный Минагава Тёан пишет: “Дэнкити не рассказывал дружкам о мести, а тех, кому это было известно, притворно уверял, что и сам не знает имени врага. Такое поведение свидетельствует о серьезности его намерений”. Но время проходило напрасно, и о месте пребывания Хэйсиро ничего не было слышно.

И вот, осенью шестого года Ансэй^22 Дэнкити неожиданно узнал, что Хэйсиро находится в деревне Кураи. Правда, на поясе у ронина уже не было, как прежде, двух самурайских мечей. Неизвестно когда приняв постриг, он теперь служил сторожем храма бодхисаттвы Дзидзо^23 в деревне Кураи. Дэнкити испытал благодарность за явленную ему “милость богов”.

Кураи — небольшая деревушка в горах, не более чем в пяти ри от Нагакубо. К тому же деревня эта соседствовала с Сатиямой, и каждая тропка там была ему знакома (см. карту). Уточнив, что Хэйсиро теперь зовется Дзёканом, Дэнкити седьмого числа девятой луны шестого года Ансэй надел плетенную из осоки шляпу, прицепил к поясу длинный меч работы безвестного мастера из провинции Сагами и в одиночку отправился вершить месть. Наконец-то, на двадцать третий год после смерти отца, ему предоставлялась возможность осуществить свою заветную мечту.

В деревню Кураи Дэнкити вошел вскоре по истечении часа Пса^24. Он специально выбрал вечер, чтобы ничто не смогло помешать ему. Холодной ночью по деревенской дороге Дэнкити направился к укрытому в тени горного леса храму бодхисаттвы Дзидзо. Заглянув через дырку в бумаге сёдзи, он увидел на стене, слабо озаренной горящими поленьями, чью-то большую тень. Но оттуда, откуда он смотрел, увидеть ее хозяина он не мог. Ясно было только, что большая тень перед его глазами, без сомнения, принадлежала бритоголовому монаху. Тем не менее Дэнкити некоторое время старательно прислушивался к доносившимся звукам, но не заметил никаких признаков присутствия кого-либо, кроме этого жалкого сторожа. Прежде всего Дэнкити тихонько положил, перевернув, свою дорожную шляпу из осоки на камень под водостоком, затем снял дождевик и, свернув вдвое, положил в шляпу. И плащ, и шляпа успели уже промокнуть от вечерней росы. И тут он вдруг почувствовал необходимость облегчиться. Делать нечего — Дэнкити отошел в лесные заросли и, присев под лаковым деревом, справил нужду. “Его самообладание ошеломляет”, — восхищается Тасиро Гэмбо. “Хладнокровное мужество Дэнкити превыше похвал!” — с одобрением восклицает Коидзуми Косё.

Приведя себя в порядок, Дэнкити вынул из ножен меч и с шумом раздвинул сёдзи храма. Перед очагом, с наслаждением вытянув ноги, сидел монах. “Кто та-ам...” — подал он голос не оборачиваясь. Дэнкити слегка растерялся. Во-первых, поведение монаха не вязалось с представлением о враге, которому следует мстить. А во-вторых, фигура его со спины была неизмеримо более тощей, чем он воображал. На мгновение Дэнкити даже усомнился, тот ли перед ним, кого он ищет. Однако теперь раздумывать было уже, разумеется, поздно.

Дэнкити, рукою задвинув за собой сёдзи, позвал: “Хат-тори Хэйсиро!” Но монах и теперь без всякого испуга с недоумением оглянулся на пришельца. Впрочем, заметив блеск клинка, он сразу подтянул к себе колени, обтянутые монашеским облачением. Лицо монаха в свете пламени из очага было старческим — кожа да кости. Однако Дэнкити отчетливо почувствовал в этом лице что-то от Хаттори Хэйсиро.

— Кто будет господин?

— Дэнкити, сын Дэндзо. Не забыл, поди, мою обиду? Дзёкан широко раскрытыми глазами молча смотрел на Дэнкити. На лице его читался невыразимый страх. Приняв боевую стойку с мечом, Дэнкити хладнокровно наслаждался этим страхом.

— Итак, я пришел отомстить. Сейчас же вставай и сразимся!

— Как это “вставай”? — На лице Дзёкана промелькнула улыбка. И что-то необъяснимо жуткое почудилось Дэнкити в этой улыбке. — Господин полагает, что я могу стоять, как и прежде? Я теперь, как видите, калека. Ноги у меня не действуют.

Дэнкити невольно отступил на шаг. Стало видно, что острие меча, который он держал перед собой обеими руками, дрожит. Дзёкан, заметив это, добавил, не скрывая беззубого рта:

— Ни встать ни сесть — такой я теперь.

— Ври больше, так я и поверил!..

Дэнкити неистово сыпал бранью, Дзёкан же, напротив, становился все невозмутимее.

— Зачем мне лгать? Можете спросить в деревне. После прошлогодней болезни ноги у меня совсем отнялись. Но... — Прервавшись, он посмотрел Дэнкити прямо в глаза: — Но малодушничать не стану. Все как вы говорите — родитель ваш пал от моей руки. Если вы готовы зарубить калеку, я с легким сердцем встану под удар.

В последовавший за этим краткий миг молчания Дэнкити ощутил, как разнообразные чувства обуревают его душу. Пульсация этих чувств — ненависти, сострадания, презрения, страха — только понапрасну тупила острие его меча Вперив взгляд в Дзёкана, он колебался: нанести ли удар?

Жестом почти надменным Дзёкан развернул к Дэнкити плечо. И в этот момент Дэнкити уловил смешанное с винными парами дыхание Дзёкана. В сердце его тотчас же вспыхнул прежний гнев. Гнев на самого себя, не спасшего отца. Гнев, неистребимый ничем, кроме мести любой ценой. Задрожав в боевом порыве, Дэнкити внезапно рассек Дзёкана наискось до самого пояса...

Слух о блистательной мести Дэнкити кровному врагу распространился по всему уезду. Люди, разумеется, не были излишне строги к почтительному сыну за его поступок. Правда, он забыл заблаговременно подать официальное уведомление о мести и потому, похоже, не получил причитающегося в таких случаях вознаграждения. История последующей жизни Дэнкити, к сожалению, не входит в тему нашего повествования. Но если изложить ее вкратце, она такова: после реставрации Мэйдзи Дэнкити торговал лесом, однако преследовавшие его одна за другой неудачи в итоге привели его к психическому заболеванию. Умер он осенью десятого года Мэйдзи^25 пятидесяти трех лет от роду.

Примечание 6. Однако ни в одном из источников нет описания последних минут его жизни. К примеру, “Житие почтительного сына Дэнкити” завершается такими словами:

“Дэнкити после этого познал достаток и процветание, и старость его была радостной. Поистине в семье, где изобильно такое сокровище, как добродетель, потомки благоденствуют. Слава будде Амиде, слава будде Амиде”.

ПИСЬМО С КУРОРТА

...Вот уже месяц, как я живу в курортной гостинице на горячих источниках. Увы, ни один из этюдов, ради которых я сюда приехал, так до сих пор и не написан. Я принимаю ванны, читаю коданы^26, брожу по здешним узким улочкам — и так изо дня в день. Честно говоря, меня самого приводит в ужас собственная праздность. (Примечание автора. Правда, за это время я все же сумел написать десять с лишним строчек о том, что сакура отцвела, что на крышу села трясогузка, что я просадил в тире семь иен и пятьдесят сэнов, что видел деревенских гейш, а также пляски “ясукибуси”27 и соревнования пожарных, что ходил в горы собирать папоротник, наконец, о том, что потерял кошелек.)

А теперь позволь сообщить тебе одну правдивую историю, которая, пожалуй, не уступит рассказу иного искусного сочинителя. Разумеется, будучи дилетантом, я не претендую на лавры сочинителя. Я всего лишь хочу сказать, что, когда услышал эту историю, у меня возникло ощущение, будто я прочел ее в какой-нибудь книге.

В конце прошлого века в здешних краях жил плотник по имени Хагино Ханнодзё. При звуках этого имени в воображении невольно возникает образ мужчины с изящной внешностью и утонченными манерами. На самом же деле это был детина богатырского сложения, под стать борцу Татияме^28: говорят, росту в нем было шесть сяку и пять сунов, а весил он не меньше тридцати семи каммэ. Так что еще неизвестно, в чью пользу оказалось бы это сравнение. Во всяком случае, живущий со мной в одной гостинице торговец лекарствами (назовем его г-ном На... следуя системе аббревиатур по знакам японской азбуки, введенной Куникидой Доппо во имя сохранения национальных традиций), который знает его с детства, утверждает, что Ханнодзё выглядел даже более внушительно, нежели знаменитый тяжеловес Оодзуцу^29. Лицом же, по словам г-на На... Ханнодзё походил на не менее известного борца Инагаву^30.

У кого ни спросить, плотник Ханнодзё был человеком необычайной доброты и имел золотые руки. Однако в каждой из связанных с ним историй непременно присутствует какой-нибудь комический эпизод, — видно, и впрямь в большом теле уму недолго заблудиться. Прежде чем перейти к теме своего рассказа, приведу один небольшой пример.

Хозяин моей гостиницы вспоминает, как однажды осенью разыгрался сильный ветер и в городке возник пожар, в огне которого сгорело полсотни домов. В то время Ханнодзё работал на строительстве какого-то дома в деревне, расположенной в версте отсюда. Услыхав, что в городе пожар, он, словно ошалелый, кинулся туда. На одном из крестьянских дворов была привязана гнедая кобыла. Увидев кобылу, Ханнодзё, не спрашивая хозяев, вскочил на нее, решив, что после все объяснит, и во весь опор помчался по дороге. Вот до чего отчаянный был человек. Но лошадь вдруг ни с того ни с сего свернула в поле, описала по нему круг, затем понесла всадника по грядкам с редькой, стремглав спустилась с горы, покрытой мандариновыми плантациями, после чего сбросила незадачливого седока в яму с картофелем и умчалась прочь. Ханнодзё, естественно, не поспел на пожар. Мало того: он так расшибся, что чуть ли не ползком добрался до города. Как выяснилось впоследствии, лошадь была слепая и потому совершенно неуправляемая. Спустя года два или три после пожара Ханнодзё продал себя городской больнице. Не думай, будто речь идет о чем-то вроде пожизненного услужения, как это имело место в старину. Ханнодзё заключил с больницей договор, по которому обязался после смерти предоставить свое тело для вскрытия, и за это получил пятьсот иен. Впрочем, нет, пятисот иен он не получил: в обмен на свою подпись под договором он получил только триста иен, оставшиеся же двести иен причитались ему уже после смерти. Относительно этих денег в договоре было сказано, что означенная сумма перейдет “к семье покойного либо к лицу, им указанному”. Если бы такового лица не нашлось, то упомянутые двести иен остались бы только на бумаге, поскольку у Ханнодзё не было не только семьи, но и вообще никаких родственников.

В то время триста иен были большими деньгами. По крайней мере для деревенского плотника. Получив их, Ханнодзё тут же купил себе часы, обзавелся пиджачной парой и даже съездил с красоткой Омацу из “Зеленой крыши” в город О... — одним словом, роскошествовал напропалую. “Зеленой крышей” назывался местный дом свиданий, потому что крыша его была выкрашена в зеленый цвет. В ту пору он мало походил на столичные заведения подобного рода, не то что теперь. Говорят, со стрех там свешивались побеги травянистой тыквы. Надо думать, и тамошние красотки имели весьма деревенский вид. Но как бы то ни было, в “Зеленой крыше” Омацу считалась первейшей красавицей. О том, насколько она была хороша собой, я судить не берусь. Если верить престарелой хозяйке здешней харчевни, где можно полакомиться и суси, и жареным угрем, это была женщина субтильная, смуглолицая, с вьющимися волосами. К слову сказать, от этой бабуси я наслушался самых разных историй. Помнится, особое сочувствие во мне вызвал рассказ об одном завсегдатае ее харчевни, страдавшем какой-то диковинной болезнью: стоило ему хотя бы один день не поесть мандаринов, как он совершенно обессилевал и был не в состоянии написать даже письмо. Но об этом я, пожалуй, расскажу как-нибудь в другой раз. Пока же вернусь к девице Ханнодзё — Омацу и расскажу о том, как она убила кошку.

У Омацу была черная кошка по кличке Санта. И вот однажды эта самая Санта описала выходное кимоно хозяйки “Зеленой крыши”. А хозяйка сызмальства терпеть не могла кошек и, конечно же, не оставила это происшествие без последствий. Понятное дело, досталось и Омацу. В ответ Омацу, не говоря ни слова, сунула кошку за пазуху, пошла на мост и бросила свою любимицу в реку. А после этого... Возможно, тут не обошлось без преувеличения, но, если верить бабусе, после этого не только у хозяйки заведения, но и у всех его обитательниц долго не сходили с лица синяки и ссадины.

Ханнодзё сорил деньгами этак с полмесяца, от силы месяц. В пиджачной паре он щеголял по-прежнему, но к тому времени, как сапожник сшил ему на заказ башмаки, расплатиться за них плотнику уже было нечем Конечно, я не могу побиться об заклад, что все, о чем сообщу далее, — истинная правда, но хозяин здешней цирюльни, у которого я стригусь, утверждает, будто сапожник, выставив перед Ханнодзё башмаки, сказал ему так: “Нет уж, господин десятник, как хотите, а верните мне хотя бы стоимость материалов, которые пошли на изготовление этой пары. Если бы башмаки были ходового размера, я не стал бы настаивать, но в них ведь утонет любой, кроме вас, да еще, может быть, Нио-сама^31”. Ханнодзё, похоже, не смог вернуть требуемую сумму. Во всяком случае, никто из жителей города ни разу не видел его в башмаках.

Но хорошо бы дело только этим и ограничилось. Не прошло и месяца, как Ханнодзё был вынужден продать и часы, и пиджачную пару. Вырученные же деньги он безрассудно просаживал на Омацу. При этом нельзя сказать, что Омацу ни в чем не знала недостатка. У обитательниц домов свиданий было заведено каждый год в праздник Эбису собираться своим кругом, без гостей, и устраивать в складчину пирушку с игрой на сямисэне и плясками. Так вот, по словам все той же бабуси, хозяйки харчевни, одно время Омацу даже было не из чего внести свою долю. Ханнодзё же был без памяти в нее влюблен. Бывало, чуть что не так, Омацу хватала его за грудки, валила на пол и дубасила бутылкой из-под пива. Но, как бы худо она с ним ни обращалась, он ее прощал и старался во всем ей потрафить. Лишь один-единственный раз, когда Омацу сбежала в город О... с сыном сторожа, Ханнодзё дал волю гневу. Возможно, здесь опять-таки не обошлось без некоторого преувеличения, но если дословно воспроизвести рассказ бабуси, Ханнодзё... (Примечание автора. Здесь я вынужден сделать небольшую купюру, хотя вполне допускаю, что проявление ревности со стороны неотесанного деревенского плотника было именно таковым.)

Как раз в этот период жизни Ханнодзё с ним познакомился г-н На... торговец лекарствами, о котором я упомянул выше. В ту пору г-н На... был еще мальчишкой и учился в начальной школе. Вместе с Ханнодзё они ходили на рыбалку, поднимались на горный перевал. Разумеется, мальчик не подозревал ни о любовном увлечении своего взрослого друга, ни о его денежных затруднениях. Поэтому рассказы г-на На... не имеют прямого отношения к моей теме. И все же не могу не привести здесь один любопытный случай, о котором я узнал с его слов. Вскоре после того как мальчик, проведя лето в этом курортном городке, вернулся в Токио, ему пришла посылка от Хагино Ханнодзё. Размером со стопку писчей бумаги, она, однако, оказалась на удивление легкой. Вскрыв ее, мальчуган увидел коробку из-под папирос “Асахи”, а в ней — пучок сбрызнутой водой травы и несколько светляков. Чтобы обеспечить доступ воздуха, в коробке были проделаны дырочки. Право же, в этом весь Ханнодзё. Весь год мальчик мечтал, как будущим летом снова встретится со своим другом, но, увы, этим мечтам не суждено было осуществиться.

Осенью того года, на второй день праздника Хиган^32, Ханнодзё, написав Омацу прощальное письмо, покончил с собой, причем довольно странным образом. Что касается причины его самоубийства, то лучше меня об этом скажут слова адресованного Омацу предсмертного послания. Понятно, я скопировал его не с подлинника, а воспользовался альбомом газетных вырезок, предоставленным мне хозяином гостиницы. Среди прочих я нашел там заметку, в которой, надо думать, точно приводится текст написанного рукой Ханнодзё письма. Вот оно:

“Госпоже Омацу.

Не имея ни гроша за душой, я не могу соединиться с Вами узами брака и позаботиться о ребенке, который вот-вот должен родиться на свет. Жизнь опротивела мне, и я решил свести с нею счеты. Тело мое прошу отправить в больницу (ежели они предпочтут сами его забрать, я не возражаю) и, предъявив имеющийся у меня договор, получить 200 иен. Из этой суммы прошу Вас возвернуть недоимку (Примечание автора. Вероятно, имеется в виду задолженность) г-ну А... (Примечание автора. Имеется в виду хозяин гостиницы.) Мне очень, очень совестно, что я не сделал этого раньше. Остальные деньги возьмите себе.

Хатодзё, одинокий странник, покидающий этот мир”.

Самоубийство Ханнодзё оказалось полной неожиданностью не только для малолетнего друга — никому из жителей городка такое и во сне не могло привидеться. Если у этого события и были какие-либо предзнаменования, то, пожалуй, только одно. Как-то вечером перед праздником Хиган хозяин цирюльни и Ханнодзё сидели на лавочке перед его заведением и беседовали. Мимо проходила женщина из “Зеленой крыши”. Стоило ей взглянуть на мужчин, как ей якобы почудилось, что по крыше цирюльни прокатился огненный шар. Услышав об этом, Ханнодзё будто бы с самым что ни на есть серьезным видом произнес: “Этот шар выскочил у меня изо рта”. Должно быть, к тому времени у него уже созрел план самоубийства. Но женщина только усмехнулась в ответ и пошла дальше своей дорогой. Цирюльник тоже... впрочем, нет, здесь будет уместнее сказать: цирюльник же хоть и улыбнулся, но про себя подумал: “К чему бы это?”

А через несколько дней Ханнодзё покончил с собой. Но как? — не повесился и не перерезал себе горло. На реке, там, где помельче, бьет горячий ключ под названием “Алмазный пест”. Там за дощатой оградой устроена общая купальня. Просидев в кипятке целый вечер, Ханнодзё скончался от остановки сердца.

По словам цирюльника, в тот вечер, часов около двенадцати, в купальню отправилась владелица соседней табачной лавки. Она нарочно дождалась темноты, поскольку у нее начались женские дела. Увидев сидящего в воде Ханнодзё, женщина не на шутку перепугалась, хотя и была неробкого десятка: в обычные дни она среди бела дня входила в реку в одной набедренной повязке. Она окликнула Ханнодзё, но тот не отозвался; в облаке пара над водой торчала его красная физиономия с глазами неподвижно уставленными в одну точку. Зрелище это было до того зловещим, что женщине стало не до купания и она предпочла поскорее выбраться из источника.

Посреди купальни возвышается каменный столб, от которого и пошло название ключа — “Алмазный пест”. Возле этого столба Ханнодзё аккуратно сложил одежду, а предсмертное письмо прикрепил к ремешку гэта. Не будь этого письма, никому и в голову бы не пришло, что Ханнодзё совершил самоубийство, когда наутро обнаружили в горячей воде его обнаженный труп. Хозяин гостиницы считает, что Ханнодзё выбрал именно такую смерть, потому что считал: раз уж он завещал свое тело больнице, неприлично, чтобы на нем были следы увечий. Однако среди жителей городка бытуют на этот счет и другие мнения. Ехидный цирюльник, в частности, выдвинул такую версию: “При чем тут соображения приличий? Просто бедняга опасался, что за тело с увечьями не дадут двухсот иен”.

На этом, пожалуй, можно было бы и закончить рассказ о Ханнодзё. Но вчера во время прогулки по городу у нас с хозяином гостиницы и г-ном На... снова зашел о нем разговор, поэтому мне хочется кое-что добавить к сказанному. По понятным причинам г-н На... питает к этой теме еще больший интерес, нежели я. Забыв про свой фотоаппарат, он принялся расспрашивать хозяина гостиницы:

— А что случилось с Омацу?

— С Омацу? Она родила от Ханнодзё ребенка, после чего...

— Откуда вы знаете, что отцом ребенка был именно Ханнодзё?

— А кто же еще? Малыш был вылитой его копией.

— И что же Омацу?

— Она вышла замуж за одного виноторговца.

На заинтересованном лице г-на На... изобразилось разочарование.

— А что стало с ребенком?

— Его усыновил муж Омацу. Правда, вскоре мальчуган заболел тифом и...

— Умер?

— Нет, его спасли. Но зато заболела Омацу. Вот уже десять лет, как она умерла.

— От тифа?

— Нет, не от тифа. Врач назвал это каким-то мудреным словечком, но суть в том, что она переутомилась, ухаживая за больным ребенком.

В это время мы подошли к почте — небольшому строеньицу в японском стиле, перед которым рос молодой дуб. В запыленном окне, наполовину скрытом от взора ветвями дуба, мы увидели крепкого молодого человека в форменной хлопчатобумажной одежде.

— Это и есть сынок Ханнодзё.

Мы с г-ном На... невольно замедлили шаг, стараясь по лучше рассмотреть юношу. При виде того, как он, подперев щеку ладонью, что-то сосредоточенно писал, нас охватило умиление. Но жизнь подчас опровергает наши восторги. Ушедший вперед хозяин гостиницы усмехнулся и, глядя на нас сквозь стекла своих очков, заметил:

— Парнишка совсем от рук отбился. Только и знает, что бегать в “Зеленую крышу”.

Мы молча побрели в сторону моста...

ПОСЛЕ СМЕРТИ

... Ложась в постель, я непременно должен что-нибудь почитать на ночь. В противном случае мне трудно заснуть. Впрочем, случается, что и чтение не помогает. Поэтому у моего изголовья рядом с ночником всегда стоит склянка с таблетками адалина.

В тот вечер я, по обыкновению, прихватил с собой несколько книг, забрался в постель под сетку от москитов и включил ночник

— Который час? — сонно спросила жена с соседней постели. На ее руке покоилась головка нашего спящего малыша.

— Три.

— Три часа ночи? Я думала, еще только час.

В ответ я пробормотал что-то невразумительное, давая понять, что не расположен пускаться в разговоры.

— “Все, не мешай, спи”, — передразнила меня жена и тихонько хихикнула. Спустя несколько минут она уже безмятежно спала, уткнувшись носом в головку ребенка.

Повернувшись лицом к ним, я принялся читать книгу под названием “Поучительные истории о карме, прогоняющие сон”. Это сочинение в восьми частях, состоящее из рассказов японского, китайского и индийского происхождения, собранных в годы Кёхо каким-то монахом. По-настоящему оригинальных и уж тем более увлекательных историй среди них почти не встречалось. Пока я читал раздел, посвященный пяти принципам конфуцианской морали, определяющим отношения между государем и подданным, отцом и сыном, мужем и женой и т. д., меня стала одолевать дремота. Я потушил ночник и тут же провалился в сон.

И приснилось мне, будто в невыносимо душный день я иду по улице вместе с S. Посыпанная гравием улица не более полутора кэнов в ширину. И вдобавок на всех домах натянуты одинаковые навесы от солнца цвета хаки.

— Признаться, я не думал, что ты так рано умрешь, — сказал мне S., обмахиваясь веером. По тону его чувствовалось, что он жалеет меня, но не хочет этого показать. — Мне казалось, ты будешь жить долго.

— Правда?

— Конечно. Мы все так думали. Постой-ка, ты ведь на пять лет моложе меня. Та-ак... — S. принялся загибать пальцы. — Выходит, тебе было всего тридцать четыре года? Умереть в таком возрасте... — добавил S. и неожиданно умолк.

Не могу сказать, чтобы я особенно горевал о своей кончине, но отчего-то мне стало неловко перед S.

— Видно, и работа твоя осталась незавершенной, — с сочувствием продолжал S.

— Да, я как раз начал писать большую повесть.

— А как твоя супруга?

— Здорова. И ребенок последнее время не хворает.

— Ну, это самое главное. Не знаю, когда суждено умереть мне, но...

Я быстро взглянул на S. Чувствовалось, он рад тому, что умер я, а не он. Судя по всему, S. понял, что я прочел его мысли, и, скроив неприятную мину, замолчал.

Какое-то время мы шли молча. Заслоняясь веером от солнца, S. остановился перед большой продуктовой лавкой.

— Извини, мне сюда, — сказал он.

В глубине полутемной лавки стояло несколько горшков с белыми хризантемами. Я вдруг вспомнил, что семье S. принадлежит филиал магазина “Аокидо”.

— Разве ты живешь с отцом?

— Да, с недавних пор.

— Ну пока.

Распрощавшись с S., я свернул на боковую улочку. В витрине углового магазина был выставлен орган. Боковая стенка у него была снята, чтобы можно было видеть, как он устроен. Внутри органа помещалось несколько вертикально установленных трубок из стеблей молодого бамбука. “В самом деле, — подумал я, — бамбук вполне годится для этих целей”. Потом я неожиданно очутился перед воротами своего дома.

Старая калитка и потемневшая ограда казались такими же, как всегда. Даже сакура, выглядывавшая из-за ограды, была в точности такой, какой я ее видел вчера. Но на воротах висела табличка с фамилией нового хозяина: Кусибэ. Взглянув на эту табличку, я впервые осознал, что меня больше нет на свете. Однако это не помешало мне войти в ворота и подняться в дом.

Жена сидела на галерее перед столовой и мастерила игрушечные доспехи. Пол рядом с ней был усыпан обрезками покоробившейся бамбуковой коры, однако на коленях у нее лежала лишь нательная часть панциря да одно кусадзури.

— Где малыш? — спросил я, усаживаясь.

— Вчера я отправила его с теткой и бабушкой в Кугэнуму.

— А дедушка?

— Он пошел в банк.

— Значит, дома никого нет?

— Только я и Сидзуя.

Не поднимая головы от работы, жена прокалывала иглой бамбуковую кору, но по ее голосу я почувствовал, что она говорит неправду.

— Но на воротах висит табличка с фамилией какого-то Кусибэ! — воскликнул я, повысив голос.

Жена испуганно посмотрела на меня, и в глазах у нее появилось растерянное выражение, как всегда, когда я принимался ее бранить.

— Висит или нет?

— Да.

— Значит, этот тип тоже находится в доме? Жена смущенно вертела в руках свое рукоделие.

— Не думай, я не возражаю. Меня все равно уже нет в живых, — проговорил я, отчасти пытаясь убедить в этом самого себя, — а ты еще молодая женщина. Так что я тебя не виню. Главное, чтобы он был порядочным человеком.

Жена снова посмотрела на меня, и я понял по ее виду, что случилось непоправимое. От лица у меня отхлынула кровь.

— Это не так?

— Да нет, я не могу назвать его плохим человеком...

Однако я почувствовал, что жена не слишком жалует этого Кусибэ. Зачем же она вышла за него замуж? Я готов был простить ей измену, но мне было нестерпимо слушать, как она пытается оправдать в моих глазах этого негодяя.

— Неужели ты сможешь заставить нашего ребенка называть этого типа отцом?!

— Зачем ты так?

— Не смей его защищать!

Еще до того как я на нее закричал, жена закрыла лицо рукавом, и я увидел, как у нее вздрагивают плечи.

— Какая же ты дура! С тобой даже умереть спокойно нельзя!

Вне себя от гнева, я бросился в свой кабинет, даже не оглянувшись на жену. Там над притолокой висел пожарный багор с рукояткой, выкрашенной черным и красным лаком. У кого-то я уже видел точно такой багор... Пытаясь вспомнить, у кого именно, я очутился вдруг уже не в кабинете, а на дорожке, идущей вдоль живой изгороди.

Начинало смеркаться. Посыпанная шлаком тропинка была мокрой то ли от дождя, то ли от росы. Все еще не остыв от гнева, я шел широким шагом, но живая изгородь не кончалась.

И тут я проснулся. Жена и ребенок по-прежнему безмятежно спали. Небо за окном уже стало светлеть, и откуда-то с дальних деревьев доносилось щемящее пение цикад. Я попытался снова заснуть, опасаясь, что иначе назавтра (вернее, уже сегодня) встану с тяжелой головой. Но уснуть мне не удавалось, и я во всех подробностях вспомнил свой давешний сон.

В этом сне, как ни грустно, жене моей досталась неблагодарная роль. Что касается S., то, пожалуй, в жизни он такой же, каким мне привиделся. А я... По отношению к жене я проявил себя самым настоящим эгоистом Если у меня такой же характер, как у моего двойника из сновидения, то я попросту чудовищный эгоист. Оснований же считать, что я не похож на своего двойника, у меня нет.

Для того чтобы, во-первых, уснуть, во-вторых, избавиться от болезненных уколов совести, я проглотил полграмма адалина и снова погрузился в крепкий сон...

КАРМЕН

Когда же это было? До русской революции или уже после? Кажется, все-таки после. Да нет, определенно после, потому что я запомнил каламбур, отпущенный Данченко^33 в моем присутствии.

Дело было душным, дождливым вечером. Господин Т., театральный режиссер и мой приятель, стоя на балконе Императорского театра со стаканом газированной воды в руке, беседовал с Данченко — слепым поэтом с льняными волосами.

— Видно, таково веление времени, — заметил господин Т., — если русская опера приехала в далекую Японию.

— На то они и большевики, — откликнулся Данченко, — чтобы пропагандировать большое искусство.

В тот вечер, пятый с начала гастролей, давали оперу “Кармен”. Я был без ума от Ирины Бурской, исполнительницы главной роли. Большеглазая, с чуть вздернутым носиком, она покоряла всех чувственностью и силой страсти. Я с нетерпением ждал, когда она выйдет на сцену в костюме Кармен. Но вот поднялся занавес, и перед нами появилась не Ирина, а какая-то другая певица — носатая, с водянистыми глазами и невыразительным лицом.

Мы с господином Т. приуныли.

— Как жаль, что нынче Кармен поет не Ирина! — вздохнул я.

— Я слыхал, что сегодня она взяла выходной, — откликнулся господин Т. — На это есть причина, причем весьма романтического свойства.

— Что ты имеешь в виду?

— Третьего дня в Токио приехал какой-то русский князь, из бывших, — он кинулся сюда вдогонку за Ириной. Однако с некоторых пор у нее появился другой покровитель — коммерсант из Америки. Узнав об этом, князь с горя повесился у себя в номере.

Слушая господина Т., я припомнил одну сцену, свидетелем которой оказался накануне. Поздно вечером в своих гостиничных апартаментах Ирина, окруженная множеством гостей — мужчин и женщин, — раскладывала карты. Одетая в черное с красными оборками платье, она гадала на цыганский манер. Улыбнувшись господину Т., Ирина неожиданно предложила:

— Хотите, я вам погадаю?

Должен признаться, что сам я ни слова не понимаю по-русски, за исключением “да”, поэтому мне переводил господин Т., который владеет двенадцатью иностранными языками.

Раскинув карты, Ирина сказала:

— Вы счастливее, нежели он. Вам удастся жениться на той, кого вы любите.

Местоимение “он” относилось к русскому господину, который стоял подле Ирины, беседуя с кем-то из гостей. К сожалению, я не запомнил ни его лица, ни того, как он был одет. Помню только, что в петлицу у него была воткнута гвоздика. Быть может, это и был тот несчастный, который повесился, поняв, что Ирина разлюбила его...

— Значит, сегодня мы ее не увидим

— Не пойти ли нам отсюда куда-нибудь выпить по рюмочке? — Господин Т., разумеется, тоже принадлежал к числу поклонников Ирины.

— Может быть, все-таки останемся на следующее действие?

Скорее всего упомянутый мною разговор с Данченко произошел как раз в антракте перед вторым действием.

Следующий акт оказался не менее скучным, чем предыдущий. Однако не прошло и пяти минут после того, как мы уселись на свои места, как в ложу, находящуюся напротив нашей, вошло человек пять или шесть иностранцев во главе с Ириной Бурской. Опустившись в кресло в первом ряду, она, обмахиваясь веером из павлиньих перьев, с невозмутимым спокойствием стала смотреть на сцену. Но этого мало — по ходу действия она оживленно переговаривалась и даже смеялась со своими спутниками (в числе коих, надо полагать, был и ее американский покровитель).

— Смотри: Ирина!

— Вижу.

Мы так и не покинули своей ложи до самого конца оперы, когда Хосе, сжимая в объятиях мертвую возлюбленную, рыдает “Кармен! Кармен!” Разумеется, все это время мы смотрели не столько на сцену, сколько на Ирину — эту русскую Кармен, которой, как видно, совсем не было дела до того, что из-за нее погиб человек.

* * *

Спустя дня два или три мы с господином Т. ужинали в ресторане. Наш столик находился в самом углу зала.

— Интересно, ты обратил внимание, что после того вечера у Ирины забинтован безымянный палец на левой руке? — спросил меня господин Т.

— Да, в самом деле, припоминаю.

— В тот вечер, вернувшись в гостиницу, Ирина...

— Погоди! Не пей! — воскликнул я, перебивая его. Несмотря на тусклое освещение, я заметил в бокале приятеля перевернувшегося на спинку маленького майского жука. Выплеснув на пол вино из своего бокала, господин Т. со странным выражением лица продолжал:

—...разбила о стену тарелку, взяла в руки осколки вместо кастаньет и, не замечая, что из пальца течет кровь...

— Пустилась в пляску, словно Кармен?

В этот миг седовласый официант, которому не было дела до охватившего нас волнения, невозмутимо поставил перед нами тарелки с лососиной.

КОММЕНТАРИИ

1 “Банкноты погребальных денег” — золотые и серебряные круглые бумажки, имитирующие металлические деньги.

2 Даос — последователь даосизма, учения о Дао — Пути, возникшего в Китае в VI—V вв. до н. э.

3 И — старинная китайская денежная единица большого достоинства.

4 Люйцзу — один из восьми знаменитых даосских мудрецов Древнего Китая.

5 Тао Чжу — знаменитый китайский богач.

6 “Винные черви” — Пишется двумя иероглифами, первый из которых — вино, второй — червь, а также — чувство. Обычно ими обозначается слово пьяница. Здесь использована игра слов.

7 Цао Цао (154—220) — знаменитый китайский полководец

8 Сутра Лотоса (санскр. “Садхарма Пундарика Сутра”) — священная сутра секты Нитирэн.

9 Идзуми-сикибу — выдающаяся поэтесса эпохи Хэйан (976— 1034).

10 “...был он родным сыном дайнагона Митицуны...” — Фудзивара Митицуна (954—1021). Дайнагон — одна из высших правительственных должностей.

11 “...не соблюдал ни Трех Заповедей, ни Пяти Запретов” — В основе буддийских морально-этических принципов лежат Три Заповеди — слово, дело, мысль — и Пять Запретов — убийство, воровство, прелюбодеяние, ложь, пьянство.

12 Брахма — один из трех высших богов религии брахмаизма и индуизма. Бог — творец вселенной.

13 Индра — один из великих богов ведической религии, Царь богов, Бог-воин, Бог-громовержец.

14 Бодхисаттва — достигший первой ступени просветления на пути превращения в Будду.

15 Эсин (942—1017) — глава-настоятель секты Тэндай.

16 Нирвана — достижение полного блаженства и полного просветления.

17 Царица Мая — мать Будды.

18 Дхарма — установление, образец, которому нужно следовать.

19 Малая Колесница — хинаяна, одно из двух основных направлений буддизма. Другое направление — махаяна, Большая Колесница.

20 “Весною — рассвет...” — начало знаменитого произведения “Записки у изголовья” Сэй Сёнагон.

21 Годы Тэмпо — 1830-1844 гг.

22 Годы Ансэй —1854-1860 гг.

23 Бодхисаттва Дзидзо — Буддийское божество — покровитель детей и путников.

24 “...по истечении часа Пса” — Час Пса — с 7 до 9 часов вечера.

25 Годы Мэйдзи - 1867-1911 гг.

16 “...читаю коданы...” — Имеются в виду устные рассказы для эстрады.

27 “...пляски “ясукибуси”...” — народные пляски, созданные в районе Ясуки, префектура Симанэ.

28 “...под стать борцу Татияме...” — Татияма Минъэмон — известный японский борец конца XIX—начала XX вв.

29 “...тяжеловес Оодзуцу” — Оодзуцу Манъэмон — известный борец конца XIX в.

30 “...борца Инагаву” — Инагава Сэйэмон — борец конца XIX в.

31Нио-сама — стражу ворот буддийского храма.

32 Праздник Хиган — праздник равноденствия.

33 Данченко — фамилия вымышленная.

ТАНИДЗАКИ ДЗЮНЪИТИРО

ЦЗИЛИНЬ^1

Феникс^2, феникс!

Зачем добродетель в упадке?

Порицать уходящее поздно,

Лишь грядущее достижимо.

Полно, полно, пора отступиться,

Ныне быть подле трона опасно.3

493 год до новой эры. По свидетельству Цзо Цзюмина^4, Мэн Кэ^5, Сыма Цяня^6 и других летописцев, ранней весной, когда Дин-гун, князь земли Лу, в тридцатый раз совершил ритуал жертвоприношений “цзяо”7, Конфуций с горсткой учеников, бредущих по обеим сторонам его повозки, покинул родную страну Лу и отправился проповедовать Путь на чужбине.

В окрестностях реки Сышуй зеленели ароматные травы, и хотя снег на вершинах гор уже растаял, северный ветер, налетавший словно полчища гуннов, швыряясь песком пустынь, еще доносил воспоминания о суровой зиме. Впереди повозки шел исполненный бодрости Цзы-лу в развевающихся лиловых одеждах, отороченных мехом куницы. За ним в льняных башмаках следовали задумчивый Янь Юань и Цзэн Цань, чей вид выражал рвение и преданность. Воплощенная честность, возница Фань Чи управлял четверкой лошадей и, время от времени украдкой бросая взгляд на постаревшее лицо Мужа Мудрости, ехавшего в повозке, ронял слезу о горькой доле Учителя, обреченного на скитания.

Когда они наконец достигли границ земли Лу, каждый с грустью оглянулся на родную сторону^8, но дорога, по которой они пришли, была не видна, сокрытая тенью Черепашьей горы. Тогда Конфуций, взяв в руки лютню, печальным хрипловатым голосом запел:

Я землю Лу хотел узреть,

Но чаща горная ее закрыла,

Без топора в руках

Как совладать с горою Черепашьей?

Еще три дня все дальше и дальше на север пролегал их путь, и вот среди широкого поля послышался голос, поющий мирную, беззаботную песню. Это пел старик в одежде из оленьей шкуры, подпоясанной веревкой, подбирая с тропинки на меже упавшие колоски.

— Что скажешь об этой песне, Ю^9? — спросил Конфуций, обернувшись к Цзы-лу.

— В песне старика нет той высокой печали, что звучит в песнях Учителя. Он поет беззаботно, словно птичка, порхающая в небесах.

— Ты прав. Это никто иной, как ученик покойного Лао-цзы^10. Зовут его Линь Лэй^11, и ему уже сто лет, но всякий раз с наступлением весны он выходит на межи и неизменно поет песни да собирает колоски. Пусть кто-нибудь из вас пойдет туда и поговорит с ним.

Услышав это, Цзы-гун, один из учеников, бегом бросился к тропинке меж полями и, обратившись к старику, спросил:

— Учитель, вы поете песни и собираете опавшие колосья... Неужели вы ни о чем не жалеете?

Но старик, даже не взглянув на него, продолжал прилежно подбирать колоски и ни на шаг не остановился, не прервал своей песни ни на мгновение. Когда Цзы-гун, последовав за ним, вновь подал голос, старик наконец перестал петь.

— О чем мне сожалеть? — сказал он, пристально поглядев на Цзы-гуна.

— В детстве вы не утруждали себя науками, возмужав, не заботились о чинах, состарившись, оказались один, без жены и детей. И вот теперь, когда близок час кончины, какое же утешение вы находите в том, чтобы собирать колоски и петь песни?

Старик громко рассмеялся:

— То, что я почитаю отрадой, имеют все живущие в мире, но вместо того чтобы радоваться, напротив, скорбят о том. Да, в детстве я не утруждал себя науками, возмужав, не заботился о чинах, состарившись, оказался один, без жены и детей, и час моей кончины близок. Оттого-то я и весел.

— Люди все желают долгой жизни и печалятся о кончине, как же вы можете радоваться смерти? — вновь спросил Цзы-гун.

— Смерть и рождение — это уход и приход. Умереть здесь — значит родиться там. Мне ведомо, что цепляться за жизнь есть заблуждение. Грядущая смерть, полагаю, ничем не отличается от минувшего рождения.

Сказав так, старик снова запел. Цзы-гун не понял смысла его слов, но когда, вернувшись, он передал их Учителю, Конфуций сказал:

— Старик весьма красноречив, но, как видно, он еще не до конца постиг сущность Пути.

* * *

Еще много, много дней длилось странствие, и вот они пересекли поток Цзишуй. Шапка из черной ткани на голове Благородного Мужа запылилась, и одежда из го меха поблекла от дождей и ветра.

* * *

— Из страны Лу прибыл мудрец Кун-цю. Должно быть, он преподаст нашему самовластному государю и его супруге урок благодатного Учения и мудрого правления! — так говорили люди на улицах, указывая на повозку, когда она въехала в столицу страны Вэй. Лица исхудали от голода и усталости, а стены их домов источали скорбь и уныние. Прекрасные цветы этой страны были пересажены во дворец, чтобы услаждать взор властительницы, тучные кабаны отняты у владельцев, чтобы тешить изощренный вкус госпожи, и мирное весеннее солнце напрасно озаряло серые пустынные улицы, А на холме в центре столицы, словно упившийся кровью хищный зверь, над трупом города возвышался дворец, сиявший пятицветной радугой. Звон колокола из глубины дворца, словно звериный рык, гремел на всю страну.

— Что скажешь о звуке этого колокола, Ю? — вновь спросил Конфуций у Цзы-лу.

Этот звук не похож на мелодии Учителя, исполненные бренностью бытия и словно взывающие к небесам, не похож он и на согласную с волей небес свободную песнь Линь Лэя. Колокол поет об ужасном, славя греховные радости, противные Небу.

— Ты прав. Это “Лесной колокол”, который в старину велел отлить князь Сян-гун, отняв для этого сокровища и выжав пот своих подданных. При звоне этого колокола эхо передается из одной рощи дворцового сада в другую, производя ужасающий звук. Звон этот столь зловещ еще и потому, что вобрал в себя проклятья и слезы людей, истерзанных деспотом, — объяснил Конфуций.

Вэйский государь Лин-гун^12 велел поставить слюдяную ширму и агатовое ложе у самых перил Башни духов^13, откуда были хорошо видны его владения, и, любуясь весенними полями и горами, спящими под густой дымкой тумана, обменивался чарками ароматного вина, настоянного на благовонных травах, со своей супругой Нань-цзы, облаченной в небесно-голубое платье, подол которого ниспадал светлой радугой-драконом^1.

— И в небесах, и на земле потоком льется ясное сияние солнца, отчего же в домах жителей моей страны не видно красивых цветов и не слышно сладостных птичьих голосов? — промолвил князь, недовольно нахмурив брови.

— Это оттого, что народ в избытке восхищения благочестием государя и красотой его супруги приносит сюда все без изъятия красивые цветы и высаживает их в дворцовом саду, — ответил прислуживающий князю евнух Вэн Цюй, как вдруг, нарушив тишину пустых улиц, мелодично прозвенел нефритовый колокольчик повозки Конфуция, проезжавшей под башней.

— Кто это едет в той повозке? Чело его напоминает Яо^15. Его глаза похожи на глаза Шуня. Его затылок подобен затылку Гао Яо^16. Плечи у него точь-в-точь как у Цзы Чаня^17, а ноги лишь на три цуня^18 короче, чем ноги Юя^19, — удивленно всматривался в пришельца полководец Ван Сунь-май^20, также находившийся при князе.

— Но каким, однако, печальным выглядит этот человек! Военачальник, ты всеведущ, объясни же мне, откуда он прибыл, — сказала Нань-цзы и, обратившись к полководцу, указала на быстро удалявшуюся повозку.

— В молодые лета я побывал во многих странах, но, кроме Лао Даня, что служил летописцем в Чжоу, мне еще не доводилось видеть человека с такой благородной внешностью. Это не кто иной, как Кун-цзы, мудрец Лу, тот самый, что отправился проповедовать Путь, разочаровавшись в правителях у себя на родине. Говорят, когда он родился, в стране Лу явился Цзилинь, в небесах звучала стройная музыка и небожительницы спускались на землю... У этого человека губы полны, словно у буйвола^21, ладони мощны, будто у тигра, спина крепкая, как панцирь черепахи, ростом он девяти чи^22 шести цуней, телом схож с Вэнь-ваном^23. Это несомненно он, — так объяснил Ван Сунь-май.

— Какому же искусству обучает людей мудрец Кун-цзы? — спросил у полководца Лин-гун, осушив чарку, что держал в руке.

— Мудрецом считается тот, кто владеет ключом ко всем знаниям в нашем мире. Он же учит государей разных стран только искусству правления, укрепляющего семью, обогащающего страну и дающего власть в Поднебесной, — вновь пояснил полководец.

— Я искал земной красоты и обрел Нань-цзы. Собрал сокровища отовсюду и воздвиг сей дворец. Теперь мне хотелось бы сверх того установить владычество в Поднебесной, достигнув власти, достойной моей супруги и этого дворца. Во что бы то ни стало пригласите сюда оного мудреца, и пусть он научит меня, как подчинить себе Поднебесную! — И князь взглянул на губы сидевшей напротив него супруги. Ведь что бы ни происходило, он обычно выражал свои мысли не собственными речами, а словами, оброненными Нань-цзы.

— Мне угодно видеть необыкновенных людей нашего мира. Если тот человек с печальным ликом настоящий мудрец, он, верно, покажет мне разные чудеса, — молвила супруга и устремила мечтательный взор вслед далеко уже уехавшей повозке.

* * *

Когда Конфуций и его спутники поравнялись с северными чертогами дворца правительницы, навстречу им выехал чиновник благородного облика в сопровождении многочисленной свиты. Он стегнул кнутом четверку лошадей цюйыаньской породы и, открыв правую парадную дверцу своей кареты, с почтением приветствовал странников.

— Мое имя Чжун Шу-юй, князь Лин-гун приказал мне встретить Учителя. Все края облетел слух, что Учитель отправился ныне проповедовать Путь. В долгом странствии ваш драгоценнейший зонтик, Учитель, истрепался на ветру и глуше звенит колокольчик в упряжи. Почтительно просим вас пересесть в сию карету, навестить дворец и открыть нашему князю мудрость правителей древности, умевших смирять народы и править странами. Для вашего отдохновения в южной стороне Западного сада бьет кристально прозрачный горячий ключ. Для утоления вашей жажды во фруктовом саду дворцового парка, наливаясь нежным соком, зреют лимоны, мандарины, для вашего угощения в клетках и загонах дремлют, покоя толстые, как перины, утробы, кабаны, медведи, леопарды, буйволы и бараны. Нам хотелось бы, чтобы вы прервали бег своей колесницы и оставались в нашей стране два или три месяца, год или десять лет, чтобы вы пролили свет в темные, неразумные наши души и открыли бы незрячие наши очи, — выйдя из кареты, почтительно произнес Чжун Шу-юй.

— Искреннее стремление монарха постичь Путь Трех правителей^24 радует меня превыше всех его богатств и великолепных чертогов. Чтобы насытить жажду роскоши, Цзе и Чжоу^2 не хватило даже сана Владыки мириад колесниц^26, и в то же время государство всего в сто ли не было тесно для мудрого правления Яо и Шуня. Если князь Лин-гун поистине желает избавить Поднебесную от несчастий и печётся о благе народа, я без сожаления дал бы схоронить свой прах в этой земле, — так ответил Конфуций.

Затем, следуя за проводниками, странники двинулись в глубь дворцовых строений, и черные башмаки их гулко стучали по шлифованным камням мостовой, на которых не было ни пылинки.

Женщин тонкие запястья

Для шитья даны им свыше... —

пели хором толпы дворцовых служительниц, проходя перед ткацкой палатой, где громко стучали берда, творя парчу. А под сенью персиковой рощи, где цветочные лепестки словно тканым пологом усеяли землю, доносилось из стойла ленивое мычание буйволов.

Вняв совету мудрого Чжун Шу-юя, князь Лин-гун удалил от себя супругу и прочих женщин, чистой водой ополоснув губы, пропитанные пиршественными винами, и, в подобающем облачении встретив Конфуция в отдельной зале, вопрошал его, как править, дабы богатела его держава, росла мощь его войска и стал бы он повелителем всей Поднебесной.

Однако мудрец не промолвил в ответ ни слова о войне, причиняющей вред отчизне и уносящей жизни людские. Не сказал он и о богатстве, ради которого выжимают кровь народа и отнимают его имущество. Торжественны и непреложны были его слова о том, что превыше воинских побед и умножения довольства следует почитать добродетель. Он истолковал разницу между узурпатором, силой подчиняющим себе страны, и подлинным государем, покоряющим Поднебесную человеколюбием.

— Если князь и впрямь взыскует державных достоинств, он должен прежде всего одолеть свои страсти, — поучал мудрец.

* * *

С того дня сердцем Лин-гуна повелевали уже не слова его супруги, но глагол мудреца. По утрам князь приходил в залу заседаний, чтобы спрашивать Конфуция о Пути истинного правления, вечерами же, взойдя на Башню духов, под руководством Конфуция постигал ход планет и смену лунных фаз и ни в одну ночь не посетил опочивальню супруги. Шум станков, ткущих парчу, сменился гудением тетивы многих луков, конским топотом и мелодией флейт — то придворные упражнялись в Шести искусствах^27. Однажды, когда рано утром, поднявшись на башню, князь взглянул на свою страну, то увидел, что на просторах полей и гор порхают ярко оперенные певчие птицы, прекрасные цветы распустились возле домов селян, и пахарь, выйдя в поле, с усердием возделывает его, славя в песнях доброту князя. Горячие слезы восторга пролились из глаз правителя.

— О чем это вы так плачете? — послышалось вдруг, и князь почувствовал, как волнующий сладкий аромат ласкает и дразнит его обоняние. Это был запах благовоний “Петушиные язычки”, которое Нань-цзы всегда держала во рту, и туалетной розовой воды из западных провинций, неизменно окроплявшей ее наряды. Чары ароматов, исходившие от позабытой красавицы, грозили острыми когтями вонзиться в нефритово-чистую душу князя.

— Прошу тебя, не смотри так сурово и пристально своими дивными очами в мои глаза, не сжимай моего сердца этими нежными ручками. Я узнал от мудреца Путь преодоления зла, но еще не научился противостоять власти прелестниц. — И отстранив руку супруги, Лин-гун отвернулся.

— Ах, этот Кун-цю неведомо когда успел похитить вас у меня! Нет ничего удивительного в том, что я давно уже не люблю вас, но вы ведь не вольны разлюбить меня.

При этих словах губы Нань-цзы пылали от ярости. До своего нынешнего замужества она имела тайного любовника, сунского царевича Сун Чао. И теперь гнев ее был вызван не столько охлаждением к ней мужа, сколько потерей власти над ним.

— Я не сказал, что не люблю тебя. С этого дня я стану любить тебя, как надлежит мужу любить супругу. Доныне я любил тебя, как раб служит господину, как человек поклоняется божеству. Я предал тебе мою страну, мои богатства, мой народ, мою жизнь, единственным моим занятием было приносить тебе усладу. Но из слов мудреца я узнал, что есть дела достойнее этого. Доселе высшей силой для меня была твоя телесная красота, но мудрец силой своего духа открыл мне, что существует власть могущественнее твоей плоти. — И объявляя о твердости своего решения, князь невольно поднял голову и встретился взглядом с разгневанной супругой.

— Вы отнюдь не так сильны, чтобы решиться прекословить мне. Вы поистине жалки. В мире нет презреннее человека, не имеющего собственной воли. Я могу теперь же вырвать вас из рук Кун-цзы. Пусть язык ваш только что изрекал высокопарные слова, но разве взгляд ваш уже не устремлен с восхищением на мое лицо? Я сумею похитить душу любого мужчины. Вскоре вы увидите, что этот мудрец Кун-цю тоже будет пленен мною. — И с надменной улыбкой, небрежно, искоса взглянув на князя, супруга покинула башню, звучно шелестя одеяниями.

В сердце князя, где до сего дня царил мир, уже боролись две силы.

* * *

— Среди достойных мужей, приезжавших сюда, в страну Вэй, со всех концов света, нет ни одного, кто прежде всего не просил бы моей аудиенции. Мудрец, я слышала, дорожит этикетом, отчего же он не показывается у нас?

Когда придворный евнух Вэн Цюй передал это повеление владычицы, смиренный философ не смог воспротивиться.

Конфуций вместе с учениками явился во дворец Нань-цзы осведомиться о ее здравии и простерся ниц в направлении севера^28. Из-за парчового полога, обращенного к югу, едва виднелся сафьяновый башмачок правительницы. Когда, приветствуя посетителей, она наклонила голову, послышалось бряцание драгоценных камней в подвесках ее ожерелья и браслетов.

— Все, кто, посетив страну Вэй, видели меня, говорят: “Челом госпожа подобна Дань-цзи^29, глаза же у нее — как у Бао-сы^30”, — и всякий поражен мною. Если Учитель воистину мудрец, пусть он скажет, жила ли на земле с давних времен Трех царей^31 и Пяти императоров^3 женщина прекраснее меня. — С этими словами правительница отбросила в сторону полог и с сияющей улыбкой поманила гостей ближе к своему трону. Увенчанная короной в виде феникса, с золотыми заколками и черепаховыми шпильками в волосах, в платье, сверкающем драгоценной чешуей и подолом-радугой, Нань-цзы улыбалась, и лик ее был подобен лучезарному диску солнца.

— Я наслышан о людях, обладающих высокой добродетелью. О тех же, кто имел красивую внешность, мне ничего не известно, — сказал Конфуций. Тогда Нань-цзы вновь спросила:

— Я собираю все необыкновенное и редкостное в этом мире. В моих кладовых есть и золото из Дацюй, и нефрит из Чуйцы. В моем саду живут и черепахи из Лоуцзюй, и журавли с Кунлуня. Но мне все еще не доводилось видеть Цзилиня, что является в мир с рождением святого мудреца. Не видала я и семи отверстий, которые, говорят, есть в сердце праведника. Если вы и вправду святой, не покажете ли мне все это?

Изменившись в лице, Конфуций сурово отвечал:

— Я не сведущ в редкостях и диковинах. Учился я лишь тому, что знают или должны знать даже мужчины и женщины из простонародья.

Супруга князя молвила еще мягче и ласковей:

— Обычно у мужчин, узревших мое лицо и услышавших мой голос, разглаживаются морщины на челе и проясняются мрачные лица, отчего же Учитель так печален все время? Все грустные лица кажутся мне уродливыми. Я знаю юношу по имени Сун Чао из страны Сун, чело его не так благородно, как у вас, зато глаза ясны, как вешнее небо. В числе моих приближенных есть евнух Вэн Цюй, голос его звучит не столь торжественно, как у вас, зато язык легок, как весенняя птичка... Если вы подлинно мудрец, лик ваш должен быть светел под стать великодушному сердцу вашему. Сейчас я рассею облако печали на вашем челе и сотру с него скорбные тени. — И она взглядом подала знак, по которому в залу внесли ларец.

— Есть у меня всевозможные благовония. Стоит лишь вдохнуть их аромат в грудь, полную уныния, и человек душой и телом уносится в страну чудесны” грез.

При этих словах семь служительниц в золотых коронах и с поясами, украшенными узором лотоса, неся в поднятых руках семь курильниц, со всех сторон окружили Конфуция.

Супруга князя, раскрыв ларец, одно за другим бросала в курильницы различные благовония. Семь столбов тяжелого дыма тихо поплыли вверх по парчовой занавеси. В их желтоватых, лиловых, белых клубах, рожденных составами из мелии, сандала и красного дерева, таились волшебно прекрасные сновидения, столетиями покоившиеся на дне южных морей. Двенадцать сортов благовония “Златоцвет” впитали в себя всю жизненную силу душистых трав, взлелеянных весенней дымкой. Мускусный запах курения, замешанного на слюне дракона, что обитает в болотах Дашикоу, благоухание порошка, добываемого из корней аквилярии, — все увлекало душу в далекие страны сладостных мечтаний. Но хмурая тень только глубже легла на лицо мудреца.

Правительница ласково улыбнулась:

—Наконец-то ваш лик просветлел! У меня есть всевозможные вина и чаши. Подобно тому как дым благовоний влил сладкий нектар в горечь вашей души, несколько капель вина даруют благодатный покой вашей суровой плоти.

При этих словах семь служительниц в серебряных коронах и с поясами, украшенными узором винограда, почтительно расставили на столиках сосуды с разнообразными винами и чаши.

Одну за другой брала правительница диковинные чаши и, зачерпнув в них вина, предлагала его гостям.

Вкус этого вина обладал непостижимым действием: он рождал в душах презрение к добродетели и пристрастие к красоте. Вино, налитое в отсвечивающую зеленым полупрозрачную чашу из лазоревой яшмы, было подобно сладкой росе эликсира бессмертия, сообщающей человеку не изведанное им прежде блаженство. Когда охлажденное вино наливали в тонкую, как бумага, “греющую чашу”33 сапфирно-голубого цвета, оно через некоторое время вскипало и разливалось огнем по телу невеселого гостя. Чарка, изготовленная из головы креветки, что водится в южных морях, свирепо ощетинилась красными усами длиной в несколько чи, сверкая золотой и серебряной инкрустацией, словно брызгами морской волны. Но суровая складка лишь глубже залегла в бровях мудреца.

Хозяйка заулыбалась еще приветливее:

— Все прекраснее сияет ваш лик. Есть у меня разная дичь и птица. Кто смыл свои скорби благовонным дымом курений и винным возлиянием расслабил утомленное тело, должен отведать обильных яств...

При этих словах семь служительниц в жемчужных коронах и с травяным узором на поясах расставили на столиках блюда, наполненные мясом разнообразных птиц и зверей.

Хозяйка одно за другим предлагала блюда гостям. Там были и детеныши черной пантеры, и птенцы феникса с Киноварной горы, и сушеное мясо дракона с горы Кунь-шань, и слоновьи ноги. Стоило лишь вкусить лакомого мяса, и в сердце человека уже не оставалось времени для помышления о добре и зле, Но туча на лице мудреца по-прежнему не рассеивалась.

В третий раз весело улыбнулась правительница:

— О, ваш облик становится все достойнее, и лицо ваше — все прекраснее. Кто дышал этими изысканными ароматами, пригубил этих терпких вин и отведал тучного мяса, тот способен, покинув мирскую юдоль печали, пребывать в мире всесильно, безумно упоительных видений, что и не снились черни. Я открою сей мир вашему взору.

Кончив говорить, она взглянула на приближенных евнухов и указала перстом в тень завесы, пополам перегородившей залу. Тяжелый парчовый занавес в глубоких складках открылся, разделившись надвое.

За ним показалась лестница, ведущая в сад. А там, на земле, среди ярко зеленевших душистых трав, в свете теплого весеннего солнца валялось, ползало и копошилось великое множество существ самого разного обличья; иные из них обратили головы к небу, другие сидели на корточках, одни подпрыгивали, другие дрались меж собой. Непрерывно слышались то низкие, то высокие пронзительные, жалобные вскрики и лепет. Одни были багряны от крови, словно пышно расцветшие пионы, другие трепетали, как раненые голуби. Это была толпа преступников, понесших суровую кару: кто — за нарушение строгих законов страны, а кто — на потеху правительнице. Ни на одном из них не было одежды, и тело каждого покрывали язвы. Здесь были мужчины, с лицами, изуродованными пыткой раскаленным железом, с закованными в одну кангу шеями и проткнутыми ушами — и все это лишь за то, что вслух дерзнули осуждать пороки госпожи. Были тут и красавицы с отрезанными носами, отрубленными ногами, скованные вместе цепью за то, что снискали благосклонность князя и тем вызвали ревность его супруги. Лицо Нань-цзы, самозабвенно наблюдавшей эту картину, казалось вдохновенно-прекрасным, как у поэта, и величественно-строгим, как у философа.

— Порой я вместе с Лин-гуном в карете проезжаю по улицам. И если замечу среди прохожих женщин, на которых князь искоса бросит увлеченный взгляд, всех их тотчас хватают и их постигает эта же участь. Я и сегодня собираюсь проехать по городу вместе с князем и с вами. Увидев этих преступниц, вы вряд ли станете перечить мне.

В ее словах таилась власть, способная раздавить слушателя. Таков уж был ее обычай — с нежным взглядом говорить жестокие вещи.

* * *

Неким весенним днем 493 года до новой эры в краю Шансюй, что расположен между реками Хуанхэ и Цишуй, по улицам вэйской столицы катились две кареты, влекомые четверками лошадей. В первой карете, по обеим сторонам которой стояли девочки-прислужницы с опахалами, а вокруг шествовали сонмы чиновников и придворных дам, вместе с вэйским князем Лин-гуном и евнухом Вэн Цюем восседала Нань-цзы, почитавшая для себя превыше всего мораль Дань-цзы и Бао-сы; во второй же, оберегаемый со всех сторон учениками, ехал мудрец из деревенского захолустья, Конфуций, идеалом для которого была душа Яо и Шуня.

— Да, видно, добродетель этого праведника уступает жестокости нашей владычицы. Отныне ее слова вновь станут законом для страны Вэй.

— Какой горестный вид у этого мудреца! Как надменно держится правительница! Но никогда еще не казалась она такой красивой, как нынче... — говорили на улицах в толпе народа, с почтительным страхом взиравшей на процессию.

* * *

В этот вечер супруга князя, еще ослепительнее украсив свое лицо, до поздней ночи возлежала на златотканых подушках в своей опочивальне, когда наконец послышался вкрадчивый звук шагов и в дверь робко постучали.

— А, вот вы и снова здесь! Отныне вам не следует так долго избегать моих объятий. — И протянув руки, супруга заключила Лин-гуна в завесу своих широких рукавов. Ее нежно-гибкие руки, разгоряченные винным хмелем, обвили тело князя нерасторжимыми путами.

— Я ненавижу тебя. Ты чудовище. Ты злой демон, губящий меня. Но я никогда не смогу тебя покинуть.

Голос Линь-гуна дрожал. Глаза его супруги сверкали гордыней Зла.

* * *

Утром следующего дня Конфуций с учениками вновь отправился проповедовать Путь, на сей раз в страну Цао.

—Я еще не видел человека, возлюбившего добродетель столь же ревностно, как сластолюбие.34

Это были последние слова мудреца, сказанные в час, когда он покидал страну Вэй. Записанные в священной книге “Беседы и наставления”, они передаются до наших дней.

1910

МАЛЕНЬКОЕ ГОСУДАРСТВО

Каидзиме Масаёси, коренному жителю Токио, исполнилось тридцать шесть лет, когда два года назад его перевели на службу в начальную школу города М. Жизнь у него сложилась неудачно, возможно из-за пристрастия к науке, которое он с детских лет унаследовал от отца, кангакуся старой закваски.

В самом деле, Каидзима был неудачником и теперь уже смирился с этим. Вот если бы, расставшись с мыслями о служении науке, он стал мальчиком на побегушках в каком-нибудь магазине, то при известном усердии из него мог бы получиться неплохой коммерсант. Во всяком случае, он смог бы прокормить семью и жить безбедно. Сыну малоимущих родителей, неспособных платить даже за обучение мальчика в средней школе, не следовало и мечтать о карьере ученого.

Когда он окончил начальную школу, отец настойчиво советовал ему наняться подмастерьем к какому-нибудь ремесленнику. Но вопреки советам отца Каидзима поступил в педагогическое училище в Отяномидзу и в двадцать лет стал учителем. В то время жалованье его составляло около восемнадцати иен в месяц, и он еще не собирался всю жизнь довольствоваться скромной ролью учителя, надеялся, что работа в школе обеспечит ему материальную независимость и он сможет заняться самообразованием. Он мечтал посвятить себя изучению истории Дальнего Востока, прежде всего Японии и Китая, и даже надеялся со временем получить ученую степень.

Но когда Каидзиме исполнилось двадцать четыре года, умер отец. Вскоре после его смерти Каидзима женился. И прежние мечты постепенно угасли.

Немалую роль в этом сыграло то, что он без памяти любил жену. До сих пор, самозабвенно увлеченный наукой, Каидзима не обращал внимания на женщин. Теперь радости семейной жизни, не изведанные раньше, все больше поглощали его. И постепенно, подобно всем заурядным людям, он стал довольствоваться малым.

Вскоре родилась дочь, это событие совпало с прибавкой жалованья. И Каидзима как-то незаметно для самого себя совершенно забыл о прежних честолюбивых стремлениях.

К тому времени его перевели в другую школу. Там он стал получать двадцать иен в месяц. Оттуда его вскоре перевели в район Нихонбаси, затем в район Акасака. За пятнадцать лет, что он учительствовал в разных школах, жалованье постепенно росло — он получал уже сорок пять иен в месяц.

Но расходы на семью росли еще быстрее, и год от года нужда ощущалась все острее.

Спустя два года родился сын, потом один за другим появились еще четверо детей, а когда на семнадцатом году его учительства он с семьей перебрался в провинцию, жена была беременна седьмым ребенком.

Уроженцу Токио пришлось уехать в провинцию, так как жить с семьей в большом городе стало не по карману.

Последним местом его службы в Токио была начальная школа Ф., в Кодзимати, фешенебельном районе города к западу от императорского дворца, сплошь застроенном богатыми особняками. Ученики Каидзимы были в основном дети аристократов и высокопоставленных чиновников.

Его собственные дети, ходившие в ту же школу, выглядели на их фоне до боли жалкими и невзрачными.

При всей бедности супругам Каидзима хотелось получше одеть своих ребят. Родительское сердце больно сжималось каждый раз, когда дети просили: “Хочу такое же платье, как у той девочки!”, “Хочу такую же ленту!”, “Хочу такие же туфли!”, “Поедем летом на курорт!”. А ведь на иждивении Каидзимы была еще овдовевшая мать-старушка...

Робкий, добрый сердцем Каидзима постоянно мучился сознанием вины перед семьей. Пожалуй, лучше покинуть Токио, где живется так трудно, и поселиться в провинции, где жизнь проще и где его домочадцы не будут так остро ощущать свою бедность...

Почему они выбрали город М.? Да потому, что один знакомый его жены, уроженки тех мест, замолвил словечко о переводе Каидзимы.

Этот маленький городок с населением около пятидесяти тысяч, примерно в тридцати ри к северу от Токио, славился производством шелка-сырца. Он приютился на краю равнины Канто, у самого подножия горного хребта. Вокруг городка тянулись бескрайние тутовые сады.

В ясные дни с любой улицы над рядами черепичных крыш, на фоне сияющего голубизной неба виднелись величавые очертания гор, знаменитых своими горячими источниками...

Свежая, голубая вода, с тихим журчанием бегущая по городским каналам, оживленная главная улица, по которой на трамвае можно было доехать до источников, — все это придавало провинциальному городку неожиданную прелесть.

Каидзима с семьей приехал сюда в один из тех майских дней, когда природа, проснувшись, сверкала живыми красками наступившей весны.

Домашние, привыкшие к жизни на грязных задворках улицы Саругаку в квартале Канда, с облегчением вздохнули, как будто из темной, затхлой берлоги их внезапно вытащили на свежий воздух.

* * *

Дети весело резвились на лужайке возле руин старинного замка, играли в прятки среди густо разросшихся вдоль плотины вишен и деревьев сакуры, в саду, у пруда, над которым свисали пышные гроздья цветущих глициний.

Супруги Каидзима и старушка мать — ей было уже за шестьдесят — раз в год ездили в Токио на могилу отца. Но, вкусив беззаботной провинциальной жизни, никто из них — ни мать, пи Каидзима, ни его жена — не скучал по столице.

Школа, в которой предстояло служить Каидзиме, находилась на окраине, в северной части города. За спортивной площадкой тянулись все те же тутовые сады.

Каждый раз, входя в класс и видя за окнами озаренные солнцем поля и сады, а вдали складки гор, подернутые фиолетовой дымкой, он испытывал радостное ощущение свободы.

Ему поручили класс мальчиков, и он вел этот класс в течение почти трех лет. Здесь не было таких нарядных детей, как в столичной школе. Но городок был центром префектуры, а не глухим захолустьем, и в школе учились дети довольно богатых родителей. Было много способных учеников, среди них попадались неисправимые шалуны, пожалуй, еще более изобретательные, чем столичные мальчишки.

Самыми способными были двое: Судзуки, сын местного текстильного фабриканта, вице-президента банка, и Накамура, сын директора фирмы “Гидроэлектроэнергия”. По успеваемости эти мальчики все три года занимали первые места в классе.

Заводилой озорников считался Нисимура, сын торговца лекарственными травами. Другой мальчик, Арита, сын врача, слыл трусишкой и маменькиным сынком. Как видно, родители очень баловали его: он был одет лучше всех в классе.

Каидзима любил детей. За двадцать лет работы в школе он привык одинаково тепло заботиться о каждом ребенке. У него не было любимчиков среди мальчишек, так непохожих друг на друга.

Случалось, он прибегал к довольно суровым телесным наказаниям или повышал голос. Но за долгие годы работы в школе он научился хорошо понимать детскую душу и пользовался уважением не только учеников, но и коллег и родителей.

* * *

Дело было весной, в апреле. В конце семестра в пятом классе, который вел Каидзима, появился новый ученик: приземистый толстый мальчик с угрюмым взглядом На его неестественно большой голове и смуглом квадратном лице виднелись кое-где лишаи. Звали его Сёкити Нумакура. Наверное, его отец, ткач, перебрался сюда из Токио на недавно построенную шелкопрядильную фабрику. Неотесанный вид и грязная одежда Нумакуры свидетельствовали о том, что он из бедной семьи.

На первый взгляд Каидзиме показалось, что мальчик туповат и дурно воспитан. Но после короткого экзамена неожиданно выяснилось, что тот обладает неплохими способностями, хотя молчалив, замкнут и угрюм.

Как-то раз на перемене Каидзима находился на спортплощадке, наблюдая за увлеченно игравшими детьми. Он давно убедился: на спортплощадке возможности и характер детей раскрываются гораздо полнее, чем в классе.

Ученики, разбившись на две “армии”, играли в войну. Не было бы ничего удивительного, если бы силы противников были равны. Но первая армия состояла из сорока, а вторая — всего из десяти человек.

Полководцем первой армии был уже упомянутый сын аптекаря, Нисимура. Оседлав двух ребят, исполнявших роль коня, он беспрерывно выкрикивал команды своему войску.

Полководцем второй армии, к удивлению Каидзимы, оказался новичок — Сёкити Нумакура. Сидя верхом на “коне” и грозно сверкая глазами, он тоже громко — куда девалась его молчаливость! — командовал своим малочисленным войском, совершавшим стремительный бросок в глубь огромной армии противника.

Интересно, когда же это Нумакура успел завоевать такую популярность? Ведь не прошло и десяти дней, как он появился в классе.

По-детски простодушно увлеченный ходом сражения, Каидзима стал еще внимательнее следить за игрой.

Внезапно маленькая группа Нумакуры в какой-то момент обратила в бегство многочисленную армию противника, и та, смешав ряды, бежала врассыпную. Казалось, бойцы Нисимуры больше всего боялись самого Нумакуру. Они бились довольно храбро, но стоило Нумакуре повернуть своего “коня” в их сторону, как они убегали, не приняв боя. В конце концов, не выдержав грозного взгляда Нумакуры, сдался в плен даже сам главнокомандующий Нисимура.

А между тем, Нумакура отнюдь не пускал в ход кулаки. Ничего подобного! Он командовал своим войском, восседая на “коне” и осыпая врагов бранью. И... прорывал позиции противника по всем флангам

— Ну-ка, сразимся еще разок! На этот раз нас будет всего семеро. На вас и семерых хватит! — С этими словами Нумакура, добровольно передав противнику троих своих воинов, начал сражение во второй раз. Армия Нисимуры опять позорно капитулировала. В третий раз Нумакура сократил свое войско до пятерых бойцов. И все-таки после энергичного, жестокого боя они снова одержали победу.

С того дня Каидзима стал присматриваться к этому мальчику. В классе тот ничем не отличался от других. Он хорошо успевал и по чтению и по устному счету, аккуратно выполнял домашние задания, неплохо писал контрольные. На уроках Нумакура всегда сидел молча, облокотившись на парту, нахмурив брови. Каидзима никак не мог разгадать характер этого подростка. Во всяком случае тот не был похож на злостного озорника, подстрекающего класс на всяческие проказы и издевки над учителем Он, несомненно, верховодил этими чертенятами, но верховодил как-то странно.

Однажды утром, во время урока по этике, Каидзима рассказывал о Ниномии Сонтоку^36. Всегда мягкий с учениками, Каидзима, как правило, был необычайно строг на занятиях по этике. В то утро этика была первым уроком: яркий солнечный свет заливал всю классную комнату. Лица учеников казались сосредоточенными и серьезными.

— Сегодня я расскажу вам о Ниномии Сонтоку. Сидите тихо и слушайте внимательно, — торжественно начал Каидзима.

В классе воцарилась тишина. Даже Нисимура, которого Каидзима часто бранил за болтовню с соседом, сегодня внимательно смотрел в лицо учителю, изредка моргая умненькими глазками. Из окон до самых тутовых плантаций отчетливо разносился голос Каидзимы, с увлечением рассказывающего о Ниномии Сонтоку. Пятьдесят учеников, чинными рядами сидевшие за партами, затаив дыхание, слушали речь учителя.

— Знаете, как удалось Ниномии-сэнсэю спасти от разорения дом Хаттори? Совет сэнсэя заключался в одном лишь слове: “экономия”...

Ничто не мешало страстной речи Каидзимы, как вдруг его слуха коснулся еле слышный шепот в углу класса. Каидзима нахмурился. Даже сегодня, когда все наконец-то вели себя хорошо и так внимательно слушали, кто-то все-таки занимался пустой болтовней! Каидзима нарочито откашлялся и, бросив сердитый взгляд в тот угол, продолжал урок. На несколько минут еле слышный шепоток затих, но затем возобновился. Он действовал на нервы, словно зубная боль. Чувствуя нарастающее раздражение, Каидзима поспешно обернулся. В тот же миг шепот смолк. Поймать болтуна не удалось. Казалось, что шепот доносился из угла справа, где сидел Нумакура. Каидзима решил, что болтал именно он.

Будь это кто-нибудь другой, ну хотя бы шалун Нисимура, Каидзима без долгих раздумий отругал бы его. Но что-то мешало ему сделать замечание Нумакуре. Этот ребенок вызывал у Каидзимы чувство какой-то странной неловкости, отчитать его не поворачивался язык. Мальчик только недавно поступил в класс, и, может быть, поэтому Каидзима не успел еще ни разу поговорить с Нумакурой по душам. Все их общение сводилось к вопросам и ответам на уроках.

“Что ж, попробуем обойтись без выговора. Может быть, он сам замолчит”, — решил Каидзима, стараясь сохранить невозмутимый вид. Но шепот болтуна становился беззастенчиво громким, и наконец учитель заметил, как у него шевелятся губы.

— Кто там тараторит с самого начала урока?! Кто?! — Потеряв терпение, Каидзима сердито хлопнул тростниковым хлыстом по столу. — Нумакура! Это ты болтал весь урок?! Ты?!

— Нет, не я, — Нумакура невозмутимо поднялся с места и вдруг, оглядевшись по сторонам, сказал, указывая на соседа слева, мальчика по фамилии Нода: — Это он!

— Неправда! Я видел, что болтал ты. И не с Нодой, а с соседом справа, с Цураюки. Почему ты лжешь?! — Небывалое раздражение охватило Каидзиму, кровь бросилась ему в лицо. Нода, на которого Нумакура свалил свою вину, был тихий, послушный мальчик. Когда Нумакура указал на него пальцем, он испуганно заморгал и, как будто прося пощады, поднялся с места Не спуская робкого взгляда с Нумакуры, он наконец произнес дрожащим, но решительным голосом:

— Сэнсэй! Это не Нумакура! Разговаривал я!

Все ребята насмешливо уставились на Ноду. Нода был как раз из тех, кто редко болтал на уроках. Несомненно, он жертвовал собой ради Нумакуры, кичившегося своей властью. Это больше всего взбесило Каидзиму. Возможно, Нода боялся, что Нумакура станет издеваться над ним после уроков. Поступок Нумакуры отвратителен. Он заслуживает строгого наказания.

— Я спрашиваю Нумакуру. Остальные молчите! — Каидзима снова громко хлопнул хлыстом. — Нумакура! Почему ты лжешь? Да, лжешь! Я видел, как ты разговаривал. Признался бы честно, и я не стал бы тебя наказывать. Но ты лжешь, да еще хочешь свалить свою вину на другого! Это хуже всего! Этого нельзя так оставить, иначе из тебя не выйдет ничего путного!

Ничуть не оробев, Нумакура исподлобья пристально смотрел на Каидзиму. На лице его вдруг проступили черты типичного испорченного подростка, оно стало наглым и жестоким.

— Почему ты молчишь? Тебе непонятно, что я сказал? — Захлопнув лежавший на столе учебник по этике, Каидзима быстро подошел к парте Нумакуры. Он твердо решил довести все до конца, а в случае необходимости проучить лгуна хлыстом. Ученики притихли, затаив дыхание. В классе внезапно воцарилась напряженная, предгрозовая атмосфера, совсем непохожая на прежнюю.

— Что такое? Отчего ты молчишь, Нумакура? Я уже потратил на тебя столько слов, а ты все упорствуешь!

В тот самый момент, когда хлыст, изогнутый в руках Каидзимы, вот-вот должен был коснуться щек Нумакуры, тот, еще сильнее нахмурив густые брови, проговорил низким, хриплым и невыносимо нахальным голосом:

— Разговаривал Нода-сан. Я не лгу.

— Хорошо! Иди сюда! — С этими словами Каидзима крепко ухватил его за плечо, грубо поднимая с места. Тон учителя не сулил Нумакуре ничего хорошего.

— Подойди сюда! Стой возле этой кафедры, пока не раскаешься и не заслужишь прощения. Будешь упорствовать — простоишь до ночи!

— Сэнсэй! — подал голос Нода, снова поднявшись с места. Нумакура, скосив глаза, бросил на Ноду поспешный взгляд. — Правда, правда! Это не Нумакура-сан! Поставьте меня вместо него!

— Не надо, Нода. С тобой мы поговорим потом. — Каидзима продолжал тянуть к себе Нумакуру, но тут с места поднялся еще один ученик.

— Сэнсэй! — Это был озорник Нисимура. Сейчас на лице этого мальчика не было и следа обычного для него выражения непослушания. Его глаза излучали удивительную для двенадцатилетнего подростка важность, мужество и решимость вассала, отдающего жизнь за господина.

— Довольно! Я не собираюсь вас наказывать. Виноват Нумакура, он и будет наказан! Тебя еще никто не обвинял, поэтому не болтай лишнего! — вспыхнул от гнева Каидзима.

Он не мог понять, почему все стремятся выгородить Нумакуру. Неужели этот мальчишка до такой степени подавил и запугал их? Это возмутительно!

— Ну, живее! Вставай! Я велел тебе подойти! Почему ты не двигаешься?

— Сэнсэй! — встал с места еще один мальчик. — Если вы хотите наказать Нумакуру, накажите и меня.

К удивлению Каидзимы, это был староста класса, отличник Накамура.

— Это еще что такое?! — Растерявшись, Каидзима невольно расслабил пальцы, сжимавшие плечо Нумакуры.

— Сэнсэй! Поставьте и меня рядом с ним! — один за другим встали со своих мест несколько мальчиков. Вслед за ними почти все ученики, твердя в один голос: “И меня! И меня!”, собрались вокруг Каидзимы. В их поведении не чувствовалось злого умысла. Казалось, они не собирались ставить учителя в неловкое положение. Но все были исполнены решимости принести себя в жертву ради спасения Нумакуры.

—Ах так! Ну ладно! Тогда вставайте все! — Каидзима готов был кричать от досады.

Будь он молодым, неопытным учителем, так бы и случилось — до того были натянуты его нервы. Но опыт, приобретенный долгими годами, не позволил ему воспринимать этих мальчуганов как серьезных противников. И все-таки в глубине души он не мог не изумляться при виде странной власти этого мальчишки.

— Зачем вы наговариваете на себя? Ведь виноват один Нумакура! А вы все не правы, — в явном замешательстве произнес Каидзима. Однако наказывать Нумакуру не стал.

Этот случай, когда Каидзиме пришлось ограничиться выговором всему классу, часто всплывал в его памяти, заставляя глубоко задуматься.

Большинство его учеников были простодушными подростками. И хотя в этом возрасте дети обычно бунтуют против власти родителей и учителей, все они безоговорочно подчинялись Нумакуре, считая его своим повелителем. Не только Нисимура, который верховодил до прихода Нумакуры, но даже отличники Накамура и Судзуки, то ли из страха, то ли из чувства истинной преданности, готовы были, как это и случилось недавно, понести наказание вместо него.

Пусть Нумакура силен и смел. Все-таки он такой же сопливый мальчишка, как его сверстники. Почему же его слова находят дорогу к их сердцам гораздо быстрее, чем слова учителя?

За долгое время работы в школе Каидзиме приходилось сталкиваться с трудными, испорченными детьми. Но такого случая, как с Нумакурой, не встречалось еще ни разу. Каким образом этот мальчишка добился такой популярности у всего класса? Как удалось ему подчинить себе всех ребят? Ничего подобного еще никогда не бывало в многолетней практике Каидзимы.

Разумеется, нет ничего плохого в том, что Нумакура завоевал авторитет у ребят. Но если он и в самом деле так испорчен и жесток, как кажется, то может, пользуясь своим влиянием, исподтишка подстрекать класс, даже самых хороших мальчиков, на скверные поступки. Вот чего опасался Каидзима.

Но, к счастью, Кэйтаро, старший сын Каидзимы, учился в том же классе. Осторожно расспросив его, Каидзима убедился, что опасения напрасны.

— Нумакура неплохой мальчик, папа, — в ответ на расспросы отца неуверенно, словно опасаясь сказать лишнее, ответил Кэйтаро.

— Вот как? Но я и не собираюсь бранить его. Не бойся, расскажи мне всю правду. Как объяснить то, что произошло недавно, на уроке этики? Ведь Нумакура пытался свалить свою вину на Ноду!

И тогда Кэйтаро рассказал следующее: “Конечно, Нумакура поступил плохо, но он не хотел подвести товарища. Он решил обмануть учителя просто для того, чтобы испытать преданность своих “подчиненных”. В тот день Нумакура убедился, что все охотно принесут себя в жертву ради него, не побоятся даже учителя. Нода, который первым героически пытался принять вину на себя, а за ним Нисимура и Накамура, как самые преданные, заслужили за свой подвиг похвалу Нумакуры”.

Рассказ Кэйтаро звучал довольно правдоподобно. Но он не мог вспомнить, с каких пор Нумакура стал пользоваться такой властью. По-видимому, этот мальчик вел себя как храбрый, великодушный рыцарь, чем и заслужил уважение всего класса.

Нумакура не был первым силачом в классе. Напротив, во время борьбы сумо победу чаще одерживал Нисимура. Но, в отличие от Нисимуры, Нумакура не издевался над слабыми. Он не знал приемов сумо, зато в обыкновенной драке Нумакуре не было равных. Темперамент и достоинство — вот те качества, перед которыми пасовал любой противник. В первое время между ним и Нисимурой шла борьба за власть, но вскоре Нисимура был вынужден уступить. Больше того, Нисимура с радостью признал первенство Нумакуры. “Я стану вторым Тайко Хидэёси!” — говорил Нумакура. И в самом деле, ему были свойственны великодушие и храбрость. Даже те, кто сперва относились к нему враждебно, в конце концов стали выполнять его приказы. Даже отличники Накамура и Судзуки, с которыми не мог справиться бывший лидер Нисимура, стали самыми преданными вассалами Нумакуры.

Кэйтаро боялся Нумакуру и льстил ему. Но в глубине души он не переставал уважать Накамуру и Судзуки, хотя с появлением Нумакуры никто больше не восхищался их талантами. Теперь никто в классе и не помышлял о сопротивлении Нумакуре, все добровольно подчинились ему. Иногда, правда, его требования бывали довольно вздорными, но чаще он поступал справедливо. Он редко злоупотреблял властью, ему было достаточно утвердить свое господство. А тех, кто издевался над слабыми или подличал, он сурово наказывал. Поэтому такие слабые мальчики, как Арита, больше всего радовались установлению диктатуры.

После рассказа сына Каидзима еще больше заинтересовался Нумакурой. Если Кэйтаро не лжет, то Нумакура и правда неплохой мальчик. Этот необыкновенный вожак мальчишек достоин даже восхищения! Кто знает, может быть, этот сын простого ткача когда-нибудь станет выдающимся человеком...

Конечно, нельзя целиком предоставить класс его влиянию. Но мальчишки подчиняются ему добровольно, поэтому нельзя вмешиваться силой. Это вряд ли даст хорошие результаты. Нет, лучше похвалить Нумакуру. Он еще совсем ребенок, а уже ценит справедливость. Такой сильный и благородный характер достоин уважения. Пожалуй, его следует даже поддержать. Направив его темперамент в нужное русло, можно извлечь пользу для всего класса. С этими мыслями Каидзима однажды после уроков подозвал к себе Нумакуру.

— Я вызвал тебя не для того, чтобы ругать. Ты молодец! Не всякий взрослый может похвастаться таким сильным характером. Увлечь всех за собой порой бывает трудно даже учителю. А ты справился с этой задачей так хорошо, что мне даже неловко, — от души говорил добрый Каидзима.

Он учительствовал уже чуть ли не двадцать лет, но не мог так свободно управлять классом, как этот зеленый юнец. Да разве только он! Среди всех учителей школы вряд ли найдется человек, способный влиять на ребят так же, как этот предводитель сорванцов Нумакура.

“Подумать только, — рассуждал он про себя, — нас, школьных учителей, случай с Нумакурой должен кое-чему научить. Мы неспособны стать такими же, как они. У нас нет искреннего желания играть с ними. Вот поэтому мы и не пользуемся таким авторитетом, как Нумакура. Надо стараться, чтобы дети видели в тебе не строгого учителя, а друга, с которым интересно”.

— ...Поэтому я хочу, чтобы ты и впредь помогал ребятам сделаться настоящими людьми. Наказывай тех, кто поступает дурно, и поощряй тех, кто ведет себя хорошо. Это моя просьба. Обычно те, кто верховодит ребятами, мешают учителю, подбивая других на шалости. Ты не можешь себе представить, как бы ты помог мне, заботясь об общей пользе! Ну как, Нумакура? Согласен?

Удивленно и нерешительно улыбаясь, мальчик исподлобья смотрел на учителя. Казалось, наконец он понял, чего хотел от него Каидзима.

— Я понял, сэнсэй. Все будет сделано, как вы просите, — ответил он, просияв радостной улыбкой.

Да, у Каидзимы были основания гордиться. Все-таки он знает путь к сердцу ребенка. Такого парня, как Нумакура, искусно направил на стезю добродетели. А ведь ошибись Каидзима хоть немного, и с ним невозможно было бы справиться. Все-таки изрядный опыт работы в школе чего-нибудь да стоит! При мысли об этом Каидзима улыбнулся.

На следующее же утро Каидзима убедился, что результаты беседы с Нумакурой превзошли все ожидания. Это удвоило его тайную гордость самим собой. Атмосфера в классе неузнаваемо изменилась: во время уроков все вели себя безукоризненно. В классе царила тишина, ребята боялись кашлянуть. Каидзима как бы невзначай поглядывал на Нумакуру и заметил, что тот, достав из-за пазухи маленькую записную книжку, обводит взглядом классную комнату. Заметив ученика, нарушающего порядок, он тут же записывает его фамилию.

“И в самом деле...” — думал Каидзима, не в силах сдержать улыбку.

Постепенно дисциплина стала железной. На лицах учеников был отчетливо написан страх перед малейшей оплошностью.

— Ребята! Хотел бы я знать, почему в последнее время вы стали так хорошо себя вести? Уж больно вы тихи. Я очень доволен вами. Мало сказать доволен, почти испуган, — нарочито округлив глаза, выражал свое удивление Каидзима.

Ученики, в глубине души с нетерпением ожидавшие похвалы, радостно рассмеялись.

— Если и дальше так будет, я, пожалуй, начну гордиться. В последнее время даже другие учителя хвалят наш пятый класс: вы, мол, самые примерные в школе! Сам директор не нарадуется вами, ставит вас в пример и удивляется: “Отчего это они такие хорошие?” Вы уж не подведите меня, не ударьте в грязь лицом!

Дети снова дружно расхохотались. Один Нумакура, встретившись глазами с Каидзимой, едва заметно усмехнулся.

* * *

После рождения седьмого ребенка жена Каидзимы внезапно сильно сдала и все время полеживала, летом этого года у нее обнаружили туберкулез легких. В первое время жизнь в городе М. казалась легче, чем в Токио. Но новорожденный все время хворал, у жены пропало молоко. Хроническая астма старушки матери обострилась, с годами мать стала очень раздражительной. Жить как-то незаметно становилось все тяжелее, а болезнь жены поставила семью Каидзимы и вовсе в безвыходное положение.

В конце каждого месяца Каидзима падал духом. Теперь ему казалось, что в Токио, когда они были бедны, но здоровы, жилось все-таки лучше, чем теперь. В семье прибавилось детей, а цены все росли. Ежемесячные расходы на жизнь сравнялись со столичными. А тут еще плата за лечение жены! Когда Каидзима был молод, он мог хотя бы надеяться, что со временем будет зарабатывать больше. Теперь впереди не было никакой надежды.

— Выходит, ты ошибся, выбрав этот городишко! Помнишь, гадальщик предупреждал, что здесь все мы будем болеть? Говорила я: давайте поедем в другое место! А ты только смеялся, мол, суеверие. Ну, что? Так оно и вышло! — хныкала старуха мать.

Не зная, что отвечать, Каидзима горестно вздыхал. Жена делала вид, что не слышит этих разговоров, и молчала. Глаза ее были полны слез.

* * *

...Это случилось в конце июня. В школе было собрание сотрудников. Вернувшись домой лишь к вечеру, Каидзима услышал детский плач у постели жены, уже несколько дней лежавшей с высокой температурой.

“Опять ему за что-то влетело...” — едва переступив порог, огорчился Каидзима.

В последнее время обстановка в семье стала нервозной. Мать и жена все время бранили детей. А дети, раздраженные тем, что им не дают ни сэны на мелкие расходы, без конца дерзили родителям.

— Бабушка говорит с тобой, а ты не слушаешь! Ты что, решил, что мама больше не встанет, и хочешь стать вором? —услышал он голос жены, прерываемый слабым кашлем.

Обомлев от ужаса, Каидзима поспешно раздвинул фусума, за которыми лежала больная. Бабушка и мать вдвоем осаждали вопросами его первенца Кэйтаро, а тот упорно молчал.

— Кэйтаро! За что тебя ругают? Ведь я же просил тебя не огорчать маму, когда она так больна. Ты старший в семье! Как же ты не понимаешь?

Кэйтаро продолжал молчать, опустив голову, и время от времени, словно спохватившись, опять принимался плакать.

— Вот уже полмесяца, как он ведет себя очень странно. Уж не стал ли он и впрямь мошенником? — со слезами на глазах сказала бабушка, взглянув на Каидзиму.

После расспросов выяснилось, что у бабушки были серьезные причины для гнева. С начала месяца Кэйтаро стал приносить откуда-то разные вещи и сладости. А ведь деньги ему давали только на покупку самых необходимых школьных принадлежностей. На днях он купил несколько цветных карандашей. Удивившись, мать обратилась к нему с расспросами. Он ответил, что карандаши ему дал кто-то в школе. Позавчера, вернувшись домой под вечер, он чем-то усердно набивал рот, спрятавшись в углу коридора. Тихонько подкравшись к внуку, бабушка увидела, что карманы у него полны сладостей. Тем не менее в последнее время Кэйтаро, как ни странно, не клянчил денег на мелкие расходы, как прежде. Вскоре обнаружилось еще много подозрительного. Поэтому бабушка и мать решили при первом удобном случае провести тщательное расследование.

И вот случай представился: только что Кэйтаро принес домой великолепный веер, ценой никак не меньше пятидесяти сэн. А в ответ на расспросы опять сказал, что веер дал ему товарищ, когда спросили, где живет этот товарищ, как его фамилия и когда именно он подарил Кэйтаро эту вещь, тот только молчал, опустив голову. Добиться ответа было нелегко. Наконец он признался, что пещи не подарены, а куплены. Но откуда у него деньги на эти покупки, ни за что не хотел сказать, как его ни ругали.

— Откуда у человека, если он не вор, лишние деньги? Отвечай! А будешь молчать... — С этими словами бабушка, забыв о своих болезнях, в пылу гнева уже готова была избить Кэйтаро.

Каидзима чувствовал себя так, как будто его окатили ушатом холодной воды.

— Кэйтаро, почему ты не скажешь правду? Если украл, так прямо и скажи. Мне бы очень хотелось, чтобы ты имел все, что тебе нравится. Но сам видишь, в последнее время у нас в семье много больных, и у меня не хватает времени позаботиться о тебе. Я понимаю, тебе тоже тяжело. Но надо потерпеть. Мне не хочется верить, что ты плохой мальчик, воришка. Бывают случаи, когда соблазны сильнее нас и мы, сами того не желая, совершаем дурные поступки. На сей раз я прощу тебя, только скажи, пожалуйста, правду! Ну же, попроси прощения у бабушки и обещай, что никогда больше не будешь так себя вести. Кэйтаро, почему ты молчишь?!

— Но, папа... Я... я не брал чужих денег! — Кэйтаро снова заплакал.

— В таком случае, на какие деньги ты купил карандаши, сладости и этот веер? Я жду объяснения. В конце концов всякому терпению есть предел! Смотри, если будешь упрямиться, накажу! Ну, я жду!

Кэйтаро вдруг зарыдал. Губы его шевелились, он что-то часто, невнятно бормотал, но Каидзима не мог разобрать ни слова.

Наконец он услышал:

— Да деньги, только не настоящие. Фальшивые! — сквозь плач твердил Кэйтаро. Вынув из кармана самодельную ассигнацию, он вытирал мокрые от слез щеки.

Отец расправил ассигнацию у себя на коленях. На маленьком клочке бумаги было отпечатано: “100 иен”. Это была всего-навсего детская игрушка. Выяснилось, что в кармане у Кэйтаро имеется еще несколько таких ассигнаций. Среди них были “деньги” достоинством в пятьдесят, тысячу и даже в десять тысяч иен. Чем больше была сумма, тем крупнее шрифт и размеры банкноты. А на обратной стороне бумажки, в углу, была оттиснута личная печать: “Нумакура”.

— Печать Нумакуры? Что же, это он изготовляет деньги?

Поняв в чем дело, Каидзима с облегчением вздохнул. Но все-таки кое-что оставалось неясным.

— Да, да! — утвердительно кивая, продолжал громко рыдать Кэйтаро.

Наконец, потратив весь вечер на то, чтобы успокоить и подробно расспросить Кэйтаро, Каидзиме удалось выяснить происхождение этих ассигнаций. Вот, оказывается, к чему привела бесконтрольная власть Нумакуры! Выходит, что метод, которым Каидзима, понадеявшись на свой богатый опыт, думал удержать в руках вожака сорванцов, имел не только благотворные результаты. После похвал учителя Нумакура весьма воодушевился. Он завел поименный список всех учеников и каждый день ставил ребятам отметки по поведению, оценивая их слова и поступки по своим собственным и очень суровым меркам. Пользуясь той же властью, что и учитель, он точно так же заносил в тетрадь сведения об отсутствующих, прогульщиках, опоздавших и прочих нарушителях дисциплины. Мало того, требуя докладывать о причинах отсутствия в классе, он проверял, правду ли сказал ученик, посылая своих “тайных агентов”. “Разведывательная служба” сразу же уличала тех, кто опаздывал, заигравшись по пути в школу, и тех, кто прогуливал под предлогом болезни. Обманывать не удавалось никому.

Слушая рассказ Кэйтаро, Каидзима вспомнил: в последнее время совсем не было ни отсутствующих, ни опоздавших. Даже болезненный Хасимото, сын владельца посудной лавки, худенький мальчик с нездоровым лицом, посещал школу удивительно аккуратно. Все, казалось, стали прилежными.

“Вот и отлично!” — радовался тогда Каидзима...

“Агентами” назначено около десятка ребят. Обычно они рыщут вокруг домов лентяев, ведут за ними слежку, бдительно контролируют. Учреждено строгое положение о наказаниях: каждый ослушник, будь то староста или даже сам Нумакура, подвергается штрафу. Постепенно наказаний становится все больше, способы наказаний усложняются и число “агентов” растет. Теперь, кроме тайных “агентов”, появились различные должностные лица. Должность старосты, назначенного учителем, упразднена. Вместо старосты один озорник, обладающий здоровенными кулаками, исполнял роль надзирателя. Появились ответственные за журнал посещений, за спортплощадку, за игры, а также советники президента, судья, его заместитель, назначены ординарцы, обслуживающие сановников.

Президентом, само собой разумеется, стал Нумакура.

Среди “чиновников” самый высокий рангу Нисимуры — он вице-президент. Первых учеников, Накамуру и Судзуки, вначале все презирали за слишком нежный нрав, но постепенно они заслужили уважение Нумакуры и были назначены советниками.

Далее Нумакура учредил ордена. По его приказу советники придумали правдоподобные названия игрушечным оловянным орденам и раздавали их заслуженным подчиненным. Возникла еще одна должность: “ответственный за награды”.

Однажды вице-президент предложил назначить кого-нибудь министром финансов и начать выпуск денег. Предложение было благосклонно принято президентом

Министром финансов был немедленно назначен сын владельца магазина европейских вин Найто. В последнее время он безвыходно сидел у себя дома на втором этаже и вместе с двумя личными секретарями печатал бумажные деньги достоинством от пятидесяти до ста тысяч иен. Готовые банкноты приносят президенту, и тот ставит на них свою печать, после чего они вступают в силу.

Все получают от президента жалованье соответственно занимаемой должности. Месячное жалованье Нумакуры — пять миллионов иен, вице-президента — два миллиона, министров — миллион, ординарцев — десять тысяч.

Обладатели капитала стали активно пользоваться им, началась купля-продажа. Богатые, такие, как Нумакура, скупали у подчиненных все, что желали. В последнее время Нумакура часто конфисковывал дорогие игрушки у их обладателей. Сын директора Гидроэлектрокомпании Накамура вынужден был продать Нумакуре игрушечное кото за двести тысяч иен. Арита, которому отец недавно привез из Токио духовое ружье, получил приказ продать его за пятьсот тысяч и не смел возражать.

Сначала торговля шла потихоньку на школьной спортплощадке. Но постепенно дело встало на широкую ногу; ежедневно, как только кончались уроки, все собирались на лужайке в парке, или в зарослях густой, высокой травы за городом, или же в доме Ариты.

В конце концов Нумакура издал закон: те, кто получает от родителей карманные деньги, должны купить на них разные товары и доставить на “рынок”. Дошло до запрещения пользоваться какими-либо деньгами, кроме выпускаемых президентом. На настоящие деньги разрешалось покупать только предметы первой необходимости. Сначала все просто считали это игрой, но теперь единодушно восхваляют “мудрое правление Нумакуры”...

Выслушав Кэйтаро, Каидзима предложил следующее: товары, поступающие на “рынок”, очень разнообразны. Кэйтаро перечислил двадцать с лишним предметов. А именно: писчую бумагу, записные книжки, альбомы, художественные открытки, фотопленку, батат, европейские сладости, молоко, лимонад, всевозможные фрукты, детские журналы, сказки, акварельные краски, цветные карандаши, игрушки, дзори, гэта, веера, медали, кошельки, ножики, авторучки. Таким образом, в оборот включался обширный ассортимент, на “рынке” можно было найти все что угодно.

Как сын учителя, Кэйтаро пользовался особым покровительством Нумакуры и поэтому не испытывал нужды в деньгах. Возможно, Нумакура, зная о тяжелом положении семьи Каидзимы, по-рыцарски хотел выручить его сына. В кармане у Кэйтаро всегда имелось около миллиона иен, то есть он обладал капиталом наравне с “министрами”. По его словам, кроме цветных карандашей и сладостей, по поводу которых его допрашивала бабушка, он приобрел много разных вещей.

И все-таки Нумакура, уверенный во всех своих начинаниях, боялся, как бы учитель не узнал об этих деньгах.

Все договорились не вынимать деньги из кармана • при учителе, следить, чтобы не проговориться. Нарушитель этого уговора будет сурово наказан согласно “закону”. Как учительский сын, Кэйтаро все время находился под подозрением и поэтому очень нервничал. И вот сегодня вечером он проговорился, не стерпев, что его обвинили в воровстве. Он долго молчал, а потом плакал, потому что боится Нумакуру...

— Не из-за чего плакать! Как не стыдно! Пусть только посмеет мучить тебя — он у меня получит! Вот уж поистине нелепая игра! Не возражай! Завтра получите нагоняй! Не бойся, я не скажу, что ты проговорился...

Кэйтаро разревелся что было мочи:

— Все и так подозревают меня! Наверное, шпионы и сейчас подслушивают возле дома!

Каидзима некоторое время ошеломленно молчал. Завтра, вызвав Нумакуру, он сделает ему выговор. Но с какой стороны взяться за это дело? Какие меры принять? Он был так удивлен и возмущен услышанным, что не мог спокойно собраться с мыслями.

В конце осени у жены Каидзимы открылось кровохарканье, и она окончательно слегла. Казалось, она больше не встанет. С наступлением холодов у матери участились тяжелые приступы астмы. Очевидно, сухой горный воздух города М. оказался губительным для обеих женщин. Лежа рядом в проходной комнатушке, они попеременно захлебывались кашлем.

Все хозяйство легло теперь на плечи старшей девочки, первый год учившейся в школе второй ступени. Она вставала затемно, разводила огонь в очаге, ставила у изголовья больных столик с едой, одевала братьев и, наконец, наскоро вытерев потрескавшиеся, все в цыпках руки, бежала в школу. В полдень, в большую перемену, она снова прибегала домой и наскоро готовила обед. А после обеда надо было стирать и менять пеленки младенцу.

Не в силах смотреть на это, отец как мог помогал дочери: черпал воду из колодца, убирал комнаты, стряпал на кухне.

Казалось, несчастьям, свалившимся на семью, не будет конца. “Чего доброго, я и сам заразился туберкулезом, — часто ловил себя на мысли Каидзима. — И дети тоже. Ну и ладно, умрем все вместе”. В последнее время его тревожило, что Кэйтаро иногда потел по ночам и часто покашливал.

Бесконечные несчастья сделали Каидзиму раздражительным, на уроках он часто отчитывал учеников. Малейший пустяк выводил его из себя, нервы были напряжены до предела, кровь внезапно приливала к голове. Во время урока он не раз готов был, не помня себя, выбежать из класса.

В одну из таких минут он заметил, как кто-то из учеников вынул из кармана злополучную ассигнацию.

— Я уже порицал вас за это, а вы опять за свое! — с криком набросился он на ученика и вдруг почувствовал, как бешено застучало сердце, закружилась голова. Он едва не упал.

Ребята во главе с Нумакурой теперь дружно изводили его.

С Кэйтаро никто не дружил — очевидно, из-за отца. В последнее время никто не хотел с ним играть, и, вернувшись из школы, он целыми днями слонялся без дела по тесному дому.

* * *

...Это случилось в конце ноября, в воскресный полдень. Ребенок, лежавший на руках у исхудавшей жены Каидзимы, которая не расставалась с ним, несмотря на то что уже несколько дней у нее был жар, начал хныкать и, наконец, раскричался как резаный.

— Не надо плакать! Ну, ну, хороший мой, не плачь! Бай-бай, бай-бай! — усталый, бесцветный голос жены, как бы в забытьи повторявшей эти слова, постепенно совсем умолк. Слышался только пронзительный крик ребенка.

Каидзиме, сидевшему за письменным столом в соседней комнатушке, казалось, что от этого крика дрожат сёдзи, звенит в ушах. Стены комнаты плыли у него перед глазами, голова кружилась. Но он решил терпеть и не вставать из-за стола.

“Ну что ж, плачь, плачь... Придется ждать, пока сам не перестанешь!” — как сговорившись, думали, казалось, и отец, и мать, и бабка, махнув на все рукой.

Сегодня утром выяснилось, что в доме не осталось ни капли молока, которого должно было хватить еще на несколько дней. Но троих взрослых тяготило не только это. Во всем доме не осталось ни сэны, чтобы дожить до послезавтра — до дня получки. Все трое молчали, щадя друг друга, боясь даже обмолвиться об этом.

Как всегда в этих случаях, старшая девочка приготовила подслащенную воду и, сварив рисовую кашицу, попыталась накормить ребенка. Но тот почему-то не хотел принимать эту пищу и только кричал еще пронзительнее. Слушая этот крик, Каидзима чувствовал, что тоска сменяется у пего острым желанием взять младенца и уйти с ним куда глаза глядят.

Голова все кружилась, ему казалось, что пол уплывает у него из-под ног. Незаметно для себя он поднялся из-за стола и стал нервно ходить из конца в конец комнаты.

“Конечно, я уже сильно задолжал в лавке — ну и что из того?.. Сын хозяина — мой ученик. Если я попрошу дать мне молоко в долг, он, конечно, скажет: “Пожалуйста, заплатите в любое удобное для вас время!” Ничего позорного в такой просьбе нет. Я слишком деликатничаю, это никуда не годится!” — Беспрестанно твердя про себя эту внезапно пришедшую ему в голову мысль, он все кружил и кружил по комнате.

К вечеру Каидзима вышел из дома и направился к лавке виноторговца Найто. Один из продавцов магазина, стоявший у дверей, любезно поздоровался, и Каидзима, задержав шаг, с улыбкой ответил на приветствие. Позади кассы, на полке среди консервов и винных бутылок, он заметил несколько банок с молоком, но с безразличным видом прошел мимо и направился к дому.

— Уа-уа! — уже издали слышался плач ребенка. Каидзима, вздрогнув, повернул обратно, на этот раз сам не зная куда.

Ветер с гор, предвестник близкой зимы, со свистом гнал вдоль шоссе холодные потоки воздуха. В парке, раскинувшемся вдоль реки, в укромном уголке под дамбой несколько ребят играли в какую-то игру.

— Нет, нет, Найто-кун! Зачем хитришь? Так дело не пойдет! Осталось всего три бутылки. Заплатишь по сто иен — забирай.

— Дорого!

— Разве это дорого? Скажи, Нумакура-сан!

— Верно! Найто хитрит. По дешевке хочет купить — ничего у него не выйдет! Нечего торговаться. Покупаешь, так не торгуйся! — слышались детские голоса.

Каидзима остановился:

— Что вы там делаете?

Ребята хотели было разбежаться, но Каидзима стоял слишком близко и скрыться было невозможно.

“Раз попались, делать нечего! Пусть влетит!” — явственно читалось на лице Нумакуры.

— Ну что, Нумакура? Примете меня в свою компанию? Что продается на вашем рынке? Может быть, поделитесь с учителем деньгами и поиграем вместе?

Каидзима улыбался, но глаза были зловеще налиты кровью. Никогда раньше дети не видели таким своего учителя.

— Ну что, давайте играть? Не бойтесь! С сегодняшнего дня я тоже становлюсь вассалом Нумакуры!

Нумакура испуганно, с растерянным видом отступил на несколько шагов, но, быстро придя в себя, подошел к Каидзиме. Выждав паузу, он с важностью школьного вожака, покровительственным тоном произнес:

— Вы это серьезно, сэнсэй? Ну что ж, дадим учителю деньги. Скажем, миллион иен... — С этими словами он вынул из кошелька ассигнацию и протянул ее Каидзиме.

— Вот здорово! Учитель заодно с нами! — сказал один из ребят. Остальные весело захлопали в ладоши.

— Сэнсэй! Вам что-нибудь нужно? Все, что хотите! Табак, спички, сакэ, лимонад... — кричал кто-то из мальчиков, подражая зазывале в пристанционной лавке.

— Мне нужно только молоко. На вашем рынке есть молоко?

— Молоко? Это у нас в магазине. Завтра я принесу. Для вас уступлю за тысячу иен, — сказал сын виноторговца Найто.

— Хорошо, хорошо. Тысяча иен — это дешево. Завтра я опять приду сюда играть с вами, так что смотри не забудь!

“Ну вот, — сказал сам себе Каидзима, — теперь я смогу достать для ребенка молоко. Нет, что ни говори, у меня есть опыт обращения с детьми”.

На обратном пути, проходя мимо магазина Найто, Каидзима вдруг решительно вошел внутрь и попросил молока.

—Гм, и впрямь цена тысяча иен. Вот деньги, прошу! — Он протянул продавцу ту самую ассигнацию. В ту же секунду, словно очнувшись от кошмарного сна, он часто-часто заморгал. Лицо, его заливала краска.

“Какой ужас! Какой позор! Я сошел с ума, меня примут за сумасшедшего! Хорошо, что вовремя спохватился, придется выкручиваться!” — пронеслось у него в голове.

— Ну какие же это деньги? Просто захотелось пошутить! — рассмеявшись, сказал он, обращаясь к продавцу. — Но все ж возьмите на всякий случай, — продолжал он, — тридцатого числа я обязательно заплачу наличными!

1918

КОММЕНТАРИИ

1 Цзилинъ — древний тотем, мифический единорог с туловищем оленя и хвостом буйвола, покрыт панцирем и чешуей, Символизирует “жэнь” (человеколюбие) — главную из пяти конфуцианских добродетелей и служит благим знамением рождения праведника.

Феникс — мифическая птица, в Древнем Китае считалась олицетворением благоденствия в стране и добродетели правителя. Считалось, будто эта пятицветная с разводами птица, похожая на петуха, водится на сказочной Горе Киноварной пещеры, изобилующей золотом и нефритом, откуда вытекает Киноварная река. Узор оперения на голове птицы напоминает иероглиф “дэ” (добродетель), на крыльях — “и” (справедливость), на спине — “ли” (благовоспитанность), на груди — “жэнь” (человеколюбие), на животе — “синь” (честность).

3 Эпиграф — песня блаженного Цзе-юя из страны Чу. В книге изречений древнекитайского мудреца и философа Конфуция (Кун-цзы, Кун-цю; VI—V вв. до н. э.) “Беседы и наставления” рассказано, как, услышав однажды эту песню у ворот своего дома, Конфуций хотел остановить Цзе-юя и поговорить с ним, но тот убежал,

4 Цзо Цзю-мин (V в. до н. э.) — ученый-конфуцианец из княжества Лу.

5 Мэн Кэ (390—305? гг. до н. э.) — древнекитайский философ Мэн-цзы, последователь Конфуция, уроженец княжества Лу.

6 Сыма Цянъ (145—86? гг. до н. э.) —выдающийся писатель и историограф ранней династии Хань (206—8 гг. до н. э.), автор знаменитых “Исторических записок”.

7 Цзяо — ритуальное жертвоприношение из фруктов, сладкого вина, мяса яков, быков, кабанов, баранов и т. д., подносимое на специальном алтаре правителем страны для Верховного Владыки Шанди, духа Великого Единого, для пяти небесных императоров (Синего на востоке, Красного на юге, Желтого в центре, Белого на западе и Черного на севере), для духов Неба и Земли.

8 “...достигли границ земли Лу, каждый с грустью обернулся на родную сторону...” — намек на луского сановника Цзи Хуань-цзы, на три дня забросившего государственные дела из-за развлечений, что и побудило Конфуция покинуть княжество Лу. Княжество Ци, опасаясь усиления соседа, специально прислало в подарок правителю Лу восемьдесят танцовщиц и сто двадцать четыре коня и тем отвлекло Цзи Хуань-цзы от политики. “Не имея власти (топора), невозможно повлиять на сановника”,— сокрушается Конфуций.

9 Ю (542—481 гг. до н. э.; полное имя — Чжун-ю; наст, имя. Цзы-лу, букв.: “Путь мудреца”) — ученик Конфуция.

10 Лао-цзы — прозвище древнекитайского философа Ли Даня (Лао Дань; VI—V вв. до н. э.), автора древнейшего даосского трактата “Дао дэ цзин”.

11 “Зовут его Кинь Лэй...” — Весь последующий отрывок является цитатой из знаменитого классического даосского трактата “Ле-цзы” (VI—IV вв. до н. э.).

12 Вэйский государь Лин-гун.— Время правления — 534—493 гг. до н. э.

13 Башня духов.— Башни как элемент дворцовой архитектуры первоначально выполняли оборонные и ритуальные функции, а впоследствии стали служить площадкой для астрологических наблюдений и любования пейзажем.

14 Радуга-дракон.— В дальневосточной мифологии радуга часто идентифицируется с небесным змеем или драконом, покровителем водной стихии.

15 Яо и Шунъ (III тыс. до н. э.) — мифические императоры, идеальные правители древности.

16 Гао Яо — придворный министр Яо и Шуня, мудрый судья.

17 Цзы Чань — современник Конфуция, первый министр княжества Чжэн, отличался справедливостью и человеколюбием.

18 Цунъ — мера длины в старом Китае; 3,2 см.

9 Юй (III тыс. до и. э.) — мифический император, в прошлом министр при дворе Яо и Шуня. Вырыв каналы, покончил с наводнениями, получил престол от Шуня и основал государство Ся.

20 Слова Ван Сунь-мая являются цитатой из “Родовых анналов Конфуция”, входящих в “Исторические записки” Сыма Цяня. Так описал Конфуция, разминувшегося с учениками в княжестве Чжэи, некий местный житель. Далее в описании следуют слова: “Однако он кажется усталым и отчаявшимся, как бродячий пес”.

21 “У этого человека губы полны, словно у буйвола...” — В описании внешности Конфуция использованы элементы традиционной портретной символики, сложившейся к I в. и. э. Когда-то это были признаки чудесного происхождения мифических персонажей и их родства с тотемными предками, но впоследствии они получили рационалистическое истолкование в метафорическом или физиогномическом смысле.

22 Чи — мера длины в старом Китае; 32 см.

23 Вэнъ-ван (XII в. до н. э.) — правитель страны Чжоу, олицетворение мудрости и милосердия.

24 Три правителя — Юй-ван, правитель страны Ся; Тан-ван, правитель страны Инь; У-ван, правитель страны Чжоу. Иногда вместе с У-ваном называют и другого правителя страны Чжоу, Вэнь-вана

25 Цзе и Чжоу — имена, ставшие нарицательными для правителей-тиранов, поплатившихся за свои пороки. Последний правитель страны Ся, жестокий властелин Цзе-ван (время правления — 1767—1718 гг. до п. э.) был в конце концов изгнан из страны иньским Тан-ваном. Чжоу-ван (время правления — 1154—1122 гг. до н. э.), последний правитель страны Инь, известный своим пристрастием к жестокой красавице Дань-цзи и бесчеловечным правлением, был убит чжоуским У-ваном.

26 Владыка мириад колесниц (букв.: “Десяти тысяч колесниц”) — правитель, имеющий в своем распоряжении огромную армию; в переносном значении — Сын Неба, император.

27 Шесть искусств.— В конфуцианстве — ритуал, музыка, стрельба из лука, управление колесницей, письмо и математика.

28 “...простерся ниц в направлении севера” — Дворец правителя располагался в северной части города, а трон — в северной части тронной залы.

29 Дань-цзи — любимая супруга иньского тирана Чжоу-вана, известная своим распутством и жестокостью. Впоследствии была убита У-ваном.

30 Бао-сы — любимая жена чжоуского Ю-вана. Для увеселения своей капризной супруги Ю-ван несколько раз зажигал сигнальные огни, заставляя свои войска собираться по тревоге, в минуту же настоящего нашествия никто не поверил огням, Ю-ван был убит, а Бао-сы взята в плен.

31 Три царя — В данном случае имеются в виду либо правители княжеств Ся, Инь и Чжоу, либо три мифических императора древности — Фу-си, Шэнь-пун и Хуан-ди.

32 Пять императоров — Шао-хао, Чжуань-сюй, Ку, Яо и Шунь. В различных источниках называются и другие имена.

33 “Греющая чаша”— В китайских старинных книгах упоминается “тонкая, словно древесный лист, чаша сапфирно-голубого цвета с узором спутанных нитей и надписью наверху: “Цзы нуань бэй” (букв.: “самогреющаяся чаша”). Вино, налитое в нее, якобы вскипало само собой.

34 “Я еще не видел человека...” — Это высказывание Конфуция встречается в “Беседах и наставлениях” дважды, что говорит об его значимости.

35 Кангакуся — ученый-китаевед в феодальной Японии.

36 Ниномия Сонтоку (1787—1856) — ученый-самоучка в области экономики сельского хозяйства, добившийся успеха в деле культивации непригодных или заброшенных земель и повышения урожайности сельскохозяйственной продукции. Его девизом были жестокая экономия и усердный труд.

КАВАБАТА ЯСУНАРИ

ЦИКАДА И СВЕРЧОК

Я прошел вдоль кирпичной ограды университета и уперся в здание школы. Ее двор был окружен забором из белого штакетника. Из пожухлой травы под темной кроной отцветшей сакуры слышалось стрекотание. Я чуть замедлил шаг, стал вслушиваться. Желая продлить себе пение цикад, я пошел вдоль забора, повернул направо, потом налево. За забором была насыпь, обсаженная апельсиновыми деревьями. Дошел до конца насыпи и тут уже заторопился, глаза заблестели: у прямоугольного основания насыпи переливались-танцевали разноцветные бумажные фонарики — настоящий праздник в какой-нибудь глухой деревне. Еще не дойдя до них, я понял, что дети ловят на насыпи цикад.

Фонариков было около двух десятков. Там были и красные, и зеленые, и желтые. Один был склеен из бумаги пяти цветов. Другой, маленький ярко-красный фонарик, был явно фабричной работы. Остальные же — простенькие, прямоугольные и прелестные — ребята явно смастерили сами. Для того, чтобы на этой никому не нужной насыпи собралось два десятка ребятишек с их чудесными фонариками, должно было случиться что-то чудесное.

Ну вот, например... Как-то вечером один мальчик услышал, как на насыпи поют цикады. Он купил в лавке красный фонарик и на следующий вечер стал искать их. На другой день к нему присоединился еще один. У него не было денег, чтобы купить фонарик. Поэтому он взял картонную коробочку, вырезал ножницами в стенках отверстия, вклеил тонкую бумагу. Потом укрепил на дне свечку, подвесил за веревку. Фонарик был готов.

И вот детей стало уже пятеро, потом — семеро. Теперь они догадались рисовать на бумаге цветные картинки. Потом наши художники сообразили, что в стенках коробки можно прорезать кружочки, треугольнички, листики и даже иероглифы своих имен, заклеивать оконца разноцветными бумажками, которые они окрашивали то в красный, то в зеленый, то еще в какой-нибудь цвет. Получалось красиво. И вот обладатели красных фабричных фонариков выкинули их на помойку, избавились от своих простецких самоделок и другие дети. Всем казалось, что вчерашний фонарик сегодня уже никуда не годится, и тогда коробка, бумага, кисточка, ножницы, ножичек и клей снова шли в дело — ведь нужно было соорудить ни на что не похожую вещь! Самый удивительный фонарик! Самый красивый! Вот с такими фонариками и собирались дети на свою охоту...

Так я представил себе историю этих детей на насыпи.

Я замер, наблюдая за детьми. Прямоугольные фонарики были изукрашены рисунками из старых книг. Но там были не только цветы, имена ребятишек тоже красовались на фонариках. Ёсихико, Аяко... Нет, это были особые фонарики, не то, что продаются в магазине. Поскольку их стенки были сделаны из картона, а отверстия — заклеены тонкой разрисованной бумагой, свечной свет пробивался только в эти окошки. Два десятка разноцветных пятен падали на землю. Дети сидели на корточках и прислушивались к цикадам, которые собрали их вместе.

“Вот цикада! Кому дать?” — вдруг закричал мальчик. Он стоял в отдалении от других детей и рыскал глазами в траве. “Дай, дай!” — сразу несколько ребятишек тут же бросились к мальчику и сгрудились вокруг него, напряженно вглядываясь в траву. Мальчик стал отпихивать протянутые к нему руки, обороняя тот участок травы, где сидела его цикада. Левой рукой он поднял фонарик над головой и снова закричал — тем ребятам, которые еще не услышали его: “Цикада, цикада! Кому дать?”

Подбежало еще несколько ребятишек. У них-то никакой цикады не было.

“Цикада, цикада! Кому дать?”

Детей стало еще больше.

“Дай мне! Дай мне!” — закричала девочка, приблизившаяся к счастливцу со спины. Мальчишка слегка повернул голову в ее сторону, переложил фонаре в левую руку и с готовностью полез правой в траву.

— Вот!

— Ну дай, дай, пожалуйста!

Тут мальчик поднялся во весь рост и с победоносным видом протянул сжатый кулак. Девочка накинула веревку от фонаря на левое запястье и обеими ладошками обхватила его кулак. Мальчик медленно разжал ладонь. Девочка ухватила насекомое большим и указательным пальцами.

— Ух ты!? Какая же это цикада! Это же настоящий сверчок! — Глаза девочки засверкали при виде этой коричневой малости.

“Сверчок, сверчок!” — с завистью и разом закричали дети. “Настоящий сверчок!”

Девочка бросила быстрый взгляд своих умненьких глазок на своего благодетеля, отцепила с пояса коробочку и положила туда сверчка. “Да, настоящий сверчок”, — пробурчал мальчик. Он осветил лицо девочки чудесным цветным фонариком — она с упоением разглядывала сверчка в коробочке, которую поднесла к самым глазам.

Мальчик пристально смотрел на девочку. Счастливая улыбка выдала его. Я же, наблюдавший всю сцену от начала до конца, только теперь понял его замысел и подивился собственной недогадливости. И тут мне пришлось удивиться еще раз. Вы только посмотрите! Ни мальчик, ни девочка, ни глазевшие на них ребята ничего не замечали. А ведь на груди у девочки бледно-зеленым светом было четко выведено — Фудзио. Фонарь, который поднес мальчик к самой коробочке, находился совсем близко от белого платья девочки, и тень от прорезанных в картоне иероглифов его имени — Фудзио — ясно зеленела на ее груди. Фонарь девочки болтался у нее на левом запястье. Красноватое пятно плясало у мальчика на животе, иероглифы подрагивали, но при желании можно было прочесть и имя девочки. Ее звали Киёко. Ни Фудзио, ни Киёко не видели этой зелено-красной игры света. Впрочем, была ли это игра?

Допустим даже, что эти дети навсегда запомнят, что Фудзио подарил Киёко сверчка. Но ни в каком сне Фудзио не увидит зеленые иероглифы своего имени на груди Киёко, а красные иероглифы “Киёко” — на своем животе; Киёко же не увидит на своей груди зеленых иероглифов “Фудзио”, красных иероглифов своего имени на одежде мальчика...

Заклинаю тебя, мальчик: когда возмужаешь, скажи: “А вот цикада!” и подари Киёко сверчка. И пусть девочка скажет: “Неужели!” И ты, Фудзио, увидишь ее радость, и вы улыбнетесь. И пусть ты снова скажешь: “А вот сверчок!” и подаришь ей цикаду. И Киёко разочарованно скажет: “Неужели?” и вы снова улыбнетесь.

И еще. Хотя ты, Фудзио, достаточно сообразителен, чтобы копаться в листве поодаль от других, сверчка тебе не найти. Но ты можешь найти себе девочку-цикаду и думать, что она — настоящий сверчок. Но только в конце концов сердце твое заволокут тучи и в один из дней тебе станет казаться, что даже настоящий сверчок — это всего лишь цикада. Я же с сожалением подумаю, что ты не знаешь о том чудном зеленоватом сиянии своего фонарика, о том спасительном пятнышке света, затаившемся на груди у Киёко.

1924

ИХ ВОЛОСЫ

Одна девушка решила пойти к парикмахерше. Дело было в глухой горной деревне.

Девушка вошла в дом парикмахерши. Ее удивлению не было конца — деревенские барышни уже собрались там все до единой.

Дело в том, что в тот вечер, когда все они решили подновить свои неказистые пучки, рота солдат остановилась в деревне на постой: в связи с учениями каждый дом стал ночным прибежищем для воинов. И получилось, что в каждой семье были гости. А о гостях в этой деревне никто и слыхом раньше не слыхивал. Вот все девушки в деревне и решили разом привести себя в порядок.

Однако между девушками и солдатами ничего интересного не произошло — ведь на следующее утро рота исчезла за перевалом. Что же до смертельно уставшей парикмахерши, то она решила, что имеет право на четырехдневный отпуск. Придя после такой работенки в превосходное расположение духа, в то же самое утро, когда рота покинула деревню, она уселась в тряскую телегу и отправилась к своему дружку по той же самой горной дороге, по которой ушли солдаты. Когда она добралась до своей знакомой парикмахерши в соседней деревне, что была чуть побольше ее собственной, первое, что она услышала, было: “Вот уж радость! Как ты вовремя! Поможешь?”

И здесь тоже деревенские красавицы все до единой осадили цирюльню. До самого вечера наша парикмахерша потела над незатейливыми пучками, а потом отправилась к своему дружку на небольшой серебряный рудник неподалеку. Оглядывая работавших там мужчин, она сказала: “Будь моя воля, я бы путешествовала вслед за солдатами. Вот уж разбогатела бы!” Ее дружок отвечал: “Да ты в своем уме? Вот так бы и пристала к ним? К этим молокососам в желтых мундирах? Да ты рехнулась!” И от души врезал ей. Усталая женщина поглядела на него. В ее взоре была злоба и затаенная нежность.

В деревенских сумерках зазвучал чистый и напоенный солдатской силой звук горна. Это рота спускалась с перевала.

1924

КАНАРЕЙКИ

“Дорогая! Я вынужден прервать обещанное молчание и написать тебе письмо. Всего лишь одно.

Дело в том, что я больше не в состоянии содержать канареек, которых ты подарила мне в прошлом году. Все это время за ними присматривала моя жена. Мне же оставалось только наблюдать, как она это делает. Я наблюдал и вспоминал тебя...

Помнишь, ты говорила: у тебя есть жена, а у меня муж — так что давай расстанемся. А вот если бы ты не был женат, вот тогда бы... Ну, и так далее. И подарила мне на память двух канареек. Мол, птички эти — супруги. Вот поймал птицелов одного самца и одну самку, да и посадил их в одну клетку. А птички эти никогда и не думали, что вместе окажутся. Говорила: смотри на них и меня вспоминай. Хоть это так странно — птичек дарить, но пусть в них живет память о нас с тобой. Конечно, они когда-нибудь умрут. Вот так же пускай и наша память умрет, когда тому придет срок. Вот как ты говорила...

А теперь я вижу, что канарейки скоро умрут. Потому что умер человек, который за ними ухаживал. Ты ведь знаешь — я нищий и безответственный художник. С прихотливыми птичками мне не справиться. Скажу еще яснее: умерла жена, и теперь канарейкам тоже суждено умереть. Вот и получается, дорогая моя, что память о тебе сберегала моя жена.

У меня была мысль отпустить канареек на волю. Но только после смерти жены они тоже как-то ослабели. К тому же они не знают, что такое небо. Да и в ближайшем лесу канареек не водится, прибиться не к кому. А если почему-то им придется разлучиться, они погибнут поодиночке. Хоть ты и говорила, что вот поймал птицелов одного самца и одну самку, да и посадил их в одну клетку...

В магазин их продать? Мне это не нравится. Ведь это твой подарок. Вернуть их тебе? Тоже нехорошо. Их кормила жена, а ты, может, про них и позабыла совсем. В тягость они тебе будут.

Повторю еще раз. Птички живы потому, что была жива жена. Хоть канарейки — это память о тебе. Поэтому, любимая, я и хочу, чтобы они последовали вслед за женой. Дело ведь не только в памяти. Почему мы имели возможность полюбить друг друга? Потому что у меня была жена. Именно она избавляла меня от каждодневных тягот быта, и я мог думать о себе. В противном случае при встрече с тобой мне пришлось бы отвести глаза.

Так что, любимая, обращаюсь к тебе с просьбой. Можно ли мне убить этих птичек и похоронить в одной могиле с женой?”

1924

ФОТОГРАФИЯ

Некий безобразный, извините уж за это слово, лицом мужчина (между прочим, именно уродливость сделала его поэтом) рассказывал мне.

“Фотографий я не люблю и сам стараюсь в кадр не попадать. Вот только лет пять назад пришлось согласиться — на собственной помолвке. Эта девушка дорога мне по-настоящему. Потому что второй такой у меня уже не будет до смерти. А сейчас — только фотографии от нее и остались. Приятно, конечно, вспомнить...

В прошлом году в одном журнале захотели поместить мой портрет. Я взял ту фотографию, где мы втроем — с невестой и ее сестрой, себя отрезал, вложил в конверт, отослал. А на днях газетчик пришел — дай, мол, твою фотографию. Я немного поколебался, но отрезал ему половинку той, где мы вдвоем с невестой стоим. Сказал ему, чтобы непременно вернул, но, похоже, не дождусь. Ну да ладно.

Ладно-то ладно, только смотреть на ту половинку, где она одна осталась, было мне странно. Она это или не она? Должен сказать, что красива она была очень. Как-никак семнадцать лет, влюблена. Но вот беру я ту половинку, где она одна осталась, смотрю и не могу поверить — что за чудище? А ведь именно на этой фотографии, где мы с ней вдвоем, она мне такой красавицей казалась. Фу... Будто из счастливого сна в кошмар провалился. Будто было сокровище — и вот нет его”.

Голос поэта дрогнул.

“И вот теперь думаю: увидит она меня в газете, то же самое скажет. Вот, мол, несчастная, какого урода я тогда полюбила. А раз скажет — это уже конец.

А вот если бы она увидала в газете ту самую фотографию, где мы с ней вдвоем, может, тогда она ко мне прилетела бы на крыльях любви. Ведь тогда она поняла бы...”

1924

ЛЕТНИЕ ТУФЕЛЬКИ

Пятеро бабок в экипаже дремали; одновременно они вели разговор о том, какой богатый урожай мандаринов выдался этой зимой. Кобыла весело бежала, подергивая хвостом — будто хотела догнать чайку в небе.

Возница Кандзо очень любил лошадей. Кроме того, во всем городке только он один владел восьмиместным экипажем. Кроме того, строй его души был таков, что экипаж его был всегда украшен лучше других. Когда дорога шла в гору, он проворно соскакивал на землю, чтобы лошади было полегче. Ему очень нравилось вот так проворно соскакивать и снова садиться на облучок. Кроме того, по тому, как тянула лошадь, он, даже сидя на своем облучке, мог мгновенно определить, что к экипажу прицепились детишки, и тогда он проворно спрыгивал на землю, и на их головы обрушивались его кулаки. А потому для детей экипаж Кандзо был самым желанным и самым страшным.

Но сегодня Кандзо отчего-то не удавалось никого поймать. Ему не удалось схватить ни одной из этих маленьких обезьянок на месте преступления. А ведь как хорошо у него всегда получалось: словно кошка соскакивает он с облучка, обегает экипаж и на головы ничего не подозревающих ребятишек обрушиваются его кулаки. Кандзо гордился своим проворством.

“Вот я тебе!”

Кандзо пришлось уже в третий раз спрыгнуть с облучка. Девочка лет двенадцати-тринадцати шла по дороге позади экипажа. Щеки ее горели от возбуждения. Плечи ходуном ходят, дышит тяжело, глаза горят. Одета не по-нашему, а в платье персикового цвета. Но носки спадают. И при этом — без туфель. Кандзо глядел на нее с подозрением. Она же шла, повернув голову в сторону моря, пока не поравнялась с экипажем.

“Ну и дела!” — Кандзо прищелкнул языком и взобрался на облучок. Кандзо сдерживал себя, поскольку прикинул, что эта шикарная и красивая девочка приехала отдыхать на приморскую виллу. Но он был вне себя, поскольку уже в третий раз ему не удалось поймать ее. Ведь девчонка проехала на задке его экипажа уже пару километров! И Кандзо от досады подхлестнул свою любимую кобылу, чтобы она бежала попроворнее.

Экипаж въехал в небольшую деревеньку. Кандзо громко затрубил в рожок и продолжал путь еще быстрее. Он оглянулся. Девочка бежала — выпятила грудь, волосы разметались по плечам. Один носок она теперь держала в руке. Через секунду она прицепилась к экипажу. Кандзо посмотрел через заднее стекло салона и прямо-таки ощутил, как съежилось там тело девчонки. Но когда он спустился на землю уже в четвертый раз, девочка преспокойненько шла вслед.

— Эй ты, куда тебе?

Девочка потупилась и промолчала.

— Ты что, прям до порта у меня ехать хочешь? Девочка молчала.

— До порта, спрашиваю? Девочка кивнула.

— Ты только на ноги свои погляди! На ноги! До крови уже сбила. Ну ты и отчаянная!

Кандзо нахмурился.

— Давай-ка садись. В салон садись. А не то лошади тяжело. Прошу тебя, залазь внутрь. Не то все меня за дурака держать станут.

Кандзо открыл дверцу. Залез на облучок и через какое-то время оглянулся — девочка понуро сидела в салоне, уставившись в пол, весь ее задор куда-то пропал, она даже не пыталась выдернуть подол платья, зажатого дверцей.

Однако уже после того, как они доехали до порта, на обратном пути Кандзо снова увидел, как она тащится за экипажем. Он снова открыл дверцу.

— Дяденька, мне в салоне не нравится. Я не хочу там ехать.

— Ты только на ноги свои погляди. На ноги. У тебя весь носок в крови. Ну ты и отчаянная!

Преодолев длинный подъем, экипаж приблизился к пункту отправки.

— Дяденька, можно я здесь сойду?

Кандзо посмотрел на обочину и на пожухлой траве увидел пару белых туфелек.

— Ты что, и зимой в белых ботинках ходишь?

— Да нет, просто я сюда летом попала.

Обула туфельки и ушла-улетела, словно белая цапля, в свой исправительный дом на горе.

1926

СЛУЧАЙ С МЕРТВЫМ ЛИЦОМ

“Проходите. Видите, что с ней сталось? А как она хотела еще раз увидеть вас!”

Теща торопливо провела его в комнату. Люди, находившиеся у постели его покойной жены, разом обернулись к нему.

“Посмотрите на нее”, — теща стала стаскивать белое покрывало с лица покойной.

Неожиданно для самого себя он произнес: “Подождите. Можно я попрощаюсь с ней один? Можно я останусь с ней наедине?”

Ее родители и братья с сестрами восприняли его просьбу с пониманием. Они тихонько покинули комнату и закрыли дверь.

Он снял покрывало.

Лицо покойной выражало предсмертную муку. Щеки запали, из полуоткрытого рта торчали зубы. Они были какого-то мертвенного цвета. Жизнь ушла из ее век, зрачки как бы прилипли к ним. На лбу застыло смертельное страдание.

Какое-то время он сидел неподвижно, глядя на это ужасное лицо сверху вниз. Потом вытянул дрожащие руки и попытался сомкнуть ее губы. Но как только он отнял руки, насильно закрытые челюсти снова развалились. Он снова попытался сомкнуть их. Никакого толку. Он проделывал эту операцию множество раз. Единственным результатом было то, что жесткие складки вокруг рта несколько разгладились. Он ощутил, как на кончиках пальцев собирается страсть. Он гладил ее лоб — пытался стереть с лица смертельное напряжение. Ладони стали теплыми.

Теперь он снова сидел без движения и смотрел на изменившееся лицо.

Вошли мать жены и ее младшая сестра. “Вы, должно быть, устали в поезде, поешьте чего-нибудь, а потом отдохните... Что это?”

Мать вдруг заплакала. “Человеческая душа — это такая страшная загадка. Моя дочь не могла умереть полностью — до тех пор, пока вы не вернетесь. Как странно! Вы только разок посмотрели на нее — и теперь ее лицо стало таким спокойным. Все стало хорошо. Теперь ей стало хорошо”.

Сестра жены посмотрела в его полубезумные зрачки своими чистыми глазами неземной красоты. И зарыдала.

1925

ЗВУКИ ШАГОВ

Он выписался из больницы, когда цвели павлонии.

Дверь на веранду второго этажа кофейни была открыта. Возле нее стоял бой в новехонькой белой униформе.

Левую руку, лежавшую на столике веранды, приятно холодил мрамор. Правой он подпер щеку. Локтем оперся о балюстраду. Его глаза жадно впитывали в себя прохожих. Те бодро шествовали по мостовой в энергичном свете уличных фонарей. Веранда была расположена низко. Казалось, возьми трость — и сможешь стукнуть прохожего по голове.

— В городе и в деревне все разное, даже лето по-другому чувствуется. Ты так не думаешь? Крестьянин вряд ли ощутит наступление лета только по тому, как изменилось уличное освещение. В деревне трава и деревья все время меняются. А вот здесь, в городе, только человек меняет цвет своей одежды. Посмотри, вон сколько людей идет — и все в летнем. Так вот они создают лето.

— Антропогенное лето. Неплохо.

Так он беседовал с женой и вспоминал запах павлонии, проникавший в палату. Он закрыл глаза и тут же погрузился в мир, где были одни ноги. Клетки его мозга превратились в каких-то странных насекомых в форме ног, насекомых, которые ползали по его миру.

Конфузливо смеющиеся женские ноги, переступающие через какой-то предмет. Предсмертные ноги, испуганные и как будто одеревеневшие. Ноги лошади, растущие из худой промежности. Напружиненные ноги, в которых затаилась страшная сила — тупые и толстые, сработанные словно из жира освежеванного кита. Вытянутые ночные ноги нищего калеки. Скрюченные ноги младенца, только что вступившие на путь, начинающийся между ног матери. Усталые, как сама жизнь, ноги служащего, бредущие домой после получки. Ноги, переходящие вброд реку и омытые от ступней до бедер чистой водой. Решительные, как отутюженная складка на тонких брюках, ноги, ищущие любви. Недоуменные ноги девочки: еще вчера они косолапили своими повернутыми друг к другу ступнями, а теперь они хотят, чтобы твое лицо улыбалось им с нежностью. Ноги, по ляжкам которых бьет тяжелый кошелек в кармане. Злобно смеются ноги бывалой женщины, а на лице — приветливая улыбка. Ноги дома — босые и покрытые застывшим потом. Соблазнительные ножки актриски — вчера они принадлежали преступнице, а сегодня — праведнице. Ноги певца на высоких каблуках поют о брошенной ими женщине. Ноги, полагающие, что грусть — тяжела, а радость — легка. Ноги спортсмена, ноги поэта, ноги ростовщика, ноги аристократки, ноги пловчихи, ноги студента. Ноги, ноги, ноги...

И вот, наконец, ноги его жены.

На переломе от зимы к весне его мучили боли в коленях. Правую ногу пришлось ампутировать. Вот почему и преследовали его на больничной койке эти видения. Вот почему и полюбил он эту кофейню, откуда он мог обозревать оживленную улицу. Веранда служила для него подобием подзорной трубы. С жадностью наблюдал он мостовую, по которой, сменяя друг друга, шествовали здоровые пары ног. Их мерная поступь завораживала его.

* * *

“Я впервые понял, что это значит — жить без ноги. Как хорошо в начале лета... Я так хочу выписаться из больницы и попасть в наше кафе именно в это время”, — говорил он жене, глядя на белые цветы магнолии. “Сама подумай: лучшее время для ног — это начало лета. Именно тогда поступь городского человека — самая уверенная и мягкая. Нужно бы мне выписаться до того, как отцветет магнолия”.

* * *

Сидя на веранде, он оглядывал всякого прохожего с любовной нежностью.

— И ветерок такой чудесный — будто первый раз в жизни его ощущаю.

— Сейчас как раз лето и начинается. Никто больше не надевает теплого белья, все вчерашнее — уже в кладовке.

— Это не так важно. Главное — это ноги, походка.

— Ну что ж, хочешь, я спущусь вниз и пройдусь перед тобой?

— Нет, это не то. Ты же сама сказала, когда мне отрезали ногу, что теперь из двух человек у нас получился один, но с тремя ногами.

— Ты говоришь, что начало лета — самое лучшее время. Теперь ты доволен?

— Помолчи лучше. А то не слышно шагов на улице.

Он напряг слуг — пытался втянуть в себя драгоценные звуки шагов ночного города. Закрыл глаза. И тут же звуки шагов проникли, пролились в него — словно капли дождя упали в озеро. Его уставшее лицо разгладилось, просветлело, обрадовалось.

Но вскоре радость исчезла. Потом его лицо как-то позеленело, и он открыл глаза больным человеком

— Ты не понимаешь. Все люди — калеки. По шагам слышно, что у каждого чего-то не хватает.

— Да, может быть. Может, и так. Наверное, оттого, что сердце у нас только с одной стороны.

— Звуки шагов такие болезненные не только из-за ног. Если прислушаться, поймешь — это тяжесть на душе. Тело клонится к земле и горюет, потому что обещает похороны души.

— Да, наверное, ты прав. Не только в ногах дело, здесь есть что-то еще. Как на это дело взглянуть... В общем, ты, как всегда, говоришь о нервах.

— Да послушай же! Все эти уличные шаги — медицинский диагноз. Все инвалиды — вроде меня. У меня отрезали ногу, я вернулся, чтобы насладиться звуками шагов здоровых ног, я ничуть не желал обнаружить у людей какие-то там болезни. Я совсем не хотел впасть в депрессию. Нужно во что бы то ни стало избавиться от нее. В деревню, что ли, поехать? Может, хоть там души и тела здоровы. Может, хоть там мне удастся услышать шаги пары здоровых ног.

— Ерунду какую-то говоришь. Иди лучше в зоопарк — там у каждого по две пары.

— Что ж, ты права. Лапы у зверей и крылья у птиц — это действительно здорово, звуки природы — прекрасны.

— Да я же пошутила!

— Как только человек встал на ноги, болезни души стали одолевать его. Вот поэтому-то и звук людских шагов так нехорош.

У него было лицо человека, душа которого лишилась ноги и подпоры. Жена помогла ему сесть в машину. Шуршание шин подхватило калеку, больная душа жены отозвалась в нем Придорожные фонари раскачивались, словно яркие цветы наступающего лета.

1925

СТЕКЛО

Пятнадцатилетняя Ёко вернулась домой. Лицо ее было белым.

— У меня болит голова. Я видела ужасную вещь. Паренек с завода, который делал бутыли для разлива сакэ, вдруг захаркал кровью, потерял сознание, упал. Ожоги были ужасны. И Ёко видела, как это было.

Жених Ёко тоже знал про стекольный завод. Работа там была горячая — год напролет окна открыты. Пара-тройка прохожих почти всегда глазела в них. За дорогой — стоячая моча вонючей реки с масляными разводами.

В самом страшном цеху, которому совсем не доставалось солнечного света, рабочие размахивали огненными шарами на длинных палках. Их майки и лица лоснились от пота и грязи. Огненные шары на палках вытягивались в бутылки. Их опускали в воду. Потом поднимали. Потом с хрустом отламывали. Спины мальчишек скрючены — как у чертей. Они хватали шары щипцами и бегом бежали к последней печи... Через десять минут от этих летающих огненных шаров и хруста стекла голова у зеваки шла кругом, глаза стекленели.

Когда Ёко смотрела в окно, тащивший бутыль подросток вдруг страшно закашлялся, захаркал кровью, зажал ладонями рот, свалился на пол. В этот момент огненный шар упал к нему на плечо. Мальчик открыл окровавленный рот и страшно закричал. Хотел вскочить, но только закружился на месте и снова упал.

— Куда ж ты смотришь, кретин!

Его облили водой, которая показалась ему кипятком. Он потерял сознание.

* * *

— У этого мальчика вряд ли есть деньги на лечение. Но мне обязательно следует его навестить.

Жених Ёко сказал: “На заводе немало людей, кого стоило бы пожалеть. Но если тебе так хочется — иди”.

— Спасибо, мне действительно так хочется.

* * *

Через двадцать дней паренек пришел к Ёко поблагодарить ее — ведь она навестила его и дала денег. Прислуге он сказал, что хочет видеть “барышню”, и она вышла к нему. Паренек переминался с ноги на ногу. Увидев Ёко, он вжался в стену и опустил глаза.

— Ну как, вы уже изволили выздороветь?

— Чего-чего?

Его бледное лицо выразило предельное удивление вопросом, поставленным с такой вежливостью. Ёко чуть не заплакала.

— Я хочу спросить — ожог уже прошел?

— Ну, — утвердительно хмыкнул он и с готовностью стал расстегивать пуговицы.

— Нет же, нет, я совсем другое имела в виду...

Ёко вбежала в дом. Жених протянул горсть мелочи. “Дай ему”.

— Не хочу, не хочу больше разговаривать с ним! Пускай служанка отнесет.

* * *

Прошло десять лет.

Муж Ёко читал в литературном журнале рассказ “Стекло”. Действие происходило в их городе. Стоячая вода с масляными разводами. Огненные шары в аду. Харканье кровью. Ожог. Сострадательная барышня.

— Ёко, послушай-ка!

— В чем дело?

— Помнишь, когда тебе было лет пятнадцать, ты увидела на фабрике паренька, который свалился в обморок? Ты ему еще денег дала?

— Да, помню.

— Так вот, он писателем стал и написал про это.

— Неужели? Дай взглянуть.

Ёко вырвала у мужа журнал. Он украдкой наблюдал за ней, и по мере того, как она перелистывала страницы, все больше раскаивался в том, что дал ей рассказ.

Автор писал, что после несчастного случая паренек поступил в мастерскую, где делали цветочные вазы. Поскольку он проявил замечательные художественные способности, ему больше не приходилось мучить свое больное тело в горячем цеху. А потом он послал лучшую из своих ваз той самой барышне. Дальше было сказано приблизительно следующее. “За последний год я сделал столько ваз. И все — ради нее. Что же заставило меня ощутить свою классовую принадлежность? Тяжелый труд?

Любовь к этой буржуйке? Лучше бы я тогда изошел кровью и подох. Милость заклятого врага! Какое унижение! Давным-давно враг пощадил дочь самурая после того, как захватил их замок. Но за это дочери пришлось стать наложницей человека, который убил ее отца у нее на глазах. Милость первая: эта девушка спасла мне жизнь. Милость вторая: она дала мне возможность найти другую работу. Только для какого же класса делаю я теперь эти вазы? Я стал наложницей своего врага. Я знаю, почему она пожалела меня. Я знаю, почему она помиловала меня. Мне не стать львом, не избавиться от тех чувств, которые одолевали меня тогда. Может, я хотел бы поджечь ее дом. Но тут я слышу, как с отвратительным треском лопается чудесная ваза в ее комнате... Вижу, как сгорает ее красота... И хоть я вроде бы стою на передовой линии классовой борьбы, а выходит, что я просто кусок стекла, стеклянный шарик... Есть ли среди моих товарищей хоть один, кто не тащит на себе этот стеклянный груз? Пусть враг разобьет стекло! Если я погибну под его осколками — делать нечего. Но если нет, если почувствую, что сбросил бремя — вот тогда затанцую и снова брошусь в бой!”

Ёко отложила журнал в сторону. Вид у нее был отсутствующий. “Интересно, куда та ваза подевалась?”

Он никогда не видел, чтобы его жена выглядела такой покорной.

“Какой наивной я была тогда!”

Муж покраснел. “Это так. Но только нужно твердо отдавать себе отчет в том, что если ты борешься с другим классом, или встаешь на его сторону и борешься со своим, тебе как личности приходит конец!”

Происходило странное. Девушка в рассказе была так красива и обжигающе свежа. Муж никогда не думал, что его жена может быть такой.

А этот горбатый, бледный уродец — откуда вдруг в нем такая адская сила?

1925

СПАСИБО!

Хурма в этом году уродилась на славу. Осень в горах была прекрасна.

Портовый город на южной оконечности полуострова. Водитель автобуса — фиолетовый ворот желтого кителя — спустился из дешевого буфета на втором этаже зала ожидания к большому красному автобусу с фиолетовым флажком на радиаторе.

Держа в руках кулек со сладостями, мать девочки поднялась навстречу водителю. Уставившись в его аккуратно зашнурованные ботинки, она сказала: “Хорошо, что в вашу смену попали. Раз вы ее повезете, значит моей дочке счастье улыбнется. В общем, что-нибудь хорошее произойдет”.

Водитель молча разглядывал девочку.

“Нельзя без конца откладывать. И зима скоро. Нехорошо в холода отсылать ее в такую даль. Все равно ей уезжать, пусть уж, думаю, едет, пока тепло. И я вместе с ней поеду”.

Водитель только кивнул и направился армейским шагом к автобусу. Поправил сиденье. “Садитесь впереди, мамаша. Там не так трясет. Дорога-то длинная”.

Мать отправлялась за шесть десятков километров в городок, где была железнодорожная станция. Она собиралась продать дочь в публичный дом.

* * *

Хотя на горной дороге нещадно трясло, девочка не отрываясь смотрела в прямую спину водителя. Его желтый китель заменял ей весь мир. Его плечи разрезали горы надвое. Предстояло преодолеть два перевала.

Догнали конный экипаж. Он съехал на обочину.

— Спасибо!

Голос у водителя был чистый и ясный. Он склонил голову в благодарственном поклоне — вылитый дятел. Догнали телегу с дровами. Она съехала на обочину.

— Спасибо! Повозка.

— Спасибо!

Коляска рикши.

— Спасибо! Лошадь.

— Спасибо!

За какие-то десять минут водитель обогнал три десятка экипажей, повозок, телег... И каждый раз он повторял: “Спасибо!”. Сколько он ни гнал свой автобус, он не позволил своей спине расслабиться хотя бы на секунду. В его осанке было благородство высоченной ели — простота и природность.

Автобус выехал в начале четвертого. Сейчас водитель уже включил фары. Встречая лошадь, он тушил их.

— Спасибо!

— Спасибо!

— Спасибо!

На всей этой длинной дороге не было водителя, который бы пользовался среди кучеров и лошадей лучшей репутацией.

* * *

Автобус спустился с гор на темную привокзальную площадь. Девочку познабливало, ноги плохо слушались ее. Она прижалась к матери. “Постой здесь, — сказала мать и бросилась к водителю. — Дочка говорит, что вы ей нравитесь. Я прошу вас, я вас просто умоляю. Завтра она окажется в руках мужчин, которых она в своей жизни никогда не видела. И ведь любая девушка из любого города, если бы она проехала на вашем автобусе такой путь, сочла бы...”

На рассвете водитель покинул дешевенькую гостиницу и бравым солдатским шагом пересек площадь. За ним семенили мать с дочерью. Большой красный автобус с фиолетовым флажком дожидался пассажиров с первого поезда.

Дочь села в автобус первой. Сжав губы, она поглаживала черную кожу водительского сиденья. Спасаясь от утреннего холода, мать засунула руки в рукава.

“Ну что, возвращаемся обратно... Дочка ревет, мать бранится. Совсем не то, что я думал. Взять-то я ее возьму.

Но только до весны. Скоро холода настанут, жалко ее. Но как тепло станет, на этом конец”.

* * *

Первый поезд оставил на площади трех пассажиров.

Водитель поправил сиденье. Дочь смотрела на теплую прямую спину. Осенний утренний холодок обтекал плечи.

Автобус догнал повозку. Она съехала на обочину.

— Спасибо! Телега.

— Спасибо! Лошадь.

— Спасибо!

— Спасибо!

— Спасибо!

Наполнив своими благодарностями всю шестидесятикилометровую горную трассу, водитель вернулся в порт на южной оконечности полуострова.

...Хурма в этом году уродилась на славу. Осень в горах была прекрасна.

1925

ЛЮБОВНОЕ САМОУБИЙСТВО

Пришло письмо от мужа. Он разлюбил ее и бросил. Первое письмо за два года. Из далекого города.

“Не давай девочке резиновый мячик. Я слышу, как она стучит им об пол. От этого звука у меня стучит сердце”.

Мать отобрала у дочери мячик. Ей было девять лет.

Потом от мужа пришло еще одно письмо. Оно было отправлено уже из другого города.

“Пусть девочка не носит в школу ботинки. Я слышу, как она топает ими по мостовой. Будто топчет мне сердце”.

Вместо ботинок мать дала дочери мягкие матерчатые тапочки. Девочка заплакала и перестала ходить в школу.

Потом пришло еще одно письмо. Со времени предыдущего послания минул всего месяц, но почерк у мужа стал стариковский.

“Не давай девочке чашку. Когда она скребет из нее рис, у меня на душе скребут кошки”.

Мать стала кормить дочь своими палочками, как если бы той было три годика. Потом она вспомнила время, когда ей действительно было три года, а муж так счастливо играл с ней.

Дочь тихонько пошла к шкафу и достала чашку. Мать выхватила ее и разбила вдребезги о камень в саду. Вот от какого звука разбивается сердце ее мужа! Она нахмурилась и швырнула свою чашку в камень. Вот от этого звука разбивается его сердце? Мать выкинула обеденный столик в сад. А как насчет этого звука? Она кинулась к стене дома и стала молотить ее кулаками. Потом бросилась плечом на бумажную перегородку — прорвала, словно копьем ударила, упала на пол. Как тебе такой звук?

— Мама, мамочка!

Девочка подбежала к матери в слезах, та стала хлестать ее по щекам. Послушай-ка эти звуки!

Эхом прикатилось новое письмо от мужа. Из другого далекого города.

“Вы не смеете издавать никаких звуков! Вы не смеете хлопать дверями! Вы не смеете открывать окон! Вы не смеете дышать! Вы не смеете заводить часы!”

“Вы, вы, вы...” — шептала жена, роняя слезы. Потом навсегда перестала издавать звуки. Даже самые тихие. Они с дочерью умерли.

Странно, но муж умер в одной постели с ней.

1926

СЧАСТЬЕ

“Дорогая сестра!

Извини, что так долго не писал тебе. Надеюсь, у тебя все в порядке. В твоей Японии, тоже, наверное, страшно холодно. У нас в Маньчжурии каждый день стоят морозы — градусов двадцать или даже больше. Окна — в ледяных узорах. Ты меня знаешь — я же здоровый, но и у меня потрескалась кожа на руках, пальцы ног — обморожены. Ковыляю. Удивляться нечему. Встаю в пять, варю рис, похлебку, кипячу воду. Завтрак подаю в шесть. Потом мою посуду. Холодной водой. Уроки начинаются в девять, но до половины девятого я занимаюсь домашними делами. Самое противное — убирать дом и мыть уборную. Конечно же, холодной водой.

Уроки кончаются в пол-третьего или в три. Если не успеваю вернуться через полчаса домой, за ужином меня ругают. Вернулся — снова уборка, коли дрова на завтра. Когда поднимается метель, ничего не видать. Руки и ноги ноют от холода. Снег задувает за воротник. Из трещин на коже сочится кровь, плачу. Потом готовлю ужин. Ужинаем в пять, потом убираю со стола. Потом смотрю за Сабуро, пока он не заснет. Учиться некогда.

По воскресеньям стираюсь в холодной воде — рубашки, брюки, иногда отцовские носки и перчатки. Если остается время, сижу с Сабуро. Вот так. Деньги на книжки и тетрадки двадцать раз просить надо. Ругаются-ругаются, потом дадут. Только все равно этого не хватает, учителя сердятся. Учиться стал плохо и как-то ослаб.

И на новый год — одна работа. Родители ели очень вкусно, а мне дали только один мандарин. И на том спасибо. Второго января у меня подгорел рис. Отец мне влепил такую оплеуху, что у меня искры из глаз посыпались. И даже сейчас голова иногда ужасно болеть начинает.

Вот уже десять проклятых лет прошло с тех пор, как этот чертов отец забрал меня от бабушки с дедушкой и привез в эту холоднющую Маньчжурию. Мне тогда шесть лет было. Отчего я таким несчастным родился? Каждый день меня колотят, словно скотину. А что я им плохого сделал? А мать только и делает, что придирается.

Но ничего, через месяц закончу шестой класс и уйду из этого проклятого дома. Поеду в Осака, поступлю на фирму, стану учиться “на отлично” в вечерней школе.

И ты, Катико, тоже будь здорова. Передавай привет бабушке с дедушкой.

До свидания”.

* * *

Катико сидела смирно, пока он читал это письмо, которое ему удалось вырвать из ее рук.

— Да они из мальчика домработницу сделали! Неужели они так над мальчишкой измываются?

— Даже взрослый такого не выдержит.

— Да, даже взрослый, — повторил он за ней, вложив в эти слова все свое сочувствие. — А тебе в Маньчжурии так же доставалось?

— Еще хуже.

Теперь он впервые по-настоящему понял, почему Катико сбежала из Маньчжурии в Японию, когда ей было всего тринадцать лет. А до этого просто удивлялся ее смелости.

— И что ты теперь собираешься делать с ним?

— Отдам в школу. Отдам в школу, чего бы это мне ни стоило.

— Тогда следует сейчас же послать ему денег на билет.

— Не годится. Его тут же снимут с поезда. А если не снимут, так на корабле уже точно поймают. Отец хочет продать его этой весной, когда кончится учебный год. Мне мачеха каждый день тоже говорила: продам тебя, обязательно продам Когда его продадут, тогда выкуплю его.

— Как же ты узнаешь, где он? Продадут его — и все, пропал в этой Маньчжурии.

— А больше ничего не придумаешь. Если его по дороге схватят и вернут домой, они же убьют его.

Катико опустила голову.

Катико ухаживала за этим мужчиной уже год. Он был болен. Уже целый год она была с ним, заботилась. Он начинал ощущать, что не может расстаться с ней. Люди же говорили, что он, человек женатый, разрушит ей жизнь. Мол, уж слишком сильно он ее любит. Но он решил — пусть будет как будет. И вот теперь это письмо. Оно заставило его похолодеть. Как он смеет предлагать ей несчастное будущее, ей, которая сбежала от жизни еще более ужасной, чем та, о которой говори ее брат? И здесь никакая любовь не была оправданием. Он поднялся над своей болью и принял решение. Он отправится в Маньчжурию. Он вырвет ее брата из рук мачехи. Потом устроит его учиться.

Он ощутил себя счастливым. Если он станет помогать мальчику, будет возможность время от времени видеть Катико. А сделать мальчика счастливым — в его силах. А сделать счастливым хоть одного человека — значит сделать счастливым себя.

1926

НОГТИ

Бедная девушка сняла комнату на втором этаже такого же бедного дома. Она ждала появления своего возлюбленного для заключения брачных уз, однако каждый вечер к ней приходил не тот, кого она ждала. Дом стоял так, что другие строения заслоняли утреннее солнце. Девушка часто стирала белье на заднем дворе. На ногах у нее были потрепанные мужские сандалии.

Каждый вечер самые разные мужчины заученно произносили одну и ту же фразу: “Ну и дела! У тебя что, даже сетки от комаров нет?”

— Мне очень неловко, но только я не сплю всю ночь напролет, комаров отгоняю. Так что извините, пожалуйста.

Девушка зажгла пропитанный специальным раствором зеленый шнур, чтобы выкурить комаров. Она любила погасить лампу и смотреть, как тлеет шнур. В это время она вспоминала детство. Тогда ей часто приходилось опахивать веером мужчин. Она видела этот веер во сне.

Настала осень, какой-то старик поднялся к ней.

— Может, сетку от комаров повесишь?

— Мне очень неловко, но только я не сплю всю ночь напролет, комаров отгоняю. Так что извините, пожалуйста.

— Вот оно что. Погоди-ка минутку. Старик встал, девушка вцепилась в него.

— До самого утра комаров гонять буду. Совсем спать не буду.

— Не беспокойся, я мигом.

Старик ушел. Не гася лампы, девушка подожгла шнур. Она была одна в ярко освещенной комнате и не могла вспомнить свое детство.

Старик вернулся через час. Девушка бросилась ему навстречу.

— Хорошо, что крюки в потолке уже забиты.

Старик повесил новенькую белую сетку в этой жалкой комнате. Девушка зашла под нее, раздвинула полы. От этого прикосновения сердце ее забилось быстрее. “Я точно знала, что вы вернетесь, оттого и лампу не погасила. Как хорошо при свете на сетку смотреть!”

В этот же миг она погрузилась в глубокий сон, которого была лишена так долго. Она даже не видела, как ушел старик. Ее разбудил голос ее любимого.

— Ну вот, завтра мы наконец-то поженимся! Ого, какая у нас чудесная сетка! Прямо сердце радуется!

Он снял сетку с крючьев, вытащил из-под нее свою невесту, положил ее поверх.

— Сядь-ка прямо. Ну, прямо святая на лотосе! И вся комната стала белой и чистой — как ты!

Девушка чувствовала кожей белизну сетки. Вот так и должна ощущать себя невеста.

“А теперь я постригу ногти на ногах”.

Усевшись на сетке, закрывавшей собой всю комнату, она как ни в чем не бывало стала обрезать свои длинные запущенные ногти.

1926

ПРАХ БОЖИЙ

Касахара Сэйити, главный управляющий пригородной железнодорожной компании; Такамура Токидзюро, актер, специализирующийся на ролях в исторических фильмах; Цудзии Морио, студент частного медицинского института; Сакума Бэндзи, владелец ресторана “Кантон”, — все они получили одно и то же письмо от официантки Юмико из кафе “Цапля”.

“Я посылаю тебе прах. Прах бога. Младенец жил полтора дня. Он родился слабеньким. Я видела, как сестра взяла его за ножки и перевернула вниз головой. Только тогда он закричал. Вчера мне сказали, что он пару раз зевнул перед дневным сном и умер. И ребенок в соседней кроватке — конечно же, он родился на два месяца недоношенным — пописал сразу после того, как появился на свет, и тоже тут же умер.

Мой мальчик не был похож ни на кого. На меня — тоже совсем не похож. Совсем, как куколка, такая красивая, каких и не бывает. Никаких родинок или отметин. Щечки кругленькие, между сомкнутых губ чуть-чуть проступила кровь. Больше я ничего не помню. Все сестры говорили, какая у него красивая белая кожица.

Но если ему было суждено жить больным и несчастным, хорошо, что он умер, не отведав моего молока, не успев улыбнуться. Но я плакала взахлеб по этому мальчику, который не был похож ни на кого. Наверное, своим младенческим, нет, своим утробным сердцем, он печалился потому, что ему нельзя походить ни на кого. И потому он покинул этот мир до того, как обозначится сходство.

Ты, нет все вы — давайте уж называть вещи своими именами — любой из вас сделал бы совершенно отсутствующее лицо, узнай он, что я сплю с тысячью мужчин. Потому что для вас это так же безразлично, как количество кирпичей, из которых построен дом. Но как вы все засуетились, когда узнали, что я беременна! Каждый из вас притащился со своим мужским микроскопом, чтобы выведать мои женские тайны!

В старых книгах говорится об одном святом монахе. Его звали Хакуин. Так вот, этот Хакуин взял на руки ребенка женщины, которую он видел в первый раз, и сказал: “Это мой ребенок”. Моему ребенку тоже помог бог. Когда он был еще в утробе и тревожно думал, на кого он будет похож, бог сказал: “Дорогое дитя! Стань похожим на меня. Ибо ты — мой сын”.

И потому, что моему ребенку пришлось мучиться такими мыслями, я не назову имени того, на кого я хотела бы, чтобы он был похож. И потому каждому из вас посылаю часть его праха”.

* * *

Главный управляющий Касахара воровато запрятал белый пакетик в карман и осторожно раскрыл его в автомобиле. Возвратясь в кабинет, он позвал хорошенькую секретаршу. Вместе с пачкой презервативов он достал и белый пакетик. Принюхиваясь к запаху пепла, владелец ресторана Сакума открыл сейф и положил пакетик с прахом на место вчерашней выручки, которую следовало сдать в банк. Студент Цудзии ехал в электричке. Поезд дернулся, студентка, с кожей белой, как лилия, своей крепенькой задницей прижалась к нему и раздавила пакетик. “Вот бы на ней жениться!” — как ни в чем не бывало подумал студент. Актер Такамура сунул пакетик в потайной карман, где он держал презервативы с усиками и гишпанскую мушку, и убежал на съемки.

Прошел месяц. Касахара Сэйити отправился в “Цаплю”. Он сказал Юмико: “Нужно бы тебе захоронить прах в храме”.

— Мне? Я все вам отдала. Зачем он мне?

1927

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НЕ УМЕЛ УЛЫБАТЬСЯ

Белесый цвет неба стал плотнее, его опрокинутая чаша стала походить на благородный фарфор. Из кровати я наблюдал за тем, как вода в киотосской реке Камогава окрашивается в утро.

Поскольку занятый в нашем фильме в главной роли актер должен был появиться на сцене театра всего через десять дней после начала съемок, уже неделю приходилось снимать до поздней ночи. Я был всего лишь навсего сценаристом, и потому моя роль сводилась к тому, чтобы вполне беззаботно глазеть на происходящее. Но губы у меня все равно обветрились, и я так уставал — глаза слипались даже при свете раскаленных юпитеров. В этот день я снова вернулся в гостиницу, когда звезды уже потухали.

Но рассветное небо развеяло усталость. Я почувствовал, что сейчас придумаю нечто замечательное.

Первое, что я вспомнил, была улица Сидзё. Вчера я обедал в европейском ресторане “Хризантема” возле Большого моста. Из зала, расположенного на третьем этаже, была видна покрытая весенней листвой гора Хигасияма к востоку от города. Надо же — горы, которые можно увидеть из самого центра Киото. Наверное, так это и должно быть, но я только что приехал из душного и плоского Токио, и эта листва как-то удивительно освежающе подействовала на меня. Потом я вспомнил витрину антикварного магазина. Там были выставлены маски. Это были старые театральные маски. Они улыбались.

— Наконец-то! Теперь я нашел то, что надо! Пробормотав так, я настолько обрадовался, что тут же потянулся за ручкой и изложил свое прекрасное видение на бумаге. Я переделал заключительную сцену фильма. И написал для режиссера пояснительное письмо.

Пусть финальная сцена будет видением. Пусть мягко улыбающиеся маски заполнят экран. Мне все время хотелось придумать последнюю сцену в этом мрачном фильме такой, чтобы она вызвала хоть слабенькую улыбку. Но у меня ничего не получалось. Теперь же я скрою ужасную действительность под этими масками.

Я отправился с рукописью в студию. На пороге конторы лежала сегодняшняя газета. Буфетчица подметала стружки перед входом в бутафорскую.

— Отнесите это, пожалуйста, режиссеру прямо в спальню.

Фильм рассказывал про лечебницу для душевнобольных. Мне было тяжело смотреть, как каждый день перед моими глазами проходит их ужасная жизнь. Мне казалось, что фильму не хватает света. И я пришел к выводу, что отсутствие в фильме счастливого конца объясняется моим мрачным характером.

Поэтому я так обрадовался, когда на ум пришли эти маски. Мне стало легче от того, что в финальной сцене больные — все до единого — наденут улыбающиеся маски.

Стеклянная крыша павильона позеленела. Остатки ночи растворялись в исходившем с небес свете. Я успокоился, вернулся в гостиницу и крепко заснул.

Человек, которого отправили покупать маски, вернулся в студию в одиннадцать вечера.

— С самого утра мотался на машине по игрушечным магазинам, но так ничего путного и не нашел.

— Дайте посмотреть, что вы там принесли. Открыв пакет, я тут же понял, что маски никуда не годятся.

— Вот это, что ли?

— Это. Ерунда, правда? Я думал, что этих театральных масок, где угодно — навалом. Мне казалось, что раньше я их всюду видел, а теперь вышло, что их нигде нет.

— Я представлял себе приблизительно такие же маски, как в театре Но. Только если сами маски не будут произведением искусства, зрители просто засмеют нас.

Я взял в руки шероховатую маску из папье-маше и почувствовал, что готов расплакаться. “На экране эта раскрашенная маска будет смотреться как грязно-серая. Маска должна быть белой и блестящей, она должна нежно улыбаться...”

* * *

Красный язык вываливался из бурых щек... “Мы сейчас красим маску в белый цвет”.

* * *

Съемки остановились. Режиссер вышел из больничной палаты и рассмеялся нам в лицо. Завтра надо снимать финальную сцену, но где найти столько масок? Пусть маски из папье-маше не годятся. Но если нельзя к завтрашнему дню найти старые, тогда он будет снимать маски из целлулоида.

“Если мы не можем найти настоящие театральные маски, тогда лучше от этой идеи отказаться совсем”, — сказал человек из репертуарного отдела. Наверное, он сказал так, видя мое отчаяние.

— Может, попробуем еще разок? Еще только одиннадцать, магазины в Кёгоку еще открыты.

— Ну вот и отправляйся.

Мы поехали на автомобиле по набережной Камогава. Яркие окна университетской больницы на другом берегу отражались в воде. Я и представить себе не мог, что за бесконечными окнами мучается столько людей. Мне пришло в голову, что если мы не раздобудем маски, тогда можно будет снять освещенные окна психушки.

Мы обходили магазины игрушек в Кёгоку. Они уже начинали закрываться. Ничего подходящего. Мы купили двадцать дурацких масок — круглые лица из папье-маше. Они были вполне симпатичными, но к искусству отношения не имели. Улица Сидзё уже засыпала.

— Давай заглянем сюда, — сказал мой спутник и свернул в проулок. “Здесь полно магазинов, которые торгуют старыми буддийскими вещами. Может, и маски у них есть”.

Но ни один магазин уже не работал. Передо мной были только закрытые двери.

— Приду сюда завтра к семи. Мне все равно не заснуть.

— Я тоже пойду. Разбудите меня.

Я попросил разбудить меня, но этот человек ушел один. Когда я проснулся, сцену с масками уже начали снимать. Масок было пять. Они были старыми. По моему замыслу этих масок должно было бы быть штук двадцать или тридцать, но, глядя на мягкие улыбки этих, я все равно соприкоснулся с чем-то настоящим и пришел в себя. Мне стало казаться, что я выполнил свой долг перед душевнобольными.

— За маски запросили слишком много, мне пришлось взять их напрокат. Будьте осторожны. Если мы испачкаем их, назад уже не отдашь, придется платить.

Актеры помыли руки и, прикасаясь к этому сокровищу лишь кончиками пальцев, стали разглядывать маски.

Как это ни странно, но после окончания съемки на щеке одной из масок оказалось коричневое пятно от масляной краски.

— Если ее помыть, она вся облупится.

— Покупаю!

Мне и правда хотелось купить маску. Мне мнилось, что в чудесном будущем, когда мир станет прекрасным и гармоничным, у всех людей будет точно такие же добрые лица.

Вернувшись в Токио, я немедленно отправился в больницу навестить жену. Дети примеряли маску и счастливо смеялись. Наконец-то я был доволен хоть чем-то.

— Папа, теперь ты надень! — Нет.

— Ну, надень!

— Нет.

— Ну, надень, пожалуйста!

Младший сын поднялся на ноги и попытался напялить на меня маску.

— Перестань! Жена выручила меня.

— Давайте-ка я надену.

Дети смеялись, я побледнел: “Что вы делаете? Она же больна!”

Было жутко смотреть на смеющееся лицо, покоившееся на больничной подушке.

Когда жена сняла маску, дыхание ее было тяжелым. Но не в этом дело. Когда она сняла маску, лицо ее стало некрасивым Я смотрел на это неприятное лицо, по коже побежали мурашки. Я впервые увидел жену такой. После того, как она на пару минут накинула на себя прекрасную, мягкую улыбку, ее настоящее лицо показалось мне ужасным. Даже не ужасным, а каким-то ужасно несчастным. Из-под прекрасной маски глядела жалкая человеческая жизнь.

— Папа, надень!

— Теперь твоя очередь! Дети не хотели угомониться.

— Нет.

Я встал. Если я сейчас надену маску, то потом жене станет казаться, что на самом-то деле я похож на дьявола. Прекрасная маска внушала мне ужас. Я боялся того, что всегда улыбавшееся лицо жены было просто маской. Что ее милая улыбка была неким произведением искусства. Так мне стало казаться.

К черту маски! К черту искусство!

Я написал на бланке для телеграмм: “Вырежьте сцену с масками”.

Потом разорвал телеграмму на мелкие кусочки.

1929

СЛЕПЕЦ И ДЕВОЧКА

Каё не понимала, зачем она водит за руку этого человека по совершенно прямой улице, которая упирается в железнодорожную станцию — ведь он был в состоянии вернуться домой сам. Понимать-то не понимала, но только в какой-то момент эти проводы сделались ее обязанностью.

Когда Тамура пришел к ним в первый раз, мать сказала: “Каё, проводи его до станции”.

Они вышли из дому. Через какое-то время Тамура переложил свою длинную палку в левую руку, стал водить правой, чтобы найти Каё. Когда она увидела, как он беспомощно шарит где-то сбоку от нее, Каё покраснела и ей пришлось взять его за руку.

“Спасибо. Ты еще такая маленькая”, — сказал он тогда.

Каё тогда подумала, что ей еще придется сажать его в поезд, но, взяв купленный ею билет, Тамура решительно направился прямо в сторону контролера, оставив в ее ладони монетку. Подойдя к поезду, он пошел вдоль него, легко постукивая пальцами по окнам, пока не дошел до дверей. Его движения выдавали уверенность. Каё облегченно вздохнула. Когда поезд тронулся, она улыбнулась. Ей показалось таким удивительным, что его пальцы были зрячими.

А вот еще. Ее старшая сестра Тоё была освещена закатным солнцем — она сидела на постели возле окна и красилась. “Догадайся-ка, что там отражается в зеркале?” — спросила она Тамура.

Даже Каё было понятно, что она сказала глупость. Что там может отражаться, кроме ее же лица?

Тоё спросила так потому, что залюбовалась своим отражением. Ее голос обвивал мужчину. На самом-то деле она хотела сказать: посмотри, хоть я так прекрасна, а ведь как добра с тобой!

Тамура молча подошел к ней, кончиками пальцев провел по зеркалу. Потом вдруг обеими руками взялся за зеркало и чуть повернул его.

— Что ты делаешь?!

— Посмотри, в зеркале отражается лес!

— Лес?

Сестра, словно зачарованная, нагнулась к зеркалу.

— Видишь, солнце освещает лес.

Тоё подозрительно посмотрела на водившего пальцами по стеклу Тамура. Резко рассмеявшись, она вернула зеркало в прежнее положение и сосредоточенно отдалась прежнему занятию.

Но вот Каё удивилась по-настоящему. Лес в зеркале привел ее в изумление. Тамура говорил правду: верхушки деревьев плавали в дымчатом лазоревом свете, исходящем с запада. Свет падал на подвяленные осенью крупные листья снизу, и они просвечивали теплом. Тихий вечер бабьего лета. Но его отражение в зеркале было совсем другим. Из-за того, что зеркало не могло передать мягкость света, будто бы рассеиваемого тонким шелком, отражение пугало глубоко затаившимся хладом. Будто смотришься в озеро. Хотя Каё привыкла смотреть на лес из окна, она его не видела по-настоящему. Слепец открыл ей глаза. Неужели Тамура и вправду может видеть лес? Ей хотелось спросить его, видит ли он разницу между самим лесом и его отражением. Его пальцы вдруг испугали ее. А потому, когда по дороге на станцию он взял ее за руку, ей стало еще страшнее. Но потом страх забылся — ведь ей приходилось провожать Тамуру всякий раз, когда он приходил к сестре.

— Где мы? Это лавка зеленщика?

— Это уже похоронная контора?

— До магазина одежды еще не дошли?

Пока они шли этой привычной дорогой, Тамура — то ли в шутку, то ли всерьез — задавал ей такие вот вопросы. Слева были: табачная лавка, стоянка рикш, обувной магазин, лавка корзинщика, столовая. А справа — пивная, магазин носков, забегаловка с горячей лапшой, заведение, где подавали суси, посудная лавка, парфюмерия, зубной врач...

Со слов Каё Тамура сумел в точности запомнить очередность этих заведений на всем их пути, проходившем через несколько кварталов. А потом они придумали такую игру — угадает ли он, мимо какого магазина они сейчас проходят. А когда открывалось что-нибудь новое — мебельный магазин или ресторан — Каё обязательно извещала о том слепого. Каё догадывалась, что Тамура придумал эту не слишком интересную игру для того, чтобы развлечь ее во время скучной прогулки. Но все-таки ей было удивительно, что слепой может знать, где они находятся. Потом она привыкла и к этому.

И все-таки... Это было, когда ее мать уже заболела. На обратном пути Тамура спросил: “Это ведь похоронная контора? Скажи мне — есть ли в витрине искусственные цветы?” Каё будто кипятком ошпарили. Она пристально взглянула на Тамура.

Он же, как ни в чем не бывало, спросил: “У твоей сестры глаза красивые?”

— Да, красивые.

— Самые красивые на свете? Каё промолчала.

— Красивее, чем у тебя?

— Почему вы спрашиваете?

— Почему? Потому что муж твоей сестры был слепым. Потому что после его смерти она имела дело только со слепыми. Потому что ваша мать — тоже слепая. Поэтому Тоё и решила, что ее глаза — самые красивые.

Почему-то Каё запомнился этот разговор.

“Проклятие слепоты падает на три колена”, — частенько со вздохом повторяла Тоё так, чтобы мать могла слышать ее. Она боялась рожать от слепого. Вряд ли ее ребенок будет слепым, но она боялась того, что если это будет девочка, она снова выйдет замуж за слепого. Сама она вышла замуж за слепого потому, что ее мать была слепой. Среди зрячих у нее знакомых не водилось. А потому она боялась, что ее зять окажется зрячим. После того, как муж Тоё умер, мужчины зачастили к ней. Но только все они были слепыми. Слух о ней передавался только между слепыми. Все в доме были почему-то уверены, что если продать тело зрячему, это тут же станет известно в полиции. Деньги на содержание слепой матери должны были приходить только от слепых.

Один из них и привел с собой Тамура. Он был не как все — молодой богач, пожертвовал уйму денег на школу для слепоглухонемых. Так получилось, что Тоё стала принимать только его одного. Она считала его за полного идиота. Он же, пребывая во всегдашней меланхолии, любил поговорить с ее матерью.

И вот мать умерла. Тоё сказала: “Ну вот, слепых больше нет, Мы свободны”.

Вскоре в доме появился повар из европейского ресторана неподалеку. Он был ужасен. Видя его, Каё сжималась от страха. Потом Тоё распрощалась с Тамура. Каё вышла провожать его в последний раз. Когда поезд стал набирать ход, Каё ощутила пустоту — будто жизнь ушла из нее. Она дождалась следующего поезда. Она не знала, ) где живет Тамура. Но она столько раз держала его за руку и шла вместе с ним! Ей казалось, что она знает дорогу к его дому.

1928

ДОЖДЬ НА СТАНЦИИ

Жены, жены, жены... О, женщины, скольких из вас называют этим именем! В том, что некая девушка становится чьей-то женой, нет ничего необычного. Но, друзья, видел ли кто-нибудь из вас толпу, состоящую исключительно из жен? Зрелище не для слабонервных — сравнимо с лицезрением толпы преступников.

Видевший толпу студенточек или же фабричных работниц вряд ли себе представит, что это такое — толпа жен. Дело в том, что и студенток, и работниц что-то объединяет. И вот это что-то заставило их покинуть свой дом и собраться вместе. Но каждая жена — это законченная индивидуальность, она соединяется с толпой, имея пунктом отправки больничный изолятор своего дома. На благотворительном базаре или же на пикнике бывших однокурсниц вполне представима ситуация, когда каждая из присутствующих жен на некоторое время снова становится школьницей. Но когда сбиваются вместе жены, каждая из них любит по отдельности именно своего мужа. Впрочем, мы говорим совсем не о базарах...

Вот, например, железнодорожная станция под Токио. Пусть это будет станция Омори. Пусть утро было солнечным, но пусть к вечеру стал накрапывать дождик.

К великому сожалению, жена писателя Нэнами не обитала в больничном изоляторе — она была танцовщицей в театре Сигэно. Этим все сказано: она никогда не встречала его на станции. Поэтому когда в грудь писателя уткнулось нечто твердое, и когда он услышал, как соседская жена говорит ему: “Здравствуйте, вот вам, пожалуйста, зонтик”, — он ощутил скорее не некий предмет, но концепт жены. Его соседка Тиёко покрылась краской и улыбнулась. Это было так естественно — многослойная толпа жен, у каждой — по два зонтика, каждая жадно вглядывается в толпу мужчин, выходящих со станции.

“Спасибо, спасибо. Я вижу, вы здесь как на первомайской демонстрации”, — небрежно сказал писатель, хотя на самом деле он был взволнован еще больше, чем она. Словно только что закончивший свою речь оратор, он поспешно сбежал по ступеням каменной лестницы. Выбравшись из толпы, раскрыл зонтик. Он оказался женским — ирисы в зеленой воде. То ли она дала ему не тот зонтик, то ли принесла свой... Неважно. Только эта добрая женщина пришла на станцию под осенним дождем и будто обволокла его. Из своего кабинета на втором этаже Нэнами часто наблюдал, как Тиёко качает насосом воду из колодца — привстав на цыпочки, между разошедшимися полами — белеют коленки. Когда их глаза однажды встретились, она засмеялась — будто осенний ветерок погладил созревшее яблоко. Вот, кажется и все. Идя под ее зонтом с ирисами, он вспомнил о жене — ее безумный танец в мужских объятиях. Вспомнил — и ему стало по-прежнему одиноко.

Писателя атаковала армия жен, сосредоточившихся на всех трех улицах, что вели к станции. Армия, положившая все свои ресурсы чрезмерной семейной любви на то, чтобы вооружиться зонтами. Торопливая походка жен, не приученные к солнечному свету землистые лица, незатейливость чувств заставляли вспомнить о заключенных и солдатах.

“Толпа жен на первомайской демонстрации — неплохая метафора”, — подумал Нэнами, направляясь против нескончаемого потока женщин с мужскими зонтиками в руках. “Они вышли ненакрашенными со своих кухонь — слепок со своих ненакрашенных семей. Выставка семей мелких служащих”.

Писатель слабо улыбнулся — под стать этому моросящему дождю. Но женщины не улыбались. Наоборот — некоторые из них, обессилевшие от напряженного ожидания, были готовы расплакаться. И Тиёко тоже еще не успела вручить своему мужу причитавшийся ему зонт.

* * *

Читателю уже, наверное, стало ясно, что станция расположена в пригороде — будь то в Омори или где-нибудь еще, что мужья служат в фирмах и не разъезжают в автомобилях, что жены в хлопковых кимоно не имеют служанок, что живут в этом пригороде молодые супруги. Это, разумеется, вовсе не означает, что в этом Омори невозможно увидеть мать с младенцем на закорках и с бумажным зонтиком в руках, или старуху с широким мужниным зонтом, который она использует как посох, или же только что выскочившую замуж девушку в зимнем темно-красном пальто вместо положенного дождевика...

После того как каждая жена уже высмотрела на станции своего возвращающегося с работы мужа, они мирно бредут — зонтик к зонтику или же под одним общим зонтом, покрытые медовомесячной радостью возвращения домой. Жены все подходят и подходят, склоняя вас к мысли о женском рынке, где каждая из них дожидается мужа, выискивает себе хозяина. И рынок этот лишен косметических прикрас и романтики.

Однако соседка Нэнами хотела совсем другого — она надеялась, что останется единственной, кто не дождется хозяина. Она боялась той минуты, когда появится ее жалкий муж. После того, как Тиёко отдала зонт писателю, она увидела, как ее давняя соперница поднимается по каменным ступеням.

— Привет! Давненько тебя не встречала. А я и не знала, что ты живешь в Омори.

— А, это ты!

Университетские подруги улыбнулись друг другу так, как если бы только что увидели друг друга.

— Это ведь был Нэнами, писатель?

— Да.

— Вот ведь как. Я ревную. И когда ты вышла за него замуж?

— Я...

— Противная! Не помнит даже, когда замуж вышла. Тебе такое счастье привалило, что про время забыла?

— Я вышла замуж в прошлом июле, — выпалила Тиёко. Она пришла сюда вовсе не затем, чтобы встретить Нэнами. Но как только она заметила свою прежнюю соперницу, ей захотелось раззадорить ее — вот она и сунула зонт в руки модного писателя.

— То есть прошло уже больше года! Что же ты краснеешь, словно школьница?

— Как хорошо, что мы встретились!

— Я тоже рада. В самое ближайшее время ты должна пригласить меня к себе. Я ведь поклонница таланта Нэнами. Газетки сплетничают, что он очень хорош собою, но он оказался еще красивее, чем я думала. Я тебе завидую. Должна признаться, я давно наблюдаю за тобой, Тиёко. Может быть, лучше было бы оставить тебя в покое. Я никак не могла решить — подойти к тебе или нет. Но когда я поняла, что Нэнами — это твой муж, я абсолютно успокоилась. Ведь именно тебе достался счастливый билетик. И это произошло только благодаря тому, что мне выпало тянуть первой, но только мне достался несчастливый. Поэтому не смотри на меня с ненавистью, лучше скажи спасибо. Забудем про то, что было — это вода, она ушла в песок. Это было наваждение, про которое счастливые люди тут же забывают. Так что давай возьмемся за руки и подружимся снова. Ты облегчила мне душу, я приношу тебе свои поздравления, я счастлива. Потому и подошла к тебе.

“Нет, ты лжешь, я — выиграла”, — подумала Тиёко, захмелев от счастья.

— Ты кого-нибудь еще ждешь?

— Да, я послала за покупками в универмаг “Мацуя” его ученицу.

Голос Тиёко звучал теперь уверенно.

* * *

Прибегнем теперь снова к столь любимой Нэнами метафоре и вспомним, что станция — это тюрьма, ворота огромной тюрьмы, в которой томится мужская часть общества, которая после отбытия ею трудовой повинности выходит через ворота и попадает в объятия больных женщин. Соединившись, они разбредаются — каждая пара отправляется в семейный изолятор. Но только две женщины боялись выхода своих мужей из тюрьмы. С прибытием каждого поезда каждая из них содрогалась от ужаса — а вдруг ее муж выйдет первым?

Тиёко любила своего мужа — поэтому она не могла вернуться домой в качестве жены Нэнами. Как совершенно верно заметила ее соперница, за новой любовью она совершенно позабыла свою прежнюю. Но увидеть, как ее подруга встретит человека, которого Тиёко когда-то любила, было так же мучительно, как и сорвать с себя маску жены писателя. А, может быть, вернее было бы сказать, что цепи ежедневного ритуала вечерней встречи накрепко приковывали Тиёко к этой станции под моросящим дождем. А ее соученица совсем не хотела, чтобы Тиёко увидела ее мужа, который из розовощекого студента, которого они обе любили и который именно таким остался в памяти Тиёко, превратился в потертого жизнью служащего с жалким окладом. В карманах его костюма, который он носил четыре года кряду со дня свадьбы, не было денег даже на такси, промокший пиджак липнет к телу — отвратительно. Но его жена не желала вернуться домой и признать свое поражение.

— Да, правду говорят: осеннее небо — женины слезки. Сегодня-то это не так, но обычно здесь и такси не поймаешь — все разъехались. А мы — словно соревнуемся на конкурсе верности мужьям. Все это похоже на вещевой рынок.

Поняв, что она проиграла по мужской части, соперница Тиёко перенесла свой боевой задор на женщин. “Ты только посмотри! Пусть мы ходим в старой одежде, но ведь мы могли бы хоть немного подкраситься — совсем другое дело. А так мы похожи на каких-то партизанок...”

— Муж сказал, что мы напоминаем ему первомайское шествие.

— Точно сказано, именно так. Мужья должны нас стыдиться. В глазах мужчин мы должны выглядеть просто ужасно!

На подруге Тиёко были желтые сандалии, одежда тоже радовала глаз яркостью, на лице — свежая пудра. Тиёко же пришла прямо с кухни. Ее соперница прихорашивалась даже когда она выходила с зонтиком встретить мужа — в этом и состояла ее сила, отнявшая у Тиёко ее любовь. Но сейчас Тиёко нарумянила щеки супружеской причастностью к писателю. Эти румяна сделали ее счастливой, она победила.

— У меня нрав робкий, я боюсь привлекать внимание.

— В этом твое счастье. Мало кто знает, что Нэнами — это твой муж. Если хочешь, я раззвоню о тебе по всему свету, — сказала подруга, превосходя пределы того, что хотела услышать Тиёко. Следуя своей стратегии, она стала подкрашивать губы. Она была должна соответствовать званию знатока музыки и театра.

И вот в этот момент над шляпами служащих поплыл белоснежный лоб проживавшего в Омори знаменитого актера Накано Такахико — он шествовал по пешеходному мосту, перекинутому через железнодорожные пути. Тиёко знала его, поскольку видела раньше, как он возвращается поздно вечером, держа под руку настоящую жену Нэнами. Про соученицу же ее поговаривали, что она состоит с этим Накано более чем в дружеских отношениях.

— Смотри-ка, это Накано! — воскликнула Тиёко.

И тогда накрашенная подруга бросилась ему навстречу.

— Ну вот, наконец-то, я тебя заждалась. Забирайтесь ко мне под зонтик, будто бы мы любовники, — игриво зашептала она.

Накано видел эту женщину первый раз в жизни. Но на ее счастье он привык играть роли любовников. Небрежно раскрыв зонтик, она укрыла им спину актера и оглянулась. “Позвольте нам пройти”, — сказала она, победоносно врезаясь в море зонтов. И зонты на привокзальной площади довольно злобно заколыхались в ответ — словно полевые цветы под порывом ветра. В мгновение ока они превратились в армию крестоносцев, армию добропорядочных жен. Однако Тиёко была слишком упоена своей косметической победой, чтобы влиться в ее ряды. Может быть, Накано и вправду — любовник подруги, но ведь не муж же он ей! А я, Тиёко, — жена писателя Нэнами. И потому белая пудра со щек любовницы непременно осыплется, а вот моя — настоящего, как и положено верным женам, телесного, цвета — так нет. Разумеется, Тиёко никогда не изменит мужу. Зато она может рассказать ему под зонтом о сегодняшней схватке на станции. Сегодня можно будет признаться ему в своей прошлой любви, можно и поплакать. И хотя она опьянела от победы, это ничего не значило. Теперь, когда ее соперница была уже так далеко, Тиёко могла дожидаться мужа со спокойной душой.

* * *

Напоминала ли косметическая победа Тиёко яблоко на дереве? В отличие от подруги Тиёко не была акробаткой, привыкшей карабкаться по косметическим деревьям Хотя она и вкусила от плода и вроде бы даже уселась погонщицей на спину соперницы, присвоив себе звание жены знаменитого писателя, та вдруг взмахнула крыльями супружеской неверности и взмыла с ветки в высокое небо. И теперь если никто не протянет ей спасительной руки, она окажется не в состоянии спуститься на землю и присоединиться к армии верных жен. Она ждала, но муж не шел к ней на помощь. Другие жены дожидались своих мужей и исчезали, стены станции белели руинами.

Мелкий дождь падал на ресницы, сжимал глаза холодом. Никакого грима не осталось, только страшно хотелось есть. У Тиёко не было сил покинуть станцию, нервы — взвинчены, она ощущала себя изгнанной на остров чудовищ. Ей оставалось только ждать.

Настало девять — пять часов ожидания. И вот из выхода со станции, которая буквально всасывала Тиёко, словно невесомую тень, показался вовсе не ее муж, но тот самый давний ее любовник, то есть муж, но только не муж Тиёко, но муж ее подруги. У Тиёко не было сил, чтобы возвратиться к самой себе, — кипящая досада обжигала ее. И тогда она не говоря ни слова протянула ему свой зонтик — этому мужчине, который выглядел на этой лестнице таким усталым и жалким, как если бы он только что вернулся из тюрьмы и лихорадочно выискивал глазами жену. У нее полились слезы. Но он ничего не понял.

* * *

А наш писатель со второго этажа своего особняка, в который еще не вернулась его артистка, до самой ночи подозрительно поглядывал в сторону темных окон соседского дома. Моросило. И вот слова сурового предупреждения всем мужам мира пришли ему на ум. “Мужчины! Когда вечером идет дождь, особенно если дело происходит под мелким осенним дождиком, вам следует поторопиться на ту станцию, где жены дожидаются вас. Ибо я не могу дать вам никаких гарантий, что их сердца, подобно их зонтикам, не будут вручены другому”.

1928

ЛОШАДИНАЯ КРАСАВИЦА

“Во всем мире добрее меня никого нет. Я даже своего мужа людям отдала. Ха-ха-ха”.

Мамаша была весела, как весеннее небо, и живот ее, более всего походивший на бочку, сотрясался от смеха. Ее живот не знал, что такое грусть. Внутри него будто бы плавали славные парусные кораблики, на сердце у нее было всегда легко.

“Во всем мире добрее меня нет никого. Я отдал жене дочку, лошадь и дом”.

Возможно, что именно так и надлежало думать ее мужу. Он поселился вместе с любовницей в маленьком домике за околицей.

Дом мамаши возвышался над полем. На его задах в зарослях бамбука переливались солнечные волны. На застрехах висели початки кукурузы, подсвечивая старый дом желтыми огоньками. В саду цвели космеи. Белые петухи расхаживали среди них, приминая слабые стебли взмахами крыльев. А поверх цветов торчала морда лошади. Муж отдал жене даже лошадь. Поэтому деревенские парни окрестили ее дочку “Лошадиной Красавицей”. Вот так вот.

Лошадиная Красавица потеряла девственность, когда ей было шестнадцать лет.

Во всей деревне было только два таких живых глаза. И оба принадлежали Лошадиной Красавице. Оба глаза были абсолютно черны. Голос же красавицы был по-мужски низким. Он был хриплым, как у простуженного борца. И с годами становился только грубее. Но для Лошадиной Красавицы это равнялось приумножению женственности. Она ощущала это по щипкам деревенских парней.

В мае Лошадиная Красавица отправилась с матерью на поле. За плугом шла мать. Плуг не забирал глубоко, вспашка получалась мелкой. Дочь бросилась к матери, словно взбесившаяся кобыла, разбрызгивая грязь по спине.

“Дура, дура!” — закричала она и влепила матери пощечину. — “Что ты делаешь! Ты же плугом по воде плаваешь! А надо землю переворачивать!” Мать схватилась за щеку, а потом, пошатываясь, продолжила свой путь за плугом. Пузо ее сотрясалось, но смех был несколько более грустен, чем в то время, когда муж оставил ее. Она сказала соседу по полю: “У моей дочки женихов пруд пруди, но за жену она держит меня одну”.

Мать сказала, что уходит к отцу. Он не мог расплатиться с долгами, а потому дом с лошадью было решено продать. После этого муж расстался со своей любовницей.

С шумом пролился лунный свет и похоронил на своем бледном дне дом над полем. Живот матери больше не колыхался — мечта о завтрашнем переселении в мужнин дом обездвижила его. Дочь поднялась с постели и злобно плюнула в материнский живот. Потом вскочила на неоседланную лошадь и погнала ее топтать цветы, с шумом разбрасывая в стороны лунный свет. И, промелькнув черной кометой по белой дороге, исчезла за горами на юге.

Один человек из той деревни говорил: “В порту она продала лошадь и уплыла на корабле вместе с мужчиной”.

Мать говорила: “Я повиновалась дочке во всем, как мужу, а она погналась за мужчиной и исчезла”.

Муж говорил: “Ее называли Лошадиной Красавицей. А потому она вскочила на лошадь, которую я уже продал, и исчезла”.

Деревенский парень говорил: “Я все сам видел. С вершины горы она вместе с лошадью взлетела в небо — прямо к луне”.

1927

ЧЕРНЫЙ ПИОН

“Кличка — Черный Пион. Отец — Телий. Мать — Тин. Место рождения — город Токио, район Акасака-Аояма, квартал №5, дом №15, Ватанабэ Юкико”.

— Почему это белую собаку назвали Черным Пионом?

— Из-за ушей. Посмотри внимательно. Видишь? У него левое ухо похоже на черный пион.

— Ну-ка?

Художник приподнял собачью мордочку. Щенок стал карабкаться по груди. И вдруг стал лизать его в губы.

— Смотри-ка, какая умненькая. Первым делом до мужских губ добралась. Да ты прямо развратница какая-то.

— Это мальчик.

— Мальчик?

Юкико зарделась. Он вспомнил, как она целовала его. И теперь щенок, который своим шершавым языком прикоснулся к его губам, показался ему симпатичным.

“Я специально не стала писать, что это мальчик!” — сказала она, вновь доставая свидетельство о рождении из пакетика, привязанного к ошейнику. “У него прекрасная родословная”, — сказала она и осеклась. Потому что у сына, которого она родила от этого мужчины, такой родословной не было. “Какая разница — мальчик это или девочка? Пусть это будет просто счастливая собака. Поэтому я не стала указывать пол. Понимаешь, Пиончик?”

— Ухо у него, может, и правда на пион смахивает. Только у твоего Пиона всего один лепесток.

— Что же, тогда у него ушко на пион и не похоже вовсе?

— Да, имя у него славное. Только одним махом его не выговоришь. Черный Пион, Черный Пион... Не выговаривается. “Черный” здесь как-то ни к чему. Может, просто Пион?

— Пиончик, Пиончик!

— Да не Пиончик, а Пион-Пион!

— Ну что, возьмешь его?

— Возьму, что поделаешь. Мы ведь уже подобрали двух дворняг. Сейчас спят, наверное, под верандой. Недавно жена пошла в табачную лавку, ее еще такая чистенькая старушка держит. А собаки за женой тоже увязались. Старушка ей и скажи: какие симпатичные, вы уж, мол, обращайтесь с ними по-людски. А жена и говорит: я их каждый день кормлю. Старушка тогда ей поклонилась, спасибо, говорит. Тут и другая бабушка из-за прилавка вышла, стоят обе и кланяются. Оказывается, хозяин собак этих бросил, когда в Камакура переезжал. А они тут по помойкам слонялись. Грязные, худые, глаза злыми стали и жалкими. Их отовсюду гоняли. И другие бездомные собаки тоже их не жаловали. У них ведь в стае свои порядки. И все они на наших собак скалились. А когда мы их к себе взяли, то им на улицу уже и не выйти стало. Мальчишки стали в них камнями бросаться. С самыми отпетыми жена чуть не подралась. А та старушка из табачной лавки тоже жалела их, вот потому и растрогалась.

— Ладно, про тебя я знаю, что ты собак любишь. А жена-то твоя как?

— Да и она, вроде, тоже любит, только у нас дворняги, а не аристократы.

— А она поздно вернется?

— Кто, жена? Она сейчас должна в дансинге быть. Уговаривает одного старого клиента мою картину купить. Я ей сказал, что вы в Китай работать уезжаете, она и всполошилась — надо, говорит, долг отдать. Вообще-то и я целый день бегал, перед тобой вернулся.

— Она что, совсем не понимает, что происходит? Конечно, я к тебе сегодня в первый раз за два года пришла, когда ее дома нет. Причем ведь без всякого приглашения. Вот мы с тобой в мастерской и порисовали...

— Да ты знаешь, она ведь тогда и деньги на нашу свадьбу от тебя с радостью взяла. Хвалила тебя. Хоть и знала, что ты моей любовницей была. С тех пор ничего не изменилось.

— В любом случае времени забрать долг у меня уже нет. Я же завтра утром уезжаю. Если она щеночка возьмет — и на том спасибо.

Щенок спал у него на коленях. Он погладил его по голове. Щенок приоткрыл щелочки глаз, взглянул на него и недовольно тявкнул — не мешайте, мол, мне спать. От прикосновения к длинной шелковистой шерсти сердце его дрогнуло — любовь большого к маленькому. Наверное, Юкико принесла этого щенка, чтобы он помнил об их ребенке.

— Ладно, пошли в дансинг. Может, ей удалось хоть сколько-то денег раздобыть.

— Я совсем не против увидеть ее. Только мне о деньгах говорить не хочется.

— Понимаешь, она же сейчас себя ощущает бездомной собакой, которая к кухне подошла и хвостом виляет. Пойдем уж.

Художник поднялся. Достал из кармана целый ворох каких-то ненужных бумажек и положил их на птичью клетку. “На новый год обязательно куплю мусорную корзину”.

Сброшенный с коленей щенок спросонья пошатывался. Потом вдруг подпрыгнул и уцепился ему за рукав.

— А что с этим делать? Одного жалко оставить, а в электричку не пустят. Может, раскошелишься на такси?

В машине щенок занялся тем, что стал грызть сумку Юкико.

— Ты должен твердо сказать жене, что вы расстаетесь. И все будет хорошо. Такой исход все теперь считают за самый лучший.

— Все? И что значит “теперь”?

— Она же все время чувствует свою уязвимость, вот что я имею в виду. Когда мы с тобой жили, ты работал, а я дома сидела. Вот поэтому мы с тобой и расстались.

— Ты хочешь сказать, что лучше было бы, чтобы не работал я?

— Да нет. Мне с тобой хорошо было. Просто я чувствовала себя чересчур зависимой, потому и злилась. Я ведь собак в постель беру. Каждый вечер. И Пиончика, и его мать. Вот и я была как собаки, которых в постель берут.

— А как они у тебя на горшок ходят?

— Когда этому писать надо, Тин меня будит, за ночную рубашку зубами дергает.

— А с сыном нашим ты тоже навсегда рассталась?

— Нет.

— А мужу о нем рассказала?

— Нет. Он все обо мне знает, кроме этого.

— Да, у меня от жены тоже только этот секрет остался.

— Да, может, даже лучше, что он в деревне растет. Может, сильным станет. Давай мы с тобой уговоримся. Если кто-то из нас — ты или я — все-таки признается и его простят, тогда ты или я — неважно кто — усыновит его.

— Давай лучше пообещаем, что если один из нас не усыновит его, тогда другой не будет в обиде.

— А если ребенок станет потом упрекать меня? Если я сама себя стану упрекать? Что мне тогда делать?

К счастью, они уже подъехали к артистическому входу. Распахнули стеклянную дверь зала. Джаз-банд оглушил его. Он почувствовал робость перед бешеным танцем — различал только бьющий в глаза водоворот. Они уселись где-то сзади. Он сразу увидел жену — в толпе танцовщиц она одна была в белом. На ее юных партнершах были красные юбочки. Волосы были забраны в пучок на уровне худых плеч. Впрочем, он вскоре перестал ощущать неловкость, и какой-то покой лег ему на сердце.

Музыка смолкла. Танцовщицы и зрители разделились по двум проходам — красное и черное. И только его жена оказалась в черном потоке. Увидев мужа и Юкико, она покраснела до шеи.

— Ну что, испугались? А мне снова танцевать захотелось — прямо как раньше. А партнерша-то моя все меня за руку ухватить норовила — уймись, мол. Юкико, у тебя все в порядке? Что-то вид у тебя какой-то несчастный

— Юкико подарила нам щенка. Он достал Пиона из рукава кимоно.

— Симпатичный какой!

Жена взяла щенка на руки и, не обращая внимания на окружающих, стала тереться о него щекой. Тут заиграли вальс. Жена радостно предложила: “Ну что, Юкико, станцуем?”

Ответ Юкико удивил его: “Я вообще-то не танцую. Но я уезжаю, так что давай. Когда в следующий раз встретимся, может, уже бабками станем, тогда уж не до танцев будет”.

Юкико охотно встала. Жена приобняла Юкико за плечи и воскликнула: “Ох, и горячая я!” Потом передала щенка мужу и бросилась к танцорам, которые уже разбирали партнерш.

И в этот самый миг щенок спрыгнул с рук и вбежал в круг танцующих пар. Муж опустился на четвереньки и попытался схватить его, но запутался в чужих ногах и никак не мог добраться до Пиона. И тут, находясь в плотной толпе, Пион присел на задние лапы и сделал лужу. От неожиданности ближние к нему девушки заверещали и отпрянули. Мужчины же разразились хохотом. Щенок от испуга забрался на диван. В зале было четыре десятка пар. Почти все они остановились. Музыканты вытянули шеи, но продолжали играть. Жена опрометью бросилась к луже и стала вытирать ее рукавом платья. Смех стих. Танцовщицы окружили щенка венком своих нарядов. Жена выбежала через боковую дверь. Принесли воду и тряпки. Танцы продолжались. Покинули зал только трое — муж, жена и Юкико.

Когда они сели в машину, он рассмеялся.

“Извините, я поставила всех в такое неловкое положение. А ты, Пиончик, должен чувствовать свою вину”. Юкико тыкала щенка носом в испачканный рукав.

“Перестань, платье от этого только красивее стало”, — ответила жена, беря щенка на руки. “Но только из-за тебя мы ничего сегодня не заработали. Мне обещали некоторую сумму по окончании”.

Когда они высадили Юкико, жена стала тискать щенка уже без всякого стеснения. Она подставила ему шею. “Даже щенки — и то вон какие милые. А что уж про детей говорить. И почему мы с тобой ребеночка не родили? Все боялись чего-то”.

— Сравнила — собака и ребенок. Ответственность-то какая!

— Держу на руках щенка, а думаю-то про ребеночка.

— И Юкико подарила щенка, потому что о ребенке вспоминала.

— Хотела, чтобы мы с тобой тоже ребеночка сделали?

— Нет. Я давно хотел тебе сказать — у нас с ней есть сын. Мы его в деревню отправили. Четыре годика исполнилось.

— Ничего себе! Я готова его хоть сейчас усыновить. Правду говорю. И у меня, между прочим, тоже дочка есть.

— Ну, ты даешь! Они рассмеялись.

— Тогда с твоей и начнем. Твою дочку сначала взять — это даже как-то приятнее. Чужой ребенок дороже своего будет. Все равно, что вот этого щенка взяли.

— Ты скажешь! А как Юкико его назвала?

— Пиончик. Цветок такой есть, знаешь? Черный пион называется.

1929

АННА ЯПОНСКАЯ

У брата с сестрой был один кошелек на двоих. Если быть более точным, старший брат иногда одалживал кошелек у сестры. Это был черный кожаный кошелек, но красная окантовка выдавала его женскую принадлежность. Брата ничуть не заботило то, что у Анны был точно такой же кошелек. Ничего удивительного в том, что и Анна, эта милая русская девушка, не смогла воспротивиться поветрию, которое распространилось среди школьных подруг сестры.

* * *

А купили они кошелек так. Как-то по предложению сестры они отправились в универмаг. Остановившись перед прилавком с косметикой, они обнаружили на его стеклянной поверхности корзинку, на которую кивком указала ему сестра — любой предмет в ней стоил ровно пятьдесят сэн. “У нас все девчонки купили себе по такому кошельку”. Вот тогда они его и купили.

* * *

И у Анны был точно такой же кошелек. Он увидел его, когда она, разметав по прилавку свою черную шаль, столь походившую на летучую мышь, достала его, чтобы расплатиться за соленый горох. И, увидев у нее точно такой же кошелек, он сделал шаг вперед и окликнул ее. Своими черными крыльями Анна укрывала младшего брата — Израэля. Несмотря на холод, пальто на нем не было. Даниэль, который был еще меньше, непокрытой головой терся о карман какого-то старика.

* * *

Из крошечных театриков парка Асакуса на улицу вываливались артисты и билетерши, в этот час бродяги становились приметнее. Русские музыканты тащились поступью нищих по замерзшим теням облетевших деревьев. То перегоняя их, а то отставая, брат выследил их до дешевенькой гостиницы на задворках парка. Прислонившись к белому забору расположенной через дорогу желудочной клиники, он окаменело смотрел, как Анна идет по открытому коридору второго этажа.

* * *

И тут он увидел, как, вытягиваясь на цыпочках у белого забора, некий подросток, словно чересчур подозрительный домохозяин, ведет наблюдение за вторым этажом. Этот подросток тоже выследил Анну.

Наш старшеклассник и этот подросток стояли у белого забора, переминаясь на озябших ногах и старательно избегая своими посерьезневшими и готовыми заплакать глазами лицо соперника. Так прошло минут десять. Потом вдруг подросток пригнулся и бросился наутек — словно побитая собака. Тогда старшеклассник вошел в гостиницу и попросил комнату, расположенную рядом с номером Анны. На что дежурный сказал: “Прошу прощения, но у нас принято платить за номер вперед”. — “Сколько там? Одна йена и тридцать сэн?”

Старшеклассник полез в пиджак за деньгами, но кошелька там не оказалось. Он стал лихорадочно ощупывать все свои семь карманов — нигде нет.

Анна своровала его.

* * *

Старшеклассник стал припоминать: Анна с родственниками вышли из кинотеатра. Все они стояли перед балаганом, затеревшись в толпу желающих посмотреть представление артистов на роликовых коньках. Он встал позади Анны. И тут же почувствовал, как ее шаль коснулась рукава его пальто. Анна отшатнулась, повернулась назад и наступила ему на ногу.

Но не она, а он сказал: “Прошу прощения”. Анна покраснела и захихикала. У нее были тонкие черты. Кончики бровей и уголки губ чуть вздернуты. Улыбка — как у хищной птицы. Она посмотрела на него со злостью. Вот тогда он и решил выследить ее.

Тогда он еще не знал, что она украла его кошелек.

* * *

Держась за косяк, дежурный презрительно смотрел на него.

— Я где-то обронил кошелек. Могу я завтра утром послать за сестрой, чтобы она принесла деньги? Вот неудача. Можно позвонить в общежитие, но сестра придти уже вряд ли успеет.

— В смысле оплаты у нас не делается исключений.

— Получается, что я не могу здесь переночевать?

— Мне очень жаль. Последняя электричка еще не ушла. А до станции Хонго здесь недалеко.

Он шел по коридору, уставившись в пол. Он заметил туфельки Анны перед дверью ее комнаты. Напевая по-английски русскую песню, он отправился на станцию.

* * *

“Добро пожаловать!” — как ни в чем не бывало сказал ему дежурный на следующий вечер.

И вот теперь сквозь щель между раздвижными перегородками он наблюдал за тем, что творится в комнате Анны. Неглаженое белье Анны и ее братьев, два обшарпанных чемодана, поверх них — кулек с горохом, старенькая гармоника, возле вешалки — запылившийся венок, детская деревянная лошадка... И больше ничего. На шее свалившейся набок лошадки — российский орден.

Вползла горничная. “Я постелю вам постель, господин”. В первый раз в жизни его назвали господином.

— Если вам понравилась эта русская девушка, я могу вам помочь.

— Каким образом?

— Это будет стоить двадцать йен.

— Но ведь ей всего тринадцать лет.

— Тринадцать, говорите?

Когда Анна с братьями вернулись в номер, они перекинулись несколькими словами. Потом заснули. Он же дрожал от возбуждения на своем жестком матрасе.

* * *

На третий вечер он явился с двадцатью йенами, которые он занял у друга. В комнату вползла другая горничная.

После того, как отец с братьями заснули, Анна стала негромко напевать. Он посмотрел в щель. Она сидела на постели, закрыв ноги одеялом. Юбка была аккуратно положена на циновки. На коленях у нее был целый ворох белья. Она штопала его своей японской иголкой.

Послышался гудок автомобиля. Он снова взглянул в щель. Анна спала в обнимку с братом Были видны только ее волосы. На другом матрасе спали отец с Даниэлем. Он приоткрыл перегородку, подполз к Анне и положил около подушки кошелек. Это был черный кожаный кошелек с красной окантовкой — сегодня он купил в универмаге точно такой же, как и в прошлый раз.

* * *

Когда он открыл опухшие от слез глаза, у перегородки лежало два одинаковых кошелька. В новом лежало двадцать йен. В старом — шестнадцать с небольшим. Анна вернула ему в точности ту сумму, которую она похитила у него. В соседней комнате валялся только запылившийся венок. Анна испарилась. Она испугалась его невинности. Он отломил от венка искусственную хризантему, положил ее в кошелек и бросился в кинотеатр. Там показывали уже другой фильм И имени Анны в программке не значилось.

* * *

Луповские были аристократами, революция выгнала их из России, и они превратились в бродяг. В перерывах между сеансами тринадцатилетняя Анна играла на пианино, девятилетний Израэль пиликал на виолончели, а Даниэль — ему было семь — пел колыбельные.

* * *

Старшеклассник пришел в общежитие и сказал сестре: “Кошелек вернули. Я обратился в полицию. Они сказали, что его принесла какая-то бедная русская девочка”.

— Это удача. Мы должны ее отблагодарить.

— Она бродяжка. Теперь ее уже не сыщешь — бесполезно. Но мы можем это дело как-то отметить. Давай купим какую-нибудь русскую вещь.

— После революции ничего русского в магазинах нет. Разве только что-то из кожи.

— И все-таки давай купим что-нибудь хорошее. Чтобы надолго осталось.

И в том же самом универмаге они купили сестре красную косметичку из тонкой ягнячьей кожи. Выходя через несколько лет замуж, сестра взяла ее с собой в свадебное путешествие.

* * *

Мартовским вечером по тротуару Гиндзы шла стайка подростков весьма подозрительного вида. Он уступил им дорогу возле одного из деревьев, посаженных вдоль улицы. Стайку замыкала красивая девушка — ее лицо было белым, как у восковой куклы. Платье в горошек, старая черная шляпа надвинута на глаза, студенческое пальтецо, ноги в сандалиях — ноги в которые хочется впиться...

Она чуть коснулась его плечом. Он крикнул ей вслед: “Анна, Анна!”

“Не Анна я, а японка”, — отчетливо выговорила она и исчезла — будто ветром сдуло.

Бубня про себя “Не Анна я”, он вдруг спохватился и полез в карман пиджака. Кошелька не было.

1928

ПОДЗОРНАЯ ТРУБА И ТЕЛЕФОН

1

Два ножных протеза месье Поля являются, в сущности, ненужными для моего повествования. Но они были очень нужны его ученикам.

Прежде всего потому, что в какое бы неурочное время мы ни заявлялись к нему, месье Поль был всегда дома. И по причине своего неподвижного образа жизни он всегда радовался приходу гостей.

“Он стал преподавать французский потому, что ему было грустно все время оставаться дома”.

Всякий так думал, хотя на поверку это оказалось вздорным слухом.

Сам же месье Поль частенько говорил: “От красивых людей исходит запах французской парфюмерии. Поэтому я и держусь французского языка здесь, в этой загадочной Японии”. Говорил, будто пел.

“Французский — это все равно, что загадочная Япония”, — подпевали и мы. Это была красивая песня. Особенно красиво она звучала для меня, его бедного ученика.

В те времена, когда месье Поль еще не лишился ног, он был секретарем французского посольства. И потому никто не удивлялся тому, что среди его учеников было столь много прекрасных дам и хорошеньких девушек. Они создавали вокруг него какой-то праздничный ореол — иностранной миссии, Рождества, набережной портового города Иокогамы... Когда у месье Поля выдавалась свободная минутка, а она у него выдавалась достаточно часто, он любил напевать вот эти слова из японской песни:

Платье новое, поясочек новый... Отчего невеста опечалилась?

Он выводил песню на какой-то чудесный французский манер, отчего она теряла свою вековую печаль. Грустная песня получалась по-французски светлой. И тогда я думал, что этот калека, которого судьба закинула в далекую Японию, больше напоминает какую-то добрую и любящую женщину.

Одна из его учениц, Б., хоть ей и было всего пятнадцать, однажды сказала мне: “Учитель Поль остался жить в Японии, потому что у здешних девушек глаза всегда на мокром месте. И они его жалеют. Я так полагаю, что когда он попал в катастрофу, кто-то так заливался слезами, что это заставило его позабыть обо всем на свете”.

2

Странный звук... Это голубь прогуливается по балкону номера, где живет обнищавший немецкий музыкант.

И вот голубь поднимается в вольное городское небо — вылетел из-за сохнущей на балконе куртки. А за городом уже пал предвечерний туман. И если бы не пароход, подернутое дымкой море слилось бы до неразличимости с далекими горами. Шестеро гостиничных голубей поднимаются в сероватое городское небо, вдыхая полной грудью июльскую жару.

Месье Поль сидит в кожаном кресле на японский манер. То есть он отстегнул свои протезы — будто бы коленки поджал. Я хочу сказать, что ему ничего не остается другого сделать, как усесться по-японски. И вот, будучи помещенным на кресло, как на подставку, он говорит мне: “Подвинь кресло поближе к окну”.

Возле окна стоит символ его жилья — огромная подзорная труба. Когда Поль потерял ноги и переместился в отель на вершине горы, друзья и знакомые подарили ему эту полезную штуку. Учитель любит прибор без памяти — он не разрешает нам даже слегка коснуться его. Смотреть в подзорную трубу было для учеников своего рода ритуалом, посредством которого ты проникался видениями учителя, открывал для себя закоулки его сердца... Словом, будто бы подсматривал за ним.

Сегодня учитель говорит мне: “А ты знаешь, какой представляется человеческая жизнь, если взглянуть на нее через подзорную трубу?”

— Что вы имеете в виду? Я, конечно, наблюдал в театральный бинокль за танцовщицами на сцене. Это было на представлении, приуроченном к цветению вишен. В театре “Синбаси”. Но это, пожалуй, и все.

Мне стоит больших усилий, чтобы сказать это по-французски.

— Ну и что, обнаружил ли ты что-нибудь интересное?

— Меня поразило, что теперь я стал видеть только танцовщиц. Они вдруг стали больше себя раза в полтора — будто их на меня волной бросило.

— А что видели вы, госпожа С?

— А я с башни видела город.

— Ну и каковы были ваши впечатления?

— Это давно было. Как это? Птицы полетели в небо, а я все думала, отчего они быстрее не полетят.

— Птицы? Ты имеешь в виду голубей?

— Ну да, голуби. Я просто забыла, как по-французски “голубь”. И еще мне казалось, что это они внутри бинокля крыльями машут.

“Ну ладно, сейчас посмотрим”. Наведя на резкость, Поль приблизил ко мне свой острый нос и сказал: “Смотри!”

Я отпрянул. Потому что перед моими глазами стояла целующаяся парочка. Я снова взглянул — точно, целуются.

Женщина была не накрашена. И вдруг к ее до неприятности белым щекам прилила кровь. Наверное, она нездорова. Мужчина целовал ее, а она вся дрожала. Ее волосы упали на спину. Она смотрела на мужчину снизу вверх. Наверное, она болела, а сегодня первый раз помыла голову. А причесалась неаккуратно. Вот волосы у нее и рассыпались.

Увидев мое побледневшее лицо, С. тоже захотела приобщиться к людским тайнам. “Дай теперь мне!” Я преградил ей путь к подзорной трубе. Если бы ее здесь не было, я бы сказал учителю: “Страсть, словно волна, бросилась с разбегу в мое сердце”.

Оставаясь устрашающе серьезным, учитель улыбнулся: “Когда Бог давал вещам имена, он смотрел на мир несколько по-иному, чем это делает человек”.

— Да-да, вот и художник тоже...

— В общем, приходите ко мне завтра в это же самое время, то есть в три часа дня. А я разыграю перед вами некую пьеску. И вы почувствуете себя богами.

3

На следующий день С. явилась на пять минут раньше меня. На ней было новое платье из светло-голубого крепа. От нее пахло другими духами. Над морем встали облака, яркие паруса яхт... Газгольдер на берегу сиял металлом. Во всем городе белыми были лишь дым над новой баней да стена огромной больницы.

Поль придвинул к С. стоявший на столе телефон. “Набери 57. Это номер больницы. Позови пациентку из третьей палаты, скажи, что это из дома звонят”.

Я же в это время смотрел в подзорную трубу. И снова перед моими глазами выросла вчерашняя парочка. Они снова целовались. К ним на плоскую крышу больницы, где был устроен сад, поднялась медсестра. Она слегка поклонилась женщине. Потом они стали спускаться вниз.

Б изумлении С. отняла трубку от уха и произнесла по-японски: “Сказали, что она на минутку вышла”.

Учитель повернулся ко мне: “Бери трубку. Будешь говорить ей то, что я тебе скажу. А ее слова передавать мне”.

Женский голос: “Кто это? Кто? Это ты, что ли?”

Учитель: “Да, это я. И я знаю, что ты целовалась на крыше с сыном директора больницы”.

Я: “Да, это твой муж. И я знаю, что ты целовалась на крыше с сыном директора больницы”.

Молчание.

— Ты с ним в первый раз поцеловалась позавчера. А вчера и сегодня ровно в три часа вы являлись к одной и той же скамеечке.

— Ты с ним целовалась в первый раз позавчера...

— Это и вправду ты, что ли? Пожалуйста, не пугай меня. Ты где, на работе? Дома? Что-то у тебя голос какой-то не такой. Где ты находишься?

— Она отпирается. Похоже, не верит, что это и правда муж.

— Ты что ж, меня не узнаешь, мужа своего? Я все знаю, потому что после того, как я приходил к тебе в палату утром, вернулся домой и обнаружил, что забыл там свою трость...

— Что же ты хочешь? Чтобы у меня после таких дел голос нормальный был? А я, между прочим, трость свою сегодня у тебя в палате забыл.

— Трость, трость... И за тростью сюда вернулся? Где ты сейчас?

(Слова, сказанные по-французски, далее опускаются).

— Мне ни в какую больницу и возвращаться не надо. Я все и так вижу. Ты забыла, что жена принадлежит мужу, ты оскорбила меня. И я видел, как после моего ухода ты сидела на кровати, стригла ногти, кушала апельсин, примеряла носки, на свои ноги все глядела, а потом губы накрасила и перед зеркалом вертелась.

— Подожди, подожди...

— Знай — у меня глаза, как у самого Бога!

— Да подожди ты, не о тебе разговариваем!

— Тогда знай, что этот самый мужчина на той же самой скамеечке целовался с девчонкой, которая находилась в той же самой палате до тебя. И с молоденькой медсестричкой тоже целовался. Ей, бедняге, пришлось из больницы потом уволиться. Я все знаю, я все видел! И вот ты, дура, на ту же самую скамейку уселась.

— Ох, ах, прости меня!

Голос в трубке задрожал. Месье Поль чуть сместил подзорную трубу, и я увидел, как эта мертвенно бледная женщина бежит к больничным воротам, будто сам дьявол гонится за ней. Потом она стала оглядываться по сторонам и грохнулась наземь.

Учитель зло рассмеялся. “Первый акт разыгран успешно. Мы сделали из нее супругу такую добродетельную, какой еще не видывал мир”.

4

Из подзорной трубы месье Поля можно было в подробностях наблюдать, что творится у больничных ворот, в аптеке, ординаторской, на кухне, в палатах северного крыла, в саду на крыше. Из соседних с больницей домов ничего этого видно не было. Никто, разумеется, и не мог подумать, что творящееся в больнице можно наблюдать с вершины горы.

“Ног у меня нет, но я видел столько секретов, что не достается на долю обычного человека. У меня две жизни — вы, мои ученики, и те люди в больнице. Ученики до сих пор почитают меня за дипломата. А потому радоваться и плакать мне пришлось больше с моими больничными друзьями. Через этот прибор их добродетели и грехи являются в преувеличенном размере. Ты знаешь все — как Бог, но ты и одинок, как Бог. Но с вашей помощью я теперь могу выносить и вердикты. Переходим ко второму акту”.

Второй акт не имел с трагедией ничего общего. В ординаторской находился врач, который был всегда озабочен тем, что рассматривал что-то в микроскоп.

“Микроскоп — это ведь тоже орудие не человеческое, но божественное. В нем тоже заключена любовь к трансформациям”, — сказал месье Поль и щеки его заалели.

А на лице у этого врача, между тем, красовался шрам — от правого уха до щеки. Результат какого-то неудачного опыта. Одна из сестер была в него влюблена. Однако он считал себя уродом и потому не обращал на нее никакого внимания.

План учителя заключался в том, чтобы С. вызвала по телефону этого доктора влюбленным голосом медсестры.

“Дело в том, что я здесь на работе недавно, а потому...” — только и смогла выжать из себя С.

“Ну что ж, продолжение второго акта назначается на завтра”.

Выпив в кафе гостиницы чаю, мы снова поднялись к учителю. Он жестко приказал С: “Убедительная просьба. Скажи по телефону, что ты намереваешься выйти замуж за студента”. С. покраснела, но выражение лица у учителя было самое решительное.

— У меня важное сообщение. Дело в том, что я решила выйти замуж за одного студента.

Потом С. вдруг сделала шаг назад и сказала во весь голос — так что ее собеседника на том конце провода перестало быть слышно: “Это мама!”

На том конце провода была мать С. Учитель соединил ее не с больницей, а с домом. Месье Поль сузил глаза и рассмеялся: “Завтра тебе предстоит играть роль влюбленной женщины. Поэтому я решил, что тебе нужно влюбиться уже сегодня”.

Мы тут же ушли. Камфарные деревья горели под закатным солнцем. Откуда-то сверху доносилась песенка месье Поля:

Платье новое, поясочек новый...

Отчего невеста опечалилась?

— Что мне делать? Как я домой вернусь?

— Пошли к морю.

По широкой мостовой мимо нас пронесся автомобиль. В автомобиле была та самая женщина со скамеечки на больничной крыше. При этом она сидела, тесно прижавшись к своему любовнику. Выходило, что учитель просчитался. Видно, они поверили, что мужу стало все известно. И им стало все равно. Интересно, видит ли сейчас их и нас наш безногий француз? Я чуть прижался к С. Страсть, исходившая от пронесшегося автомобиля, передалась и мне. И здесь подзорная труба с телефоном осечки не дали. Теперь и у меня появилась любовь. Я обернулся. Над гостиницей кружила тройка голубей.

1930

СОРТИРНЫЙ БУДДА

Давным-давно, Арасияма, Киото, весна...

Дамы из знатных домов, их дочери, гейши из веселых кварталов и проститутки прибыли полюбоваться пышным цветением сакуры.

“Прошу прощения, но не могли бы мы воспользоваться вашей уборной?” — с поклоном спросили зардевшиеся женщины возле обшарпанного деревенского дома. Они зашли внутрь и — о ужас! — обнаружили это, занавешенное старыми циновками. При каждом порыве весеннего ветерка циновки колебались, отчего по коже столичных дам пробегал холодок. Слышался детский плач.

Видя то неудобство, которое испытывают столичные штучки, крестьянин построил небольшую уборную и повесил вывеску с надписью тушью: “Платный туалет. Вход — три монеты”. Во время цветения сакуры эта уборная пользовалась невероятным успехом, и хозяин сколотил приличное состояние.

Один деревенский завистник сказал своей жене так: “Хатихэй разбогател на своей уборной. Этой весной я тоже отгрохаю уборную и переплюну его”. Жена отвечала: “Твой план никуда не годится. Ты, конечно, можешь открыть новое заведение, но преимущество соседа в том, что у него есть старая клиентура. А потому мы станем только еще беднее”.

— Нет, это ты неправа. Ведь наша уборная — это не то, что его грязный сортир. Ты же знаешь, что у них там в столице все с ума сходят от чайной церемонии. Вот я возведу уборную в архитектурном стиле чайного павильона. Столбы закажем не в Ёсино — они слишком дрянные, а в Китаяма. Гвоздочки — фигурные, к потолку чайник на цепке подвесим. Здорово придумано, а? Окошки понизу пустим, половые досточки — струганные. Дерево на стены из Сацума завезем, “очко” — с инкрустацией сделаем. Дверь — из кипариса, крыша — из кедровой дранки, ступенечки — гранит из Курама. Вокруг — забор из бамбука, около умывальника — сосну посажу. И тогда и Сэнкэ, и Энею, и и Ураку, и Хаями — всех чайных мастеров переплюнем.

Жена слушала с тягостным видом. Потом спросила: “А сколько за вход брать будем?”

Крестьянин расстарался и ко времени цветения сакуры воздвиг свой дворец. Одного монаха он попросил начертать на вывеске образцовым почерком: “Платный туалет. Вход — восемь монет”.

Но даже столичные дамы не решались за эти деньги посетить уборную, хотя и говорили, что она изумительна.

Жена от злости застучала кулаками по полу: “Что я тебе говорила? Ты сюда вбухал все наши деньги! Как теперь жить будем?”

— Ты только не кипятись! Завтра я все устрою как надо — они у меня муравьями в очередь встанут! Ты тоже поднимайся пораньше, собери мне в дорогу поесть. А когда я в свое паломничество отправлюсь, людей набежит, как на ярмарку.

Хозяин был доволен своей придумкой. Следующим утром он поднялся позже обычного — около восьми. Повесил на шею коробочку с едой, грустно посмотрел на жену. “Послушай, дорогая, ты всю жизнь мне талдычила, что я круглый идиот и планы у меня дурацкие. Сегодня я тебе покажу — я уйду, а от клиентов отбоя не будет. Когда яма заполнится, повесь табличку, чтобы подождали, а сама скажи соседушке Дзирохэю, чтобы вычерпал”.

Жена была несказанно удивлена. Куда это он уйдет? В город, что ли? Будет там по улицам ходить и вопить: “Платный туалет! Посетите мой туалет!”?

Пока она так размышляла, пришла девица и, бросив восемь монет в ящик для денег, прошла в уборную. А потом народ повалил валом, так что жена только глаза на деньги таращила. Вскоре ей пришлось закрыть уборную и вызвать на подмогу соседа. За день она получила восемьсот монет, а соседа ей пришлось призывать аж пять раз.

“Ну и дела! В первый раз по задуманному вышло. У меня не муж, а Будда чудотворный!”

Обрадованная женщина купила сакэ и стала дожидаться мужа. И тут — о несчастье! — на носилках доставили его бездыханное тело.

“Его нашли в платном туалете Хатихэя. Он умер от подагры”.

Оказалось, что покойник отправился утром со своими тремя монетами прямиком в соседское заведение и закрылся там. Когда кто-то подходил к двери, он начинал покашливать. За целый день такого покашливания он совершенно охрип, а на закате не смог разогнуться.

Прознавшие про случившиеся столичные жители переговаривались:

— Как жаль, что жизнь столь изысканного человека прервалась так рано!

— Такого мастера по части чайных чудес больше не сыщешь!

— О таком красивом самоубийстве в Японии еще не слыхали!

— Он достиг просветления в сортире!

И не было никого, кто бы не присоединился к гимнам в его честь.

1929

ЗОНТИК

Весенний дождичек, больше похожий на туман... Он не промочит тебя насквозь, но кожа от него все равно становится влажной.

Увидев юношу, девушка выбежала из лавки на улицу. Юноша держал над собой раскрытый зонтик. “Что, дождик идет?”

Юноша стоял под зонтом не потому, что боялся промокнуть. Просто он стеснялся того, что их увидят из лавки, где работала девушка.

Юноша молча держал зонтик над девушкой. Но все равно одним плечом она шла под дождем. Юноша начинал промокать, но никак не мог отважиться сказать ей: “Прижмись ко мне”. Ей же хотелось взяться за ручку зонта вместе с ним, но она отодвигалась от нее все дальше.

Они зашли в фотостудию. Отца юноши перевели на работу в другой город. Так что юноша с девушкой решили сфотографироваться на прощанье.

“Садитесь сюда”, — сказал фотограф, указывая на диван. Но юноша слишком стеснялся. Поэтому он встал позади девушки, но чтобы их тела стали хоть чуть ближе, слегка оттопыренным пальцем той руки, которой он держался за спинку дивана, он коснулся ее платья. Теперь он впервые дотронулся до нее. Слабое тепло, которое передалось его пальцам, заставило подумать о жаре ее нагого тела. Глядя на фотографию, он до самой смерти будет вспоминать это тепло.

— Хотите, еще один кадр сделаю? Крупным планом? Только тогда вам нужно встать поближе.

Юноша кивнул.

“Что с твоей прической?” — шепнул он девушке. Она посмотрела на него и покраснела. Глаза ее засветились радостью. По-детски послушно она побежала к зеркалу. Дело в том, что когда она увидела юношу из окна лавки, она тут же выскочила к нему, не успев причесаться. Всю дорогу она корила себя, поскольку выглядела так, будто только что сняла купальную шапочку. Но девушка была столь застенчивой, что никогда не позволяла себе в присутствии мужчин даже подправить упавшую прядку. Мальчик же не чувствовал себя вправе сказать ей, чтобы она привела себя в порядок.

Когда девушка бросилась к зеркалу, у нее был такой радостный вид, что и юноша тоже просветлел. Теперь они спокойно уселись на диван, как если бы это было для них делом привычным.

Покидая студию, юноша стал искать глазами свой зонт. И тут он увидел, что девушка стоит с ним на улице. Она поймала его взгляд и поняла, что вышла на улицу с его зонтом. Она удивилась тому, что, сама того не желая, повела себя так, как если бы уже принадлежала ему.

Юноша не просил отдать ему зонт обратно. Она же не решалась вернуть его. Что-то случилось с тех пор, как они отправились к фотографу, Они уже стали взрослыми, и обратный путь был дорогой супругов.

А вы говорите — зонтик, зонтик...

1932

ЦВЕЛИ КАМЕЛИИ...

На вторую осень после окончания войны сразу в четырех семьях нашей десятидворки родились дети. Самая старшая из матерей родила двойню. Одна из ее девочек прожила только две недели. Молока у матери было много, она подкармливала им соседских детишек. В этой семье уже было двое сыновей, а теперь у них родилась и девочка. По моей просьбе ее назвали Кадзуко — “Дитя мира”.

А вообще-то среди пяти новорожденных оказалось четыре девочки. Люди смеялись: война закончилась — вот и солдаты больше не нужны. Нет, столько девочек родилось, конечно, случайно, но целых пять младенцев на десять семей... Этой осенью, куда ни посмотри, очень много детей народилось. Так что мы шли в ногу со страной. Мирное время настало. В войну рожали мало. А теперь совсем другое дело — солдаты к своим женам вернулись. Дело понятное. Но только дети рождались во всех семьях, не только там, куда мужья с фронта вернулись. Не все же мужчины воевали. У людей в годах тоже вдруг дети стали рождаться. Мир, да и только.

Вот и получается, что дети — это и вправду мир. И люди не обращали внимания на то, что Япония проиграла войну, что жить трудно, что лишние рты еды требуют. Здесь инстинкт размножения заработал. Самый сильный инстинкт. Будто вдруг источник забил. Или будто высохшая трава зазеленела и в рост пошла. Словом, общее оживление жизни произошло. И освобождение. Счастье, да и только. Человек ведь — не просто скотина, он еще и человек тоже.

Ну и еще, конечно, дети — они родителей от мыслей о войне отвлекают.

Мне — пятьдесят лет. И хоть война закончилась, а детей у меня не народилось. Пожилые семьи во время войны вкус к жизни совсем потеряли. И тут уж ничего не исправишь. Вот война кончилась, а нам всем конец пришел. Вроде и не должно так быть, а то, что войну проиграли — очень на нас сказалось. И страна, и время, в котором мы жили — все прахом пошло. Я чувствовал себя таким одиноким, что соседские дети казались мне светлячками из какого-то другого мира.

Из всех младенцев мальчик народился последним. Мать его была толстушкой, но таз у нее оказался узковат. Трудные были роды. Потом у нее случился какой-то спазм, даже помочиться не могла. Потом на второй день помочилась — мы тут все и обрадовались. Первые роды у нее были. Раньше, правда, выкидыш у нее случился.

Моей дочке шестнадцать лет. Очень она малышом заинтересовалась, запросто к соседям заходила. Все об этом знали. Сидит себе сидит, да вдруг с места сорвется, к соседям бежит на младенца посмотреть. Как накатывало на нее.

И вот как-то пришла с улицы, села передо мной и говорит: “Папа, а правда, что к Симамура их прежний ребеночек вернулся?”

— Не может быть! — выпалил я.

— Ты так думаешь?

Ее глаза как-то потускнели. Но она еще не отчаялась. Запыхалась, бежала во весь дух. Я не знал, что ей и сказать. Может, и не нужно было так ее охолаживать?

“Что, снова к Симамура ходила на ребеночка поглядеть?” — ласково спросил я. Дочь кивнула. “И что, он правда такой красивенький?”

— Пока непонятно. Родился ведь только.

— Ну и что ты там интересного услышала?

— Да вот смотрю, смотрю я на мальчика, а тут тетенька Симамура и говорит — а ты знаешь, Ёсико, что к нам наш прежний ребеночек вернулся? Тетенька Симамура ведь и раньше рожала, правда? Вот я и подумала, что это она о нем говорит.

— Вот оно что... — сказал я, затрудняясь с ответом. Так странно мне это показалось. — Наверное, ты не расслышала. Она хотела сказать, что как было бы хорошо, если бы он вернулся. Да и как про него узнаешь? Мы ведь даже не знаем, был ли это мальчик или девочка. Ведь тетенька Симамура не по-настоящему тогда родила.

— Да, ты прав.

Мне показалось, что я убедил ее. У меня самого осталось чувство какой-то недоговоренности, но Ёсико успокоилась. Поэтому я и не стал продолжать разговор. На самом-то деле выкидыш у Симамура случился на шестом месяце, так что вряд ли осталось секретом, кто это был. Но я не стал этого говорить.

Слух о том, что супруги Симамура твердят о том, что к ним вернулся их прежний ребенок, распространился среди всех наших. Дошел он и до моих ушей.

В разговоре с дочерью я воскликнул “Не может быть!”, полагая что разговор о возвратившемся ребенке — глупость. Однако по размышлении я решил, что это, может быть, tie совсем так. В давние времена подобные разговоры никто не счел бы бреднями. Да и сейчас такие люди тоже еще остались. Сами Симамура были, наверное, твердо уверены в том, что их неудавшийся ребенок переродился в нынешнего сына. Даже если считать их соображения за чрезмерную чувствительность, эта уверенность служила им утешением и подпорой.

Прошлый ребенок был зачат в те три дня, на которые вернулся отец во время передислокации его части. Выкидыш случился, когда он был на фронте. Сын родился через год с небольшим после демобилизации. Вполне можно представить, что они испытали после потери первого ребенка.

Ёсико всегда говорила о нем, как о живом. Она называла его “этот малыш”. Однако никто из деревни не держал его за живого. И только сами Симамура говорили о нем, как о народившемся. Я не хочу сказать, что этот малыш был человеком в полном смысле этого слова. Ведь он прожил свою жизнь в утробе. Он не видел солнечного света. Может, и души у него еще не было. Но люди все равно окружали его. И, быть может, его жизнь была безоблачной и счастливой. В любом случае он хотел жить.

Конечно, я не могу утверждать, что сын Симамура был точно таким же созданием, что и их первый ребенок. Но мы не знаем, какая биологическая и душевная связь между ними. Не знаем мы, как, когда и откуда берутся те силы, благодаря которым зарождается жизнь. Жизнь первого ребенка и второго — это разные жизни? Или же обе они составляют часть чего-то более общего? Поэтому голословное утверждение о невозможности перерождения, перерождения покойника в живого, является не более, чем предположением. Твердо заявлять о возможности перерождения или же его невозможности мы не имеем никаких оснований.

По размышлении я могу теперь в точности сказать, что раньше вся эта история с выкидышем была мне в общем-то безразлична. Однако теперь все изменилось. Я ощущал настоящее сочувствие. И стал думать об этом малыше, как о живом.

Когда стало известно, что жена Симамура избавилась от своих спазмов, дочка отправилась к ней посоветоваться насчет домашнего задания по труду. Помимо прочего, ею двигало еще и любопытство. Поскольку тетушка Симамура прожила какое-то время вместе с матерью в Токио у родственников, особой стеснительностью она не отличалась. Вернулись они потому, что дом во время бомбардировки сгорел. Я же был ответственным в нашей десятидворке за противопожарную безопасность и потому временами посещал эту семью, состоявшую из беременной дочери и старенькой матери.

Меня назначили на эту должность, поскольку я был единственным мужчиной, кто не ходил на работу. К тому же от природы я робок и потому чрезмерными придирками людям не надоедал. Ночному дежурному я рекомендовал приносить с собой книжку подлиннее — чтобы до рассвета хватило, старался поменьше тревожить сон людей. Обходы на своей одной ноге делал, за затемнением следил. Но это все. Хорошо, что в Камакура за всю войну ничего такого не случилось.

В начале весны, когда уже зацвела слива, во время ночного обхода я заметил, что с кухни Симамура пробивается свет. Я зацепил палкой за калитку, но как-то неловко — она выпала у меня из руки и свалилась за забор. На следующий день я хотел было пойти забрать ее, но постеснялся. Что я скажу? Вот, ходил тут ночью и палку обронил. А днем пришла беременная Симамура, стоя у ворот, позвала Ёсико.

— Это, наверное, твой отец во время обхода палочку обронил.

— А где вы ее нашли?

— Да вон, у калитки.

— И как это его угораздило?

— Так ведь темно же было.

Мы все жили в узком даже по Камакурским меркам ущелье. Во время воздушной тревоги я первым бросался к пещере на горе. Оттуда были видны все дома моей десятидворки.

В тот день был налет. Слышались взрывы. Уже добравшись до входа в бомбоубежище, я увидел, что Симамура стоит на тропинке. Сделав несколько шагов вниз, я закричал: “Скорее, скорее!”

— Вы только посмотрите на этих птичек!

И действительно — на старой сливе я увидел нескольких птах. Они отчаянно взмахивали крылышками, но взлететь не могли. Это были какие-то конвульсии в закрытом пространстве, где стенами служили зеленые ветки. Когда какой-то из птичек удавалось подлететь к ветке, она все равно не могла усесться на нее. То лапки разъедутся, то назад опрокинет...

Симамура добралась до пещеры, но и оттуда она продолжала наблюдать за сливой. Она сидела на корточках, плотно обхватив руками колени и смотрела на сливу.

В бамбуковую рощицу со страшным скрежетом врезался осколок.

Когда я размышляю обо всех этих разговорах про перерождения, я всегда вспоминаю тех птичек. Симамура была тогда беременна в первый раз. Это уже потом она родила без происшествий.

Вообще-то выкидыши во время войны случались часто. Зато беременели мало. У женщин как-то все в организме разладилось. А вот этой осенью — сразу в четырех семьях дети народились.

Вместе с дочерью мы проходили мимо живой изгороди у дома Симамура. Цвели камелии. Я их очень люблю. Мне осень вообще нравится.

Я шел и горевал о тех детях, которым из-за войны не удалось увидеть этот свет, о себе самом — война лишила меня жизни, думал о том, кем мне суждено переродиться.

1947

СОСЕДИ

“Старики вам обрадуются, — сказал Мурано молодоженам — Китиро и Юкико. — Отец с матерью почти ничего не слышат, так что не обращайте внимания, если что не так”.

В связи со служебными обстоятельствами Мурано был вынужден переехать в Токио. Его престарелые родители остались в Камакура. Жили они в домике, расположенном в некотором отдалении от основного строения. Поэтому Мурано и решил сдавать его. Чем стоять дому пустым, а самим им пребывать в полном одиночестве, лучше пустить кого-нибудь, решил он. Поэтому и плату назначил чисто символическую.

Сват Китиро и Юкико был знакомым Мурано. Он предварительно навел мосты, и когда молодожены пришли к Мурано, их ждал весьма сердечный прием.

“Под самым боком у стариков словно цветок распустится! Я вовсе не искал именно молодоженов, но сейчас прямо вижу, как и наш старый дом, и старики будут купаться в лучах света, которые исходят от вашей молодости”, — говорил Мурано.

В Камакура много межгорных долин. Вот в такой долине и стоял этот дом. Шестикомнатный, он был великоват для молодоженов. В первый вечер после того, как они перебрались туда, от непривычки к дому и здешней тишине они включили свет во всех шести комнатах, в кухне и прихожей. Сами же при этом находились в гостиной. Эта комната была самой большой, но когда туда втащили платяной шкаф Юкико, ее зеркало, матрасы и остальное приданое, оказалось, что сесть супругам теперь уже некуда. И тогда они успокоились.

Юкико нанизывала стеклянные бусинки, называемые за их точечный узор “стрекозиным глазом”, то так, то эдак, пытаясь соединить их в ожерелье. За те несколько лет, что ее отец провел на Тайване, он приобрел у туземцев две или три сотни таких бусинок старой выделки. Перед свадьбой он подарил дочери пару десятков из числа тех, что нравились ей больше всего. Она нанизала их на нитку и отправилась с ожерельем в свадебное путешествие. Эти “стрекозиные глаза” были любимой вещью отца. Для Юкико они означали прощание с родительским домом.

После первой брачной ночи Юкико надела ожерелье. Увидев его блеск, муж с силой привлек ее к себе, прижался лицом к груди. Юкико стало щекотно, она вскрикнула и отпрянула — нитка порвалась, бусины покатились по полу.

Китиро пришлось оставить жену в покое. Сидя на корточках, они подбирали раскатившиеся бусинки. Юкико наблюдала, как муж неуклюже ползает по полу на коленях в поисках этих стекляшек и не могла удержаться от смеха. И вдруг какой-то покой разлился в ее теле.

Переехав в Камакура, Юкико решила составить из бусинок новое ожерелье. Бусинки были разными по цвету, рисунку и форме. Были круглые, были квадратные, были продолговатые. Они были когда-то ярко-красными, синими, фиолетовыми, желтыми, но время состарило их и приглушило цвета. Узор же был красив той красотой, секретом которой обладают “первобытные” народы. Малейшее изменение в расположении бусинок меняло и общее настроение. Поскольку эти стекляшки предназначались для бус изначально, в каждой из них имелось отверстие.

Юкико соединяла бусинки в разном порядке. Китиро спросил: “Никак не можешь сделать так, как было вначале?”

“В прошлый раз мы вместе с папой этим занимались. Оттого и вспомнить никак не могу. А сейчас давай сделаем, как ты хочешь. Попробуем?”

Они склонились над ожерельем, забыв про время. Сгустилась ночь.

“Там возле дома кто-то ходит?” — встрепенулась Юкико.

Падали листья. Сухие листья падали на крышу домика стариков. Дул ветер.

На следующее утро Юкико разбудила мужа криками: “Скорее, смотри скорее, старики кормят коршунов! Они завтракают вместе с ними!”

Китиро поднялся с постели и увидел, что двери отворены навстречу осеннему погожему дню, увидел освещенных утренним солнцем стариков. Их жилище располагалось несколько выше садика, прилегающего к основному дому, и было отделено от него низенькой живой изгородью из камелий. Кусты — в полном белом цвету, дом стариков будто бы плыл по волнам. С трех остальных сторон над ним нависали холмы, покрытые осенним лесом. На цветы и деревья падал осенний глубокий свет, который сообщал тепло всему находящемуся под ним.

Приблизившись к столу, оба коршуна подняли головы. Старики же, разжевав свою яичницу с ветчиной, брали ее изо рта палочками и подавали птицам. При этом каждый раз коршуны слегка распускали крылья и чуть отпрыгивали.

“Они друг к другу привыкли. Пойдем-ка поздороваемся. Неважно, что они завтракают. Да и на птиц посмотреть хочется”, — сказал Китиро.

Юкико зашла в дом, переоделась, вышла в ожерелье, которое они составили вчерашним вечером.

Когда Китиро с Юкико подошли к живой изгороди, коршуны расправили крылья и улетели. Хлопанье крыльев напугало молодоженов. Юкико вскрикнула и увидела, как они поднимаются все выше и выше. Коршуны прилетали не к ним.

Юкико поблагодарила стариков за то, что они позволили им жить в их доме. Потом сказала: “Извините, что мы вспугнули ваших коршунов. Похоже, вы с ними подружились”.

Но старики ничего не слышали. Они даже не делали никакого усилия, чтобы что-то расслышать. С совершенно отсутствующим видом они смотрели на молодых людей. Юкико повернулась к мужу, одними глазами спросила — что делать?

“Мать, посмотри-ка, какие у нас теперь красивые соседи”, — вдруг сказал старик. Он сказал это так, как будто бы разговаривал сам с собой. Но старуха ничего не слышала. “Мы старые и глухие, можете думать, что нас и нет вовсе. Но нам хорошо на вас смотреть, поэтому прятаться мы не станем”.

Китиро с Юкико послушно кивнули.

Услышав родной голос, коршуны закружили над крышей. Их крики были нежны.

Китиро встал. “Они еще не поели. Поэтому и вернулись. Пойдем отсюда, не станем мешать”.

1962

НА ДЕРЕВЕ

Дом Кэйсукэ стоял возле впадающей в море широкой реки. Она протекала сразу за садом, но из окон дома ее видно не было — река была скрыта невысокой насыпью, сооруженной вдоль берегов. Насыпь скрывала и поросший старыми соснами берег, так что их верхушки казались частью сада.

Митико продралась через живую изгородь. Она хотела поиграть с Кэйсукэ. Даже не поиграть — скорее, она хотела побыть с ним. Митико и Кэйсукэ учились в четвертом классе. На свои свидания они приходили не через ворота и не через садовую калитку. Путешествия сквозь изгородь были их секретом.

Прижав голову к груди и закрыв лицо руками, Мити ко продиралась сквозь густую растительность. Для девочки это была непростая задача. Зато когда она оказывалась в саду Кэйсукэ, она часто попадала прямо в его объятия.

Кэйсукэ стеснялся того, что Митико приходит к нему каждый день, и потому подучил свою подружку пробираться сквозь заросли. “Хорошо-то как! Настоящее приключение!” — говорила Митико.

Однажды Кэйсукэ забрался на сосну, росшую на берегу реки и увидел Митико: не оглядываясь по сторонам, она добежала до того места, где обычно продиралась сквозь изгородь. Оглядевшись, она перебросила через голову три свои косички, закусила их посередине. Решительно наклонившись вперед, полезла сквозь изгородь. Кэйсукэ затаил дыхание. Добравшись до сада, Митико не обнаружила там Кэйсукэ. Она испуганно отпрянула к изгороди и спряталась в ее тени. Теперь Кэйсукэ не видел ее.

“Митико! Митико!” — закричал мальчик. Митико отделилась от изгороди и оглядела сад. “Митико! Посмотри наверх! Я на дереве!”. Митико подняла голову, увидела Кэйсукэ, но ничего не сказала. “Давай скорее сюда!” — поманил ее Кэйсукэ.

Пробравшись сквозь изгородь обратно, Митико встала под сосной и сказала: “Спускайся!” Но Кэйсукэ ответил: “Лезь сюда, знаешь, как здесь здорово!”

— Нет, брось свои мальчишеские штучки. Не умею я по деревьям лазать. Лучше ты спускайся.

— Нет, это ты лезь. Здесь ветки знаешь как удобно растут, даже девчонка заберется!

Митико изучающе оглядела расположение ветвей. “Если я свалюсь, это все из-за тебя будет. Если упаду и расшибусь насмерть, я не виновата”, — сказала Митико и схватилась за нижнюю ветку.

Когда она добралась до Кэйсукэ, сердечко ее билось, глаза сияли. “Ух, забралась! Только мне страшно. Обними меня”.

Кэйсукэ крепко обнял ее. Обхватив его за плечи, Митико сказала: “Здорово-то как! И море видно!”

— Отсюда что хочешь видно. И речку всю, и другой берег. Хорошо, что мы сюда залезли.

— Давай и завтра полезем!

— Давай!

Кэйсукэ задумался, потом сказал: “Только ты никому не говори. Я часто сюда лазаю. Никто про это не знает. Я тут и книжки читаю и уроки делаю. Смотри, никому не говори”.

— Не бойся, не скажу, — кивнула Митико. — А чего это тебе захотелось птичкой стать?

— Ладно, тебе я расскажу. Отец с матерью ужасно поругались, мать хотела меня к деду с бабкой отвезти. Мне это не понравилось, вот я и забрался на сосну, здесь и спрятался. Они меня искали-искали, только не нашли. А отец к морю ходил меня искать, я сам с дерева видел. Прошлой весной дело было.

— А чего это они поругались?

— У этих взрослых все одно и то же. Отец себе бабу завел... С тех пор я и стал сюда лазать. Родители ничего не знают. Никому не говори, — с нажимом проговорил Кэйсукэ. — Вот что. Приноси-ка ты завтра сюда учебники. Будем на дереве уроки делать. Сразу начнем хорошие отметки получать. В саду листва густая, никто нас не заметит.

Они хранили свой секрет целых два года. Им было удобно в развилке старой сосны. Митико прислонялась спиной к одной ветке, клала ноги на другую. Прилетали птицы, ветер шумел в ветвях. На самом-то деле до земли было совсем близко, но маленькие влюбленные ощущали себя живущими в мире, который не имеет ничего общего с тем, что творится на земле.

1962

БЕССМЕРТИЕ

Старик и девушка шли рядом. Разница в возрасте составляла лет шестьдесят. Они должны были быть совсем чужими друг другу, но, тем не менее, походили на влюбленных — так близко клонились они друг к другу. Старик был туг на ухо. Он почти не слышал того, что говорила ему девушка. На девушке было лиловое кимоно с узором в виде разбросанных белых стрел и штаны такого же цвета, но с красноватым оттенком. Рукава кимоно были чуть длинноваты. На старике был такой наряд, в какой обычно облачаются женщины, выходя в поле на прополку — из коротких штанин и рукавов торчали лодыжки и запястья. Узкие рукава и торчащее из них белье делали старика еще больше похожим на женщину. Он был таким тощим, что и эта одежда висела на нем мешком.

Они сделали несколько шагов по лужайке — перед ними выросла высокая железная сетка. Казалось, еще немного — и они упрутся в нее, однако ни он, ни она не обратили внимания на преграду. Они прошли сквозь сетку, даже не замедлив шага — как весеннее дуновение...

Очутившись по ту сторону преграды, девушка вдруг опомнилась и с некоторым подозрением посмотрела на старика. “Синтаро, ты тоже сквозь сетку прошел?”

Тот ничего не услышал. Он просунул пальцы в ячейки, затрясся и сказал: “Какие сволочи, какие сволочи!” Его хватка была чересчур крепкой — сетка отъехала, и он упал на нее.

— Осторожнее, что с тобой?

Девушка еле успела обхватить старика за плечи и поддержать его.

— Отпусти сетку! Ой, да какой же ты стал легкий! Старик медленно выпрямился и тяжело вздохнул.

— Спасибо.

Старик еще держался за сетку, но уже осторожно, одной рукой. Затем произнес громким голосом глухого:

— Семнадцать лет изо дня в день я подбирал мячи с той стороны этой проклятой сетки! Семнадцать лет! Целая вечность...

— Да разве семнадцать лет — это долго? По-моему, это совсем не так...

— Приезжают тут всякие — мячи как попало летят. Как мяч в сетку ударится, так шея сама в плечи втягивается. “Ба-бах!” — от этого проклятого звука я и оглох! Сволочи!

Металлическая сетка предназначалась для обслуживающего персонала гольф-клуба. К ней были приделаны колесики, так что служащим было легко передвигаться по всему полю, прячась за ней от тяжелых мячей из литой резины. Между лужаек для игры росло несколько деревьев. Раньше здесь была целая роща, но потом ее вырубили — осталась только неровная шеренга одиноких деревьев.

Оставив позади сетку, старик и девушка отправились дальше.

— Слышишь, как шумит море?

Девушке хотелось, чтобы ее, наконец, услышали, и она почти коснулась губами уха старика. “Слышишь? Море шумит, то самое море!”

“Что?” — старик прикрыл глаза. “Послушай, Мисако, а ведь ты пахнешь точно так же”.

— Наше любимое море шумит! Слышишь?

— Море? Море... любимое? Да разве море, в котором ты утонула, можно любить?

— Да, можно! Когда я через пятьдесят пять лет вернулась в родные места, ты ведь тоже пришел сюда. Это наше любимое море!

Старик опять ничего не расслышал, но девушка продолжала:

“Это хорошо, что я утонула. Сколько бы ни прошло с тех пор времени, я люблю тебя таким, каким ты тогда был... Я ведь помню только то, что было со мной до восемнадцати лет, поэтому ты всегда будешь молод, а я... я тоже всегда буду молодой — для тебя. Если бы я не утонула тогда, то сейчас ты встретил бы старуху. Это ужасно, я ни за что не решилась бы придти к тебе!

Старик разговаривал сам с собой и ничего не слышал.

— Я отправился в Токио, но у меня ничего не вышло. Никаких сил не осталось, вернулся домой. Нанялся подбирать мячи на этой площадке, потому что рядом — море. То самое море, в которое бросилась любимая, потому что нас разлучили. Я молил их о том, чтобы они взяли меня на работу. Хотя бы из жалости.

— Здесь, где мы сейчас гуляем, была когда-то твоя земля.

— Я только и мог, что подбирать мячи. Спина у меня не разгибалась. А та девушка бросилась из-за меня в море. Тот обрыв совсем недалеко. Хоть я и старый, но туда дойти сумею. Вот и брошусь вниз. Так я думаю.

— Нет, нет! Если ты умрешь, на земле не останется ни одного человека, который бы помнил обо мне! Ведь тогда я умру по-настоящему!

Девушка прильнула к нему. Старик опять ничего не услышал. Но он обнял ее.

— Да, да. Умереть вместе. Ведь сегодня... ты пришла, чтобы увидеть меня?

— Умереть вместе? Нет! Синтаро, пожалуйста, не умирай, живи хотя бы ради меня!

Потом взор ее скользнул поверх его плеча, и она радостно воскликнула: “Ой, смотри! Те большие деревья все еще стоят! Все три — совсем как тогда!”

Старик посмотрел туда, куда указывал палец Мисако.

— Клиенты боялись этих деревьев, просили срубить. Они говорили, будто деревья притягивают мячи своей колдовской силой, и потому, мол, мячи отклоняются вправо.

— Игроки скоро умрут. Намного раньше, чем эти деревья. Эти люди рассуждают так, как если бы они не знали, сколько живет человек.

— Я был вынужден продать свою землю, но поставил условие: не губить эти деревья. Ведь мои предки берегли их сотни лет!

“Пойдем!” — Мисако нетерпеливо потянула старика за руку, и тот заковылял вслед за ней. Они подошли к деревьям.

Мисако прошла сквозь ствол. Старик последовал за ней. Исчезнув на мгновение, они снова вышли на свет.

Мисако с изумлением смотрела на Синтаро: “Так ты тоже умер? Когда тебе это удалось?”

Старик промолчал.

— Умер! В самом деле... Как странно, что мы не встретились на том свете... Попробуй еще раз пройти сквозь дерево. Если ты и вправду умер, тогда мы сможем вместе поселиться в этом стволе!

Они снова скрылись внутри ствола, но на этот раз никто из них не вышел наружу.

Мелкая поросль позади трех старых деревьев задрожала закатным отблеском. С той стороны, откуда доносился рокот волн, небо окрасилось багрянцем.

1963

СНЕГ

В последние годы Нода Санкити взял за обыкновение проводить в полном одиночестве в одном шикарном токийском отеле время с вечера первого дня нового года и до утра третьего января. Название отеля вызывало уважение, но сам Санкити именовал его так: отель “Видение”.

“Отец отправился в свое “Видение” — так ответствовали его сын с дочерью тем визитерам, которые приходили поздравить его с новым годом. Визитеры воспринимали это как некую шутку, призванную скрыть местонахождение Санкити. Некоторые же говорили: “Это чудесное место. Там очень славно проводить праздники”.

Но даже домашние Санкити не предполагали, что в этом отеле его действительно посещают видения.

Каждый год Санкити останавливался в одном и том же номере — “Снежная комната”. На самом деле эта комната имела порядковый номер, и только Санкити называл ее “Снежной”.

Сразу по прибытии в гостиницу Санкити задергивал шторы, ложился в постель и закрывал глаза. Так проводил он часа два или три. Могло показаться, что он избавляется от усталости и раздражительности, которые скопились за весь трудный год. Но после того, как раздражение улегалось, какая-то новая усталость заполняла тело.

Санкити знал, как это происходит, и потому ждал, когда усталость достигнет своего пика. Когда немела шея, когда он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, — тогда видения посещали его.

В темноте за его закрытыми веками появлялись пляшущие зернышки света — размером с просо. Зернышки были прозрачными, их оболочка отсвечивала тусклым золотом. По мере того, как золото переливалось в белизну, направление полета световых зернышек замедлялось и приобретало упорядоченность — начинался снегопад. Снежинки падали где-то вдалеке.

“Вот и в этом году снова пошел снег”.

Это был снег, который принадлежал Санкити. Он падал, потому что Санкити хотел этого.

Снегопад приближался — в кромешной темноте закрытых глаз. Потом снежинки разбухали и становились похожи на пионы. Снежинки становились больше и падали медленнее. Санкити растворялся в этом безмолвном пионовом снегопада

Теперь можно было открыть глаза

Когда Санкити открыл глаза, стена комнаты была покрыта снегом. За сомкнутыми веками он видел только снег; теперь там, где была стена, перед ним открывался снежный пейзаж.

Крупный снег падал в широкое поле, на котором росли пять или шесть сбросивших листву деревьев. Снег падал и падал, он скрыл и землю, и траву. Ни домов, ни деревьев. На этом поле было холодно и одиноко, но в своей теплой постели Санкити не чувствовал этого. Был только зимний пейзаж, самого Санкити не было. “Куда пойти, кого увидеть?” — спрашивал себя Санкити, и вопрос этот возникал по велению снега.

Недвижное поле — только снег падает с небес. И вдруг это поле растворилось и перетекло в горы. Пики гор вставали перед глазами, речушка текла у их подножия. Объятая снегом река вроде бы застыла на месте, но на самом деле воды продолжали безмолвно струиться. Подтверждением этому был свалившийся со скалы в воду комок снега — он плыл. Комок зацепился за камень у берега и растаял.

На хрустальной вершине скалы появился отец Санкити. На руках у него был Санкити. Ему было три или четыре года.

“Папа, будь осторожен — скала такая высокая, камни — острые. Ты, наверное, все ноги сбил?”

Санкити было пятьдесят четыре года. Из постели гостиничного номера он разговаривал с отцом. Шел снег.

Скала вздымалась в небо острыми кристаллами хрусталя, они ранили ступни. Услышав предупреждение Санкити, отец попытался встать поудобнее и тут еще один ком упал со скалы в реку. Отец обхватил Санкити еще крепче.

“Странно, что даже такой снегопад не может засыпать речушку”, — сказал отец. Голову и плечи отца, руки, которыми он обнимал Санкити, припорошил снег.

Тут снег на стене стал сдвигаться вверх по реке. Теперь он падал над озером Озерцо в горах. И все-таки оно было слишком большим для того ручейка, который вытекал из него. Белые снежные пионы приобретали сероватый оттенок по мере удаления от берега, сгущаясь в какое-то облако. Противоположный берег едва виднелся.

Какое-то время Санкити наблюдал за тем, как снежинки достигают воды и растворяются в ней. Он видел и какое-то движение на другом берегу. Нечто плыло по серому небу в направлении к Санкити. Это была птичья стая. У птиц были огромные белоснежные крылья. Казалось, что крылья вырастали из снега. Птицы пролетели перед самыми глазами Санкити, но хлопанья крыльев слышно не было. Крылья расправлены, но никаких звуков не слышно. Или это снег несет птиц?

Санкити попытался сосчитать птиц. Сколько их? Семь? Одиннадцать? Санкити не смущало то, что он никак не может сосчитать их. Наоборот — ему стало радостно. “Что это за птицы? Сколько их?”

“Я вовсе не птица. Разве ты не видишь, что у меня на крыле?”

“Теперь понятно”, — ответил Санкити.

На крыльях птиц, вылетевших из снега, были женщины, которые любили Санкити. Которая из них говорила с Санкити?

Снежное видение позволяло Санкити вызывать по своей воле тех, кто любил его.

С вечера первого дня нового года и до утра третьего января Санкити находился в “Снежной комнате” отеля “Видение”. Занавески — задернуты, еду приносили в номер. Все это время он не вылезал из постели. Он пришел повидаться с теми людьми, которые любили его.

1964

СОДЕРЖАНИЕ

А. Мещеряков Предисловие

ЯПОНСКАЯ НОВЕЛЛА VIII - XIII век

Нихон рёики

(перевод и комментарии А. Мещерякова)

Слово о том, как был пойман Гром

Слово о лисице и ее сыне

Слово о мальчике, силы необычайной, рожденном с помощью Грома

Слово о наказании мучительной смертью в этой жизни злого сына, который из любви к жене задумал убить свою мать

Слово о том, как мерялись силой две богатырши

Слово о воздаянии в этой жизни и о помощи крабов, оказанной ими за то, что их лягушку выкупили и отпустили на волю

Слово о том, как сирота почитала бронзовую статую Каннон, и об удивительном воздаянии в этой жизни

Комментарии

Удзи сюи моногатари

(перевод Г. Свиридова)

Про то, как бог дороги с Пятой улицы внимал тому, как Домэй читал сутру в доме Идзуми-сикибу

Про грибы Хиратакэ, что росли в деревне Синомура провинции Тамба

Про то, как черти шишку забрали и обратно отдали

Про старшего государственного советника из рода Бан

Про горного отшельника, который хранил во лбу молитву

Про то, как средний государственный советник Моротоки исследовал “драгоценный стебель” монаха

Про то, как мудрец из Рюмон хотел оленем обернуться

Про то, как при помощи гадания удалось обнаружить золото

Про то, как господин Удзи упал с лошади и призвал к себе епископа из обители Дзиссо

Про то, как злословил Хата-но Канэхиса, придя домой к министру Мититоси

Про то, как на буддийской службе, устроенной старшим государственным советником Минамото-но Масатоси, били в колокол “Пожизненного Целомудрия”

Про то, как юный послушник притворялся спящим, когда лепешки пекли

Про то, как при виде опадающей сакуры заплакал деревенский мальчик

Про то, как Котода испугался дружка своей дочери

Про то, как старший подмастерье рыбу стянул

Про то, как монахиня бодхисаттву Дзидзо лицезрела

Про бататовую кашу у Тосихито

Про то, как в провинции Садо золото нашли

Про настоятеля из храма Якусидзи

Про остров брата и сестры

Про змею подкаменную

Про подвижника, который в храме Тобокуин учредил службы в честь “Лотосовой сутры”

Про то, как Микава удалился от мира

Про то, как Син-но Мёбу в храм Киёмидзу ходила 4

Про то, как воскрес Нарито-но Асон

Про Ацумаса и Тадацуна

Про то, как монашествующий император Госудзаку поставил статую будды высотою в один дзё и шесть сяку

Про то, как заместитель министра кадров Санэсигэ сподобился видеть подлинное тело божества Камо

Про то, как досточтимый Тикай вел духовную беседу с прокаженным

Про то, как занемог отрекшийся от престола государь Сиракава

Про то, как епископ Ётё рыбу ел

Про то, как Дзицуин из озера читал Рёэну слова Закона

Про то, как епископ Дзиэ алтарь построил

Про пятицветного оленя

Про Сата, служившего у управителя провинции Харима по имени Тамэиэ

Про кашу на воде для среднего государственного советника Сандзё

Про сыщика Тадаакира

Про то, как мужчина, храм Хасэдэра посещавший, чудесной милости удостоился

Про то, что случилось на пирах у Онономия,

Нисиномия и у министра Томинокодзи

Про то, как Норинари, Мицуру и Норикадзу из лука искусно стреляли

Комментарии

Цуцуми тюнагон моногатари

(перевод и комментарии А. Мещерякова)

Любительница гусениц

Игра в раковины

Комментарии

ЯПОНСКАЯ НОВЕЛЛА VIV-XV век

Синтосю

(перевод и комментарии А. Мещерякова)

Об основании Зеркального храма

Комментарии

Отоги-дзоси

(перевод и комментарии М. Торопыгиной)

Выход в море

Гэндзи-обезьяна

Рассказ о Караито

Саики

Двадцать четыре примера сыновней почтительности

Идзуми Сикубу

Кошки-мышки

(перевод А. Мещерякова)

Комментарии

ЯПОНСКАЯ НОВЕЛЛА XVI - XVIII век

Судзуки Сёсан

Повести о карме

(Перевод В. Мазурика)

Г. Дуткина Комментарии

Огита Ансэй

Рассказы ночной стражи

(перевод В. Мазурика)

Г. Дуткина Комментарии

Асаи Рёи

(перевод и комментарии Т. Редько-Добровольской)

Поединок каменных глыб

Горная ведьма

Чудеса, ежели о них рассказывать, могут случиться наяву

Комментарии

Ихара Сайкаку

(перевод и комментарии Т. Редько-Добровольской)

Горе, вылетевшее из рукава

Общество восьмерых пьяниц

Кичливый силач

Чертова лапа, или человек, наделавший много шума из ничего

Долгий путь к знакомому изголовью

Драконов огонь, что засиял во сне

Дом, где даже соврать нельзя даром

Даже боги иногда ошибаются

Вечерние торги накануне Нового года

Штора из кистей для чистописания —

плод находчивого ума

Праведный Хэйтаро

Домовладелица, чей длинный нос послужил причиной многих бед

О человеке, который торговал вразнос собственной смекалкой

И в столице все вышло не так, как я ожидал

Ларец с завещанием, повергшим всех в растерянность

Мир, погрузившийся во мрак

Комментарии

Цуга Тэйсё (Кинро Гёся)

(перевод и комментарии Н. Конрада)

О том, как сбылось предсказание старца Хакусуй

О том, как Мотомэ, утопив свою жену, сам сделался зятем Хигути

Комментарии

ЯПОНСКАЯ НОВЕЛЛА XIX - XX век

Мори Огай

(перевод и комментарии Г. Ивановой)

В процессе реконструкции

Последняя фраза

Сансё, хозяин Исиуры

Старая чета

Комментарии

Токутоми Рока

(перевод и комментарии Е. Пинус)

Пепел

Три дня облаков на Кодзан

Вишня

Братья

Двести иен

Эстетствующий мужичок

Комментарии

Акутагава Рюноскэ

Бессмертный мудрец

(перевод В. Мазурика)

Винные черви

(перевод Т. Редько-Добровольской)

Беседа с богом странствий

(перевод Т. Редько-Добровольской)

Дракон

(перевод А. Мещерякова)

Месть Дэнкити

(перевод В. Мазурика)

Письмо с курорта

(перевод Т. Редько-Добровольской)

После смерти

(перевод Т. Редько-Добровольской)

Кармен

(перевод Т. Редько-Добровольской)

В. Гривнин Комментарии

Танидзаки Дзюнъитиро

Цзилинь (перевод В. Мазурика)

Маленькое государство

(перевод И. Мотобрывцевой)

И. Львова Комментарии

Кавабата Ясунари

(перевод А. Мещерякова)

Цикада и сверчок

(перевод А. Мещерякова)

Их волосы

(перевод А. Мещерякова)

Канарейки

(перевод А. Мещерякова)

фотография

(перевод А. Мещерякова)

Летние туфельки

(перевод А. Мещерякова)

Случай с мертвым лицом

(перевод А. Мещерякова)

Звуки шагов.

(перевод А. Мещерякова)

Стекло

(перевод А. Мещерякова)

Спасибо!

(перевод А. Мещерякова)

Любовное самоубийство

(перевод А. Мещерякова)

Счастье

(перевод А. Мещерякова)

Ногти

(перевод А. Мещерякова)

Прах божий

(перевод А. Мещерякова)

Человек, который не умел улыбаться

(перевод А. Мещерякова)

Слепец и девочка

(перевод А. Мещерякова)

Дождь на станции

(перевод А. Мещерякова)

Лошадиная красавица

(перевод А. Мещерякова)

Черный пион

(перевод А. Мещерякова)

Анна японская

(перевод А. Мещерякова)

Подзорная труба и телефон

(перевод А. Мещерякова)

Сортирный будда

(перевод А. Мещерякова)

Зонтик

(перевод А. Мещерякова)

Цвели камелии

(перевод А. Мещерякова)

Соседи

(перевод А. Мещерякова)

На дереве

(перевод А. Мещерякова)

Бессмертие

(перевод С. Смолякова)

Снег

(перевод А. Мещерякова)

Content

Японская новелла

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЯПОНСКАЯ НОВЕЛЛА VIII - XIII век

НИХОН РЁИКИ

СЛОВО О ТОМ, КАК БЫЛ ПОЙМАН ГРОМ1

СЛОВО О ЛИСИЦЕ И ЕЕ СЫНЕ14

СЛОВО О МАЛЬЧИКЕ СИЛЫ НЕОБЫЧАЙНОЙ, РОЖДЕННОМ С ПОМОЩЬЮ ГРОМА19

СЛОВО О НАКАЗАНИИ МУЧИТЕЛЬНОЙ СМЕРТЬЮ В ЭТОЙ ЖИЗНИ ЗЛОГО СЫНА, КОТОРЫЙ ИЗ ЛЮБВИ К ЖЕНЕ ЗАДУМАЛ УБИТЬ СВОЮ МАТЬ34

СЛОВО О ТОМ, КАК МЕРЯЛИСЬ СИЛОЙ ДВЕ БОГАТЫРШИ39

СЛОВО О ВОЗДАЯНИИ В ЭТОЙ ЖИЗНИ И О ПОМОЩИ КРАБОВ, ОКАЗАННОЙ ИМИ ЗА ТО, ЧТО ИХ И ЛЯГУШКУ ВЫКУПИЛИ И ОТПУСТИЛИ НА ВОЛЮ42

СЛОВО О ТОМ, КАК СИРОТА ПОЧИТАЛА БРОНЗОВУЮ СТАТУЮ КАННОН, И ОБ УДИВИТЕЛЬНОМ ВОЗДАЯНИИ В ЭТОЙ ЖИЗНИ45

КОММЕНТАРИИ И ПРИМЕЧАНИЯ

УДЗИ СЮИ МОНОГАТАРИ

ПРО ТО, КАК БОГ ДОРОГИ1 С ПЯТОЙ УЛИЦЫ ВНИМАЛ ТОМУ, КАК ДОМЭЙ2 ЧИТАЛ СУТРУ3 В ДОМЕ ИДЗУМИ-СИКИБУ4

ПРО ГРИБЫ ХИРАТАКЭ, ЧТО РОСЛИ В ДЕРЕВНЕ СИНОМУРА8 ПРОВИНЦИИ ТАМБА

ПРО ТО, КАК ЧЕРТИ ШИШКУ ЗАБРАЛИ И ОБРАТНО ОТДАЛИ

ПРО СТАРШЕГО ГОСУДАРСТВЕННОГО СОВЕТНИКА ИЗ РОДА БАН

ПРО ГОРНОГО ОТШЕЛЬНИКА, КОТОРЫЙ ХРАНИЛ ВО ЛБУ МОЛИТВУ

ПРО ТО, КАК СРЕДНИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СОВЕТНИК МОРОТОКИ15 ИССЛЕДОВАЛ “ДРАГОЦЕННЫЙ СТЕБЕЛЬ” МОНАХА

ПРО ТО, КАК МУДРЕЦ ИЗ РЮМОН ХОТЕЛ ОЛЕНЕМ ОБЕРНУТЬСЯ

ПРО ТО, КАК ПРИ ПОМОЩИ ГАДАНИЯ УДАЛОСЬ ОБНАРУЖИТЬ ЗОЛОТО

ПРО ТО, КАК ГОСПОДИН УДЗИ16 УПАЛ С ЛОШАДИ И ПРИЗВАЛ К СЕБЕ ЕПИСКОПА ИЗ ОБИТЕЛИ ДЗИССО17

ПРО ТО, КАК ЗЛОСЛОВИЛ ХАТА-НО КАНЭХИСА, ПРИДЯ ДОМОЙ К МИНИСТРУ МИТИТОСИ

ПРО ТО, КАК НА БУДДИЙСКОЙ СЛУЖБЕ УСТРОЕННОЙ СТАРШИМ ГОСУДАРСТВЕННЫМ СОВЕТНИКОМ МИНАМОТО-НО МАСАТОСИ25, БИЛИ В КОЛОКОЛ “ПОЖИЗНЕННОГО ЦЕЛОМУДРИЯ”

ПРО ТО КАК ЮНЫЙ ПОСЛУШНИК ПРИТВОРЯЛСЯ СПЯЩИМ, КОГДА ЛЕПЕШКИ ПЕКЛИ

ПРО ТО, КАК ПРИ ВИДЕ ОПАДАЮЩЕЙ САКУРЫ ЗАПЛАКАЛ ДЕРЕВЕНСКИЙ МАЛЬЧИК

ПРО ТО, КАК КОТОДА ИСПУГАЛСЯ ДРУЖКА СВОЕЙ ДОЧЕРИ

ПРО ТО, КАК СТАРШИЙ ПОДМАСТЕРЬЕ РЫБУ СТЯНУЛ

ПРО ТО, КАК МОНАХИНЯ БОДХИСАТТВУ ДЗИДЗО31 ЛИЦЕЗРЕЛА

ПРО ТО, КАК ПОДВИЖНИК НА НОЧНОМ ШАБАШЕ ЧЕРТЕЙ ПОБЫВАЛ

ПРО БАТАТОВУЮ КАШУ У ТОСИХИТО36

ПРО ТО, КАК ЛИСА В ПРОРИЦАТЕЛЬНИЦУ ВСЕЛИЛАСЬ И ЛЕПЕШКИ ЕЛА

ПРО ТО, КАК В ПРОВИНЦИИ САДО ЗОЛОТО НАШЛИ

ПРО НАСТОЯТЕЛЯ ИЗ ХРАМА ЯКУСИДЗИ45

ПРО ОСТРОВ БРАТА И СЕСТРЫ

ПРО ЗМЕЮ ПОДКАМЕННУЮ

ПРО ПОДВИЖНИКА, КОТОРЫЙ В ХРАМЕ ТОБОКУИН УЧРЕДИЛ СЛУЖБЫ В ЧЕСТЬ “ЛОТОСОВОЙ СУТРЫ”

ПРО ТО, КАК МИКАВА УДАЛИЛСЯ ОТ МИРА

ПРО ТО, КАК СИН-НО МЁБУ В ХРАМ КИЁМИДЗУ ХОДИЛА

ПРО ТО, КАК ВОСКРЕС НАРИТОННО АСОН

ПРО АЦУМАСА И ТАДАЦУНА

ПРО ТО, КАК МОНАШЕСТВУЮЩИЙ ИМПЕРАТОР ГОСУДЗАКУ ПОСТАВИЛ СТАТУЮ БУДДЫ ВЫСОТОЮ В ОДИН ДЗЁ И ШЕСТЬ СЯКУ

ПРО ТО, КАК ЗАМЕСТИТЕЛЬ МИНИСТРА КАДРОВ САНЭСИГЭ СПОДОБИЛСЯ ВИДЕТЬ ПОДЛИННОЕ ТЕЛО БОЖЕСТВА КАМО

ПРО ТО, КАК ДОСТОЧТИМЫЙ ТИКАЙ ВЕЛ ДУХОВНУЮ БЕСЕДУ С ПРОКАЖЕННЫМ

ПРО ТО, КАК ЗАНЕМОГ ОТРЕКШИЙСЯ ОТ ПРЕСТОЛА ГОСУДАРЬ СИРАКАВА

ПРО ТО, КАК ЕПИСКОП ЁТЁ РЫБУ ЕЛ

ПРО ТО, КАК ДЗИЦУИН ИЗ ОЗЕРА ЧИТАЛ РЁЭНУ СЛОВА ЗАКОНА

ПРО ТО, КАК ЕПИСКОП ДЗИЭ АЛТАРЬ ПОСТРОИЛ

ПРО ПЯТИЦВЕТНОГО ОЛЕНЯ

ПРО САТА, СЛУЖИВШЕГО У УПРАВИТЕЛЯ ПРОВИНЦИИ ХАРИМА ПО ИМЕНИ ТАМЭИЭ

ПРО КАШУ НА ВОДЕ ДЛЯ СРЕДНЕГО ГОСУДАРСТВЕННОГО СОВЕТНИКА САНДЗЁ

ПРО СЫЩИКА ТАДААКИРА

ПРО ТО, КАК МУЖЧИНА, ХРАМ ХАСЭДЭРА ПОСЕЩАВШИЙ, ЧУДЕСНОЙ МИЛОСТИ УДОСТОИЛСЯ

ПРО ТО, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ НА ПИРАХ У ОНОНОМИЯ, НИСИНОМИЯ И У МИНИСТРА ТОМИНОКОДЗИ82

ПРО ТО, КАК НОРИНАРИ, МИЦУРУ И НОРИКАДЗУ ИЗ ЛУКА ИСКУСНО СТРЕЛЯЛИ

КОММЕНТАРИИ

ЦУЦУМИ ТЮНАГОН МОНОГАТАРИ

ЛЮБИТЕЛЬНИЦА ГУСЕНИЦ

ИГРА В РАКОВИНЫ3

КОММЕНТАРИИ

ЯПОНСКАЯ НОВЕЛЛА XIV-XV век

СИНТОСЮ

ОБ ОСНОВАНИИ ЗЕРКАЛЬНОГО ХРАМА

КОММЕНТАРИИ

ОТОГИ-ДЗОСИ

ВЫХОД В МОРЕ

ГЭНДЗИ-ОБЕЗЬЯНА

РАССКАЗ О КАРАИТО

САИКИ

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ПРИМЕРА СЫНОВНЕЙ ПОЧТИТЕЛЬНОСТИ

ИДЗУМИ СИКИБУ

КОШКИ-МЫШКИ

КОММЕНТАРИИ

ЯПОНСКАЯ НОВЕЛЛА XVI - XVIII век

СУДЗУКИ СЁСАН ПОВЕСТИ О КАРМЕ1

О ТОМ, КАК РЕВНИВАЯ ЖЕНА ПОСЛЕ СВОЕЙ СМЕРТИ ПРЕСЛЕДУЕТ МУЖА ПОКА НЕ СВОДИТ ЕГО В МОГИЛУ, А ТАКЖЕ О ТОМ, КАК НЕКАЯ ЖЕНЩИНА ПОСЛЕ СМЕРТИ ОБРАЩАЕТСЯ В ЗМЕЮ И ОБВИВАЕТ МУЖЧИНУ

О ТОМ, КАК ЗАГОВОРИЛ КОНЬ, А ТАКЖЕ О ТОМ, КАК ЗАГОВОРИЛА СОБАКА

О ТОМ, КАК МОНАХ-ЛЮБОСТРАСТНИК ОБРАТИЛСЯ В ЗМЕЯ

О ТОМ, КАК СКРЯГА ПРЕВРАТИЛСЯ В “ГОЛОДНОГО БЕСА”7, А ТАКЖЕ О ТОМ, КАКИМИ ТЯГОСТНЫМИ МУКАМИ КАРАЮТСЯ ПРЕГРЕШЕНИЯ

О ТОМ, КАК В МОГИЛЬНОМ ХОЛМИКЕ ВСПЫХНУЛО ПЛАМЯ, А ТАКЖЕ О ТОМ, КАК ВЫЛЕТЕЛ ОГНЕННЫЙ ШАР ИЗ МОГИЛЫ

О ТОМ, КАК НЕКИЙ МОНАХ ПОПАЛ В АД ЕЩЕ ПРИ ЖИЗНИ, А ТАКЖЕ О ТОМ, КАК НЕКИЙ ЧЕЛОВЕК ПОГРУЗИЛСЯ В КИПЯЩИЙ АД13

О ТОМ, КАК УМЕРШАЯ РОЖЕНИЦА СТАЛА ПРИЗРАКОМ, А ТАКЖЕ О ТОМ, КАК НАРОДИЛОСЬ ЕЕ БЕСОВСКОЕ ОТРОДЬЕ

О ТОМ, КАК МОНАХ БЕСЕДОВАЛ С ПРИЗРАКОМ, А ТАКЖЕ О ТОМ, КАК МОНАХ СРАЖАЛСЯ С ПРИЗРАКОМ

КОММЕНТАРИИ

ОГИТА АНСЭЙ РАССКАЗЫ НОЧНОЙ СТРАЖИ

О ТЭНГУ И ГИБЕЛИ МОНАХА

О ЧУДОВИЩНОМ ПАУКЕ

О КОШКЕ-ОБОРОТНЕ

О КРЫСАХ

О ВСТРЕЧЕ С ВЫСОКИМ МОНАХОМ

О ГОРНОЙ ДЕВЕ

О ПРИЗРАКЕ РОЖЕНИЦЫ

О КОСТРАХ НА ПОЛЯХ БЫЛЫХ СРАЖЕНИЙ

О ФРЕЙЛИНЕ КОДЗАЙСЁ И ПРИЗРАКАХ

КОММЕНТАРИИ

АСАИ РЁИ ПОЕДИНОК КАМЕННЫХ ГЛЫБ

ГОРНАЯ ВЕДЬМА

ЧУДЕСА, ЕЖЕЛИ О НИХ РАССКАЗЫВАТЬ, МОГУТ СЛУЧИТЬСЯ НАЯВУ

КОММЕНТАРИИ

ИХАРА САЙКАКУ

ГОРЕ, ВЫЛЕТЕВШЕЕ ИЗ РУКАВА

ОБЩЕСТВО ВОСЬМЕРЫХ ПЬЯНИЦ3

КИЧЛИВЫЙ СИЛАЧ

ЧЕРТОВА ЛАПА, ИЛИ ЧЕЛОВЕК, НАДЕЛАВШИЙ МНОГО ШУМА ИЗ НИЧЕГО

ДОЛГИЙ ПУТЬ К ЗНАКОМОМУ ИЗГОЛОВЬЮ

ДРАКОНОВ ОГОНЬ, ЧТО ЗАСИЯЛ ВО СНЕ

ДОМ, ГДЕ ДАЖЕ СОВРАТЬ НЕЛЬЗЯ ДАРОМ

ВЕЧЕРНИЕ ТОРГИ НАКАНУНЕ НОВОГО ГОДА

ШТОРА ИЗ КИСТЕЙ ДЛЯ ЧИСТОПИСАНИЯ - ПЛОД НАХОДЧИВОГО УМА

ПРАВЕДНЫЙ ХЭЙТАРО64

ДОМОВЛАДЕЛИЦА, ЧЕЙ ДЛИННЫЙ НОС ПОСЛУЖИЛ ПРИЧИНОЙ МНОГИХ БЕД

О ЧЕЛОВЕКЕ, КОТОРЫЙ ТОРГОВАЛ ВРАЗНОС СОБСТВЕННОЙ СМЕКАЛКОЙ

И В СТОЛИЦЕ ВСЕ ВЫШЛО НЕ ТАК, КАК Я ОЖИДАЛ

ЛАРЕЦ С ЗАВЕЩАНИЕМ, ПОВЕРГШИМ ВСЕХ В РАСТЕРЯННОСТЬ

МИР, ПОГРУЗИВШИЙСЯ ВО МРАК

КОММЕНТАРИИ

ЦУГА ТЭЙСЁ (КИНРО ГЁСЯ)

О ТОМ, КАК СБЫЛОСЬ ПРЕДСКАЗАНИЕ СТАРЦА ХАКУСУЙ

О ТОМ, КАК МОТОМЭ, УТОПИВ СВОЮ ЖЕНУ, САМ СДЕЛАЛСЯ ЗЯТЕМ ХИГУТИ

КОММЕНТАРИИ

ЯПОНСКАЯ НОВЕЛЛА XIX-XX век

МОРИ ОГАЙ

В ПРОЦЕССЕ РЕКОНСТРУКЦИИ

ПОСЛЕДНЯЯ ФРАЗА

САНСЁ, ХОЗЯИН ИСИУРЫ

СТАРАЯ ЧЕТА

КОММЕНТАРИИ

ТОКУТОМИ РОКА

ПЕПЕЛ

ТРИ ДНЯ ОБЛАКОВ НА КОДЗАН

ВИШНЯ

БРАТЬЯ

ДВЕСТИ ИЕН

ЭСТЕТСТВУЮЩИЙ МУЖИЧОК

КОММЕНТАРИИ

АКУТАГАВА РЮНОСКЭ

БЕССМЕРТНЫЙ МУДРЕЦ

ВИННЫЕ ЧЕРВИ6

БЕСЕДА С БОГОМ СТРАНСТВИЙ

ДРАКОН

МЕСТЬ ДЭНКИТИ

ПИСЬМО С КУРОРТА

ПОСЛЕ СМЕРТИ

КАРМЕН

КОММЕНТАРИИ

ТАНИДЗАКИ ДЗЮНЪИТИРО

ЦЗИЛИНЬ1

МАЛЕНЬКОЕ ГОСУДАРСТВО

КОММЕНТАРИИ

КАВАБАТА ЯСУНАРИ

ЦИКАДА И СВЕРЧОК

ИХ ВОЛОСЫ

КАНАРЕЙКИ

ФОТОГРАФИЯ

ЛЕТНИЕ ТУФЕЛЬКИ

СЛУЧАЙ С МЕРТВЫМ ЛИЦОМ

ЗВУКИ ШАГОВ

СТЕКЛО

СПАСИБО!

ЛЮБОВНОЕ САМОУБИЙСТВО

СЧАСТЬЕ

НОГТИ

ПРАХ БОЖИЙ

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НЕ УМЕЛ УЛЫБАТЬСЯ

СЛЕПЕЦ И ДЕВОЧКА

ДОЖДЬ НА СТАНЦИИ

ЛОШАДИНАЯ КРАСАВИЦА

ЧЕРНЫЙ ПИОН

АННА ЯПОНСКАЯ

ПОДЗОРНАЯ ТРУБА И ТЕЛЕФОН

СОРТИРНЫЙ БУДДА

ЗОНТИК

ЦВЕЛИ КАМЕЛИИ...

СОСЕДИ

НА ДЕРЕВЕ

БЕССМЕРТИЕ

СНЕГ

СОДЕРЖАНИЕ