Марина Москвина

Танец мотыльков над сухой землей

Решила назвать эту мою книгу — славословий, суждений, наставлений, записок, предостережений, эпитафий, деяний, примеров, обрывков, фрагментов, зерен и руин — «Овечий горох».

А если бы, я подумала, тут были представлены более монументальные вещи — рассказы или повести, то это «Коровьи лепешки».

— А роман? — спросил литературный критик и прозаик Леонид Бахнов. — Это ж страшно подумать!

* * *

Название — сложная штука. Один старый человек в Наро-Фоминске мне сказал, что написал две книги. Первая — военная, он не помнил ее названия, а другая — «Дочь отца». Казалось, лучше не назовешь. А оказывается, можно еще лучше. Журналист В. Янчевский назвал книгу, над которой работал всю жизнь, «Мой Сталин».

* * *

В Сургуте, выступая в детском доме, показала ребятам фотографию гигантского Будды в Камакуре.

— Кто это?

Молчание.

Вдруг одна крошечная девочка в последнем ряду еле слышно сказала:

— Это Будда.

— Почему ты так решила?

— Сама не знаю, — ответила она.

* * *

Художник Тишков — расцветающему бутону:

— Вот ты из нас только единственный, кто знает, чем занимается…

* * *

В «Малеевке», в Доме творчества писателей, впервые повстречала философа и культуролога Георгия Гачева. Он очень любил кататься на лыжах. Даже когда Георгий Дмитриевич просто гулял по дорожкам, то поочередно выбрасывал руки вперед, будто отталкивался от снега палками.

— Вот Гачев мысленно идет на лыжах, — заметил Леонид Бахнов.

* * *

Меня пригласили в Кремль — на обед, который устроила участникам фестиваля «БиблиОбраз» в Георгиевском зале Людмила Путина. Перед обедом первая леди выступила с приветственной речью:

— Так в чем заключается смысл жизни? — спросила она риторически, потом сделала эффектную паузу, так что слышно было, как учащенно забились наши сердца, и провозгласила: — Смысл жизни — …в самой жизни!

* * *

После кремлевского обеда участникам застолья предложили в качестве сувенира взять домой меню. Я подарила его папе Льву. Он звонил родственникам и зачитывал это меню, пока я не отобрала и не спрятала.

— А где меню? — огорченно спрашивал Лев. — А то в него хорошо заглядывать, когда проголодаешься, и радоваться, как ты тогда хорошо покушала.

* * *

Мои родители долго собирались и в конце концов засели за письмо друзьям в Париж, чу́дным старикам Клоди и Андре Файен.

— «Здравствуйте, Клоди и Андре!..» — начал Лев.

— А Андре-то жив? — засомневалась Люся. — Что-то он болел последнее время…

— Но ведь нет сведений, что он умер…

— Ага, тогда так, — сказала Люся. — «Здравствуйте, Клоди и Андре, если ты жив…»

* * *

В «Малеевке» поэт Евгений Солонович — переводчик итальянской литературы, лауреат множества литературных премий Италии, Командор ордена «Звезда итальянской солидарности» — подкармливал всех окрестных собак. В столовой он собирал с тарелок, кто что не доел, и выносил псам на улицу в условленное место, где они его заранее поджидали.

Пора возвращаться в Москву, а Евгений Михайлович даже на лыжах ни разу не прокатился.

— Ничего, — говорил, — я привык себя за что-нибудь корить. Лучше уж я буду думать: дурак я, дурак, не катался на лыжах, а не что-нибудь похуже.

* * *

Очень старый грузин в «Малеевке» — настоящий пустынножитель в рубашке без пуговиц, наглухо зашитой на нем до самой шеи:

— Вы знаете, — он спросил у меня, кутаясь в плед, — что здесь отдыхает Евгений Солонович, который перевел Петрарку? Как он перевел! Он не перевел! Он вжился в него! А Данте?! Ну, талант — само собой. Но — изящество! Русский человек все же, — он понизил голос, — топором немного сделан…

* * *

Мой сосед по столу, драматург средних лет, возмущенно:

— Не понимаю, для чего таких стариков держать в Доме творчества? Напоминать о том, что нас всех в скором времени ждет? Возмутительно! А вон тот большой медведь — автор песни «Есть у революции начало, нет у революции конца!..» — и ведь тоже считает себя большим писателем. Сидит, ничего не делает, жена всю жизнь работает на него простым экономистом. А тут съездил в Париж! На какие, спрашивается, шиши?..

* * *

— Мы такую выставку организовываем, — сказали Тишкову. — «Ни уму, ни сердцу»! Предлагаем участвовать! Может, у вас есть что-нибудь?

— Я посмотрю…

* * *

Двое пожилых людей, муж с женой, рассказывают в электричке:

— …У нас ведь сын — академик…

— В какой области? — я поинтересовалась.

— Ну, — они замялись, — он учится в военной академии.

— Какой же он академик, если только учится? — возмутился мужик напротив. — Вот закончит — тогда будет академик!..

* * *

Цирковой силач Валентин Дикуль жаловался мне на трудности, с которыми сталкиваешься, когда поднимаешь лошадь:

— Ведь не всякая лошадь хочет, чтобы ее носили…

* * *

Мы завели щенка сеттера, и сразу началось: поносы, глисты, лишаи… Леня сидит — одновременно анализ собирает в баночку и книжку сшивает самодельную — «Новые песни».

— Вот, — говорит, — сошью и отнесу в Пушкинский музей. А баночку — в Тимирязевскую академию. Только бы не перепутать!

* * *

С каждым годом у нашего пса Лакки открывались новые возможности. На пятом году он стал есть арбуз и виноград, на десятом — курить трубку, а на пятнадцатом — пить шампанское на Новый год.

* * *

В свое время художница Лия Орлова всячески пыталась освободить сына от армии. Она ходила в военкомат, наводила мосты, осыпала подарками военкома, разводила турусы на колесах.

— А что? Наш военком — довольно интеллигентный человек, — говорила Лия, — разумный, можно даже сказать, красноречивый. Только после каждого слова произносит: «понял-нет?».

* * *

В Театре Ермоловой Олег Севастьянов с Алексеем Левинским играли пьесу Беккета «В ожидании Годо». Во время спектакля зрители толпами поднимались и покидали зал, громко хлопая дверьми.

Буфетчицы говорили Олегу:

— Что вы там показываете? Они уходят до антракта, не покушав. Кто такой Беккет? Публика спрашивает у нас, а мы не знаем!

* * *

В «Гамлете» Севастьянов сыграл тень отца Гамлета. В фильме «Смиренное кладбище» исполнил роль могильщика. В областном ТЮЗе в Царицыне играл пьяницу в пьесе Горького «На дне».

Спустя несколько лет мы случайно встретились в метро.

— Теперь я служу священником в лютеранской церкви, — сказал Олег.

— ???

— Понимаешь, я имрассказал о своей жизни и творчестве, и онибезо всякой волокиты поручили мне приход.

* * *

Тишков — задумчиво:

— Антисфен — был такой философ? Или это лекарство?

* * *

Писатель Борис Ряховский зим тридцать тому назад дал мне бесценный совет насчет писательского ремесла:

— Вы еще дитя, а тут надо так — сразу ставить себе задачу, чтобы пупок трещал. А то время фьють — смотришь, сил нет, а там и умирать пора.

И не сходя с места посетовал:

— Я двенадцать лет пишу роман, тридцать листов написал, вдруг меня осенило: что́ я сижу — выдумываю, что-то сочиняю? Взял бы историю своей семьи — и вся Россия была бы, вся история, и в то же время это было бы личное, близкое и обо мне…

* * *

Уборщица в Доме творчества писателей Елизавета Ивановна, выскакивая из комнаты какого-то поэта, как ошпаренная:

— Наверное, он сидел — писал: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты…» И тут вхожу я со шваброй и говорю: «Я извиняюсь…» Он как меня обложит, чуть не трехэтажным!..

* * *

Моя тетя Инна работала в спецателье ГУМа, и там у них заказал пошить пальто маг и провидец Вольф Мессинг. Однажды в ателье пропала курточка с манекена. И тетя Инна спросила у Вольфа Григорьевича — кто это сделал? Мессинг, безошибочно предсказавший начало и конец Гражданской войны, победу Советского Союза в Отечественной, день смерти Сталина, дату смерти своей жены, день и час своего собственного ухода, будущую войну в Афганистане и распад СССР, не раздумывая ответил: «Закройщик Яша». И тот мгновенно признался. Благодарные сотрудники ателье подарили Мессингу модную нейлоновую кофту.

Дочь Инны, Алла, ни сном ни духом не знала про этот случай, однако давнишняя сотрудница Инны подтвердила: да, так оно и было. И рассказала, как они с Инной потом ходили к Мессингу с какой-то просьбой. Не успели войти, Вольф Григорьевич с порога посочувствовал, что им пришлось полчаса ждать автобуса, и напрасно они так надолго застряли в булочной, всё сомневались, какой торт выбрать — подешевле-попроще или подороже-повкуснее.

* * *

— Вот мы с тобой сходим к Инне, а потом к Юре, — уговаривала меня сестра Алла. — Я должна тебе все показать — где кто, чтобы ты знала. И потом, это и в твоих интересах, — она добавила, — потому что у Юры там есть место, которое я могу тебе подарить. А что? Кладбище — в черте города. Это будет хороший подарок тебе… на день рождения.

* * *

Алла познакомила меня с могильщиком Николаем:

— А это моя сестра — писательница, — сказала она. — Может, читали ее что-нибудь?

— Я только памятники читаю, — уклончиво ответил Николай.

* * *

Зав. отделом прозы журнала «Дружба народов» Бахнов Леня попросил означить жанр моего произведения. А то у них в юбилейном номере — рассказ на рассказе, рассказом погоняет.

Мы давай перебирать жанры, запустили лапу в музыкальную палитру: блюз — не блюз, свинг не подойдет, спиричуэл — хотя и духовная песнь, но там формат предполагает вопрос — ответ. Рага — непонятно, Песнь Поклонения — пафосно, сутра — была у меня уже. Взгляд мой падает на пластинку «Fado». Уличная испанская песня, страстная, пронзительная, слегка наивная.

«Фадо» — лучше не придумаешь.

— Ну, что — по рукам? — радостно кричу.

— По рукам! — отвечает Бахнов.

— Или «Канте Хондо»! «Канте» — «Глубокая», Хондо — «Песня»…

— Да, — говорит, — лучше «Канте Хондо»…

— Значит — по рукам?! — кричу.

— По рукам!

В результате он все забыл и вообще ничего не подписал.

— Надо было «рапсодия» назвать, — говорит, — я бы тогда запомнил.

* * *

Валентин Берестов рассказал мне, что однажды осенью, гуляя по лесу, увидел такую картину: кто-то вверх ногами стоит на руках, и глаза его бегают по листьям, как мыши.

— Я присмотрелся, — сказал Валентин Дмитриевич, — и узнал в этом человеке Жору Гачева!

* * *

Мое первое писательское выступление должно было произойти в Доме актера. Но дебютантов представляли мэтры. А у меня мэтра не было.

— Хочешь, тебя представит Юрий Коваль? — спросили меня организаторы вечера. — Его попросит Таня Бек.

Таня попросила.

Я приехала к Ковалю — и давай с выражением читать свою сказку про крокодила, как тот высидел птенца, много пережил бед и невзгод, в результате они оба снялись с насиженных мест и улетели к чертовой матери.

— Вылитый «Гадкий утенок», — недовольно проговорил Коваль, раскуривая трубку. — И вообще, хватит уже запускать всех летать! Кстати, почему вы гундосите, когда читаете?

— Ладно, — сказала я, поднимаясь. — Не надо меня представлять.

— Да кто вы такая, чтобы указывать — что мне надо, а что не надо?

— Я? Кормящая мать.

— Какой ужас! Теперь я вижу, какую мне уготовили роль. Выхожу на сцену — большой зал Дома актера — и говорю: «Граждане! Это кормящая мать». И тут уже муж идет с ребенком из-за кулис. Потому что — ПОРА.

— Не надо мне от вас ничего, — говорю, надевая пальто. — А моего мужа с ребенком не троньте.

— Стойте, — сказал Коваль. — Я вас представлю.

— Зачем?

— А вдруг у вас молоко пропадет?

* * *

Прошло два года — встречаемся в Питере на фестивале анимационного кино.

— Видел отличный мультфильм! — говорит Юрий Коваль. — Там, понимаешь, один крокодил высидел яйцо — а у него вылупился птенец…

Я пристально смотрю на него. Он замолкает.

— Это не твой ли крокодил?

— Мой.

Пауза.

— …Что значит волшебная сила кинематографа! — восклицает Коваль.

* * *

Молодой Иртеньев позвонил молодому Тишкову и попросил проиллюстрировать его книгу. Леня сказал:

— Я сейчас очень занят. Могу тебе порекомендовать моего ученика.

— Пусть твой ученик рисует моего ученика, — гордо ответил Игорь.

* * *

Окрыленный успехом мультфильма «Что случилось с крокодилом», снискавшего множество премий на фестивалях и любовь зрителей, режиссер Александр Горленко снял еще фильм по моему сценарию «Увеличительное стекло», и нам сильно за него нагорело от начальства. Нас вызвали на ковер к какому-то заоблачному чиновнику в Госкино, стали распекать на все корки, а Горленко заявляет — весомо, убедительно:

— Поймите, наш фильм жиздится на том…

Я пихаю его под столом ногой. Шестое чувство тоже подсказывает Александру: что-то не так. Но что именно — неясно. Тогда он опять:

— Наш фильм жиздится на том…

Так тот и не понял, на чем у нас там все жиздится.

* * *

Объявление на заборе:

«Нужны рабочие по специальности сойферов, шойхетов и машгияхов».

* * *

Федор Савельевич Хитрук разрешил зайти — посоветоваться насчет мультфильма «Корабль пустыни», который мы собрались снимать с художником Борисом Ардовым и режиссером Ольгой Розовской. Сценарий был разыгран Федором Савельичем по ролям. По ходу чтения он одарил нас бесценными рекомендациями — сценарными и режиссерскими.

— А что касается ваших эскизов Тушканчика, — обратился к Ардову Хитрук, — я вам, Боря, прямо скажу: когда он у вас стоит на этих ляжках, то теряет всякую обаятельность.

* * *

Позвонила Рине Зеленой, спросила, не согласится ли она озвучить в нашем фильме роль Черепахи.

— Обратно черепаху? — возмутилась Рина Васильевна.

* * *

— Я озвучивала первые мультфильмы, которые хоть что-нибудь да значили, — говорила с обидой Рина Зеленая. — А в Министерстве культуры понятия не имеют, есть ли я, была ли, не дала ли дуба раньше Раневской…

* * *

Рина Зеленая — мне:

— Вы будете у меня через полчаса.

— Нет, через полтора.

— Откуда же вы претесь?

И объясняет, как к ней добраться:

— Доезжаете до «Парка культуры», одна остановка на троллейбусе «Б». Всех дураков спрашивайте, все будут говорить разное, никого не слушайте, идите мимо громадного дома на курьих ногах, дальше тайга, по ней асфальтовая дорожка, спокойно плетитесь и будьте осторожны — кругом все пьяные! Дом, подъезд, этаж, квартира и код: ДЕВЯТКА, ПЯТЕРКА, ТРОЙКА. Я говорю, как Пиковая Дама, вы должны запомнить.

* * *

Несколько дней подряд я приезжала к ней домой на Зубовский бульвар, нажимала на звонок и слышала из-за двери ее несравненный голос:

— Это кто-о? Разбойники?!

* * *

— Что ты надеваешь чистую рубашку??? — кричит Леня, глядя, как я собираюсь в полет на воздушном шаре. — Нет, я чувствую, что я тоже еду! Я чувствую, что я уже еду и — лечу вместо тебя!!!

* * *

Мы с Люсей устроили ужин в честь ее хорошего знакомого востоковеда, питерского археолога Петра Грязневича. Я запекла гусиную ногу.

— Раз он такой знатный археолог, — говорю, — пусть определит, кто это.

Он обглодал кость и сказал:

— Это гусь.

— Правильно, — сказал Леня, — настоящий археолог может определить, чья это кость, только обглодав ее.

* * *

Леня Тишков, отправляясь за гонораром в издательство за мою книжку о Японии, которую он проиллюстрировал:

— Значит, мне — пятьсот, а тебе — четыреста?

Я говорю:

— Пусть так. Только почему мне четыреста? Я ее все-таки написала…

— Потому что у нас мужчинам, — отвечает Леня со знанием дела, — платят больше, чем женщинам.

* * *

На выступлении молодых писателей один начинающий литератор объявил, что посвящает свое стихотворение высокому гостю из секретариата СП.

— «Не посвящай, тореро, бой правительственной ложе!» — послышался из зала голос поэта Марины Бородицкой.

* * *

С Георгием Гачевым встретились на лыжне.

— Слышал по «Эху Москвы» о вашем путешествии в Японию. Надо же! Какая вы странница!

— А вы — какой пожиратель пространств! — отвечаю.

— Но я-то путешествую ментально, — парировал Гачев. — А вы, матушка, — телесно!..

* * *

Ехали с Гачевым на электричке в Москву. Я как раз прочитала его «Семейную хронику».

— Я вообще так пишу, — сказал он, — об эросе, о ближнем окружении, а тут и Кант, и Шпенглер — все что хочешь. Жену спрашивают: «И ты не обижаешься?» Она отвечает мудро: «Я не читаю». А тут у старшей дочери нелады с мужем — каждый день новые впечатления. Я их дословно записывал. Она прочитала — изорвала в клочья, а меня отлупила. Если б ваш отец записывал все перипетии вашей жизни? Вы б тоже не обрадовались! — он вздохнул. — Видимо, менять надо ближнее окружение. А как? Ездить я стал мало. Никого не вижу, по редакциям не бегаю: что я, журналист — бздюльки рассовывать? У меня другое дыхание, эпическое…

* * *

В Милане хороший Лёнин знакомый, Домиано, достал билеты на «Тайную вечерю» Леонардо да Винчи.

— А вдруг нам не понравится? — волновался Леня. — Лучше не смотреть…

* * *

Возле Колизея стоят ряженые гладиаторы с картонными мечами, предлагают сфотографироваться.

— Ну, это уже совсем ни в какие ворота! — вознегодовал Леня. — Хуже, чем наши витязи в Коломенском с секирами!..

* * *

Люся решила подарить своему внуку Сергею микроскоп.

Лев спрашивает:

— Зачем ему микроскоп?

— Рассматривать!

— Кого???

— Своих микробов, — отвечает Люся. — Потом, к ним клопы захаживают, тараканы. Ты сам хоть заглянешь раз в жизни в микроскоп. Как это не интересоваться микромиром? Так ты скажешь: «И что там рассматривать-то — в телескоп?..»

* * *

— Мариночка! — говорила Люся. — Нехорошо постоянно находиться в нирване, когда другие в рванине!

* * *

Сказочника Сергея Седова спрашивает редактор детского издательства, куда он отдал свои новые сказки:

— А можно мы вас напечатаем по складам?

— Понимаете, — растерялся Седов, — если б это была пятая публикация, тогда еще ладно, а то первая — и по складам?..

— А с ударениями?

— Ну, с ударениями — куда ни шло, — ответил он смиренно.

* * *

Юрий Поляков летел в самолете, смотрит — какой-то мужичок с него прямо глаз не сводит.

«Узнал», — довольно подумал Юра.

А тот взглянул так хитро с прищуром и спрашивает доверительно:

— Вы — Виталий Соломин?..

Юра это рассказал после того, как Людмила Улицкая спросила у него:

— Вы — Николай Кононов?

* * *

— А как выглядел Энгельс? — поинтересовался мой сын Сергей.

— Счастливое поколение! — воскликнул Леня. — Не знает, как выглядит Энгельс!

* * *

Писатель Борис Минаев накупил в Переделкине сухарей.

— Я очень люблю сухари! — признался он мне. — Как увижу сухари — сразу покупаю несколько килограммов.

— Что-то в этой твоей любви к сухарям есть…

— …предусмотрительное, — заметил Юрий Поляков.

* * *

В Доме творчества с нами за столом сидел Валентин Распутин. Поляков что-то рассказывал, и в его рассказе прозвучало слово «инфернальный».

— Юра, а что такое «инфернальный»? — спросил Валентин Григорьевич.

— «Дьявольский», — ответил Юра.

— Вот спасибо, а то я не знал, — сказал Распутин с детской улыбкой. — И все думаю, когда слышу это слово: что оно означает?..

* * *

— Морковный суп? — удивился Распутин. — Ведь пост кончился, вы что, вегетарианец? А вы прозаик или поэт?

— Прозаик.

— Все-таки прозаику, — со знанием дела сказал Валентин Распутин, — раз в день котлетку надо бы съесть.

* * *

Официантка в Переделкине сделала мне комплимент:

— Вы так кушаете аккуратно, ничего под столом не валяется.

* * *

Литературовед и переводчик Юрий Архипов запечатлевает для вечности Распутина и Личутина.

— Вот я с кем вас сфотографирую сейчас, с Мариной! — говорит Архипов.

— А вы чего такие серьезные, — говорю, — улыбайтесь! — Беру их обоих под руки и расплываюсь в улыбке.

— Мне такую фотографию не давай, — сердито сказал Личутин. — А то жена скажет: чем это ты там занимался?..

— Мне дайте, — говорю, — мой муж скажет: наконец-то с настоящими русскими писателями имела дело!..

* * *

— Последнее, что я прочитал из молодых, это Нарбикова, — говорил Валентин Распутин. — Меня заинтересовало ее высказывание: «Соловьи поют, чтобы слаще совокупляться. Для того же предназначено искусство». Мне даже стало интересно, что может написать человек, который так считает?

* * *

Владимир Личутин — поразительный прозаик. Он вскрывает такие пласты языка, которые давно никто не знает и не помнит. Недаром про него говорят: «Не читать Личутина — преступление. А читать — наказание».

* * *

— На лыжах-то катаетесь, Георгий Дмитрич? — спрашиваю Гачева, повстречав его на проселочной дороге.

— Я лыжи берегу, боюсь, затупятся. И так один конец отломился, вот я его привязал и уже лет пять катаюсь с привязанным концом.

— А чего пластиковые не купите?

— По причине крайней нищеты.

* * *

В Уваровке сосед Леша от радикулита настоял для растирания поясницы водку на мухоморе. Захотелось выпить. А ничего больше не было спиртного. Тогда он сел рядом с телефоном (в случае чего вызвать «Скорую»), пригубил и смотрит в зеркало. Видит — не побледнел, ничего. И тогда он спокойно выпил все.

* * *

Мой папа Лев на даче принялся растить картошку. Но у него вышла неувязка с колорадским жуком. Соседи стонали под игом колорадского жука, — только и ходили, собирали, согнувшись в три погибели.

— А у меня нет никаких вредителей! — радовался Лев.

Потом у всех выросла картошка, а у Льва — «горох».

Сосед Толя пришел посмотреть, в чем дело, и увидел у нас на огороде сонмище жуков.

— Как? Разве это он? — удивлялся папа. — Я думал, это божьи коровки. А колорадский жук, мне казалось, — большой, черный, страшный, похожий на жука-носорога, который водится в штате Колорадо.

* * *

Увидев, как огорчился Лев, Толя сказал нам:

— Я подложу ему в огород своей хорошей картошки, скажу, он плохо копал, и подложу. Он копнет — а там целый клад.

Еще он и кабачок туда закопал. И полиэтиленовый пакет с морковью.

* * *

— Сегодня Лемешеву сто лет! — объявила Люся. — По телевизору выступала его жена. «А поклонницы вам не досаждали? — спросила ведущая. — Про сыр была какая-то история?..» «Конечно! — та ответила. — Их звали сыроежками. Однажды Лемешев пошел в Елисеевский магазин и купил там сыр. Вот они все кинулись покупать этот сыр! Поэтому их прозвали сыроежки». Такую хреновину, — возмущенно сказала Люся, — про Сергей Яковлевича рассказывает!

* * *

Писатель Валерий Воскобойников вспоминал, как в питерском журнале «Костер» готовили к публикации повесть Юрия Коваля «Пять похищенных монахов». А в этой повести, кроме всего прочего, сообщается о том, что в городе Карманове делают бриллианты.

Вдруг в цензуре задержали тираж. Воскобойников побежал разбираться.

Ему объясняют:

— Нельзя называть город, где производят бриллианты.

— Да это придуманный город, — объясняет Валерий Михайлович. — На самом деле такого города нет!

— А бриллианты?

— И бриллиантов нет!

— А вы можете написать расписку, — спросили Воскобойникова, — что тут все выдумано от первого слова до последнего?

— Могу.

Так вышел «Костер» с «Пятью похищенными монахами» Коваля.

* * *

— Особенно я люблю бездонные произведения, — говорил Коваль. — «Чистый Дор» или «Куролесова»… «Куролесов» пока не окончен. Может быть, я еще одного нахулиганю.

* * *

Позвонила Люсина подруга: сын ее зовет с племянницами в Африку. А ей 89. Что делать?

— Даже и не думай, — сказала Люся. — Даже не думай! — с жаром повторила она. — …Бери девочек — и лети!

* * *

Люся — мне:

— Господи! Танец живота! Зачем тебе это надо — корячиться? Лучше бы пошла в Школу Айседоры Дункан!..

* * *

Лев:

— У нас новая консьержка — ее, видимо, проинструктировали спрашивать незнакомых людей: куда вы идете? Но не сказали, когда они идут — в дом или из дома. Теперь, когда я выхожу на улицу, она меня спрашивает сурово: «Куда вы идете?»

* * *

— Уж если ты выходишь рано утром — так только на похороны… или на рожденье, — сказал мой сын Сергей.

— Уже, наверное, только на похороны.

— А между прочим, зря!

* * *

Поэт Яков Аким на утреннике, посвященном его шестидесятилетию, сказал:

— Вот, ребята, как быстро летит время, просто поверить не могу, что мне уже пятьдесят!

* * *

— Записывай, — Леня сказал по телефону, — тебе для твоего романа. На Савеловском вокзале, на столбе висит объявление: «Нашел в электричке шаманский бубен с колотушкой». Звоните — и телефон…. Представляешь? Какой-то шаман забыл в электричке настоящий шаманский бубен…

* * *

Юра Ананьев — дрессировщик медведей и разного другого зверья — был универсальным драматическим актером. На сцене «Уголка Дурова» он создал настолько точный и колоритный образ Владимира Леонидовича Дурова — с усами, лихо загнутыми кверху, в камзоле с большими карманами, набитыми печеньем и вафлями, рубашке с кружевным воротником, атласных шароварах по колено, шелковых чулках и золотой бабочке, что казался достовернее самого Дурова.

Юра был Дедом Морозом — от Бога, и если новогодний Саваоф и впрямь существует, то это исключительно Юрин типаж.

Он мог принять любое обличье и всегда попадал «в яблочко», ничего случайного, каждая деталь костюма, грима — работала на образ.

Как-то я звоню ему:

— Юр, привет, как дела?

— Ужасно, — сказал он. — Сижу, гримируюсь под Нелюдя. Режиссер поручил мне роль Нелюдя, а как он выглядит — понятия не имею…

* * *

Я — Люсе, нежно:

— Ты моя Полярная звезда…

— А вы — мой Южный крест, — отвечает Люся.

* * *

Леня в Уваровке:

— Мы тут под елками встретились, три мужика — я, Миша и Женя, и все про груши говорили, про грибы. Поговорили минуты три и разошлись. Они про помидоры стали говорить, а мне это было неинтересно.

* * *

Наш сосед Женя долго и старательно прививал грушу к рябине и в конце концов добился успеха! У него народились маленькие горькие груши.

* * *

Женя — бывший милиционер. Лев кому-то его представил:

— Женя — наш большой друг, он нам лук сажал.

— Что «лук»! — сказал Женя. — Я людей сажал!

* * *

Летчик-испытатель Марина Попович поведала мне, что многие очевидцы, попавшие к инопланетянам, дружно отмечали — те совсем лишены эмоций. Может быть, это были роботы, неизвестно, в общем, они называли людей «животные с эмоциями». И очень удивлялись: «Как вы — с такой бурей эмоций — не уничтожили еще друг друга?..»

— Не понимают, — сказала Марина Лаврентьевна, — что у нас тут все равно торжествует любовь!

* * *

Куда-то мы ехали на поезде и остановились ночью в Гусе-Хрустальном. Нижнюю часть окна закрывали шторы, а верхняя была открыта. Вдруг за окном чудеса сияющие поплыли по воздуху — честейшие Херувимы и славнейшие без сравнения Серафимы…

Я:

— Леня! Леня! Что это???

А это пришли работники хрустального завода продавать на станцию свои изделия в три часа ночи.

* * *

— Ну, как ты жила без нас все это время? — спрашиваем мать мою Люсю, вернувшись из дальних странствий.

— Прекрасно, — она отвечает. — Мне вас отлично заменял зефир в шоколаде!

* * *

В моей передаче «Будильник» на телевидении Ананьев снимал козла. Почему-то из «Уголка Дурова» за ними не приехала машина. Мы вышли на дорогу. Я подняла руку, голосую, а Юра с козлом отошли в сторонку. На мой зов остановился какой-то драндулет.

Я — приветливо:

— Нам нужно с вами подвезти одного козла.

Пока водитель пытался переварить эту информацию, Юра стремительно затолкал козла в машину и сел сам.

— Но вы ведь сказали — одного! — обиженно проговорил шофер.

* * *

— Я был на даче, в деревне, — сказал художник Виктор Чижиков, — и никакого это мне удовольствия не доставило. Плохая погода, все время дождь. Там, правда, Коля Устинов рисовал книгу — воспоминания Коровина. И вот из этих воспоминаний вырисовывается образ Шаляпина как ужасного скопидома. Такой у него бас, диапазон, такие роли — Борис Годунов и так далее. А при этом — жмотина и крохобор.

* * *

Яков Аким познакомил меня с художником Евгением Мониным.

— Это такой человек, — сказал он, — помнишь у Ильфа? Не пройдет в дверь, пока не пропустит всех.

* * *

Евгений Монин:

— Ты знаешь, как меня осаждал один режиссер Одесской киностудии, чтобы я в его фильме сыграл Дзержинского? И не понимал, почему я отказываюсь от роли, где такое количество психологических сцен и крупных планов? Недели две длилась эта осада, мне тогда было не до смеха. Я объяснял ему, что я недосужий человек… А Лия Ахеджакова, с которой мы были тогда дружны, сказала: «Женька, соглашайся, тебе дадут квартиру с видом на Лубянку!»

* * *

Художники Николай Устинов и Евгений Монин поселились в гостинице в номере с одной очень большой кроватью.

— Ты можешь мне поклясться, — спросил Женя, — что моей чести ничто не угрожает?

* * *

К Тишкову пришли в мастерскую немцы, любители искусств. А у него в шкафу лежит каска фашистская, пробитая пулей. Он им хотел показать. Но переводчица не велела.

— Мы тоже не любим фашистов, — сухо сказала она. — И нам неприятно о них вспоминать и разговаривать.

* * *

Леня вернулся из поездки по достопримечательностям Украины.

— Я привез тебе подарок, — сказал он, — каштан с могилы родителей Гоголя.

* * *

Или — он говорит:

— Я привез тебе из Лондона… привет от Биг-Бена.

* * *

— Вот вас, художников — Лосина, Перцова, Монина и Чижикова, — зовут мушкетерами. Значит, Атос, Арамис, Портос и…

— Артроз! — подсказал Монин.

* * *

У меня есть рассказ «Метеорит» о том, как мужик уральский квасил капусту и в качестве гнета капустного, сам того не подозревая, использовал метеорит.

— Тебе надо написать серию таких рассказов, — предложил Тишков. — Например, человек, задавленный нищетой, идет вешаться, то есть не вешаться, а топиться — с веревкой и камнем на шее. А по дороге встречается ученый и говорит: «А ну дай сюда. Это метеорит!..» — и отваливает ему кучу денег.

* * *

В Царицыне накрапывает дождь, земля в кленовых листьях. Старик под зонтом, в слегка помятой шляпе и болоньевой куртке, с тряпичной сумкой, крошит хлеб голубям и воронам.

— Что же такое счастье? — он проповедует им. — Счастье всегда противоположно несчастью. Как планомерно достигается счастье? Борьбой против несчастья. Когда долго счастье бывает, тогда своего счастья не замечают, как сказал поэт. Чем же создается несчастье советских людей? Первое: враждебными происками империалистов. Второе: проявлениями эгоизма закоренелых эгоистов. А начало начал — в семье, как гласит пословица — сова не воспитает сокола…

* * *

— Я вечно поворачиваю руль не в ту сторону, в какую мне нужно, — сказал нам археолог Грязневич, — зато я всегда вижу что-то неожиданное…

* * *

Художник Лепин Анатолий Васильевич — живописец трав:

— Слушай, у меня идея насчет тебя, если выгорит — будешь вся в шоколаде. Ты похожа на Цветаеву, тебе ее только в кино играть. У тебя как с дикцией? Ничё? Это облегчает дело. А чё? Бабки заработаешь!

* * *

В какой-то поездке мой папа Лев посетил экспериментальный террариум. Что удивительно, о научной работе их уникальной лаборатории экскурсовод рассказывал с гюрзой на шее.

Все — потрясенно:

— Позвольте вас сфотографировать!

— А я могу и вам ее дать! — лукаво заметил экскурсовод. — Гюрза-то дохлая!

* * *

— Сереж, — говорю Седову, — тебе привет от одного художника, он как-то представился, я забыла — то ли Упокой, то ли Неупокой…

— Так НЕ или У? — спросил Седов.

* * *

Всю жизнь я мечтала послушать лингвиста Вячеслава Иванова, столько слышала про него от разных почитаемых мною людей. А когда мечта сбылась, в Дубултах, в Доме творчества, он читал неописуемо интересную лекцию о семиотике, я позорно заснула на первом ряду. Единственное меня утешало, что рядом со мной крепким сном спала поэт Марина Бородицкая.

* * *

Сергею Седову предложили заключить договор в издательстве на десять лет. Он уже собрался его подписывать. Я еле успела его остановить.

— Вы что?! — вскричала я.

— А в Японии и на сто пятьдесят лет заключают, — ответили они недовольно.

* * *

Однажды мы с Седовым придумали детский сериал и предложили его на телевидение. Причем Седов сам хотел все поставить и чтобы мы с ним исполнили все роли.

— И вам не нужен режиссер? — спросили нас изумленно.

— Нет, — отвечаем.

— А что вы уже сняли? — поинтересовались у Седова.

— «Восемь с половиной», — сказал он, приосанившись. — «Романс о влюбленных», «Я шагаю по Москве»…

* * *

Знаменитый дизайнер, лауреат Государственной премии Андрей Логвин подарил Лёне авторскую майку с надписью на груди: «Все говно, а я художник». Леня ходит в ней по дому.

— Чистенько и хорошо, — говорит он благодушно.

* * *

Однажды Седову позвонили и сказали, что к нему с предложением собирается обратиться продюсер Бекмамбетов.

— Я даже стал скорей бежать отовсюду домой, — говорит Седов. — И когда приходил, спрашивал у мамы: «Бекмамбетов не звонил?»

— Ты знаешь, — сказал он мне через несколько месяцев, — я уже начал волноваться: все-таки богатый человек. Вдруг телохранители зазевались, или какой-то завистник… Прямо хочется позвонить и спросить — все ли с ним в порядке?

* * *

Я — нашему издателю:

— Понимаете, мы с Седовым имеем дело только с порядочными людьми, поэтому мы даже друг с другом дел никаких не имеем.

* * *

Юра Ананьев замечательно играл на трубе. И научил этому своего гималайского медведя. В трубу Топтыгина Юра закладывал бутылку с молоком, рассчитанную по секундам на основную тему «Каравана». Топтыгин лихо вскидывал трубу на первой ноте и не опускал — до последней.

Однажды кто-то крикнул из зала:

— Медведь халтурит.

— Почему? — спросил Юра.

— На кнопки не нажимает.

— Он вам что, — произнес Юра своим благородным бархатным баритоном, — Армстронг?

* * *

В электричку, где едет моя мать Люся с новым веником, торчащим из сумки, входит мужик, достает пистолет и говорит:

— Если я проеду Кубинку, всех уложу.

Люся ему отвечает приветливо:

— Так, молодой человек, сядьте и сторожите своим пистолетом мой веник. А я пойду посмотрю по расписанию, когда будет Кубинка.

* * *

Поэт Геннадий Калашников, бесконечно лояльный к людям, с неисчерпаемым чувством юмора, один только раз я видела его возбужденным и разгневанным — когда заговорила о литераторе, которого он подозревал в антисемитизме.

— Поверь мне, Гена, — говорю, — я знаю этого человека много лет, мы уйму времени с ним провели, гуляя, выпивая и размышляя об индуизме и буддизме, и никогда, ни в какой степени подпития, не слышала я ничего такого, о чем ты сейчас возмущаешься. А ведь люди, которых ты имеешь в виду, разговаривают об этом вслух даже сами с собой!

На что Гена воскликнул с неожиданной горечью:

— Да разве с тобой можно поговорить хотя бы о чем-нибудь, что действительно по-настоящему волнует человека?!

* * *

Чуть ли не сигнал своей первой книжки, который мне самой-то дали на время — показать родителям, я с трепетом подарила в ЦДЛ Юрию Ковалю. Он ее тут же в трубочку свернул, бурно ею жестикулировал, почесывался, дирижировал, кого-то окликнув, постучал по плечу, кому-то дал по башке, потом вдруг опомнился и спрашивает:

— Слушай, ничего, что я твою книгу… скатал в рулон?

* * *

На побережье Балтийского моря в Дубултах Юрий Осич увидел двух высоченных стюардесс. Коваль с ними познакомился, пригласил в гости, выдумал, что у него друг — летчик.

— Все в Доме творчества ахнули, когда их увидели, — он рассказывал, — а они влюбились в нас с Яшей Акимом, расставались — плакали, обнимались, целовались. Одна даже долго мне писала письма.

Тут в наш разговор вмешался Яков Лазаревич — ему показалось, что в обществе столь низкорослых экземпляров, как мы с Бородицкой, невежливо воспевать длинноногих дам, поэтому он сказал:

— Ерунда! В женщине главное… ум.

Коваль искренне рассмеялся.

— Да-да, — настаивал Аким. — И вообще, один мужчина может любить нескольких женщин.

— Скольких, Яков? — посерьезнел Юра. — Говори, скольких? Трех?

* * *

— У нас в молодежной редакции радио, — говорила Люся, — был начальник. Он нас собрал, отчитал и в заключение произнес, кипя от возмущения: «Все это способствует разврату и призерватуции!»

* * *

Леня сгорел на пляже, спина чешется, он мажется кефиром:

— Посмотри, у меня там не крылья растут? Или плавник?..

* * *

В электричке:

— …У него клубника разговаривала и так хорошо выговаривала букву «Р»!..

* * *

— С какой стати вы говорите мне «ты»?

— Да тут некого называть на «вы». Тут на «ты»-то некого называть!..

* * *

— А что это — вот, я слышал, говорят — «крайняя плоть», «крайняя плоть»?..

— Это пятка, — ответил кто-то со знанием дела.

* * *

Художник Узбяков, разведясь с женой и не желая больше встречаться с нею, бросал алименты в форточку — они жили на первом этаже.

Вдруг ему приходит повестка в суд.

— Что такое? — он спрашивает. — Я несколько лет бросал деньги в форточку.

Оказывается, его семья давным-давно переехала на другую квартиру.

* * *

— Когда ты умрешь, — сказал мне Седов, — я никому не позволю плакать. А на твоей могильной плите напишу: «Ура, ура, умерла с утра!» А если я умру первым, то ты на моей напиши: «Ура, ура, умер вчера!»

Потом звонит и говорит:

— Знаешь, я передумал. Все-таки это не очень — «Ура-ура, умер вчера». Я сочинил себе новую эпитафию: «Всем спасибо».

Потом опять звонит:

— Слушай, не надо «Всем спасибо!». Напишешь так: «Чего тянуть-то?!»

Семь пятниц на неделе!

* * *

Рассказала Юрию Ковалю, что пишу историю о том, как в московском дворе на Петровско-Разумовской загорелось дерево. Я давай собирать народ из окрестных пятиэтажек, это был сущий театр абсурда, и что наконец приехала пожарная машина, но у них не оказалось воды. И тогда, говорю я, пожарники спустили штаны и стали гасить огонь старым добрым испытанным способом.

— Вряд ли, — усомнился Коваль, — пожарные столь малыми средствами могли загасить пылающий… платан.

* * *

В парке две женщины проходят мимо меня, одна — другой:

— …Ругались, дрались, обзывались — жизнь была! Как только она умерла — через полгода его не стало. Что ж такое? Вообще никуда не годится!..

* * *

Седов:

— Мы с тобой две вещи не доделали в жизни — недореализовались в кино и недосамореализовались!

* * *

Однажды Яша Аким, Алеша Леонтьев, Монин и я, — рассказывает Виктор Чижиков, — сидели в ЦДЛ. Видим — Константин Симонов. Яша его подозвал, они были знакомы:

— Посидите с нами?

А он вдруг и заявляет:

— Я вообще не склонен ни с кем — ни выпить, ни посидеть. Потому что обычно меня приглашают, когда люди ограничены в средствах.

Тут Женя Монин, который как раз получил на «Диафильме» кучу денег, вынимает их из кармана, кладет на стол и говорит:

— Сегодня не тот случай.

…И сгладил и отбрил! — резюмировал Чижиков.

* * *

Тишков не пошел в мастерскую, мучается дома с монтажом своего видео на компьютере, никак программы не может освоить, звук соединить с изображением.

Мы у него спрашиваем:

— Лень, а ты чисто русский?

— ЧИСТО! Зря вы задаете такие вопросы! Молчали бы, полукровки! Что ж я не понимаю, как закачать звук в компьютер? Наверное, потому что русский! Усложнили нам жизнь своими изобретениями, евреи!..

* * *

Тетя Нюра в деревне жалуется на соседку:

— Она попросит два стожка, а спиздит пять. Я ей говорю, а она: «И правда…»

* * *

Тетя Нюра делала творог из скисшего молока, и у нее сыворотка осталась. Дай, думает, поросенку отнесу — Тамариному, у колодца. Он выпил да отравился.

Тамара:

— Ты — колдунья! Моего поросенка отравила.

А тетя Нюра:

— Господи! Ты все видел! Не хотела я поросенка отравить! Я только хотела его угостить.

* * *

— Если что — звоните мне на мобильный в Венецию, — сказал Андрей Бильжо. — Завтра вылетаю устанавливать памятник Петровичу.

— Ну, желаю тебе, — говорю, — чтобы он украсил собой этот город.

— Да, — ответил Андрей, — он сделает.

* * *

Рассказываю Люсе, что Леня посещает Литфондовскую поликлинику по карте Седова. Ему надавали направлений на все анализы, он их под видом Седова сдает. Обращается к различным специалистам. Воспользовался услугами УЗИ, рентгеном, посетил уролога, проктолога, Седов показался дерматологу, стоматологу…

Люся выслушала это и сказала задумчиво:

— Так, если оба они будут столь интенсивно ходить лечиться на одну карту, скоро Седову дадут инвалидность.

* * *

Люся в ЦДХ посетила выставку под названием «Трое». Выставлялись Тишков, Гриша Берштейн и Владимир Сальников. Вот она звонит своей подруге и рассказывает:

— Я была на выставке трех художников, один из них — самозабвенный певец жоп. И чем хороши эти жопы — тем, что каждая из них имеет свое лицо!

* * *

Пытаемся проскочить в метро с добрейшим сеттером Лакки — а тетка-контролер скандалит и не пускает.

Я спрашиваю:

— Смотрели фильм «Белый Бим Черное ухо»?

Она — угрюмо:

— Смотрела…

— Как его обижали нехорошие женщины, помните?

Она молча дала нам пройти.

* * *

«Марин! — пишет мне моя ученица Юля Говорова, вернувшись из Михайловского. — Вам нужно что-нибудь помочь? Я выполню все с большим удовольствием. Вы мне должны давать побольше заданий. Любых! Например, если бы вам нужно было покосить где-нибудь, я бы покосила. Вот когда б вы увидели меня во всей красе!»

* * *

Дина Рубина явилась выступать в московский Дом актера. Мы входим в лифт, а там ее поджидает всклоченный старик и, беззубой расческой расчесывая седые пряди, выкрикивает:

— Бикитцер! Позвольте представиться: я сын француза и гойки Хаим-Пьер Бельмондо. Что я буду пропадать дома, такой молодой — с собаками и кошками? Куда лучше с вами вращаться в культурном обществе!

— Вращайтесь, — строго сказала Дина. — Но только молча.

Потом повернулась ко мне и добавила:

— Приходится прямо с героями своих произведений ехать на выступление.

* * *

Неожиданно меня пригласили в ток-шоу «Что хочет женщина». Тема такая: «Если женщина говорит „нет“, то это ничего не значит».

— Не можете сегодня, приходите завтра. Темы: «Любовник только укрепляет семью». И «Большая зарплата женщины — разрушает». Предполагаются звезда и эксперты.

— Надеюсь, — говорю, — я буду звезда?

— Нет, вы будете эксперт.

* * *

— Монахи! — прочла я нашему сыну Сергею прощальные слова Будды, — все вещи мира, движущиеся или покоящиеся, не вечны и обречены на умирание. Время уходит, и вот уж мне пора идти к другому берегу, это мое последнее вам предостережение, — так, закончив проповедь Дхармы, Будда вступил в паринирвану.

— А кто сказал, что вечны? — вскричал Серега. — Что вы все ломитесь в открытую дверь? Кто с этим спорит?..

* * *

Выступали на радио «Свобода» с директором Центра образования Сергеем Казарновым.

— Мы должны делать все, чтобы ребенок не чувствовал себя виноватым, — сказал он. — К примеру, дети забывают за собой спускать в туалете. Поэтому культура может начинаться с того, что унитаз у них должен быть без полочки, а сразу дырка!

* * *

Встретила Гену Калашникова в ЦДЛ, он познакомил меня с поэтом Мишей, своим хорошим приятелем.

— Этот Миша, — тихо сказал Гена, — всегда так звонит не вовремя — ну, знаешь, бывает — жена ушла, пришел налоговый инспектор, с потолка течет вода, от свечи загорелись шторы. Тут обычно звонит Миша и спрашивает: «Старик! Как ты думаешь, можно так сказать: „Муравьеда горделивая походка“? Вот это слово „горделивая“ не кажется тебе неуместным?» Ты отвечаешь: «Старик! Я никогда не видел муравьеда. Может, у него действительно походка горделивая?..» А закончить с ним разговор можно только механически…

* * *

Мне Юрий Коваль говорил:

— Проза должна быть такой, чтобы хотелось поцеловать каждую написанную строчку.

А Татьяне Бек:

— В руках Творца, — говорил он, — должно быть ощущение уверенности и счастья.

* * *

Таня Бек бандеролью прислала мне свою новую книгу стихотворений «Облака сквозь деревья».

— Получила, — говорю ей по телефону, — прижала к груди — гудят токи. Открыла — брызнул свет.

А Таня:

— Так что же я, по-вашему? Торшер?

* * *

Юрия Коваля спросили в издательстве:

— Над чем вы сейчас работаете?

— Пишу роман «Рояль из Порт-Артура».

— Название не подходит, — сказали ему.

«И у меня отпало желание писать эту вещь, — сказал Коваль, — в которой еще не было ни строчки».

* * *

— Я тут познакомился с кореянкой, — говорит писатель Леонид Юзефович. — Она переводила Пастернака с английского. И ее интересовал «Доктор Живаго». А там у него рябина, раздавленная на снегу, как символ революции. Я ей показал рябину возле станции Переделкино. Ее это потрясло. Так вот, она вела два дневника: один на корейском — там она записывала, во сколько проснулась, что было на завтрак, как работает кишечник, а второй на японском языке — там уже она писала о Пастернаке, о рябине…

* * *

Яков Аким:

— Знаешь, как мы встретились с Генкой Снегиревым? Кто-то позвонил мне и сказал: приехал один парень, он в Белоруссии разводил бобров. И привез свои тетради. Я взял эти тетради и — зачитался. Послал их в Ленинград Виталию Бианки. Ему это все очень понравилось, он отнес их директору издательства «Детская литература» Пискунову. А Генка не учился нигде, ничего. Так, писал свои маленькие хорошие рассказы. Я был у него дома. Он там сделал большой аквариум во всю стену. Однажды пол не выдержал тяжести, и этот аквариум провалился в нижнюю квартиру. Когда мы еще с ним перезванивались, Генке как ни позвонишь и не спросишь: «Что делаешь?» — он всегда отвечал: «Лежу». Потом ему кто-то передал, что я выступил против его поездки в Монголию. Он тогда сильно пил, а я был в иностранной комиссии, я за него просто беспокоился. Так вот, после этого он со мной уже сорок пять лет не разговаривает.

* * *

Леня морковку принес с базара:

— О, молоденькая!

— Ты так плотоядно восхищаешься молоденькой морковкой, — возмутилась я. — А нам, старым морковкам, — обидно.

— О господи! — воскликнул Леня, пораженный сложностью женской натуры. — Никогда не знаешь, чем можно ранить ваши души.

* * *

Отправляясь с выставкой в Париж, Леня спрашивает:

— Что тебе привезти?

— Привези мне ботинки.

Он обрисовал мою стопу для ботинка и все боялся, что его как начнут на таможне штамповать, примут этот рисунок за неучтенное произведение искусства, отберут и напишут телегу в Министерство культуры.

— А, ладно, — махнул он рукой, — скажу, что везу в Антропологический музей отпечаток ноги неведомого животного!..

* * *

За свою жизнь художник Олег Теслер повидал много удивительных стран. Однажды его спросили как знаменитого на весь мир карикатуриста: какая страна показалась ему смешнее всего?

— Очень смешная страна Малайзия, — ответил Олег, — особенно та часть ее, которая находится на острове Калимантан. Туда туристов везут несколько километров на пирогах и оставляют ночевать в бараке, где живут аборигены, на их травяных матрацах. Там была замечательная сцена — когда по кругу пустили маленькую рюмочку рисовой водки. Я сидел последним в ряду людей, для которых она предназначалась. Так вот, ко мне она пришла полной, потому что ни один из них не решился выпить эту рюмку. А после меня она оказалась пустой!.. Но чтобы увидеть самую смешную страну, — добавил Теслер, — вообще не нужно никуда уезжать…

* * *

Моя подруга Ольга, жена Теслера, возвратилась из Лапландии, ужасно довольная, каталась на упряжке собак — собаки пушистые, возбужденные, кусают друг друга за нос от нетерпения, так они рвутся побегать, поработать. Она хотела погладить кого-нибудь, потрепать по загривку — вдруг вышел старый еврей и говорит:

— Вы не трогайте собак, а то они на вас накинутся.

— А вы откуда такой… русский? — спрашивает Ольга.

— А я, — он ей отвечает, — учусь тут в университете на менеджера-турагента. Здесь можно поступать в любом возрасте.

«Так что, — радостно сказала Ольга, — подождем еще лет двадцать, поедем в Лапландию и снова поступим с Москвиной в университет».

* * *

— Что ты все «старый еврей» да «старый еврей»! — недовольно сказал Тишков.

Теперь я не знаю — рассказывать или нет, что в Томске в центральной детской библиотеке меня потчевали кофейно-шоколадным тортом с орехами, который назывался «Старый еврей». Это было типографским способом объявлено на упаковке — с датой и часом выпечки.

* * *

Несколько лет подряд мы с Ольгой ездили в октябре в Снегири на день рождения художника Валерия Дмитрюка.

В своей поздравительной речи я отметила, что в прошлом году, когда Дмитрюк получил от нас крем для ног, он имел неосторожность выразить неудовольствие бездуховностью нашего подарка, поэтому на сей раз ему вручается полное собрание сочинений Генриха Гейне. С перспективой на будущий год получить восьмитомник Шиллера!

Больше он меня не приглашал.

* * *

Дача в Снегирях, куда мы наведывались к Дмитрюку, принадлежала артистам балета Екатерине Максимовой и Владимиру Васильеву. Владимир Викторович тоже присутствовал на празднике и целый вечер показывал гостям свои акварели.

— А танцы будут? — спросила наконец Ольга. — А то Москвина хочет с Васильевым потанцевать.

* * *

* * *

В мастерскую к Тишкову Лёне приехала теннисистка Штефи Граф. Она прижала к себе даблоида, надела даблоидный шлем, смотрела на художника влюбленными глазами и вообще не собиралась от него уходить, хотя у нее в Москве — Кремлевский турнир, матч с мэром и вообще полно всяких дел.

— Придется мне стать чемпионкой мира по теннису, — тревожно сказала я, — и сразиться со Штефи Граф.

— Да ладно, — махнул рукой Леня. — Пока ты станешь чемпионкой, она уже сойдет.

* * *

Ольге позвонила мама и сказала:

— Вот вы не ездите к дедушке на кладбище, а его выкопали и выбросили!

* * *

Карикатурист Игорь Смирнов пришел к карикатуристу Борису Ефимову. Тому 108 лет. Он открывает дверь и говорит:

— Игорь! Все. Чувствую, что начал стареть.

— А как этот проявляется? — спрашивает Смирнов. — Что? Поясница? Или что?

— Стихи начал забывать, — сказал Ефимов.

* * *

Мой деверь пожаловался, что работать ему осталось два месяца до пенсии, молодые теснят, подпирают со всех сторон, а я, говорит он, как хромая утка.

— Тебя надо на «кладбище слонов», — сказала Левина сестра Надя. — У нас на работе было такое место — туда ссылались все доктора наук, старые завлабы, которых неудобно было выгнать взашей из-за их заслуг, вот они сидели в одном отделе на полставки, и все к ним приходили за советом.

* * *

Анатолий Мороз, главный редактор журнала «Пионер», вспоминал, как его знакомый, впервые очутившись за границей, ради интереса пошел в кино на какую-то порнушку. Анатолий Степанович случайно встретил его на улице, когда тот в разгар вакханалии выскочил из кинотеатра — весь в поту, сам красный, уши красные!

— Лучше б я на эти деньги, — сказал он, отдуваясь, — внучке шапочку купил!

* * *

— В свою новую повесть «Бильярд по-кармановски», — сказал Юрий Коваль, — я смело ввел эротическую сцену — поцелуй через бочку с солеными огурцами.

* * *

В «Малеевке» по дороге в столовую в сумерках я встретила эксгибициониста. Эта встреча так меня удивила, что я описала ее в одной из глав романа «Гений безответной любви».

Главу для пробы я дала почитать поэту Якову Акиму. Думала, это его позабавит.

Смотрю, он ни разу не улыбнулся и с каждой страницей становится все мрачнее и задумчивей. Я заподозрила неладное и спрашиваю:

— А знаете ли вы, Яков Лазаревич, кто такой эксгибиционист?

— Нет, — он честно ответил. — Но это и неважно. В твоем романе кто-то столечко поймет, — он показал пять миллиметров. — Кто-то вот столько, — и он увеличил расстояние, как рыбак, рассказывая о пойманном карасе. — Кто-то столько! — он распахнул объятия. — А кто-то вообще ничего! — мой учитель уронил руки на колени. — Но интересно будет всем! — закончил он благожелательно.

* * *

На Тверской стоит и с кем-то беседует Александр Аронов. Я прохожу мимо и получаю в подарок от него незабываемую крылатую фразу:

— Живым бы быть, остальное все хуйня!..

* * *

— Открыла газету, увидела — АРОНОВ, в черной рамочке, — рассказывает Марина Бородицкая. — Выскочила из дома, стала метаться по городу, нырнула в какую-то забегаловку — совершенно одна, — взяла рюмку водки и выпила ее, глотая слезы. Потом вышла на улицу и почувствовала: без Сашки Аронова — как город осиротел! 67 лет, — вздохнула она. — Да, в общем-то, для сильно пьющего поэта — это немало…

* * *

Марина переводила сборник английской поэзии семнадцатого века. Перевела четырнадцать английских поэтов, уже с облегчением поставила «Fin». Снизу приписала «Ура!». А потом, после восклицательного знака нарисовала вопросительный… и принялась переводить пятнадцатого, которого исключили из списка за то, что он дружил с Кромвелем.

— Ну и что? — сказала сама себе Бородицкая. — Мало ли кто с кем дружил?

* * *

Я подарила свою книжку о путешествии в Японию зубному врачу Алексею Юрьевичу. Он читает — а там сплошь про дзэн-буддизм и совсем ничего про интересующую его японскую технику.

— Знаете, чем вы отличаетесь от Дины Рубиной? — сказал он мне прямо. — Рубина пишет то, что интересно и ей, и читателю. А вы пишете то, что интересно только вам.

* * *

В Доме литераторов на семинар молодых писателей, который мы вели с Бородицкой, я зазвала Юрия Коваля и его друга — писателя и художника Леонида Сергеева. Как раз они направлялись из ресторана в гардероб.

— Только учти, мы очень нагрузились, — сказал Леонид Анатольевич. — Я еще ничего, а Юрка совсем плохой.

Ну, я их привела, пышно представила, все с замиранием сердца уставились на них.

— Читайте, — говорит Коваль.

Прослушав небольшой рассказ, Юрий Коваль обратился к автору:

— Дай мне страницу посмотреть. Ой, не вижу ничего. Лень, у тебя очков нет? Ни у кого нет очков для меня? Ладно, издалека постараюсь разглядеть. Уже вижу, что рассказ — длинен. «— Хорошо! — испуганно вскричал папа». Что это еще за «испуганно вскричал»? Диалог должен говорить сам за себя. Надо тебе — скажи «сказал». А лучше — ничего. Я ж не говорю: «сказал разгневанный Юрий Иосич»!

— Дурак ты, Юрка! — вмешался в разговор Сергеев Леня. — Глаза-то залил, вот и придираешься. В литературе нет готового рецепта! А Скотт Фитцжеральд? А Хемингуэй? Что хотели, то и писали! Мне рассказ понравился. Есть интонация, и у него лицо талантливое!

Они закурили.

— Запомните, — произнес Коваль, и мы запомнили это навсегда. — Главное — не опускаться до современности! Как Генка Снегирев говорил мне. Я стал ему читать: «На дачном участке росли три сосны…» «А я и слушать не буду дальше, — сказал Снегирев. — Что это за „на дачном участке“? Надо работать вечными категориями!» И я начал так: «Росли три сосны…»

* * *

— Запомни, если ты кильнулся на каяке, — учил меня знакомый Кукин, — не надо звать, кричать, суетиться, а надо, как учили, — глотать воду. Мы как-то с Колькой малокровным кильнулись. Я бы доплыл, а Колька — нет. Я говорю: «Ну, я тебя не брошу, не поплыву, с тобой останусь. Давай, — говорю, — глотать воду, как учили». Но нас спасли. Кто-то проплывал мимо…

* * *

— Нельзя простить и не дать! — говорила мне Дина Рубина. — Это две вещи несовместные, как гений и злодейство! Едва только встанет этот вопрос, сразу давай, без промедленья, хотя бы ради мира на Земле!..

* * *

— Сидим с Михалковым в президиуме на открытии «Книжкиной недели», — рассказывает Яков Аким, — дети сделали поэтический монтаж, чтецы, певцы, танцоры, звучат приветственные речи, поздравления. Вдруг Михалков наклонился ко мне и сказал: «В-вот так и ж-жизнь пройдет…»

* * *

Ветеран журналистики Тильда Осиповна позвонила Люсе:

— Людмила Степановна, у меня в мае будет день рождения. Мне исполнится девяносто пять лет. Поскольку все мои знакомые умерли, я беспокоюсь, что мне никто не позвонит, не поздравит и не подарит подарков!

— Ничего подобного! — сказала Люся. — Я вас обязательно поздравлю и что-нибудь подарю! Что вам купить, только честно? Коробку конфет? Или большой торт? Или большую хорошую палку колбасы?

— Нет, если можно, пару плиток шоколада.

— И я купила ей ТРИ плитки шоколада, — сказала Люся. — Пришла и принесла. А она такая молодец, ни одной морщинки, легкий румянец играет на щеках, причесочка — а-ля двадцатые годы, грациозно ходит по квартире, пританцовывая, что-то напевает, все у нее старинное, и повсюду фантики от шоколадных конфет.

* * *

— Зачем ты отдаешь нам деньги, зачем? — недовольно говорила Люся. — Ты наша дочь, ты нас должна обдирать!

* * *

Яков Аким:

— Я был в издательстве «Детская литература», и там такое запустение, как будто бы морили тараканов…

* * *

На книжном фестивале один французский издатель, выступая перед первоклассниками, на протяжении сорока минут рассказывал о своих занудных издательских проблемах, конфликтах с начальством, каких-то организационных обломах, финансовых неурядицах и пр. Да еще с последовательным переводом.

— Он что, не понял, что перед ним дети? — удивлялся Леня. — Наверное, подумал, что это взрослые русские так выглядят!..

* * *

— Я ел вишни и задумался о смерти, — сказал Леня. — Во вкусе вишни есть ощущение быстротечности жизни.

* * *

У нищего на картонке написано:

«Подайте в честь осеннего равноденствия!»

* * *

Коваль очень гордился своим неологизмом.

Это был глагол — «олорде́л».

* * *

«Мы с Юрой Ковалем облюбовали кафе у Никитских ворот, у церкви, где венчался Пушкин, на открытом воздухе, там ветерок обвевает, — рассказывал Леонид Сергеев. — Сидим, вдруг из ЦДЛ идет молодой человек — увидел Коваля:

— Ой, вы такой писатель — настоящий, скажите, как писать?

— Я тебе сейчас открою секрет, — сказал Коваль. — Иди, бери по сто грамм.

Тот взял, сел с нами. Коваль выпил, закурил и говорит:

— Писать надо о том, где сейчас находится твоя душа. Душа ведь не с нами обычно, а где-то еще. Вот об этом и надо писать.

Тот пожал ему руку, поблагодарил и отправился дальше, по своим делам».

* * *

— Пишите о вечном вечными словами, — советовал Коваль.

* * *

— Чудовищно усатый рассказ, — он говорил кому-то неодобрительно.

* * *

Еще он говорил:

— В этой вещи есть привет, который некому передать…

* * *

Видимо, у меня раньше было здоровье очень слабое. Вот запись в дневнике 2 октября 1995 года:

«Начала роман „Гений безответной любви“. Написала одну страницу и потеряла сознание».

* * *

Когда я завершила «Гения…», вложив туда все горести-печали своей жизни, и отдала его на прочтение в издательство «Лимбус-пресс», редактор ответил, что не может напечатать мою вещь, поскольку у них нет для меня юмористической серии.

— Так давайте я лягу в основу! — воскликнула я.
— Ляжете, ляжете, — мне ответили.

Но больше не позвонили.

* * *

Зашли с Бородицкой подкрепиться в ЦДЛ. За соседним столом сидят две прекрасные блондинки. В буфете появляются Бахнов и Калашников, нежно приветствуют блондинок, берут кофе, коньячок и садятся к нам за столик.

Мы страшно обрадовались, но все-таки спросили, почему они сели именно к нам?

— Из политических соображений, — серьезно ответил Калашников. — Потому что Бородицкая похожа на Анджелу Дэвис. А Москвина — на Долорес Ибаррури.

* * *

— Это у тебя сага, а не роман, — сказала Дина Рубина, прочитав «Гения безответной любви». — Движение цыганского табора в неизвестном направлении. Куча народу скачет верхом и катится в кибитках, взметая столбы пыли. Только иногда кто-то отлучается, чтобы украсть коня…

* * *

Дина уговорила екатеринбургское издательство «У-Фактория» напечатать «Гения…». Но рассеянный Тишков отправил им не последний, шестой, вариант романа, как мы условились, а второй.

Голый, мокрый, взъерошенный, в мыле — «Гений безответной любви» выскочил из дома и буквально был высечен на граните.

— Неужели там всенаписано, что я написала? — я просто боялась заглянуть в книгу.

— Да-да, — отвечал Тишков. — Что ты написала, то там теперь и написано.

* * *

Лев Рубинштейн:

— Прочитал ваш роман. Мне понравилось.

— Не может быть! — говорю. — Неужели прочитали?

— Не верите? Там про одну любвеобильную тетку!..

* * *

Игорь Иртеньев:

— Поди сюда, душа моя!.. Взял в поезд и прочитал. Порою в голос смеялся. Ни разу не всплакнул, врать не стану. Но в нескольких местах взгрустнулось…

* * *

— Ну, такая героиня — законченная идиотка! — сказал одобрительно Игорь Губерман. — Даже порой веришь в искренность того, что эта черта в полной мере присуща самому автору.

* * *

Леня и два его брата — старший Валера и средний Евгений — родились в уральском рабочем поселке Нижние Серги Свердловской области в семье учителя Александра Ивановича Тишкова.

У них была своя корова, надо чистить коровник. Отец Александр Иванович, бывало, скажет Валере:

— Иди коровник чистить.

А тот под любым предлогом отлынивал.

Александр Иванович — в сердцах:

— Как ты жить-то будешь, вырастешь, коровник вычистить не сумеешь!

Валера отвечал:

— А может, я другим чем-нибудь займусь, и мне это не понадобится.

Хотя навоз, Александр Иванович отдавал справедливость старшему сыну, Валера Тишков исправно транспортировал на огород.

— Ну, это потрясающе! — удивлялся наш сын Серега. — Возил навоз в какой-то глухой деревеньке, а теперь директор института и академик!!!

* * *

Валерий Александрович Тишков рассказал анекдот:

«Встречаются два земляка, вместе родились и провели молодость в деревне, потом один уехал, стал академиком. Вот он зовет к себе своего друга юности. Тот его спрашивает:

— Ну, что ты делал все эти годы? Чем занимался?

Ученый показывает на один шкаф:

— Вот, видишь? Эти книги я написал.

Показывает на другой:

— А эти книги написали мои ученики.

— Знаешь, о чем я сейчас подумал? — спрашивает земляк.

— О чем?

— Помнишь, мы с сенокоса ехали на телеге? Ты правил лошадью, а я с Танькой на копне сена. И она все проваливалась. Я и подумал: вот бы все эти книги— да ей под задницу!..»

* * *

— Знаешь, как сказано в Писании, — говорил маленькому Сереже его репетитор по математике Андрей Игоревич, — ищите и обрящете, стучите, и откроется вам. Так это — о математике. Четыре в кубе?

— Тридцать два, — отвечает Сережа.

— Четыре в кубе, Сергей? Боюсь показаться навязчивым! Четыре в кубе — раз, четыре в кубе — два…

— Шестьдесят четыре!!!

— Продано.

* * *

Сергей после двух репетиторов за день:

— Вы что из меня, ученого хотите сделать?

— А ты что хочешь, стать грузчиком?

— Зачем быть грузчиком? — он отвечал меланхолично. — Зачем быть ученым?

* * *

Меня привели в гости к чуть ли не столетней художнице Наталье Ушаковой в огромную коммуналку, я думала, таких уж и нет в Москве.

— Писатель Зайцев здесь бывал, — она говорила, — Булгаков читал здесь свои рассказы. Вы Чуванова знаете?

— Нет, я Чугунова знаю.

— А я Чугунова не знаю, а знаю Чуванова, ему 95 лет — белый старик с белой бородой весь в белом — открываю дверь, а он — с огромным букетом жасмина… Разбогател на «Диафильме»… Все это было более или менее сейчас. Что-то в последние годы много поумирало. А я человек радостный, хоть и голодов три штуки пережила. Тут упала на улице, руку сломала, встала — радуюсь, что рука-то левая, а не правая!.. Нет-нет-нет, ничего не просите, у меня в 20-е годы Кандинский и Шагал взяли мастихин и штангенциркуль и уехали, не отдали. Я с тех пор ничего без расписки не выдаю…

Показывала свои книжки — очень старые, как сама их иллюстратор. У меня в детстве была картонная коробка-восьмигранник, на ней были изображены Мойдодыр с грязнулей и надпись: «Надо, надо умываться по утрам и вечерам!» Там лежал зубной порошок, мыло, маленький тюбик с пастой, зубная щетка… Так это она, оказывается, коробку с Мойдодыром нарисовала!

— Чуковский увидел и говорит: «Стишки-то я написал…» Все-таки он любил, — сказала Ушакова, — чтобы ему за все платили… А тут Глоцер ко мне приходил — с бородой. Не знаю, по-моему, ему нехорошо, как разбойник. Вот Немировичу-Данченко, помню, что было хорошо, а Глоцеру — нет…

* * *

— Вы можете получить десять экземпляров голландских изданий с вашим рассказом, — сообщил Глоцер.

— Зачем мне столько? — я удивилась. — У меня только один-единственный знакомый голландец — это вы.

* * *

Архив Владимира Иосифовича Глоцера был настолько всеобъемлющим, что, когда он переезжал на другую квартиру, я слышала, семь грузовиков вывозили его открыточки, записки и вырезки из газет. Свой кабинет, где хранились эти сокровища, Глоцер запирал на ключ и никого туда не допускал.

— Вчера я ходил на кладбище, — рассказывал мне Владимир Иосифович, — и потерял на могиле у мамы ключ от своего кабинета. А он тяжелый, старинный, там такая болванка, никто уже таких не делает, я в разных городах пробовал копии сделать, даже в тех, где еще процветают старинные ремесла. Пришел домой, лег спать. И вечером обнаружил пропажу. Сегодня я снова пришел на кладбище, все обыскал и пошел к контейнеру. Контейнер переполнен. А когда я выбрасывал мусор — он был почти пустой. Я перебрал весь контейнер. Сначала переложил его содержимое справа налево. А это специфический контейнер — кладбищенский, венки, ветки, сухие цветы, листья, иголки, бутылки. Потом — слева направо. И там, в самом низу, в дальнем углу, увидел свой ключ!

* * *

По просьбе Глоцера Леня рисовал конверт для пластинки Хармса. Ему позвонил редактор «Мелодии» Дудаков и продиктовал, что должно быть написано на конверте:

— «Дани-ил», — диктовал Дудаков, — два «И».

* * *

Владимир Иосифович имел юридическое образование, бойцовский нрав и постоянно с кем-нибудь судился. Он сам признавался:

— Я живу на компенсацию морального ущерба.

* * *

Какими-то правдами и неправдами Глоцер стал правообладателем чуть ли не всех поэтов-обэриутов. Кроме Даниила Хармса. Однажды Леня Тишков ездил с выставкой в Венесуэлу и познакомился там с женой Хармса, Мариной Малич-Дурново. Леня отрекомендовал Марине Владимировне Глоцера как великого знатока и обожателя Хармса. И тот кинулся к ней через моря и океаны, горы и долины, прожил в ее доме чуть не месяц, это был его звездный миг.

Марина Дурново по утрам выжимала ему апельсиновый сок. А Владимир Иосифович ей читал Хармса, в том числе и посвященные ей «Случаи», и она хохотала до слез, потому что всё давно забыла и слушала как в первый раз.

Вернувшись, он выпустил книгу «Мой муж Хармс» — по записям, которые сделал, общаясь с девяностолетней Мариной. Крупно — имя Дурново, маленькими буковками — В. И. Глоцер, в предисловии — теплые слова благодарности Л. Тишкову…

* * *

К столетию Хармса Андрей Бильжо решил проиллюстрировать его книгу.

Работал с большим подъемом, закончил, звонит мне и говорит упавшим голосом:

— Я нарисовал Хармса…

По тону я поняла, что рассказ пойдет о Глоцере. И точно.

— Владимир Иосифович был все время рядом, поддерживал, подбадривал меня. Но, видимо, я уже «психиатр на пенсии», — говорит Бильжо, — думал, что это милый интеллигентный человек, а он оказался страшный спрут. Высчитал себе громадный процент, предупредил, что будет лично контролировать накладные. Я говорю: «Вы так любите Хармса, давайте издадим его бесплатно? Ведь я же ничего не беру!» А он такой подкованный, стал мне угрожать… Поверь! — воскликнул Андрей Бильжо. — Все худшее, что есть в еврейском народе, — это Владимир Иосифович Глоцер! Тогда я решил ему сам заплатить эту кучу денег — только чтобы книга вышла, и моя работа не пропала даром. Или надо ждать одиннадцать лет. Из-за Глоцера, например, одиннадцать лет нельзя издавать Введенского. Потому что раньше было — пятьдесят лет со смерти автора нельзя издавать, а сейчас — семьдесят… Я к Паше Астахову, — рассказывает Андрей, — в его адвокатскую контору. Какие юристы головы ломали, ничего не могли придумать. И вдруг кто-то обнаруживает маленькую строчку: если пятьдесят лет прошло со смерти автора до введения закона о семидесяти, то его можно печатать по закону о пятидесяти. «Все, — сказал Астахов, — ничего ему не давай, ничего не говори, неси в типографию!» Наверняка Глоцер знал, что он не в своем праве! — сказал Бильжо, и я услышала в его голосе нотки восхищения. — Но блефовал. Да как артистично! Так что приглашаю вас с Леней на презентацию! — радостно заключил Андрей.

* * *

Российские писатели собрались во Франкфурт на книжную ярмарку, сидят в Домодедово — восемь часов ждут самолета. Пожилые люди, можно сказать, аксакалы: в зале ожидания запахло валокордином.

Анатолий Приставкин позвонил в оргкомитет — выяснить, в чем дело.

Молодой бодрый голос ответил Анатолию Игнатьевичу:

— А что вы хотите? Писатели должны знать жизнь!

* * *

На ярмарке на стендах разных стран — горят огни, повсюду иллюминация. А на российских — как-то без огонька.

— У нас другие задачи, — сказал Эдуард Успенский. — Нам главное… взлететь.

* * *

По книжной ярмарке идет Дмитрий Быков — на животе у него растянутое лицо Че Гевары. Увидел Илью Кормильцева и запел:

— Я хочу быть с тобой!!!

* * *

Алан Черчесов возвращался в отель с ярмарки — улицей «красных фонарей». К нему приблизился очень ласковый мужчина и настойчиво звал посетить их бордель, аргументируя тем, что, если тот не пойдет, его, бедолагу, лишат премиальных.

— Я вам сочувствую, — ответил Алан, — но я очень устал.

— Так у нас есть кровать!..

— Я не сомневаюсь. Но моя кровать — там — проплачена, а ваша — тут — еще нет.

* * *

На завтраке жена — Юрию Мамлееву:

— Не хмурь брови!

* * *

На книжной ярмарке в Праге Андрей Битов участвует в круглом столе.

Вдруг какая-то суматоха, в русском павильоне появляется президент Чехии со свитой, фотокоры, вспышки, телохранители… Кто-то хватает книгу Битова, зовут Андрея Георгиевича, он выходит, его представляют президенту, просят сделать дарственную надпись.

Битов берет ручку, открывает книгу и спрашивает Вацлава Гавела:

— Как вас зовут, мой друг?

Тот отвечает:

— Вацлав…

* * *

С Анатолием Приставкиным прогуливались по Франкфурту. Он много чего рассказывал, например, о том, что папа оставил ему в наследство пятьсот веников на чердаке. И быстро добавил:

— Я об этом уже, конечно, написал!

* * *

Когда-то в Дубултах, в Доме творчества, я повстречала Асара Исаевича Эппеля. Иногда я заходила к нему под вечер, на журнальном столе — стаканчики Russian vodkaи два треснутых яйца. Асар ночами работал, на завтрак не выходил, поэтому запасался яйцами, чтобы дотянуть до обеда.

На зеркале еловая ветка с шаром, наступил 1986 год. А на дверном стекле — фотография девушки в чулках на резинках, неглиже, вырезанная из какой-то иностранной газеты.

— Не думайте, что она здесь висит просто так, — серьезно объяснил Асар. — Это моя знакомая из Томска. Она теперь там… фигуристка.

* * *

Асар читал мне свои рассказы, я слушала, безжалостно поедая заготовленные им себе на утро вареные яйца. Иногда из коридора доносился тихий шелест.

— Это, — объяснял Асар Исаевич, оторвавшись от рукописи, — Толе Приставкину направление на анализы под дверь подсунули.

* * *

В Дубултах, в Доме творчества, сырой прибалтийской зимой совпали мы с поэтом Кружковым. Гриша попросил меня пришить его варежки к резинке и продеть в рукава, чтоб не потерять, а то он очень рассеянный.

Когда я все сделала, он мечтательно сказал:

— Сейчас ты уйдешь, и я буду писать стихи.

* * *

Уезжая в Москву, на завтраке в хлебнице я обнаружила письмо Асара Эппеля.

С эпиграфом.

«Ovo…» из Г. Кружкова.

О Вы, не съевшая яйца вкрутую,

Которое Вы есть привычны были!

Неужто же варилося впустую

Оно? Или, быть может, разлюбили

Вы это блюдо? Иль сварилось худо

Овальное питательное яство,

Скакавшее в лифляндском кипятке?

Вы ж от него в былые дни приятство

Испытывали, сидя в закутке…

Увы мне! Несъедение яйца

Есть отношений признаком конца!

13 февраля 1986 г.

* * *

В творческом объединении «Экран» на телевидении снимали документальный фильм о целине по сценарию моей мамы Люси. Стали отсматривать материал, а там хлеборобы заходят в столовую (создателям фильма важно было показать столовую, где кормят покорителей целинных земель), берут еду, усаживаются, едят, и все до одного — в шапках.

— «За стол садятся, не молясь и шапок не снимая», — продекламировал главный редактор Борис Хесин и укоризненно посмотрел на режиссера.

Люся мгновенно под этот видеоряд настрочила текст:

«Сильные ветры дуют в степях Казахстана. Снимут хлеборобы шапки, простудятся, кто будет хлеб давать стране?»

* * *

— Вы все время улыбаетесь, — сказал мне в своей радиопередаче Дмитрий Быков. — А ведь некоторых людей это раздражает.

— Почему? — удивилась я. — Есть такая корейская пословица: «Разве в улыбающееся лицо плюнешь?»

— Плюнешь! — сказал Быков, радостно потирая ладони. — Еще как плюнешь!

* * *

В пасхальную ночь в Питер прибыл священный огонь из Иерусалима. По телевизору шла трансляция. Батюшка, празднично облаченный, тщетно пытался вскрыть сосуд с огнем. И вдруг — в тишине — в сердцах воскликнул:

— Ч-черт!

Пауза.

Комментатор:

— …Да, дьявол, он вездесущ. Но на то мы и пришли на эту Землю…

* * *

— Однажды мы с Юрой Ковалем по две пихты решили посадить, — рассказывает Леонид Сергеев. — Он посадил — у него нормально, а у меня засохли. Что такое? Коваль говорит: «А я бантик завязал — каким боком они раньше были к солнцу, таким и сейчас у меня. Пихта не любит позу менять».

На что биолог Ваня Овчинников заметил:

— Это я ему посадил — вот они и принялись.

* * *

Звонит Люся 4 октября 2000 года:

— Мариночка, поздравь нас! Сегодня у нас с Левой большой праздник — День Пожилых… и День Страуса. У нас он празднуется впервые. Но все попросили, чтоб он был теперь ежегодно.

* * *

Сережа с заката до рассвета разговаривал по телефону с любимой девушкой из Краснодара. Одна минута — два рубля. Леня ему это ставил на вид.

— Зачем мы пришли в этот мир? — свободолюбиво отвечал Сергей. — Жаться, что ли? Пускай другие придут поколения — жаться.

— А это? — спрашивал Леня. — Пришло транжирить?

* * *

Ночью мужик пьяный во дворе рвется в подъезд.

— Ослы! — доносится снизу сочный трагический баритон. — Козлы! У! Шакалы! Спят, негодяи, подонки, валяются по своим углам! Дистрофики! Вам всем плевать, что эта дура меня не пускает. Имел я вас! Трусы! Даже милицию никто не вызовет! Я три часа тут торчу. Откройте!!! (Удары ногами по гулкой железной двери.) Шакалы!

Вдруг — приглушенно:

— О! Кто-то идет. Бог есть!!!

* * *

Глоцера вызвали в школу на педсовет.

— Я вам на съедение своего сына не отдам! — сразу сказал Владимир Иосифович, войдя в учительскую.

— У него очень плохие способности по географии! — пошла в наступление учительница.

— Нет, лучше скажите мне, — парировал Глоцер, — как вы, женщина, человек еврейского происхождения, заслужили прозвище «Гитлер»?..

* * *

Встретила в буфете Радиокомитета на Качалова Люсину соратницу по творческому объединению «Экран» — Галю. Много лет не виделись, взяли по бокальчику вина, вот она мне рассказывает:

— Дети мне, Марин, не удались, зато у меня есть единственный друг — боксерша Берта. Это мой учитель, да-да, мой великий учитель любви и доброты. Правда, на ее счету две кошки, она их разорвала на части…

* * *

— Мое сердце принадлежит только тебе! — чистосердечно воскликнул Леня в ответ на устроенную ему сцену ревности. — Но остальные части тела…

* * *

Седов:

— Так… Тебе от меня ничего не нужно? И мне от тебя ничего не нужно. У нас с тобой самые лучшие отношения в мире!

* * *

— Не надо мне ботинки! — упирается Седов. — У меня ботинки не на первом месте. На первом у меня — здоровье, на втором — магнитофон, и только на третьем уже — ботинки.

— Ерунда, — сказала Люся, когда об этом услышала. — В такой последовательности нет никакого конструктивизма. Вот главные составляющие человека: зубы! Шапка! Шарф! Пальто! Ботинки! Всё. И человек зашагал по земле. А не «здоровье, магнитофон…»

* * *

Одного пассажира в метро стошнило. Другой его стал выталкивать из вагона, приговаривая:

— Пиздуй отсюда!

Я слышала этот глагол впервые.

* * *

Мужик в троллейбусе — по телефону — громогласно:

— Мне нужна справка, что я психически вменяемый человек. Причем от специалиста!

* * *

Сережка, вернувшись из школы:

— У нас учитель по английскому рассказывал, что где-то в Крыму бабушка с внучкой режут людей — продают как свинину. Он знает их фамилии, имена…

— Ну, он хоть по-английски это рассказывает? — с надеждой спросил Леня.

— Нет. Но когда он рассказывал — вставлял туда английские предложения. «Это, — говорит, — я вас заманиваю на интересные истории, чтобы вы запоминали слова».

— А как его зовут-то, этого учителя?

— Не знаю, — пожал плечами Сергей. — Если мне надо позвать его, я говорю просто «Эй!».

* * *

В газете был опубликован научный труд одного исследователя: он сделал открытие, что пингвин — это маленький человечек.

* * *

После совместного арктического путешествия драматург Михаил Дурненков пригласил нас с Леней в «Театр. doc» на свой спектакль «Синий слесарь». Я смотрела завороженно, не в силах пошевелиться от восторга, ибо даже мечтать никогда никто не мечтал, чтобы в тексте было столько спокойного, беззлобного, кристально чистого мата, переплетающегося с высоким слогом, бредом, смехом и поэзией, о чем мы и написали автору.

«Я ужасно рад, что вам понравилось, — отвечал Миша. — Спектакль живет уже своей жизнью давным-давно, и актеры (одни из лучших в этой стране!) сильно отошли от того, что я первоначально закладывал. Например, на мой взгляд, они матерятся не как заводские рабочие, которых я нежно люблю и с которыми проработал когда-то пару лет бок о бок, так же, как и главный герой, а как самые настоящие сапожники. У меня в пьесе только Геннадий время от времени произносил „то-то бл…дь и оно“, но это скорее было у него как запятая, которой он хронометрировал свои высказывания. Тем не менее я теперь очень гордый собой, а то все наше мореплавание мне даже нечем было козырнуть перед вами!..»

* * *

— Я сегодня ходил в журнал «Трамвай», — сказал Гриша Кружков. — Мне там очень понравился твой рассказ «Наш мокрый Иван». Я с таким удовольствием прочитал его в папке для отказов!

* * *

Когда-то я сочинила эссе, посвященное Ковалю, — в жанре песнь.

Не по заказу — по велению сердца.

Юрий Осич прочел, обнял меня и расцеловал.

Правда, ему не понравилась одна фраза: «грохочут выстрелы, а Вася ни гу-гу».

— Убери «ни гу-гу».

Я убрала.

— К чему так легко соглашаться?

— А что ж вы думаете, — говорю, — я за свое «ни гу-гу» — насмерть буду стоять?

* * *

В издательстве «Детская литература» у Коваля стала готовиться книжка — в серии «Золотая библиотека школьника». В качестве предисловия решили обнародовать мою песнь, и давай меня мучить.

Ира, секретарь Коваля, потребовала сменить тональность и сыграть эту песньне в до мажоре, а в ре миноре.

— Ирка — экстремистка, — пытался умиротворить ситуацию Юра. — Я хотел ее осадить, но не посмел. Поверь, Марина, это ужасно, когда секретарь интеллектуальнее мэтра: мэтр теряется на ее фоне.

Потом взялась меня терзать редактор Леокадия Либет.

Коваль мне сочувствовал.

— Давно собирался тебе позвонить, но вялая рука срывалась. Признайся, думала обо мне? Вот я и овеществился. Ты ходила в издательство? Я знаю, что тебя толкают на осушение. Хочешь встретиться со мною? Ты поспрашиваешь, я поотвечаю. А ты позаписываешь и позапоминаешь… Беда в том, что я постоянно теряю твой телефон.

— А вы запишите его на ладони.

— Итак, я пишу его… на манжете…

* * *

Прошло несколько лет, звонит Коваль:

— Вышел «Недопесок» с твоим предисловием, вот я звоню поблагодарить. Правда, предисловие в усеченном виде.

— И благодарность — в усеченном?

— Нет, благодарность — в полном объеме. Меня беспокоит другое.

— Что?

— Да вот открыл книжку, смотрю, с одной стороны ты со своим предисловием, с другой — посвящение Белле Ахмадуллиной… Не много ли баб на одном развороте?

* * *

Предисловие начиналось такими словами:

«Не было в моем детстве писателя — Юрия Коваля, и в переходном возрасте не было. А уж когда я выросла и взматерела — он и появился».

— Кружков это прочитал, схватил гитару, — рассказывает Бородицкая, — скрылся в комнате, там что-то наигрывал, а потом вышел и спел сочиненную песню:

Ура! Москвина взматерела!

Не зря ее рок потрепал.

Она уже не Синдерелла,

Спешащая к принцу на бал.

Бывало, в ней все обмирало,

Лишь скажет коварный: «Адье!»

Теперь она и адмирала

Видала в такой-то ладье.

Девичью дрожащую жилку

Приструнила — и будь здоров!

Теперь она и на «Мурзилку»

Чихала с воздушных шаров.

Прошла через медные трубы

Воде не сдалась и огню.

…Зачем же кусаешь ты губы,

Когда я тебе не звоню?

* * *

Время от времени мне звонит ненормальный Женя, безумный любитель детской литературы, неимоверный знаток — кто умер из писателей, а кто жив. Вот он звонит и спрашивает:

— А Голявкин жив? Или помер?

— Позвоните, поздравьте Токмакову с днем рождения, бедную вдову.

— Вы сказали, что Коростелев жив, а он давным-давно помер. До свидания.

— Я вас надолго не отвлеку. А как себя чувствует Юрий Яковлев? Он умер или нет?

— Вам, наверное, некогда, как всегда? А вы меня обманули, сказали, что Коринец жив, а он уже помер.

Кладешь трубку, и в ушах гудит грозный черный космос.

* * *

— Марина Львовна, это Кульменко Павел, редактор. Слушайте, мы тут проверяли по энциклопедии — у вас в рассказе «Блохнесское чудовище» написано: «От блох хороша черемичная настойка». А мы проверили — она называется «чемеричная» — от блох… Так как написать?

* * *

Леонид Юзефович:

— У меня есть знакомый, он мне с гордостью говорил: «Вот я, сколько лет живу, ни одного слова не дал редактору исправить. Ни запятой!..» Нет, я со всем уважением, но я не понимаю: ПОЧЕМУ?

* * *

В советские времена делегация писателей поехала в Польшу. Их там возили по святым местам. Виктор Голявкин много выпивал и угрюмо бормотал:

— Гробы, гробы…

Тогда ему сказали:

— Виктор Владимирович, если вам не нравится, мы можем вас больше не брать за границу.

И он смирился.

* * *

Два художника с седыми усами и бородками, в выцветших беретах — рисуют осенний пейзаж.

Один другому:

— Я давно подозревал, что занимаюсь никчемушным делом. А тут стою-рисую — ко мне подходит ребенок, даже непонятно — мальчик или девочка, и спрашивает: «А ты куда потом все это складываешь?»

— Ответил бы: «В Третьяковскую галерею»!

— Зачем я голову человеку буду забивать с малых лет?

* * *

Едем с книжной ярмарки по улицам Праги.

Андрей Битов смотрит в окно автобуса:

— Это какой город? Одесса? Киев?..

Евгений Попов:

— Это Прага…

— Нет, это не Прага, — рокочет Битов. — Она мне не говорила, что она такая. Она мне говорила, что она другая…

* * *

— Голявкин — мой учитель, — говорит Битов. — Первый раз я увидел своего современника и его живую прозу. Он учился в Академии художеств, преподаватель анатомии его спрашивает: «Из каких костей состоит череп?» Он ответил: «Из двух — из верхней и нижней». «А сколько зубов?» «Сто!» Так и у меня всего по сто, — сказал Андрей Георгиевич. — Сто лет, сто женщин было у меня, сто книг, сто детей, сто городов, сто домов…

— А ты говорил — двадцать, — заметил Евгений Попов.

— Двадцать — это историческая правда, — отвечает Битов, — а сто — художественная.

В Тулузе у наших соседей на участке вырос африканский баобаб, — рассказывает моя одноклассница Лена Книжникова, — им семечко кто-то принес, они и посадили, так он за пару лет так вымахал, что чуть им весь дом не развалил. Бригаду лесорубов пришлось вызывать на борьбу с этим баобабом, пилили, рубили, спускали на землю ствол — по частям. Один баобаб — устроил целую экологическую катастрофу!

* * *

У нас есть приятель — художник Николай Козлов. Однажды он стоял с кем-то на бульваре — разговаривал, разговаривал, в конце концов — взял и упал навзничь, «чтобы у всех от этой тусклой беседы, — как он объяснил потом, — осталось хоть какое-то интересное воспоминание…».

* * *

Как-то Коля Козлов создал инсталляцию из железа «Ferrum» в виде огромных букв и выставил их в галерее у Александра Якута. Через некоторое время Якут решил расширить выставочное пространство и перенес Колины скульптуры в растущую новостройку.

Коля:

— Где они? Где?..

— Да там…

Коля начал исследовать этот вопрос. Он долго искал и обнаружил, что в новом помещении его скульптуры строители замуровали в стены, им это показалось хорошо — для прочности.

* * *

Ищу носки в куче белья — не могу найти парные.

— Тогда надевай кардинально разные, — посоветовала художница Маша Константинова. — Ни в коем случае не допускай того, чтобы один немногоотличался от другого.

В арт-клубе «МуХа» в конце 90-х годов Леня Тишков устроил Маше Константиновой выставку. На вернисаж пришел корреспондент из «Экспресс-газеты». Леня ему рассказывает:

— У Маши был кот Иосиф. Он служил в Белой гвардии, вот его китель. Но случилась революция, и он стал служить в Красной армии, вот его шинель. Потом его арестовали как бывшего белого офицера, он прошел ГУЛаг, вот его ватник с номером. В старости у него случился рак мозга, операция на Каширке, это его фотография с забинтованной головой. Теперь он умер, вот такая история.

Корреспондент молча спустился в ресторан, хлопнул рюмку, потом подходит снова и спрашивает:

— Скажите, пожалуйста, вот я не понял, как это… кот — и гусар???

* * *

— У нас была учительница, — говорит Яша Аким, — она очень плохо относилась к евреям. Однажды она отпустила замечание в адрес моего одноклассника Кости Уманского, он стал потом известным врачом. А нос у него, надо сказать, во-от такой! На что Костя спокойно ответил ей: «Что на витрине, то и в магазине».

* * *

— Знаешь, как тебя называют за глаза? — спросил Чижиков. — Шпаро русской литературы!

* * *

— Я остановился у Стацинского в Париже, — говорил Женя Монин. — В бараке, где он жил, в потолке была дырка, виднелось небо. Утром мы шли на базар, покупали устриц, на помойке находили приличную дыню, завтракали, и я предлагал:

— Ну, пойдем в Лувр или хотя бы в Тюильри.

А он отвечал:

— Чуть попозже.

И до вечера мне рассказывал о своих успехах у женщин.

Так мы с ним прожили полтора месяца.

* * *

Татьяна Бек — мне и Дине Рубиной:

— У меня был знакомый по фамилии Однопозов. И его все дразнили Однозопов.

Пауза.

— Ну, — спрашивает меня Дина, — и как мы это будем делить?

— Пополам! — предложила Таня.

* * *

К нам в Уваровку на станционную площадь приехал грузовик — мед продавать.

Леня рассказывает:

— В кузове встала баба, открыла бидон. Подходит семья — дочь великовозрастная, мужик и мать. Мы с ними стоим, думаем: что за мед, покупать — не покупать? Думали, думали, мать говорит: «А можно попробовать?» Та: «Подставляй ладонь». Она подставила — лодочкой, и ей прямо в руку налили мед. Она давай лизать. «Ну что?» — спрашивает муж. «Не знаю…» «Дай-ка мне!» — тут он стал лизать. Дочь: «А мне?» Все трое они стояли лизали ладонь этой тетки — площадь, пыль, поезда. Если бы я спросил: «Ну как?» — мне тоже бы дали попробовать. Осталось к ним присоединиться! Короче, я ушел. Так и не знаю, как они выпутались из этого меда — ни платка, ни салфетки. Только в Уваровке такое возможно!

* * *

Леня, увидев шершня:

— Я восхищение испытываю, когда вижу такие организмы!

* * *

С журналисткой Жанной Переляевой пришли записывать Эфраима Севелу для радиопередачи. Он — в сером облегающем трико — вынес папку с фотографиями, усадил нас на диван и стал показывать свою фотолетопись.

— Это я на Фиджи, это я — на Войне Судного дня, это моя Машка, это мой сыночек, моя жена, здесь ей 41 год, она родила сына! Мне жмет руку Рокфеллер. Он предоставил мне вот этот дом — тут я написал «Легенды Инвалидной улицы». А это я сижу печальный, мне сообщили, что у меня рак и я скоро умру. Видите, какие нездешние глаза? Вот я веселый, оказалось, все это ошибка, а у меня просто воспаление легких. Тут я выступаю — в зале было много татар, и я поприветствовал их так: «Добрый день, евреи и члены их семей!» Меня пришли слушать даже члены общества «Память»! Вот я, окруженный поклонниками, раздаю автографы, вот раввин — очень мудрый человек. Я его спросил: «Почему вы не купите козу?» Он ответил: «Будут деньги на козу, будем думать про козу!»

— Эфраим, мы хотим включиться! — говорит Жанна, озираясь в поисках розетки, чтобы включить диктофон.

— Потом, — отвечает Севела. — Я, может быть, дам вам интервью о проблеме какой-нибудь актуальной. Меня же ненавидят в этой стране и будут прислушиваться к каждому слову…

* * *

В Дом Ханжонкова Эфраим пробирался, как партизан:

— Это же будет ужас, стоит меня им увидеть, все хлынут брать автографы!

Но когда никто не хлынул, ни один человек, он сказал:

— Темновато в зале, меня еще не разглядели, а если узнают — вот будет тарарам!

* * *

— Я ведь был сыном полка, причем меня усыновил командир полка — страшный антисемит! Он не мог произнести имя Фима и звал меня просто «юноша во цвете лет». Я помню, как он в белой горячке говорил зеленому змию и разным анчуткам по углам — оборачивался и резко бросал: «А вас не спрашивают!» И помню, как он пел и плакал…

* * *

— Если у меня сейчас получится история, — сказал Эфраим Севела, — я вас угощу супом из пятнадцати ингредиентов с гренками под названием лапшевик, и сварю кофе. Только не вздумайте ничего пересказывать! — воскликнул он. — У вас все равно не выйдет, в моих рассказах не так важен сюжет, как фермент!

* * *

— Люсина подруга Люба работала хирургом в Боткинской больнице, — я говорю Лёне. — А ее муж был большой жизнелюб и донжуан. Он пережил два инфаркта, оба сопровождались остановкой сердца. Два раза она запускала ему сердце, в 42 года и в 58. И оба раза он потом уезжал в санаторий с другими женщинами. Она ревновала, звонила, приезжала…

Леня:

— …Третий раз она уже не стала?

* * *

Моя сестра Алла необыкновенно благородно и трудолюбиво проявила себя в мемориальной области. На могиле у ее бабушки и мамы всегда царит неукоснительный порядок. Более того, на старом кладбище в радиусе чуть не сотни метров она поснимала с могил неприглядные ограды — на свой европейский вкус, наставила горшков с цветами, всем все чистит, моет, поливает, опрыскивает памятники, чтобы, она говорит, у нее глазу было на чем приятно остановиться. Родственники обихоженных ею усопших, хотя и редко приходящие к своим предкам, но все же пришедшие как-то раз и обнаружившие, что она там натворила, уже ей по шапке надавали. Но Алла им объясняет, что они голубятни нагородили и что так уже никто нигде не делает в цивилизованном мире.

— Теперь пойдем к твоим на Ваганьково! — скомандовала Алла. — Я возьму грабли, метлу, бутылки, цветочные горшки, вазы и дам тебе… мастер-класс.

* * *

Леня, глядя на мои книги на полке — с удивлением:

— Ого! Как ты уже много написала!

— Это при том, — говорю, — что я пишу абзац в день.

— Но с каким постоянством! — воскликнул Тишков. — Люди то запьют, то закручинятся, то во что-нибудь вляпаются… То разводятся, то меняют квартиры… а ты — абзац в день, абзац в день.

* * *

В Переделкине сидим с Леней в буфете, разговариваем. За соседним столом потягивает пиво, в сущности, не знакомый с нами Коля Климонтович — в феске. Он искоса поглядывает на нас, потом окликает:

— И сколько лет вы так разговариваете друг с другом?

— А вы, Коля, — спрашиваю, — сколько дней можете с интересом разговаривать с одним и тем же человеком?

— Дня три. Потом я начинаю повторяться.

Он пересаживается за наш стол, испытующе смотрит на меня:

— Ну? И чем вы занимаетесь?

— Тем же, чем и вы.

— Женская проза? — он произносит с дьявольской усмешкой. — Я называю ее «ЖП».

— Эх, надо было тебе ответить, — говорит Леня, когда мы вышли на улицу, — «Что ты, Коля, на „ЖП“ сейчас вся литература держится. Это раньше она держалась на ваших пенисах, а теперь всё!..»

* * *

Чижиков:

— Марин, я не помню, мы на «ты» или на «вы»?

— Мы на «ты» — в одну сторону…

— В какую?

* * *

Когда-то отец подарил Якову Акиму глиняную дудочку окарину и показал, как на ней играть. Она была гладкая, покрытая черной глазурью, и десять отверстий — по одному на каждый палец. Яша мне говорил, звук окарины похож на голос кукушки. Когда началась война, он взял ее с собой на фронт. Однажды неподалеку разорвался снаряд, и дудочка раскололась надвое. Всю войну Яша носил половинки окарины в заплечном мешке. Он склеил ее только в День Победы.

* * *

Леня придумал инсталляцию «Последний день Помпеи»: тщательно вырезать из пенопласта город, выстроить его, населить фигурками людей и животных, вдалеке поместить вулкан, а за вулканом установить большой вентилятор.

Начинается выставка, публика медленно фланирует по залам, тишь да гладь… Кто-то подходит и останавливается около инсталляции. В этот момент Леня включает вентилятор.

— Вихрь взметает здания, все летит, разваливается, мир рушится!.. — мечтательно говорит Леня. — И только один или два человека по моему выбору станут свидетелями этого светопреставления…

* * *

— Я много ездил в Переделкино и хорошо там работал, — говорил мне Асар Эппель. — Но там ведь все было по-другому, и все были другими. Например, на лавочке у входа, когда я туда ездил, сидел Шкловский. Под лампой в шахматы играл Арсений Тарковский. По коридору, как в столовую идти, слева, лежал-болел Бахтин. О нем хлопотал Завадский — в столовой он, жестикулируя, рассказывал театральные истории. После спектакля приезжал Аркадий Райкин. Там была челядь. Когда пылесосили, задергивали шторы. Все не так, как теперь. Больше это не повторится. Как у Бродского: «Мы, оглядываясь, видим лишь руины…»

* * *

По пути на церемонию «Большой книги» у входа в Дом Пашкова увидела профессора филологии, писателя Олега Клинга. Возникла задержка с проверкой пригласительных билетов.

— Как хорошо, что вышла заминка, — задумчиво сказал Олег. — Хотя бы можно постоять и посмотреть на звезды и на Луну.

* * *

Перед церемонией вручения награды, проходившей в Доме Пашкова по Староваганьковскому переулку, зал почтительно приветствовал Андрея Битова. Он вышел на сцену и мрачновато заметил:

— Свою Большую Книгу я еще не закончил. А закончу я ее не в Староваганьковском переулке, а на Ваганьковском кладбище.

После чего начали торжественно награждать победителей.

* * *

На этой же церемонии — писательница Алена Холмогорова:

— Сегодня у меня счастливый день: я шла из парикмахерской, поэтому — без шапки и без капюшона, и на меня упала сосулька с третьего этажа. Громадная сосулька со льдом. Я вернулась домой, достала мороженые овощи и стала прикладывать к макушке, испортив свою прическу, о чем я, конечно, горевала. Но если бы эта же сосулька упала с пятого этажа или с седьмого, то меня бы уже здесь не стояло…

* * *

По моей просьбе Дина Рубина, отправляясь на пару дней в Москву из Иерусалима для получения премии «Большая книга», привезла свой свитер, связанный мною, чтобы фотограф Борис Бендиков запечатлел ее в нем — для вечности. Но Дине каждую минуту звонил народ, все жаждут встретиться. А Боря может только в определенный день, причем с семи до полвосьмого.

— Сделаем так, — предложила она. — Я тебе оставлю свитер, и ты сфотографируешься в нем… без головы!..

* * *

— Я дал почитать твой «Роман с Луной» знакомой стриптизерше, — сказал Бендиков. — Так даже простой стриптизерше до того понравилось, что она не хотела возвращать книгу.

* * *

На Новый год Леонид Бахнов решил проветриться. Вышел на улицу в три часа ночи, идет, поет песню — а кругом петарды, ракеты.

— Вдруг я смотрю, — говорит он, — прямо на меня по тротуару, извиваясь, летит во-от такая фиговина — вся горит и шипит. Я оп! — и раздвинул ноги. Она у меня между ног и пролетела. И буквально в метре с невообразимым грохотом разорвалась, как шаровая молния. Ты не поверишь, — сказал Бахнов. — Но я даже на некоторое время перестал петь. Моя песня просто застряла в горле. Ведь взорвись она на пять секунд раньше — и я мог ни с того ни с сего в новогоднюю ночь лишиться своих вторичных половых признаков!.. Я, конечно, слышал о жертвах новогодней пиротехники, но мне совсем не хотелось пополнить собою их и без того большое число.

* * *

Главный редактор журнала «Знамя», литературный критик Сергей Чупринин, вспоминая свои первые поездки за границу, рассказал мне, как среди прочих чудес впервые увидел йогурт. У нас еды не было такой, вот он в Париже, чтобы угостить своих близких, купил сыра, колбасы и для пущей радости купил торт, причем, как оказалось впоследствии, торт-мороженое. Это обнаружилось в аэропорту, так что всю дорогу от Парижа до Москвы за ним тянулся тающий, ускользающий след…

* * *

С некоторых пор в Доме творчества «Переделкино» между рейсами на ночлег останавливаются летчики и стюардессы «Якутских авиалиний». Иногда я прислушиваюсь к их разговорам в столовой.

— Вчера мой день рождения праздновали, — рассказывает летчик, — все пьяные, вдруг объявляют срочный рейс. Ну, нашли кого посвежее…

— …Борисыч — он всегда посадит самолет, — отзывается второй. — Хоть через зал ожидания, а посадит…

Одна стюардесса другой:

— Мне пассажир заявляет недовольно: «У вас кофе невареный!» А я ему отвечаю: «У нас самолет просроченный! А вы: „Кофе невареный!“…»

* * *

Официантка предложила на выбор летчикам: крылья или тефтели.

Все взяли тефтели.

* * *

На приеме в российском посольстве в Праге Сергей Чупринин сказал мне:

— Битов — прелесть. Однажды я слышал — и обязательно об этом напишу! — как он стоял на открытии фестиваля — почетный гость, его попросили сказать несколько слов. Но выступления других людей затянулись, и он усомнился, что для него останется время. Тогда Андрей прямо спросил у организатора: «Я буду выступать? Или нет? А то что́ я буду зря думать?»

Тут к нашему столу подошел Евгений Попов, но ему не хватило стула. И Сергей Иванович простодушно попросил меня взять от соседнего стола и пододвинуть Жене Попову стул, с которого на мгновение приподнялся Битов.

— Вы что, хотите, — говорю, — чтобы я вытащила стул из-под Андрея Георгиевича? Он сядет на пол, а мы с вами послушаем и запомним, что он скажет?

* * *

— Марин, приходи к моим щенкам! — зовет меня подруга Ленка. — Ветеринар сказала, им нужно больше общаться с интересными людьми.

* * *

Со мной в вагоне в Москву из Уваровки едет милиционер Саша.

— Понимаете, — говорит Саша, — чтобы человек вырос умным и культурным, у него должен кто-то стоять за плечами. Вон у Марины Цветаевой отец — музей открыл Пушкинский. Мать — на пианино играла, они в дочерей-то вкладывали! А был бы у них отец — семью бросил, алкоголик, мать тоже недалеко ушла? Где они были бы? Какие стихи сочиняли? А стихи — это страшная сила, — он продолжает. — Вот я иногда думаю: куда ты, насильник, зачем? С любой женщиной, я повторяю — с любой! — поговорить по-хорошему, она тебя в гости позовет, взял бутылочку, стихи почитал. От Уваровки до Можайска — полчаса: если мне женщина интересна — я ей читаю «Руслана и Людмилу». От Можайска до Кубинки: «Анну Снегину». Или «Демона» Лермонтова. За Демона у меня особенно хорошо получается, за Тамару похуже. Все наизусть. А у этих людей — явный комплекс. Они на сто процентов уверены — им не дадут…

* * *

Поэт Валерий Краско, размачивая в столовой горбушку в супе:

— А меня уже вообще пять лет женщины не интересуют. Пять лет уже не хочу ничего. А ведь я был бабником, причем очень успешным бабником, взгляните на меня, представьте, какой я был в молодости неотразимый!

— Не заставляйте меня так сильно напрягать воображение, — ответила я ободряюще.

* * *

Поэт Иван Жданов:

— Да что — врачи, врачи! Я лежал в больнице с инфекционным заболеванием — не буду вдаваться в подробности, — ну и говорю: «Доктор! Что-то у меня заболела спина». А он мне: «Что вы хотите — возраст…» А мне было тогда тридцать пять лет! Или пошел к терапевту. Жалуюсь, то, се болит. А он мне: «Ну, что вы хотите? Что мы едим? Что мы пьем? Чем мы дышим?» Я подумал: денег ему, что ли, дать? Но не знал сколько. Так дашь, а он скажет, с презрением глядя: «А сколько нам дают???»

* * *

— Ну, тоска, — говорил Жданов каждое утро, когда меня видел, и вздыхал. — А вы чего лыбитесь-то все время?..

— Ваня, вы мне снились сегодня, — говорю, — к чему бы это?

— Наверное, к выпивке какой-нибудь небольшой, — ответил он без малейшего интереса.

* * *

— Я вас не видел вчера и позавчера, и позапозавчера, так что разрешите представиться: Вадим Каргалов. Я три дня принимал гостей. Ужас! Как ваша фамилия? Москвина? О, да, это фамилия! Моя же фамилия произошла из Архангельской области. Там водятся два вида рыб: семга и каргал. Семга — ерунда в сравнении с каргалом. Это такая узкая рыбка с крупной головой. Голову отрезаешь, остальное жаришь — ни с чем не сравнимый вкус. Вам известно, что есть такая рыба — царская сельдь? Осетрина — ничто по сравненью с царской сельдью. Однажды мне очень захотелось попробовать царской сельди. Нам с председателем обкома дали катер, мы взяли водки, поплыли на Плещеево озеро, три дня ловили — ни одной царской сельди. Другие селедки попались, но царской — ни одной!..

* * *

Каргалов:

— Меня тут нагрели на 38 миллионов!

Жданов:

— Значит, на том свете у вас будет прибыль.

— Жизнь у меня была легкая и веселая…

— Значит, смерть будет тяжелая. Ой, извините.

* * *

— Марк такой беспомощный, как ребенок, — сказал писатель Леонид Яхнин о писателе Марке Тарловском. — Приходим в столовую, он смотрит — у него вилки нет. «Ой, у меня вилки нет». Я говорю: «Иди на кухню, проси». Он встал и хотел идти. Представляешь? Это вместо того, чтобы взять у соседа, который еще не пришел!..

* * *

— Как я стар! — вздыхал писатель Вадим Каргалов. — Я очень стар! Мне 65 лет! Послушайте, — вдруг зашептал он, — у вас есть заначка? Дайте мне вашу заначку, а я вам потом отдам свою.

— Не дам я вам заначку, — сказала я, хотя не сразу поняла, что он имеет в виду. («НЕ ДЕНЬГИ!» — он мне объяснил.)

Короче, я взяла свое суфле и ушла. А за ним тоже пришли и его увели.

* * *

В «Булочной Волконского» Леня встретил художника Сергея Бархина.

«Сидит — пиджак в елочку, жилет в елочку, — рассказывает Леня. — Я ему говорю:

— Такой пиджак я тестю привез из Парижа!

— У меня пиджак английский, — сказал Бархин. — Пиджак должен быть английский, а пояс — из какой кожи? Ну, угадай?

— Из анаконды? — стал гадать Леня. — Из крокодиловой?

— Нет, из страусиной».

* * *

Будучи крестницей младшего брата Ленина, Дмитрия Ильича Ульянова, Люся, с детства знакомая с его дочерью, Ольгой Дмитриевной, по дружбе послала ей почитать книгу о связях вождя революции с женщинами.

— Какая дрянная книга, — напустилась на Люсю Ольга Дмитриевна. — Он — однолюб!

* * *

В автобусе — бабушки:

— Какое мы с тобой дело большое сделали: дядю Колю навестили! Дядю Васю навестили! Дядю Петю навестили!..

— Надо Ване моему ограду поставить. Он что — не достоин? Он что — не достоин?

— Ну, тихо, тихо, не надо, горячку не пори, успеется…

* * *

В годы перестройки Ольга Дмитриевна Ульянова яростно отстаивала право своего дяди, Владимира Ильича Ленина, остаться в Мавзолее, и отражала любые происки, связанные с перезахоронением.

— Все это вранье, что Владимир Ильич завещал похоронить его с матерью, — говорила она, — ничего подобного, он всегда хотел покоиться только в Мавзолее.

Люся послала ей открытку в поддержку, что Ленин, как Иисус Христос, вечен. Та ответила растроганным письмом: дескать, да, насчет Ленина и Христа — это чистая правда, просила позвонить. Но сделала такую приписку: «Может подойти внучка Леночка, дочка Нади, ей 14 лет, она очень грубая. Если моя Леночка скажет грубость — вы ответьте тем же. Так делают все мои знакомые…»

* * *

Мне привезли подарки из Японии. Надо бы встретиться.

— Меня вы сразу узнаете, — услышала я по телефону нежный голос, — я маленькая японка.

— Так бог знает до чего можно договориться, — сказал Сережка. — «А я — чернявый еврей с носом, а я здоровенный русский с мечом на боку и в лаптях!..»

* * *

Идут мама с сыном из детского сада, слышу, он у нее спрашивает:

— Мам, а что такое гондон?

— А черт его знает, — она ответила беззаботно.

* * *

У своего издателя впервые увидела художника Шуру Соколова. Когда я еще не знала, что это Шура, он показался мне похожим на бухгалтера старой закваски, только нарукавников черных не хватало. А уж как Шура Соколов разгорелся, как начал делиться своими жизненными наблюдениями — вокруг него в буквальном смысле слова вспыхнуло всепожирающее пламя:

— …Я захожу к этому Сашке, а у него пять комнат по тридцать метров. Я говорю: «Саша! Ведь тут же можно потеряться!» И во-от такие тараканы! Причем кишмя кишат, это в центре, на Тверской! И что меня поразило — они шелестят, шуршат, как газета!.. Тут является какой-то номенклатурный работник с тортами. Принес три торта. Я не вру! Причем один отдал хозяевам с гостями, а два поставил около себя. Он ел их ложкой и все съел! Клянусь, я это видел своими глазами. Во-от такое пузо!..

— Вы бездонный рассказчик, Шура, — сказала я, поднимаясь, — но мне пора. Вы, наверное, забыли, но мы когда-то с вами часто разговаривали по телефону, вы мне рассказывали, как с художником Лионом в телескоп изучали окна домов напротив…

— Когда это было??? — ахнул Шура.

* * *

В метро слышу:

— Вчера Цирку Кио — праздновали сто лет, говорят, в конце представления женщин так и резали пополам, так и резали!!!

* * *

— Люблю все подпорченное! — говорила Люся. — Оно неподвластно времени.

* * *

Тишков:

— Не скажи! Этот бизнесмен прекрасно разбирается в искусстве. Он и Ивлина Во читал, и не любит Глазунова…

* * *

Евгений Весник в студии готовится к записи. Мы с Витей Труханом — у режиссерского пульта. Весник — мне:

— Вы что, едите мороженое? Вы же простудитесь, заболеете и умрете. Снимайте свитер! А то вы вспотеете, простудитесь и умрете…

— Евгений Яковлевич! Вы готовы? — спрашивает Витя.

— Готов! (читает) «Артисты лондонского балета… эти пидорасы…»

— Евгений Яковлевич!

— Виктор! Это хорошо, что я завожусь, а то в передачах мало жизни. Все так разговаривают, как будто у них сифилис в третьей степени!..

* * *

Гуляю в Сокольниках. Навстречу — мужчина и женщина.

— Когда я ушла, — она говорит, — все сразу начало рушиться.

— Куда ушла? — он спрашивает.

— К тебе.

— Что начало рушиться?

— Все.

* * *

Холодной зимой, французы не припомнят другой такой зимы, Леня снимал свою Луну не то что на, а прямо-таки над крышами Парижа в квартале Марэ в доме Жан-Луи Пена, художника-шестидесятника. В отличие от наших, парижские шестидесятники всю сознательную жизнь протусили в ночных клубах. Пен эти клубы разрисовывал, устраивал хэппенинги, в общем, не скучал. И это по нему здорово заметно. Квартира у него под самой крышей, с крыши виден весь Париж. Вместо мебели — старые дерматиновые автобусные диванчики. На диванчиках спали собаки левретки. Уборная — поездное купе. Стекла, ширмы, загородки, посреди комнаты — облупленная деревянная лошадь с каруселей. На стене висела ветхая бумага с благодарностью от испанского короля, которого Жан-Луи когда-то изобразил на стене своего клуба. Во время капитального ремонта он под шумок на крыше соорудил еще один этаж. Все увито цветами одичалыми. Наш продюсер Ольга Осина сказала, что цветы Жан-Луи подбирает на помойках, выпрашивает, подворовывает, приносит их, чахлых, на крышу, и они у него оживают и наполняются соками. Что у него были триста жен, триста детей всех расцветок и национальностей, прежняя жена казашка, красавицы дочки-близнецы, эта — арабка с арабчонком…

— Я много курю, — важно говорил нам Жан-Луи, — но правильно питаюсь. И вот мне шестьдесят шесть лет, и я взлетаю по лестнице на крышу. А моя жена — ей семнадцать — уже начинает охать на четвертом этаже.

— Так она несет ребенка, коляску…

— …Какая разница!..

* * *

Жан-Луи в засаленной ковбойской шляпе, сидя в обшарпанном соломенном кресле-качалке, потягивая красное вино, попыхивая трубкой:

— Чудо, как хорошо! Люди занимаются любимым делом — пишут, рисуют, поют и еще деньги за это получают. Это ли не простое человеческое счастье? Почему? Твой сперматозоид победил собратьев и первым добрался до назначения! Знаешь, сколько их участвовало в гонке, а выиграл ты один! Второе: на свете есть антибиотики. Если б не они, я оглох бы в раннем детстве, их изобрели года за три до этого. Третье: в Первую мировую войну я только родился, поэтому меня не взяли в армию. А в Алжирскую я откосил, сказавшись сумасшедшим. Четвертое: я ведь мог бы родиться в голодной Африке, а родился во Франции и живу, как дож. Или мог родиться клошаром, рыться в помойке, искать рыбий хвост. А вы, мадам, — сказал он мне, — могли бы родиться там, где женщина совсем бесправная и забитая!..

* * *

— У меня была девушка — очень красивая, — мечтательно говорит Жан-Луи. — Однажды она пришла и сказала: я полюбила другого и ухожу от тебя. И вдруг я захохотал. Я залился счастливым смехом, и она оторопела. И от удивления прожила со мной еще две недели, хотя я ее об этом не просил. Если б я стал грозить ей или молить, рвать на себе волосы, она бы немедленно ушла, а так — она удивилась.

* * *

Леня — Жану-Луи:

— Если вы будете в Париже весной — приходите на выставку…

— Я никогда не покидаю Парижа, — ответил Жан-Луи. — Я родился в Париже и хочу тут умереть. Так что — очень может быть…

* * *

Якову Акиму рассказывала одна чиновница в Алма-Ате, что казахи очень охотно принимают на работу евреев, причем на руководящие посты.

— У них головы — казахские! — объяснила она Яше.

* * *

— Таджики к абхазам относятся как к братьям меньшим, как к малым сим… — говорил мой друг, писатель Даур Зантария.

* * *

— Писатель сродни охотнику, — заметил Даур. — Нельзя полуубить вальдшнепа.

* * *

— Это Москвина? — он спрашивал. — Как жаль, что моя фамилия не Сухумов.

* * *

— Ну, цветите, — сказала я Ковалю.

— Цветите? — переспросил Коваль. — Ты что, считаешь, что я еще цвету? Но плодоношу ли я, вот в чем вопрос?.. Мне кажется все-таки, что немножко плодоношу.

* * *

В пустынной «Малеевке» поздней осенью мы жили с маленьким Сережкой, а в номере напротив обитала с маленьким сыном Сашей некая Любовь Сергеевна.

Мне запомнилась удивительная история про ее попугая.

— У нас попугай говорящий, — рассказывала Любовь Сергеевна, — у него довольно богатый словарный запас: «Петруша, Петечка…» А Сашу он почему-то зовет «Сашка». Хотя у нас так никто его не зовет. Все зовут его «Александр», «Шура» и «Сашуля».

* * *

Записала радиопередачу про Юрия Коваля.

Он мне звонит после эфира:

— Марин! А ты не могла бы сделать точно такую же передачупро моих друзей — скульпторов Силиса и Лемпорта? А то им очень понравилось. Особенно Силису, потому что Лемпорт был в полуотрубе. Как они поют «Туфельки белые, платьице белое»! И я бы им подпел, «вошел в кадр»…

* * *

Леня, с нежностью глядя на восьмилетнего Сережу:

— Хороший у нас парень — не курит, не пьет…

* * *

У Лени на Урале пришли в гости к тете Кате. Она к нашему приходу пирогов напекла. А мы ей подарили банан. Она впервые встретилась с бананом.

— Только б их и ела! — радовалась тетя Катя. — Зубов-то нет!

— Вот видишь, — Леня говорит Сережке, — у тети Кати нет зубов. Это она конфеты в детстве рубала.

А та хохочет:

— Мы и не знали, что это!

* * *

— Ешь, пока не околе€шь! — потчует нас тетя Катя. — Чтоб потом сказали: «У тети Кати досыта пирогов наелись!» Вот эти сладкие — с конфетами, а несладкие — с солеными грибами и картошкой.

— Я лопну, — говорю, — и так уже четыре куска съела.

— Нипочем не поверю, — сказала тетя Катя.

А ее внук Вовка уверил:

— Правда! Я считал!..

* * *

— Однажды я путешествовал по Енисею, — рассказывал Яша Аким. — И опустил письмо в ящик на столбе, к которому просто невозможно было подойти. На пустыре все заросло крапивой выше человеческого роста, даже моего! А ящик до того заржавел, я еле просунул в него письмо. Вот это была слабая надежда, что письмо дойдет, но — как ни странно — доходило!..

* * *

Когда мы поселились в Уваровке, к Люсе полноводной рекой хлынули местные жители — просить на пол-литру. Пришел мужик в кепке, вежливо постучал и сказал:

— К вам можно? Здравствуйте. Ну — давайте знакомиться. Я — Толя Пиздобол.

* * *

— Вчера иду к себе на огород, — рассказывает Люсе старуха-банщица в Уваровке, — вдруг вижу, из прудика башка торчит.

— Ой, не рассказывай мне страшное на ночь, — замахала руками Люся.

— А ничего страшного! Это Нинка забралась по горло в пруд, стоит и протрезвляется.

* * *

— Ты знаешь, — сказала мне Люся растерянно, — а за Богородицей пришел сам Христос!

— Когда? — я испуганно спрашиваю.

— Когда настала пора.

— И что?

— …Как-то я боюсь, — сказала она тихо, — чтобы все это не оказалось выдумкой…

* * *

Поругались с Леней в гостинице в Красноярске. Леня хлопнул дверью и ушел. Вечером вернулся и принес все, что я люблю: камень черный в голубых разводах с Енисея, книгу египтолога Лепсиуса Карла Рихарда «Памятники из Египта и Эфиопии» и две свежих слойки с сахаром.

* * *

Яков Лазаревич Аким:

— Позвали на телевидение с Валей Берестовым. И всю дорогу ведущий звал меня «Яков Акимович Лазарев». Конечно! Если он в начале назвал меня живым классиком, то можно не стесняться! Зато в конце, когда мы уходили, чтобы нас как-нибудь задобрить, режиссер проводил до лифта и, расставаясь, сказал: «Как приятно смотреть на ваши добрые лица».

* * *

— В четверг мы идем в Кунцевский музей, — объявила Люся. — Кто хочет — может присоединяться!

— А что там хранится?

— Как «что»? Разные предметы Кунцевского района! А в пятницу, я не знаю во сколько, у нас экскурсия в музей фонарей. Это смешно звучит, но может быть очень интересно и, главное, бесплатно.

* * *

У Левы с Люсей гостил Люсин первый муж, полковник Юра Черных. Потом он уехал домой, и вдруг от него приходит Леве ценная бандероль на 10 рублей.

— Что мне мог прислать из Казани муж моей жены — на десять рублей? — удивился Лев.

Отправился на почту и получил тубус. Там лежал свернутый в трубку ватман. На ватмане Юра нарисовал папе златогривого льва и написал:

«Повесьте на стену или на дверях. Это я сам нарисовал.

Л. Б. Москвину от Ю. Г. Черных. Лето 1986 г.».

* * *

— Меня до сих пор мучает совесть, — сказала Ленка Книжникова, — как я бросила в тебя в восьмом классе Уставом ВЛКСМ…

* * *

В Юру Ананьева влюбилась девушка из Херсона. Писала ему письма, звонила, приезжала в Москву, ходила на его спектакли в «Уголок Дурова» и рассказывала у себя в Херсоне, какой у нее парень мировой — артист и дрессировщик!

Она там ковры на улице выбивает, ей кричат изо всех дворов:

— Лилька! Иди! Твоего Ананьева по телевизору показывают!

А Юра — мне тревожно:

— Слушай, она думает, что я все время в блестках. А я — то в блестках, то сама знаешь в чем!..

* * *

— В одной школе, — рассказывал мне Леонид Юзефович, — был такой музей — ну там фашистские гильзы, еще что-то. И большой самовар. Я все думал: что это за самовар? А оказывается, это самовар человека, который видел Ленина. Вот он отдал в музей свой самовар.

— У меня тоже есть такой самовар — человека, который видел Ленина, — говорю. — Это самовар моего деда Степана. Да вообще таких самоваров в России пруд пруди!

* * *

Наш приятель Володя лежал в психбольнице. И устроил там концерт — пел под гитару бардовские песни.

— Так всем понравилось, — говорит. — И пациентам, и медперсоналу. Особенно с душой и с энтузиазмом исполнили песню «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались…».

* * *

Когда я работала поваром в экспедиции в Заполярье, один геолог учил меня варить борщ:

— Бросай все лучшее, что у тебя есть, и побольше, — он говорил назидательно. — Пусть это будет единственный раз, но люди запомнят, и у них сложится впечатление, что ты хорошо готовишь.

* * *

Наша знакомая все сомневается, выходить — не выходить замуж за своего бойфренда.

— А тебе сколько лет? — спросила у нее соседка по даче.

— Шестьдесят.

— У, рано! — та отвечает. — Выходить надо ближе к семидесяти, чтобы «Скорую помощь» было кому вызвать, если что!

* * *

В Челюскинской, в Доме творчества, Леня две недели прожил в комнате с художником из Минска, тот ему казался каким-то загадочным, странным, немного не в себе. По окончании срока он в Москве узнал от Гриши Берштейна, что сосед совсем не говорил по-русски, а только по-белорусски.

* * *

— Ты сделай так, — советовал художнику Грише Берштейну Леня Тишков. — Продай компьютер, квартиру, вообще все продай, возьми и купи яхту. А что? Может, повезет тебе, не пропадешь. Напишешь картин, а через год устроишь выставку в музее каком-нибудь морском. Восходы писал бы, закаты, матросов, море! Чего тебе ждать? Пока стариком совсем не стал!..

* * *

Ранней весной наш Сережа вытащил из-под осевшего снега березовый веник. Листья размокшие, пахнут осенью, баней, чьим-то распаренным телом.

— Это букет осени! — сказал Сереня, принес домой веник и настоял, чтобы мы поставили его в вазу.

* * *

Гуляет во дворе наш сосед с попугаем. Его спрашивают:

— Продаете?

— Что вы! — он отвечает. — Покупать говорящего попугая — надо знать хорошо хозяина, а то купишь прохвоста и матерщинника.

* * *

Художник Звездочетов:

— Я вчера дурковал. Выпил и незнакомых женщин за жопы кусал.

* * *

Даур Зантария любил ездить на попутках.

На вопрос водителя:

— А сколько вы заплатите? — бессребреник Даур отвечал:

— Вы ахнете, сколько я вам сейчас заплачу!

* * *

— Вот я считаюсь остроумным человеком, — говорил нам Валерий Медведев, автор бестселлера «Баранкин, будь человеком!». — А я родился не таким, совсем не остроумным. Я этот юмор в себе натренировал!

* * *

У Чижикова и Успенского были рядом дачи. Однажды весной они отправились за город, и где-то по дороге Чижиков забыл папку со своими рисунками. Они позвонили в милицию, туда, сюда, к счастью, папку успели подхватить. В милиции сказали, что папка находится у некоего директора школы. Сообщили адрес.

Нашли дом директора, звонят — им открывают, а там в прихожей висит кукла — очень натуральная, с физиологическими подробностями — это кукла «повешенный партизан».

Директор говорит:

— Раздевайтесь.

Они снимают куртки, а вешалка — фаланги, кисти рук человеческих.

«И вот мы входим, — рассказывает Чижиков, — на буфете — большой, склеенный из папье-маше макет кладбища. А он уж пепельницу несет в виде человеческого черепа. Мы с Успенским не выдержали и спрашиваем:

— А почему такая загробная тематика?

Он отвечает нам:

— А потому. Вот вы, Виктор, боитесь смерти?

— Да, — говорю.

— А вы, Эдуард?

— Да, да, — деловито ответил Успенский.

— А я нет! — гордо сказал он. — И таким образом приучаю себя к ее неизбежности.

— Ха-ха-ха, — раздался из кухни смех его жены.

Она варила варенье, как раз внесла и поставила вазочку на стол.

— Это он-то не боится? Вчера у него пятка заболела, видели бы вы, как он бросился со всех ног в поликлинику, в Обнинск! Видали мы таких смельчаков!..»

* * *

В ханты-мансийском автобусе:

— Я ненка, и я скажу прямо: ненцы симпатичнее хантов. Ханты, как я их зову, «тупорылые»!..

* * *

Таксист в Норильске:

— Я вам так скажу — белые ночи в Питере — фуфло по сравнению с нашими белыми ночами!..

* * *

— Ты очень развозишь, когда рассказываешь, — сказала мне Люся.

— А ты, думаешь, не развозишь?

— Я развожу инстинктивно, — объяснила Люся, — чтобы подольше удержать собеседника.

* * *

Лева — мне:

— …Главное, постоянно повторяй вот эту ничего не значащую фразу: «Ой, мне так неудобно, что я вас все время беспокою!» Тогда этим людям, которым ты это будешь талдычить, придется ответить: «Ну что вы, что вы…» Мне мои аспиранты всегда так говорят!

* * *

Ксения Ивановна Золотова, старейший биолог, 98 лет, рассказывала, как она в Ботаническом саду в Адлере растила очень редкое дерево. Внезапно оно зацвело, причем каждый цветок — один пребольшой лепесток, а в середине орех, такой крепкий — ничем его не разобьешь, только пилой можно распилить.

— Потом подул ветер, — она рассказывала, — и все эти лепестки снялись разом с дерева и улетели, как стая белых голубей.

Дерево было единственное, и Ксения Ивановна посадила в землю его орех. Ждала-ждала, через день поливала — ничего! Прошло полтора года. Однажды приходит она поливать свой орех — вдруг видит: пять ростков!!! Пять новых деревьев. Она целую рощу развела.

— …Сейчас там уже ничего нет, — сказала мне Ксения Ивановна. — Прошел сильный ураган и все унес.

* * *

Ксения Ивановна Золотова — приветливо:

— Я вас записываю в телефонную книгу, где одни мертвецы!..

* * *

В автобусе:

— У вас глаза — как у Офелии…

— А кто это?..

* * *

Люся:

— Пришел Пал Иваныч в тельняшке, а на сердце у него была дыра…

* * *

Некоторое время я работала редактором в издательстве «Прогресс». Заведующей редакцией у нас была настоящая черноглазая гречанка, очень колоритная, Мария Игнатьевна Хасхачик. Она изъяснялась высоким слогом древнегреческих трагедий и с огромным пафосом предавала анафеме своих подчиненных, причем по самым прозаическим поводам.

— Я вас проклинаю! — сверкая очами, заявляла Мария Игнатьевна, когда ее что-то не устраивало в работе нашего коллектива.

* * *

Яков Аким:

— Однажды мы были в Большом театре на балете «Кармен» и после спектакля зашли за кулисы — поздравить Майю Плисецкую. Майя подняла ногу, указала на причинное место и сказала: «У меня здесь мозоль».

* * *

Уезжая в дальние страны, в теплые края, Дина Рубина привезла ко мне домой в авоське голову негра из терракоты в натуральную величину, фрагмент скульптуры Родена. Мы водрузили ее на шкаф, и два десятка лет африканец Саймон приветливо парил надо мной и обозревал с высоты окрестности. Когда Дина вернулась на два года из Иерусалима в Москву, я ей притащила — в той же авоське — эту голову на побывку. В доме гостила приятельница.

— Всю ночь за стенкой я слышала незатихающие шаги, — рассказывала потом Динка, — а утром на кухню выскакивает моя гостья, всклокоченная, чуть не плача, и говорит: «Умоляю! Заберите от меня эту ужасную башку!!! Ночь напролет она глядела на меня, не мигая. Я не сомкнула глаз! Сначала я отвернула ее лицом к стенке. Потом накрыла одеялом. Но ощущение, что я в комнате не одна, не покидало меня ни на миг!!!»

Я забрала у них Саймона, и он опять воспарил надо мной, и уж отныне пребудет у меня на шкафу до тех пор, пока светит Солнце и крутится Земля.

* * *

Пишу рекомендации в Федеральную программу поддержки издания книг — по большей части, своим ученикам — и учителям.

— Пишет-пишет, восхваляет, — сочувствует мне Леня. — Одних никто не знает, других уже все забыли.

* * *

В метро подъезжает поезд, а там пассажиры — в черном, мрачные, угрюмые.

Я говорю Лёне:

— Давай подождем следующего?

— А ты что думаешь? — он говорит. — Следующий приедет — там все будут в желтом и оранжевом?

* * *

Захожу в ЦДЛ и показываю удостоверение охраннику. Он молча, удивленно на меня посмотрел и пропустил. Дома я обнаружила, что это был постоянный пропуск на территорию Ваганьковского колумбария. С печатью «Ритуальное обслуживание Ваганьковского кладбища».

* * *

Из Интернета:

«Всем известно, что самый оптимистичный человек на Земле — это Марина Москвина. И каждая ее последующая книга обрастает все новыми и новыми историями…»

«…Или очень хорошо забытыми старыми…» — подхватывает кто-то.

* * *

Пью томатный сок и подозреваю, что он подкис.

Леня обнюхал его и сказал:

— Если б я был шеф-поваром гарнизонной столовой, офицерам я бы не стал давать этот сок, а солдатам бы дал.

* * *

Гуляю в Ботаническом саду, весна, сакуры цветут, распевают птицы, по тропинке движется благообразный мужчина — и он говорит по мобильному телефону, очень въедливо:

— Разница в том, что тебе она стоит поперек горла, а мне она поперек горла не стоит!..

* * *

Идем мы как-то по Бронной. Даур Зантария махнул в сторону площади Пушкина и сказал:

— Вон там могло бы быть и море.

* * *

— Как тот, кто прыгает в пропасть, чтобы не упасть в нее… — начинал Даур.

— Все эзопствуешь? — спрашивала Татьяна Бек.

* * *

Сергей Бархин позвонил поздравить с наступающим Новым годом. Я стала ему говорить о своей любви, желать счастья.

— Теперь уже, в старости, — он сказал, — понимаешь: главное — чтобы с близкими все было нормально, ну, и спокойствие какое-то душевное…

— Да, — согласилась я, — в старости уже лучше думать не о счастье, а… о блаженстве!

Он замолчал.

— Ты не согласен?

— Нет, я просто записываю то, что ты сказала, я сейчас пишу книгу «Заветы» — ну, не «Заветы», а «Заветки» — в этих записях, может, не так много мудрости, а скорее память о тех людяхи о том моменте. Ну, — сказал Сергей Михайлович, — желаю тебе скромных успехов в литературе. А Лёне больших успехов в искусстве.

* * *

— Ой, в день моего 65-летия, — говорит Алла, — открываю глаза, и вся липа передо мной… увешана розами. Я онемела. Оказывается, кто-то выкинул старый букет и еще обновил к обеду — то были только пурпурные, а теперь белые появились. Я стала скандал затевать снизу вверх, потом унялась, потому что их унесло пургой. Зато моя соседка Оля мне два раза дарила букет роз. Сказала — первый был недостаточно свеж, а этот в самый раз. Она работает в ЦДЛ, вчера там прощались с Людмилой Гурченко, и, видимо, у нее осталось от прощальной панихиды…

* * *

Мы с карикатуристами празднуем Первое апреля в клубе «Петрович». Я смотрю, у меня нет вилки.

Сергей Тюнин берет со стола первую попавшуюся вилку, неизвестно чью:

— А вот вилка — тебя не устраивает?

— Я боюсь брать чужие вилки, — отвечаю. — Можно подцепить какое-нибудь мелкое, но досадное венерическое заболевание.

Он эту вилку тщательно вылизывает и дает мне.

— На, — говорит, — возьми и спокойно ешь.

* * *

В книжном магазине «Москва» ко мне подрулил бородатый поддатый мужик с увесистой болотного цвета книжищей стихов. И говорит:

— Вы только взгляните, какая замечательная книга.

— Нет, я не могу ее у вас купить, — отвечаю, наметанным взглядом вижу, что автор.

— Да не у меня, — говорит, — а в кассе.

— Нет, нет и нет! — произношу окрепшим голосом.

— Вы хотя бы посмотрите — кто тут в предисловии — Окуджава, Слуцкий! Не надо покупать, черт с вами, просто посмотрите!!!Возьмите в руки, повертите, хотя бы полистайте для приличия. Увидите — вам понравится.

Хотела ему сказать: брось, дружище, не подходи, не проси. А он не отпускает, опутывает нитями своей биографии:

— Вам кажется, я пьяный? Да, я выпил коньяку, принял для расширения сосудов. У меня был микроинфаркт, мне врач прописал. А если вы не прочтете хотя бы пару стихотворений, со мной что угодно может случиться. И вы будете виноваты!..

Тогда я отвечаю:

— Что ж, я ознакомлюсь с вашей книгой, но только в том случае, если вы ознакомитесь с моими — вон они лежат — мои романы, рассказы и повести, будьте любезны, а это книги моего мужа, отца и сына… Куда же вы?

Но его и след простыл.

* * *

В помощь российским хосписам издательство «Эксмо» выпустило сборник современных российских писателей. Вдруг обнаружили, что мою повесть подписали Маканиным, а Маканина — Москвиной.

— Хорошо, именно вас перепутали, — облегченно вздохнула издатель книги Надежда Холодова, — хотя бы объясняться только с Маканиным. А если бы Маканина перепутали с Акуниным?! Или Пелевина с Лукьяненко?!

* * *

Директор Первого хосписа в Москве Вера Васильевна Миллионщикова приветливо приглашала меня:

— А вы приходите к нам в хоспис, когда устанете — просто так, душой отдохнуть…

* * *

Дочь Веры Миллионщиковой, Нюта Федермессер, на благотворительном концерте в хосписе, чествуя спонсоров, рассказала анекдот:

«Умер один бизнесмен. Его подхватили — и прямо в ад.

— Как же так? — возмутился он. — А ну-ка устройте мне встречу с Богом! Я столько сделал пожертвований! И за это платил, и за то, и за вон то…

И вдруг послышался глас:

— А мы вам деньги вернем…»

* * *

В автобусе у меня за спиной звучит монолог:

— Нередко в обычной жизни люди купюры в лапшу рвут. В семейных ссорах деньги перемазывают чернилами и мазутом, пишут послания, заворачивают огрызки…

Я обернулась и посмотрела на этого человека. У него на лице было неподдельное страдание.

* * *

— Только фильмы ужасов примиряют меня с жизнью, — говорит Леня. — Посмотрел «Чужой против хищника» — и сразу на душе легче.

* * *

Писателя Александра Торопцева задержали в метро — он прошел без билета. Позвали милиционера, стали требовать штраф. Саша сказал милиционеру:

— Давай на спор: кто сделает три хлопка? Если ты сделаешь три хлопка, то можешь меня забирать и даже дать мне срок. Но три хлопка надо сделать, отжимаясь от земли. Я сейчас три не сделаю — я не в форме, а только два.

«И тот дал слабину, — торжествовал Торопцев, — вступил со мной в этот чепуховый разговор, а потом и вовсе меня отпустил!»

* * *

Старушка в поликлинике — мне:

— Мы-то с вами многое повидали. А молодежь? Что они видели в жизни?

* * *

Выступаем с Седовым с Саратовском ТЮЗе. Только стали разыгрывать его сказку специально пошитыми мной куклами, как из этих кукол вылетела моль и заметалась в прожекторах софитов.

Я бросила все и побежала за ней, пытаясь прихлопнуть.

Седов:

— Марин, ты не забыла, где мы находимся?

* * *

Звонит из Екатеринбурга художник Саша Шабуров:

— Я открыл в Екатеринбурге п-памятник — литературному герою. 280 кг металла на него ушло. Это памятник… Человеку-невидимке!.. Постамент и два следа: один — мой, один — его.

* * *

Сидим в кафе с поэтом Еременко. Он уронил на стол пепел от сигареты, лизнул палец, прилепил пепел и съел.

— Запомни, — сказал он. — Пепел — он стерильный. Любой пепел!

* * *

Еще будучи уральским художником, Александр Шабуров приехал с выставкой в Москву.

— Как тут у вас, в М-москве, медленно из гостей в гости п-передвигаться, — ворчал он недовольно. — Вчера был т-только в восьми гостях, а в Свердловске усп-певаю за вечер в гостях д-двенадцати-п-пятнадцати побывать. Причем из восьмых пришлось уйти уж очень быстро. Мой д-друг, у которого я живу, — мы с ним вместе ходили — так нап-пился (я-то не п-пью и не к-курю), что через десять м-минут упал лицом в салат. И н-нам пришлось удалиться к себе домой, рискуя обидеть хозяев столь стремительным визитом.

* * *

— Ты счастлив? — спрашиваю я у Шабурова.

— Да — в общем и целом, — он отвечает. — …А куда деваться-то?

* * *

Старый приятель попросил написать добрые напутственные слова на книгу его подруге.

— Да ты напиши сам, — сказала я ему, — и поставь мое ничем не скомпрометированное до этой просьбы имя.

* * *

Едем в машине — Татьяна Бек, Дина Рубина и я. Таня говорит:

— Я была на вечере Окуджавы, и там все закричали «браво», и я тоже крикнула «браво». А мне женщина рядом сказала: «Надо кричать не „бра́во“, а „браво́“, иначе вы не прорветесь, не выделитесь… Я старый квакер, я знаю!» Можете взять это себе, — предложила нам Таня, — использовать в романе.

Пауза.

— Я тебе уступаю, — величественно сказала мне Дина.

* * *

Мы с Диной Рубиной заглянули в буддийское издательство «Открытый мир», а там на стенке висит большой портрет далай-ламы.

— Ой, как на Стасика Митина похож! — обрадовалась Дина.

— Да ничего подобного! — воскликнула я, чтобы хоть как-то сгладить ситуацию.

— Похож, похож, — говорит Дина, — ты не видела, как он постарел.

* * *

Марина Князева, мастер устного слова, кавалер ордена русско-французских культурных взаимоотношений:

— Ты знаешь, какой со мной в Страсбурге случился конфуз? Я с детства любила Гете. И вот иду по улице и неожиданно в тумане на площади возникла фигурка с длинными развевающимися волосами, в пальто с поднятым воротником… Я подошла, а это памятник Гете. И я разрыдалась. Я плакала и в голос причитала: «Ну, вот мы с тобой и встретились, Вольфганг!»

* * *

Докладываю радостно Седову, что по моему письму его рукопись включили в Федеральную программу, теперь дадут деньги на издание, выйдет книга.

Седов — с негодованием:

— Кому ты рассказываешь об этом?! Нет, ты соображаешь? Если ты заглянешь ко мне в душу, ты увидишь, что там горит костер, и на этом костре горят книги, все до одной, в том числе и моя!!!

* * *

— Зачем ты выбросила мои ботинки? — кричит Леня. — Да, молния на них сломалась, ну и что? Утром встал, надел, скотчем прихватил и пошел, а вечером отодрал и лег, потом утром опять прихватил!..

* * *

— Я такой была красильщицей раньше, — говорила Люся. — А сейчас развожу краску, завариваю, кладу предмет, а когда вынимаю — вода стекает, а он остается такого цвета, какого и был. Так что теперь у меня художественный свист выходит на первое место.

* * *

Позвонили из Союза писателей и спросили — какого я года рождения?

— А то у нас тут написано — 1854!

— Так и есть, — я им ответила.

Не стала разочаровывать.

* * *

Мой издатель Надежда Холодова иной раз пропадет куда-то, не пишет, ничего, а ты сидишь без пфеннига и уже хотел бы продвинуть дело. Вот она звонит после такого перерыва, а Леня тянет мне трубку и говорит:

— Иди, это твоя последняя Надежда…

* * *

Сережка — маленький — спрашивает:

— Я не пойму, мы хорошо живем или плохо?

* * *

Вернулась домой, рассказываю:

— Захожу в журнал «Дружба народов» в отдел прозы: «Новые писатели нужны в литературе?»

Серега, не дослушав:

— …Нет, что вы! Старых-то никак забыть не можем.

* * *

— Если б ты знала, — сказал Леонид Бахнов, — как мне пришлось из-за тебя сражаться с корректором. Она хотела у тебя переменить все знаки препинания — на противоположные!

* * *

В 80-е годы художник Анатолий Орехов и Леня Тишков отправились на заработки в Тюменскую область — расписывать детские сады. Толя был толстяком, решил худеть, да и вообще они старались поменьше тратиться. Письма шли очень долго, поэтому я им послала телеграмму:

«Кампанию похудения одобряю и поддерживаю».

Им ее отдали на почте, они смотрят — одно слово заклеено. Что такое? Оторвали бумажку — а в слове «похудения» пропущена буква «д».

* * *

Карикатурист Виталий Песков шагает по Цветному бульвару, а ему навстречу бывший сотрудник «Литературной газеты», немного спившийся — в обеих руках авоськи с бутылками, брюки расстегнуты.

Виталий ему:

— Ты б хоть ширинку застегнул!

А тот развел руки в стороны и отвечает:

— Не на что!

* * *

Якову Акиму принесли телеграмму от Марка Соболя и Григория Граубина — из Забайкалья, из города Красный Чакой:

«Пока еще глотка глотает, пока еще зубы скрипят тчк»

* * *

Дочь Якова Акима, Ира, зашла в Чите к писателю Григорию Граубину. Ее сопровождала церковная женщина, знавшая Граубина исключительно понаслышке и даже не мечтавшая очутиться у него в гостях.

Обе они были поражены непритязательностью быта известного писателя на фоне его очевидного духовного богатства.

— Жилище Гоши, — сказала Ира, — можно было бы назвать приютом отшельника, все ветхое, полуразрушенное, — если бы не шкура питона, висевшая на стене и своим экзотическим видом нарушавшая представление о запредельной бедности простого читинца. Хотя церковные люди умеют скрывать эмоции, моя спутница не выдержала и выказала свое изумление. На что старик Граубин воскликнул горделиво: «Это я его убил!..»

* * *

Про Марка Соболя кто-то отозвался уважительно:

— Он хоть и старый был, но ухажеристый.

* * *

В Нижнесергинский книжный магазин, к удивлению односельчан Лени Тишкова, завезли книгу «Самоучитель стриптиза», внизу помельче — подзаголовок: «Стриптиз в домашних условиях». Новенькое, с иголочки, глянцевое издание. А рядом на полке — выцветшая от времени, пожелтевшая брошюра: «Грибы у дома».

— Вот как в разные времена манипулируют нашим сознанием! — заметил Тишков, глядя на это странное соседство.

* * *

Я рассказала Ковалю, что была на приеме у психотерапевта и мне установили два синдрома: синдром Отелло и синдром «перелетных птиц».

— У вас, Юрий Осич, — спрашиваю, — нет ли подобных синдромов?

— «Перелетных птиц» — пожалуй, — ответил Коваль. — А вместо синдрома Отелло у меня синдром Дездемоны.

* * *

Яков Аким и Юрий Коваль после открытия «Книжкиной недели» пригласили нас с Бородицкой в ресторан под названием «НИЛ» («Негодяи и Лизоблюды», — Коваль расшифровал), вроде филиала Дубового зала Дома литераторов.

Сначала все было на широкую ногу: соленая форель, борщ, хаш, мы наелись, напились, а нам все подносят закуски, горячее на необъятных тарелках, графинчики с коньяком. В какой-то момент Юрий Осич заерзал и стал намекать, дескать, здесь, вообще-то, все очень дорого. Но внезапно проголодался и заказал долму. Потом Бородицкая ушла. Мы пировали втроем. Тут пробил час расплаты и обнаружилось, что им не хватает. Я достаю кошелек.

Яша — гордо:

— Я у Марины не возьму.

А Юра:

— Яш, ладно тебе, давай возьмем! Не будем ее обижать. Маринка — это же человек, а не девушка!..

* * *

Яков Лазаревич Аким поздравил дочь Иру с Рождеством. Она поблагодарила, но заметила:

— Хотелось бы, чтобы это поздравление было более осмысленным.

* * *

В доме ремонт, я упаковываю вещи, смотрю — у Лени сумка какая-то потрепанного интимного вида. Заглянула, а там пожелтевшие письма — пачки! Выудила одно, объятая ревностью, на конверте адрес: «Мурзилка», «Чемоданчик»… Это были письма детей в редакцию про инопланетян.

* * *

— Какой тебе роскошный свитер Маринка связала! — сказала Дина Рубина Тишкову и спросила у меня: — А почему ты не свяжешь ему штаны? И пояс верности туда бы ввязала, опять же — от радикулита хорошо.

— Да пусть она скажет спасибо, — вскричал Леня, — что я ей в жизни доставил хотя бы мало-мальские страдания! А то вообще было бы не о чем писать!

* * *

«Цыганский» писатель Ефим Друц:

— Вы когда-нибудь слышали пенье цыган? Уверен, что никогда! Так я вам это устрою! У меня жена была цыганка, я кочевал с их табором. Вы должны прочитать пять моих книг — и вы все обо мне поймете. И позвоните мне.

— А в ваших жилах течет цыганская кровь? — спросила я, затрепетав.

— Ни капли! — вмешалась в разговор Ира Медведева. — Фима — просто еврей. И сколько можно доить одну корову? Там в вымени не осталось ни капли!

* * *

Подруга моего брата — про их одноклассницу:

— …Она может не смочь прийти на вечер выпускников. Ведь у нее восемь собак. Она была врачом, а потом стала экстрасенсом и поняла, что не в состоянии жить с людьми. Теперь живет с собаками. И она там не самая главная! Самая главная у них — одна большая и умная собака…

* * *

Приехала в Переделкино и сразу передвинула мебель в номере — по-своему разумению наладила «фэн-шуй».

На что горничная мне сказала строго:

— Будете уезжать — поставьте все на место.

Оказывается, в этой комнате всегда останавливается слепой поэт Эдуард Асадов — тут каждая вещь для него должна быть привычна и под рукой.

* * *

Вспомнила, как в Доме творчества в Коктебеле он стоял на набережной с тростью, и лицо его было обращено к морю.

* * *

Эдуард Асадов — за столом в Переделкине:

— Серафимы, Херувимы… Кто их там разберет, эту небесную канцелярию. Вот попадем туда — увидим. Если бог даст, что Бога нет, тогда не увидим ничего.

— Экий вы богохульник, — отзывается его собеседник.

— Я — да, — отвечает Асадов. — У меня свои отношения с Богом. Но больше никому не советую.

* * *

Наш дядя Толя всю жизнь собирает марки, меняет, покупает, отслеживает.

— Немецкие марки времен войны? Это интересно! — он говорит. — Но только без Гитлера, этого мерзавца.

* * *

Моему папе Льву прописали уколы. Но нам все время некогда забежать к нему.

— А я могу выйти в метро, — предложил Лев. — Договариваемся — какой вагон: передняя или задняя дверь, поезд подъезжает, двери открываются, а я уже стою со спущенными штанами. Леня быстро делает укол, двери закрываются, я надеваю штаны, а вы едете дальше.

* * *

Асар Эппель, узнав о том, что переводчик Миша Липкин ходит в семинар к нему и к нам с Бородицкой, воскликнул:

— Ходить к Маринам и ко мне — это все равно, что бегать за продуктами в «Седьмой континент» и в «Пятерочку»!

— Правда, он не оговорил, — заметил Миша, — кого подразумевал под «Пятерочкой», а кого — под «Седьмым континентом».

* * *

Режиссер Татьяна Скабард снимала фильм про Леню Тишкова для программы «Острова». Они ездили на Урал, в маленький затерянный между сопками городок Нижние Серги, где родился и вырос Леня. Снимали родной деревянный домишко на краю озера с печной трубой, баб с коромыслами, детишек на салазках.

В конце фильма Скабард спросила:

— Лень, ты чувствуешь себя по-настоящему русским человеком?

— Я чувствую себя человеком мира, — ответил Тишков.

— В кои-то веки решила снять фильм о чистокровном русском! — всплеснула руками Скабард. — С таким трудом отыскала его среди несметных полчищ метисов и мулатов, так он оказался — человеком мира!..

* * *

Люсин приятель Гена Маслов заранее поставил себе памятник на кладбище, где отразил все свои достижения и регалии.

— А теперь, — сказала Люся, — Маслов хочет напечатать альбом — кого он любил и кто любил его.

Я спрашиваю:

— А это будут два разных альбома?

— Наверное, один, — ответила Люся, — он собирается его издать за свой счет.

— Чтобы разослать по библиотекам? — спросил Леня.

* * *

Желая отдохнуть от сухумской разрухи, Даур Зантария кочевал по Москве. Некоторое время он обитал у нашей подруги, художницы Лии Орловой.

Она ему:

— Абхазский сепаратист, закрой за мной дверь!

— Иди-иди, — отвечал он, — клерикалка, мракобеска, обскурантистка…

* * *

— Я был в Пицунде, — рассказывал мне Даур, — пустой пляж, пустое море. Идешь — никто не мешает, правда, никто и не помогает. Денег нет вообще! Абхазских еще нет в природе, а русские не имеют хода. Впрочем, и русских ни у кого уже нет. Лия хотела поехать в Абхазию. Но там такая шпиономания, ее арестовали бы как шпионку. Сейчас там нельзя одной тихонько купаться в море. Неопытная, но энергичная служба безопасности не дремлет. Они схватили незнакомого чеченца. А где-то в болгарском романе читали, что нужно вколоть аминазин, чтобы развязать ему язык. Но вкололи такую дозу, что он только сказал «Аллах акбар» и умер. Повсюду царит ужасная мистика: в этого бес вселился, в того вселился дьявол, везде видят чертенят. Сидят, как в колодце, пять лет — совсем нет никакой связи. Местные дельцы, имеющие спутниковые телефоны, на моих глазах поднялись на гору — пытались установить связь, — но туман, то, се, — ничего не получилось. Я все там роздал, кроме любви к тебе, ибо любовь к тебе — это то, из чего я состою!

* * *

— Когда я упал с инжира, — он говорил, — а как может быть иначе, если такой туберкулезник, как я, залез на инжир, ты знаешь инжир? — к нам вся деревня сбежалась — кто чачу несет, кто помидоры, кто баклажаны, ты знаешь баклажаны? Это такие огурцы, только фиолетовые!..

* * *

— Я оброс, — жаловался Даур, — и теперь похож на Бетховена в абхазском исполнении. Что мне делать? Идти в парикмахерскую по сравнению с твоей стрижкой — все равно, что отправиться в публичный дом вместо родного пристанища. Я понимаю, ты очень занята. Это я только и делаю, что ращу себе волосы.

* * *

— Ну вот, теперь совсем другое дело. Шагаю по улице — все смотрят на меня, говорят: «Сам так себе, но прическа — пиздец!»

* * *

Я — Лёне:

— Дай Леве свой носок, он тебе заштопает. Его в детстве баба Мария научила отлично штопать.

— На лампочке? — спрашивает Леня. — Так и вижу — он берет лампочку в руку, и она загорается от его руки. Не ярко, но достаточно, чтобы видно было, что штопаешь. Так он штопает, штопает, устает, лампочка гаснет, а он все уже как раз заштопал.

* * *

— Надо при любом удобном случае всем предлагать что-нибудь заштопать, — говорит Лев. — Теперь это никому не нужно, а звучит очень мило.

* * *

Зубной врач Алексей Юрьевич:

— Однажды мы проводили профилактику на часовом заводе. У нас там был стоматолог Паша, всегда пьяный, всегда! И вот он в таком состоянии орудует бормашиной, и вдруг ему становится плохо. Он все бросил, встал, и его стошнило. Тогда он поворачивается и говорит: «Приема сегодня не будет, доктор заболел». В конце концов его выгнали, но только за то, что он, рассердившись, щипцами схватил за нос заведующего стоматологическим отделением и таким образом водил его по коридору. Вообще, — завершил этот рассказ Алексей Юрьевич, — я так люблю разные истории про знаменитых врачей, особенно про доктора Чехова…

* * *

Алексей Юрьевич — моей сестре Алле, сидящей у него в кресле с открытым ртом:

— Я чувствую себя ваятелем, а вы — глыба мрамора.

* * *

— Людей тех не будет, — он говорит, — а мои пломбы останутся жить в веках.

* * *

— А это живопись у вас на стенах? — спрашивает Алла, зная, что Алексей Юрьевич увлекается рисованием.

— Нет, — он отвечает, — это плесень.

* * *

Дина Рубина приехала в Киев, к ней подошел сотрудник музея, очень интеллигентный, сказал, что счастлив с ней познакомиться и так далее.

— Я это слушала равнодушно, можно даже сказать, не слушала. И вдруг он говорит: «Дело в том, что я ничего не читал вашего. Но по предисловию к „Дням трепета“ Марины Москвиной понял, что вы настоящий писатель».

* * *

— Не каждый, кто держит калам, сможет написать кетаб! — говорил Даур. — Кетаб, Мариночка, — это книга.

* * *

Еще он говорил:

— Книгу нужно нюхать, каждую страницу целовать… а читать умеют все.

* * *

— Абхазы любят, когда русские писатели пишут про Абхазию, — посмеивался Даур. — «Утром взошло солнце. Но это было особенное солнце… И шорох криптомерий, и запах агав…», как писал Паустовский. Но агавы — не пахнут. Не пахнут — и все. У меня росла агава. Ну — не пахнет, что ты будешь делать?

* * *

Мой папа Лев ждет меня около Театра Ермоловой. Там начинается спектакль по пьесе Теннеси Уильямса в переводе Виталия Вульфа, друга Льва. Виталий Яковлевич выходит на улицу раз, второй, меня все нет, папа злится, я опаздываю на полчаса по техническим причинам, короче, наш поход в театр полностью провалился. Лев встречает меня разъяренный и произносит в великом гневе — чистым ямбом:

— К чему привел богемный образ жизни —

Вне времени, пространства… и зарплаты!!!

* * *

После выхода книги, посвященной карикатуристу Олегу Теслеру, нам позвонила жена Сергея Тюнина, Ира, и сказала, что хочет выпустить тоже такую книгу о Тюнине — пока он жив.

— Ой, — зашептала она, — до свидания, ключ в замке, это Тюнин идет.

* * *

Дина Рубина:

— Во мне появляется дьявольская харизма, когда я кого-то куда-то устраиваю. Ну, друзей ладно. Но и врага! Я начинаю любить этого человека, я высвечиваю его как божественный литературовед: все в тени — только он под прожекторами на пьедестале.

* * *

Три недели была в Уваровке с Илюшей и Вероникой. В субботу вечером происходила смена караула. Я ехала на электричке в Москву, а Леня — из Москвы в Уваровку. По дороге переписывались — где кто. Между Можайском и Бородино я написала: «Скоро встретимся!» А через несколько минут мимо полетела как вихрь электричка. Ввух! — наши электрички промчались мимо друг друга, все произошло так быстро, что окна слились в одну сплошную линию. Я заметалась, кинулась к телефону и ничего не успела написать. Но в кульминации этого ревущего пролета мне пришла sms-ка:

«ВСТРЕТИЛИСЬ!»

* * *

Ветеринар Надежда Ивановна:

— Это от тебя мне звонила пожилая дама с придыханием? У ее чихуахуа понос, и она ссылается на тебя? Не смей никому давать мой телефон. Как ты не понимаешь, я уже стольких вылечила от поноса, что больше уже моя душа не вмещает этого диагноза.

* * *

— Я ехала от вас, — рассказывает Надежда Ивановна. — Ну, знаешь, поздно вечером какие люди в метро едут? Никакие! Кто сидя спит, кто — стоя. И вдруг в вагоне пятеро подвыпивших мужчин случайно собрались, пять казаков, даже не знакомых друг с другом. И они запели. Как они пели! Ведь недавно была годовщина потопления «Варяга». Я подумала: счастливые люди, как они могут вот так стоять и петь, мы уже так не можем!..

* * *

— Я часто прихожу в уныние, — жалуется моя сестра Алла. — Раньше Люся всегда подбадривала меня, говорила, что я прекрасная и ослепительная. А что теперь? Мне так не везет! Например, сейчас я хочу снести стену. А мне не разрешают. Говорят, в доме трещины, и если я снесу несущую стену — завалится весь дом.

* * *

Седова пригласили в арт-клуб «МуХа» на Новый год сыграть Деда Мороза. Седов в свою очередь порекомендовал меня на роль Снегурочки.

В клубе нам сшили костюмы, ему дали бороду, валенки, все сверкает, переливается. Седов предложил:

— Давай я лягу под елку и буду спать якобы вечным сном. Ребята придут, а ты скажешь — Дед Мороз спит, но пора его разбудить, чтобы он навел порядок в Природе и чтобы появился на Земле Новый год. Возникнет интрига.

Мы нарядились, Седов лег под елку в красной шубе с курчавой бородой и закрыл глаза. Появляются дети в карнавальных костюмах — два пирата, Дюймовочка, Золушка, мушкетер и почему-то натуральный скелет. А я в синей шубке, в шапочке — давай им объяснять, что мы сейчас будем оживлять Деда Мороза.

Дети кинулись на него — пират за плечо трясет, мушкетер в ухо орет, Золушка — валенки стягивает, Седов и ухом не ведет. А один сообразительный мальчик побежал к родителям, сказал, что Деду Морозу плохо. И те вызвали «Скорую помощь».

* * *

Собираюсь идти в клуб играть Снегурочку, навожу марафет. А Сережка:

— Ну, что? Последний раз Снегурочку играем? Дальше-то пойдет Баба-Яга?

* * *

Яков Аким:

— Когда я пью — на меня смотрит Бог.

* * *

— Гантели — это единственное, в чем я педант, — говорил Яша.

* * *

— Что мне надеть — черный плащ или синий с красным? — спрашивает Люся.

— А вы по какому делу собрались? — спрашивает Леня.

— Составлять завещание.

— Тогда лучше ехать в радужных тонах…

* * *

Тишков — художнику Жене Стрелкову, редактору нижегородского журнала «Дирижабль»:

— У тебя, Женя, только тогда состоится судьба, когда ты построишь дирижабль, сядешь на него, полетишь и исчезнешь навсегда. У вас там все в излучине Волги посвящено таким романтическим делам. Стоит памятник Чкалову. Тебе надо быть достойным героя-земляка! Что ты пустые парашюты в выставочном зале развешиваешь? Какое-то колесо с крыльями, брошюрки, эскизы… И это называется «Человек летающий»??? Довольно грезить и десятилетиями выпускать журнал «Дирижабль»!

— А как? Что делать? Посоветуй? — спрашивает Женя.

— Иди к спонсору, — говорит Леня, — скажи, что после испытаний летательный аппарат будет ему возвращен и поставлен на службу туризму. Пообещай, что слетаешь и отдашь обратно. А сам улетишь и не вернешься. Тогда все соберут твои произведения, журналы все твои, сразу пресса появится, смысл и окончательная точка.

* * *

Послали Леню идти хоронить нашу дальнюю родственницу, старенькую бабушку, которую он не знал и никогда не видел.

— Вот как раз и увидишь, — сказали ему.

— Хорошо, — согласился Леня. — Но тогда я Марину тоже отправлю на Урал хоронить совсем незнакомых ей людей — с приветами от меня…

* * *

— У нас по соседству жил фотограф, армянин, — рассказывал Даур, — звали его дядя Гамлет. Армяне любят шекспировские имена. Я лично знаком со старой согбенной Офелией и шапочно — с армянином по имени Макбет, Макбет Ованесович Орбелян, хирург-стоматолог, у него всегда халат немного забрызган кровью. Его отцу, Ованесу, наверно с пьяных глаз померещилось, что Макбет — имя, которое украсит любого невинного младенца…

* * *

— А знаешь, как один мясник другому голову отрубил? — он мне рассказывал. — А что? Поспорили на четвертинку, — буднично говорит Даур, — кто кому сможет отрубить голову с первого раза…

* * *

Позвала Даура на выставку тропических бабочек. Он не пошел. Ему не понравилось, что все бабочки там будут мертвые.

— Можно, конечно, — сказал он, — прийти и с закрытыми глазами пробыть до фуршета… Энтомологи вообще устраивают фуршет?

* * *

Всех незнакомых женщин на улице, продавщиц в ларьке и вообще любых теток, независимо от вида и возраста, он звал просто «доченька». Исключение Даур сделал только для абсолютно реликтовой, дико агрессивной матерщинницы, которая обложила его по полной программе. Ее он назвал «матушка».

* * *

Взяли на майские праздники путевки — круиз по малому Золотому кольцу на теплоходе «Грибоедов». Поселились в каюте. А там во всю стену окно — и все время люди фланируют.

— Как же мы будем сексом заниматься? — я спрашиваю.

— Да мы так сексом занимаемся, — говорит Леня, — что любо-дорого посмотреть!

* * *

Хозяйка хибары, у которой художник Буркин снимал сарайчик в Коктебеле, попросила:

— Володя! Нарисуйте мою дочку Надю, пока она как роза!

— А что, она потом будет — как хризантема? — спросил Буркин.

* * *

Сергей Тюнин увидел в Красном море рыбу-дракончика. Нырнул — а она в песке, только хвостик торчит. Он хвать ее за хвостик — она прыг! Он опять подплывет — хвать за хвостик, она прыг! И в песок зарылась.

— Я с ней так весело играл, — говорит Сережа, — а приехал домой, посмотрел по каталогу, так этот дракончик — страшно ядовитая рыба, мгновенная смерть и никаких противоядий…

* * *

У Дины Рубиной вышел в свет роман «Почерк Леонардо» — в Москве каскад презентаций, телевидение, радио. К назначенному часу приезжаю в кафе «Пирамида» на Пушкинской. Дина уже сидит — в белом плаще, осыпала меня подарками, косметика с минералами Мертвого моря…

А в этой стекляшке такая обстановка продувная и довольно специфическая публика. Я говорю:

— Пошли отсюда, здесь, наверное, бляди собираются.

— А мы-то кто с тобой? — удивилась Динка.

* * *

В кафе она приехала прямо с выступления на «Серебряном дожде». В конце передачи ее попросили осуществить социальную рекламу.

— Как? Я? Не совсем понимаю. А что я должна делать? — она спросила.

— Вы должны сказать, чтобы водители не пили за рулем. Вы, Дина Рубина, их лично просите…

— Ну, включайте.

— Готовы?

— Готова. Здравствуйте, друзья! — произнесла она своим неподражаемым голосом. — Я, Дина Рубина, никогда не пью за рулем!

Все остались очень довольны.

* * *

В прямой эфир ей дозвонилась девушка:

— Ваши книги, — сказала она Дине, — для меня не просто книги…

— А что? — спросила Дина.

— …Часть тела.

* * *

— Зря Дина в финале «…голубки Кордовы» застрелила своего героя, — неодобрительно сказал Леня. — И так на его долю выпало немало неприятностей. И сама из-за этого свалилась с гипертоническим кризом…

* * *

Тишков:

— И вот большевики уехали из Крыма, всех расстреляли, все разграбили и отступили.

— Мой дедушка, — я говорю, — не мог этого ничего сделать.

— Да? А откуда у вас такие старинные венские стулья?

* * *

Поэт Хамид Исмайлов в Москве в 90-е годы отправился на вечер своей поэзии. А перед этим сварил фирменный узбекский плов, целый казан, и нес его, горячий, в рюкзаке, в карманах которого аккуратно лежали ложки и салфетки. Около «Метрополя» его остановил милиционер. Попросил предъявить документы и показать, что он несет.

Хамид подумал — все, сейчас у него отберут плов. Но милиционер взял из рюкзака ложку и сказал:

— Я должен попробовать, что там у вас такое.

Он сытно поел, вытащил из того же рюкзака салфетку, вытер губы и отпустил Хамида на все четыре стороны.

* * *

Хамид решил начать новую жизнь в Париже, но пока не было работы, знакомый предложил устроить русский вечер на тему: «Бунин — Цветаева — Хамид Исмайлов». Обзорно с высоты птичьего полета обрисовать жизнь и творчество Бунина и Цветаевой, а остальное Хамид возьмет на себя.

Первый доклад поручили русскому актеру-эмигранту, ему дали переводчика, вот он стал рассказывать о Бунине — видимо, подчитал. И хотя ему предоставили десять минут, он говорил и говорил: тут кошка, тут собака, каким Ваня Бунин был в младенчестве, кто в люльке его качал, словом, к финалу всего вечера дошел до того момента, когда Ивану Алексеевичу исполнилось десять лет.

Ему стали махать, делать знаки, он встрепенулся и сказал:

— Так Иван Бунин прожил семьдесят пять лет. А потом он умер.

* * *

Товаровед Аня из книжного магазина клуба «Проект ОГИ» взяла мои книжки на продажу. Спустя некоторое время я позвонила — узнать, как идут дела.

— Сейчас нет денег, — сказала она. — Позвоните в субботу утром. Ночью с пятницы на субботу очень хорошо раскупаются книги.

— Это что — по дороге из ресторана?

— Почему? — она отвечает. — Именно приходят в книжный магазин часов в пять утра — купить книгу…

* * *

Даур Зантария был гениальным прообразом, недаром Андрей Битов, гостивший у него в Абхазии, вывел Даура ярким и красноречивым персонажем своего романа. Великий Грэм Грин, мимолетно повстречав Даура в Сухуме, так был им впечатлен, что уже в следующем романе Грэма Грина действует герой Даур Зантария. Светлый образ Даура, именуемый в моем романе «Гений безответной любви» Колей Гублией Легкокрылым, пронизывает всю вещь от начала до конца.

— Пошлю в Абхазию ксерокс! — деловито сказал он. — А то они думают, я в Москве груши околачиваю. А я тут служу прообразом в поте лица!

* * *

— А еще про меня будет? — спрашивал Даур.

И чтоб не иссякал родник моего воображения, самостоятельно разрабатывал свою восходящую линию:

— Например, твой Коля Гублия воевал против армии Шеварнадзе и выпускал боевой листок сепаратиста. Однажды, когда он написал прямо: «Долой Шеварнадзе!», он упал и сломал себе ногу. Потом случилась похожая ситуация. Он снова крикнул: «Долой Шеварнадзе!» И, как это ни странно, опять упал и опять сломал ту же самую ногу, причем в том же месте! С тех пор всякий раз, как только он произносил имя этого государственного деятеля, он падал и ломал ногу. Далее в «Боевом листке сепаратиста» Коля опубликовал обличительное стихотворение, в котором несколько раз вместо имени «Шеварнадзе» употребил местоимение «кое-кто». За этот эзопов язык свои же абхазские сепаратисты, все как один горячие головы, бросили Коле в лицо, что он трус. Не стерпев оскорбления и презрительного отношения товарищей по оружию и будучи не в силах разумно объяснить, что с ним происходит, Коля оставил сепаратизм и уехал в Гваделупу, приняв там статус беженца. Погиб Коля, спасая гваделупскую деревню от нашествия ос. И местные жители с особым благоговением съели его мясо.

* * *

— Мое земное предназначение я уже выполнил, — говорил Даур. — Я запечатлен в тексте «Гений безответной любви», поэтому спокойно могу завершать тут свои земные дела.

* * *

— Что я вижу? — удивлялась Лия Орлова. — Откуда в твоем романе эти любовные телефонные разговоры Даура? Ведь он все это мне говорил на полном серьезе!

— Главное — не слова, — успокаивал ее Леня. — А то, что он в них вкладывал!

* * *

Тюнин в клубе «МуХа»:

— Как много незнакомых людей! Так можно проснуться однажды и вообще не увидеть вокруг ни одного знакомого человека.

Я тоже оглянулась и увидела Асара Эппеля. Он стоял с тарелкой и рюмкой.

— Ой, Мариночка! — сказал он. — А я ем селедку с луком, запиваю водкой… Все не для поцелуя!

* * *

«Я сидел с Михаилом Аркадьевичем Светловым в Дубовом зале ЦДЛ, — рассказывал Яков Аким.

— Михаил Аркадьевич, — говорю, — это мой близкий друг Женя Монин.

— Вы художник? — спрашивает Светлов.

— Да, в некотором роде… — отвечает Женя.

— Тогда нарисуйте мне десять рублей.

Женя смутился.

— Ну, хотя бы пять…»

* * *

Светлову не дали разрешения поехать во Францию.

— Ладно, ничего, — сказал он, — зато я купил себе ботинки.

Яша наклонился под стол, посмотрел.

— Михаил Аркадьевич, — говорит, — наверное, в них очень удобно ходить.

— Мальчик мой, — он ответил, — а если бы вы знали, как в них удобно спать!

* * *

«Маруся! — пишет мне Дина. — Завтра мы уезжаем на Мертвое море, дивная путевочка на 5 дней, в роскошном отеле, за одно название которого можно душу отдать: „Нирвана“. В цену включено все: 5-разовое питание, горячительные напитки, бар до потери человеческого облика, бассейн, сауна… Вчера разговаривала с организатором этой поездки, Фимой, из города Кривой Рог. Здесь он Хаим. Интонацию, к сожалению, я передать тебе не могу.

— Я вам добуду бумагу на сероводород!

— А что это значит, Фима?

— Как?! Вы не знаете сероводород?! Вы садитесь в ванну, и по вам ползают пузырьки, что это одно удовольствие. Я добуду вам бумагу, включая в цену! Я избранным людям всегда даю сероводород!..»

* * *

На ярмарке «Non / fiction» выступала в паре с норвежским писателем и путешественником Эспедалем. Публика поинтересовалась нашим семейным положением.

Я говорю:

— У меня есть муж и сын.

— А у меня есть дочь и муж, — ответил Эспедаль.

Нас обоих спросили — на какие шиши вы путешествуете?

Я сказала:

— Или командировки, или накапливаю…

— А я останавливаюсь в гостинице под чужим именем на три дня, — ответил Эспедаль, — переночую и уезжаю!..

* * *

Моя сестра Алла, посмотрев нашу беседу с Андреем Максимовым в передаче «Ночной полет», сделала мне замечание:

— Что ты, как советская школьница — спрашивают твоегомнения, а ты все цитируешь какого-то философа, никому неизвестного на «Ф»!..

— Франциска Ассизского…

— Да! — говорит. — А кто его сейчас знает? Сказала бы: «Я считаю» — и вырази эту же мысль…

* * *

Я сочинила афоризм — единственный в своей жизни:

«Она была готова дать каждому, так она любила людей!»

Послала его Седову.

Он ответил:

«Некоторые горе-писатели думают, что сочинить афоризм легко. Все равно, что повестушку или романчик накатать. Им невдомек, что в Настоящем Афоризме не должно быть ни одного лишнего слова и даже звука! Они привыкли заполнять пространство. В афоризме же главное — пустота!!!

„Она была готова дать каждому — так любила людей!“

Почувствуйте, как говорится, разницу!»

* * *

С маленьким Сережей приехали к Лёне в Дом творчества художников «Дзинтари». Мы радуемся, а он сидит мрачный. Сережка был удивлен.

— А если бы к тебе приехали жена с сыном, ты бы обрадовался? — спросил Леня прямо.

— Я бы залез в аквариум и превратился в рыбку, — серьезно ответил Сергей.

* * *

В Дзинтари, в керамичке, где обжигали скульптуры в печах, работала прекрасная латышка Инара. Она обожгла наши глиняные фигурки, и Леня подарил ей книгу своих карикатур с подписью:

«Пламенной Инаре от обожженного Тишкова!»

* * *

Скульптор Роберт Посядо из пятидесяти килограммов шамота слепил Венеру Милосскую.

Потом я слышала, как он сообщает кому-то, что Леня Тишков и Гриша Берштейн тащили ее по вокзалу за ноги и за руки… которых у нее нет.

* * *

Туркменский скульптор Туркман предложил мне позировать ему.

— Я хочу слепить ваш бюст, — сказал он.

И поспешно добавил:

— Бюст — это значит голова.

* * *

Моя одноклассница Нина Милитосян рассказывала, как ее родственник Радик навещал режиссера Параджанова в больнице, приносил ему карамельки. А когда Радик уходил, тот пригоршнями эти карамельки загребал из пакета и разбрасывал в коридоре, как сеятель.

* * *

Иногда мы с Сережкой прибегали на Ваганьково, и пока я возделывала райский сад нашим светоносным предкам, он жевал бутерброды и решал задачки по математике на лавочке. Осень, листья кружатся, тишина!..

— Я первый школьник, — говорил Сергей, — который делает уроки на кладбище…

* * *

Леня Тишков — Нине про директора Питерского Первого хосписа Андрея Владимировича Гнездилова:

— Его прозвали Харон.

— А кто это — Харон? — спрашивает Нина.

— Харон — это… — с готовностью начинает объяснять Леня.

* * *

«Кабаре Петрушевской» в Красноярске. Людмила Стефановна вышла на сцену в умопомрачительной шляпе собственного изготовления, в перчатках по локоть. Леня, впечатленный, сказал:

— Вот Петрушевская — она эпатирует публику, только поражает, а не стремится быть красавицей в твоем мелком понимании…

Посреди своего концерта она сказала:

— Все, кто хочет уйти, — уходите.

Половина встали и ушли.

* * *

В красноярском зоопарке в клетке сидит большой черный ворон. Табличка гласит, что его охраняет и спонсирует бюро ритуальных услуг.

* * *

Во время телевизионной съемки на книжной ярмарке «Non / fiction» меня попросили порассуждать о том о сем с Диной Рубиной.

— Как я мечтаю, — говорю я ей, — чтобы сняли документальный фильм о приключениях твоей жизни!..

— О приключениях? — в ужасе переспросила Дина, только что выступившая перед сотнями людей и раздавшая тысячу автографов. — Все приключения моей жизни связаны с тобой! Как с тобой свяжешься, так обязательно какие-то приключения!..

* * *

Одна женщина услышала Седова по радио, позвонила в редакцию и умоляла дать его телефон.

— Вы не подумайте, что раз я в него влюбилась, то буду его преследовать, — объясняла она. — Я замужем. Но у меня муж такой скучный!..

* * *

В развлекательном центре «Атриум» нам с Седовым поручили сочинить книжку про местного сказочного героя по имени Атрик. Мы сдали рукопись. Я стояла с рюкзаками, а Седов пошел в туалет. Выскакивает — изумленный:

— Там все на фотоэлементах! Я только вошел — заиграла музыка — нью-эйдж, расстегнул штаны — ударили барабаны, а когда стал ссать — зажурчали ручьи и запели птицы. Ты пойди, пойди, сама убедишься…

* * *

Однажды меня и Сережу Седова как детских писателей пригласили в школу на педсовет и давай представлять учителей.

— Неважно, мы все равно никого не запомним, — ласково остановил Седов директора школы.

* * *

Леня и Седов собрались в Челябинск — играть спектакль по пьесе Тишкова «Водолазы». Я Леню предупреждаю:

— Единственное, что я могу гарантировать, — что он не запьет. Во всем остальном с ним нужно адское терпение. Он может закручиниться, остановить спектакль посредине и начать сначала, если ему вдруг покажется, что у него не катит, он может заявить что искусство — это говно, он даже может сказать, что Бог умер…

Леня — испуганно:

— Какой Бог?

* * *

Нам позвонили в дверь. Леня открывает — стоят две женщины и спрашивают:

— Вы хотите узнать Истину?

— Спасибо, — ответил Леня, — предположительно я ее уже знаю.

— Не говорить же, — он мне объяснял потом, — я не знаю Истину и знать не хочу!..

* * *

Семидесятипятилетний юбилей Якова Акима предполагали с большим размахом отпраздновать в ЦДЛ. Все уже было организовано, раздобыты средства на угощение, я собралась вести вечер, обсуждалась программа, кандидатуры ораторов и приглашенных. Короче, Якову Лазаревичу сообщили, что будет восемьдесят человек.

Он ночь не спал, а утром позвонил в секретариат СП и твердо отказался.

— Как сказал Махатма Ганди, — он мне объяснил, — надо разгружать свою жизнь. Что я и сделал.

* * *

— Получил две телеграммы из Молдавии от поэта Григоре Виеру. В один и тот же день, — сказал Яша. — Одну: «Любим и ценим и любим». А вторую Григ подредактировал и улучшил: «Любим и ценим, ценим и любим». Видимо, он забыл, что уже отправил…

* * *

Сам Яков когда-то послал в Ялту телеграмму Ковалю:

«Юра в дни магнитных бурь

бровь не хмурь все это дурь».

* * *

В Дубовом зале ЦДЛ — Яков Аким, Юрий Коваль, Алексей Леонтьев, сценарист, и я тоже случайно затесалась в эту компанию.

Коваль говорит:

— Вот бы снять такой фильм «Дубовый зал». Сколько здесь побывало сногсшибательных людей. Взять хотя бы наш стол — сделать фильм про наши судьбы. Яшу сыграл бы Яша, Алешу — Алеша, меня — я сыграю сам, а на роль Маринки мы пригласим какую-нибудь польскую актрису!..

* * *

Седов:

— Да я за здоровье — жизнь могу отдать!..

* * *

Письмо Юли Говоровой весной из Михайловского:

«Пошли гуси, Марин, пошли гуси, вагоны, поезда гусей!..»

* * *

«Еду на лошади, — пишет Юлька в свой день рождения. — Погуляла с волком. 36 лет».

* * *

Встретила в метро Шишкина Олега, он шел на ТВ-3 рассказывать об Апокалипсисе:

— Главную мысль я вычитал у Ежи Леца, — сказал Олег. — «От Апокалипсиса не надо ждать слишком много…»

* * *

В скверике перед столовой в «Малеевке» мужик наряжает огромную живую ель.

— Как это он нарядил так высоко? — я спрашиваю.

— Да он за пол-литра достанет до звезды! — ответил мне Леня Бахнов.

* * *

В декабре 1989 года Сергей Бархин пригласил нас в Музыкальный театр Станиславского и Немировича-Данченко на премьеру оперы «Борис Годунов», где работал художником. И хотя на сцене бушевало лиловое с золотым и царило неописуемое великолепие, я не могла оторвать глаз от хрупкого человека в бельэтаже, во всем черном. Он был коротко острижен, в круглых очках, которые то снимал, то надевал и, приглядываясь к творящемуся на сцене, опасно свешивался с бортика, а в какой-то момент вдруг яростно сорвал с себя очки и весь обратился в слух.

После спектакля — в своем черном пальто с чемоданчиком — вместе с нами он прошел за кулисы к Сереже.

— Костя, Костя, заходи, — сказал ему Бархин. — Это мой друг детства, Костя. Мы жили в одном дворе. Мне было пять лет, а ему восемь. Он хотел играть с нами, а его заставляла мачеха играть на гобое. Сквозь мутное стекло дрожащими руками он показывал нам дудочку. Я ее хорошо помню и могу нарисовать.

— А помнишь, — спрашивает Костя, — помнишь, как мы врезались и ты сделал мне «восьмерку» на велосипеде, на переднем колесе!

— Да, — вздохнул Сергей Михайлович, — и, наверное, нарочно…

* * *

— Костя тут ошивался, в театре, — сказал Бархин, — вдруг увидел меня, узнал, кинулся мне на шею. Это была встреча Максим Максимыча и Печорина. Он так тут прижился, а мы все, прижившись, обнаглеваем. Сидит на опере, Колобов дирижирует, а Костя на первом ряду, у него за спиной — нога на ногу — и вдруг тихонько начал подсвистывать. Колобов, не оборачиваясь: «Ко-стя!»

* * *

— А тут из Оптиной пустыни приехали покупать у театра колокол, — рассказывает Бархин. — Этот колокол из разрушенного Спасо-Преображенского храма. Два человека, которые за ним приехали, сильно пили. Но были очень хорошие, как всякие люди, склонные к вере. Стали думать — за сколько его продавать. Я говорю: «Зачем будет театр продавать церкви колокол?» «Ну, частично…» «Не позорьтесь! — говорю я. — Частично вы возьмете сто рублей за вещь, которая не имеет цены». Колокол — с комнату вот эту! И я предложил поставить условие, что мы им отдадим колокол, если в придачу они возьмут к себе Костю на должность негласного хранителя колокола. Костя прописан в Туле.

— Не в самой! — добавил Костя.

— Но он почему-то все здесь, а не в Оптиной пустыни. Ты будешь хранителем колокола?

— Буду, — сказал Костя.

— А что же ты еще здесь?

Костя глядит на Сережу Бархина с обожанием, держа в руке свой фанерный чемоданчик, и все, что есть у него, лежит в этом чемоданчике, в том числе туманный от времени полиэтиленовый пакет с какими-то вырезками из газет.

— А ты выскочил? Выскочил в членкоры? — вдруг спрашивает Костя с горящими глазами и выуживает из пакета газетную вырезку, в которой сообщалось о том, что Сергей Бархин выдвинут в члены-корреспонденты Академии Художеств. — Ну? Что??? Качать адмирала?!!

Сережа только рукой махнул.

* * *

«Помните, писала вам про настойку на спирту из сирени для суставов, которую посоветовала Але сделать Тася из Щавелей? Аля сделала, и я ее сейчас растирала, — пишет Юля Говорова. — Пол-литровая банка со спиртом, в ней грозди белой сирени. Стала растирать и чувствую, что действительно цветущей сиренью пахнет. Чистый запах белой сирени! Выхожу вечером от Али, луна, снег, руки пахнут сиренью…»

* * *

На вернисаже в журнале «Знамя» с поэтом Геннадием Калашниковым заговорили о том, что делать, если на тебя надвигается человек с распахнутыми объятиями: «Старик, сколько лет, сколько зим!». А ты — убей, не помнишь, кто это такой.

— Я, например, всегда отвечаю тем же, — говорю.

— Надо мне у тебя учиться, — сказал Гена. — А то я мнусь и сразу выдаю себя с головой.

Тут к нам подходит женщина:

— Гена! Вы? Как я рада вас видеть!

А тот — глядит, конечно, приветливо, но никаких сомнений, что ее знать не знает.

Она:

— Как? Вы меня забыли? Мы с вами два раза в неделю плаваем в бассейне!!!

— Ой! — воскликнул Калашников. — Простите! Не сразу вас узнал… без ласт и без маски.

* * *

Иду на пересадку в метро, а мне навстречу в сомнамбулическом состоянии движется женщина, читая на ходу роман «Гений безответной любви». В голове промелькнуло два варианта. Первый: встать столбом, а когда моя читательница наткнется на меня и поднимет глаза, спросить: «Ну как? Интересно?! Это я написала!..»

А второй — отвалить в сторонку и не приставать.

Второй вариант восторжествовал.

* * *

Решили собрать в одной книге три моих романа. Стали думать, как назвать. «Три романа» — было у Кафки. Леня долго думал и придумал: «Тройня». В конце концов родилось многозначительное, с намеком на гламур, — «Мои романы».

Правильно Сережка в детстве говорил: «К твоим вещам нужны такие названия, которые никакого отношения не имеют к их содержанию».

* * *

Важно рассказываю Тишкову, что была в журнале «Знамя» и Чупринин Сергей Иванович сказал, что включает меня в энциклопедию «Сто лучших писателей России».

— Хорошо, что не в «Тысячу»! — с облегчением вздохнул Леня.

* * *

— Человек на 99 процентов состоит из воды, — сообщила я Лёне.

— Хорошо — не на сто, а то были бы проблемы…

* * *

Наш Сережка полетел в Лондон. Ни звонков, ни sms. Хотя пора бы. Мы позвонили в справочную, узнали телефон — за шестьдесят рублей. Дозвонились в Шереметьево, а нам отвечают:

— У нас пока нет никаких сведений, не видно самолета — значит, улетел. А сел он в Лондоне или нет — не знаем порою до тех пор, пока он не прилетит к нам обратно в пять часов утра. А как узнать? Никак.

* * *

Неожиданно к маргиналу Лёне Тишкову обратился незнакомый интеллигентный человек — Алексей Яблоков, главный редактор популярного журнала «Men’s Health», и попросил его за хороший гонорар повести рубрику «фантастические миры, связанные с медициной».

Леня засучил рукава, и вскоре вышел номер с его рисунками. На обложке журнала красовалась фотография накачанного мужика с голой грудью, а под ней крупным шрифтом:

«Как уложить в постель пятерых за одну ночь?»

— В кои-то веки пригласили в глянцевый журнал, — сказал наш сын Сергей, — и такая пошлость на обложке.

— Иди, кашу ешь! — браво крикнул Леня с кухни, помешивая геркулес. — А то и одну не сможешь уложить!..

* * *

Поэт Геннадий Русаков подарил нам книгу стихов, а мы ему в ответ — «Мусорную корзину для Алмазной сутры».

— Да-да, — говорит Гена, — вижу, что это Леня Тишков нарисовал, вон его птичка фирменная — …Гаруда.

* * *

В Челюскинской, в Доме творчества, Евгений Монин увидел: кто-то из художников разорвал свой автопортрет и бросил в урну. Евгений Григорьевич не поленился, достал клочки бумаги, склеил и на прощальном вечере — с песней «Вам возвращая ваш портрет» — вручил его автору.

* * *

— Как появился «Недопесок»? — вспоминал Юрий Коваль. — Я был на звероферме в Нижегородской губернии. Все: «Дайте, дайте Ковалю песца!» Мне дали в руки одного по имени Маркиз. Он корябался, вырывался и юркнул в дверь. И — поперло. Само. Только чуть-чуть базировался…

* * *

Валерий Воскобойников рассказывал, как директор издательства «Детская литература» пытался притормозить «Недопеска Наполеона Третьего»:

— Больно вольнолюбивый у вас герой, — недовольно говорил директор, — и все какие-то намеки, намеки…

— Да я и сам такой, — сказал Коваль, — какие ж тут намеки?..

— А почему же вы не едете в Израиль?

— Да потому что я не еврей.

— Как так?

— А вот так.

— …Ну, в общем, из-за нехватки бумаги, — вздохнул директор, — мы вас переносим на март будущего года.

* * *

Большого труда стоило Якову Акиму и редактору Леокадии Либет прокладывать путь книгам Юрия Коваля. И это в детской литературе! Взрослая его и вовсе не жаловала. В журнале «Новый мир» говорили:

— Ваша проза — жесткий рентген. Жесткий, жесткий рентген!.. Но печатать пока не будем.

* * *

Художник и писатель Сергеев Леонид Анатольевич — ему уж было за пятьдесят — сидит так задумчиво и говорит:

— Знаешь, Марин, я тут открыл одну вещь: чем дальше, тем светлее.

Наверное, и Коваль любил его за это уникальное и таинственное мироощущение.

* * *

Звонит Леня Сергеев:

— Это мой тезка подходил к телефону? Какой у него с утра голос… настоявшийся.

* * *

Коваль говорил:

— У меня с утра голос небритый.

* * *

— Утром, — Люся отмечала, — я какая-то… нерентабельная…

* * *

Еще она говорила:

— Так его же развеяли… пух…

И:

— Она эвакуировалась в Израиль…

* * *

— О каждом человеке, — учил меня Леня Сергеев, — можно рассказать хотя бы одну удивительную историю. Вот моя тетка — водитель трамвая — всю жизнь провела, мотаясь по Крымской набережной туда и обратно. Нигде не была. Я все хотел ее с матерью на Юг отправить и не успел. Она так смерти боялась! Идет спать — на ночь красится, пудрится. Я говорю: что ты на ночь-то пудришься? А она отвечает: вдруг ночью помру, хоть красивой буду, а то станете хоронить какую-то образину.

* * *

— А как у Леньки Сергеева невеста была японка — знаешь? — спрашивает писатель Марк Тарловский. — Появилась у Леньки невеста — настоящая японка.

— Ну да?

— Точно, — подтвердил Сергеев. — Влюбилась в меня — ужасно. Мать у меня как раз умерла, я остался один. И меня к ней давай все сватать, дескать, отец у нее миллионер, тебя, Лень, печатать будут на японском языке. Она ко мне пришла — у меня собаки, книги, картины, квартира хорошая, она жила в общежитии, — сразу у нее появились на меня виды. Ей Россия очень нравилась, есть такие чудаки. Раз как-то мы с Тарловским поехали к ней в гости, взяли выпить, она нам — орешков солененьких. Кругом иностранки вились, она их всех выпроводила. Я говорю: ты Марку-то оставь подружку, чтобы компания была. Нет, всех отправила.

— Ну, сидим, разговора не получается, она по-русски еще не очень, — говорит Марк, — мы с Ленькой выпили одну бутылку, другую, нагрузились, она такая сумрачная стала, забралась с ногами на кровать. Сидит, молчит. Потом взяла свою тетрадь — она туда записывала русский сленг. Поплевала на палец, полистала, нашла чего-то и читает: «Ты своего друга, — полистала, — жлоба, — полистала, — уводи отсюда».

— Я: «Что??? — воскликнул Сергеев. — Тогда кто я?» «Ты? — Она полистала. — Козел!» «Что??!» «Ой, нет, — она полистала, — баран!» «Ах так? — я вскричал, — ну, тогда мы отсюда уходим, и ноги нашей тут не будет!» Потом к нам в буфет ЦДЛ явилась целая делегация японцев. Один говорит: «Она просит прощенья, чего-то не то нашла в тетради!..» А та стоит в сторонке, плачет. Оказывается, у нее отец алкоголик. Она ничего этого на дух не переносит. Ну, что было делать с ней? — вздохнул Леонид Анатольевич. — Жениться?..

* * *

— Ты, Марина, меня почему-то сторонишься, — обиженно сказал поэт Виктор Лунин. — Кто? Я? Опасный мужчина?.. А я всегда считал себя носатиком. И все две женщины, что у меня были в жизни, я на них обеих, фактически, был женат…

* * *

Художник Миша Погарский:

— Вы? Летали на аэростате с Иваном Шагиным? Это же старейший русский воздухоплаватель! Нет, ну надо же, Леня Тишков — молодой человек, а его жена — ветеран советского воздухоплавания!

* * *

Звонит Яков Аким, зовет на похороны своего друга, литературоведа Владимира Павловича Александрова.

— Я вчера там был, — сказал Яша, — лицо у Володи не изменилось совершенно. Как будто бы задремал. Ты, наверное, не любишь на похороны ходить…

— Ну почему? — ответила я. — Люблю…

* * *

В эти грустные дни кто-то позвонил Лидии Александровой и спросил:

— А Володя близко?

— Нет, — ответила Лидия Ивановна, — он очень далеко…

* * *

В каминном зале на ужине в честь премьеры фильма Отара Иоселиани «In vinо veritas» к Якову Лазаревичу, в прошлом завсегдатаю ЦДЛ, подняв бокал, обращается директор ресторана Алешечкин Гена.

— Вам, старым писателям, — провозгласил он, — нужно больше ходить в ресторан. Вы куда-то все подевались, а молодежь не умеет общаться. Учить надо молодежь, как на все реагировать. Будьте живы!!!

* * *

— Если бы ты знала, — сказал мне Яков Аким, — пока я тебя ждал в фойе, сколько рук я перепожимал и скольким людям пришлось мне сказать, что я их помню!..

* * *

Леокадия Либет, редактор издательства «Детская литература»:

— Молодых у нас сейчас очень много: и старых молодых, и новых!

* * *

У Леокадии Яковлевны был удачный неологизм: «непьющиеся».

* * *

— Почему камень падает на землю? — спросила я маленького Сережку, вычитав только что этот вопрос у Шопенгауэра.

— А как отвечать?

— Можешь научно, можешь философски или поэтически.

— Камень падает, потому что ему этого хочется.

Я открыла книжку и прочитала ему ответ Шопенгауэра:

— «Он хочет этого».

Мы помолчали.

— …Ну, теперь вы меня будете уважать еще больше, — важно сказал Сергей.

* * *

В клубе собаководства на смотре сеттеров нашему Лакки дали пятое место.

Леня спрашивает:

— Как так? Я не понимаю: в чем дело?

— У него грудь неразвитая.

— У нас у всей семьи такая грудь, — говорит им Леня. — Видели бы вы мою жену…

* * *

— Я поняла, как можно проводить Лакки в метро, — сказала Люся. — Надо надеть черные очки, взять палочку…

— …И ружье, — добавил Леня. — Будет картина: «Слепец идет на охоту».

* * *

Евгений Монин:

— Как-то в Крыму захожу к себе в домик, который я снимал, вдруг вижу на стене существо размером с огурец, поросшее шерстью. В дверь задувал ветер, и шерсть шевелилась на нем. Некоторое время мы глядели друг на друга, потом ему надоело, и оно упало, как кафедральный собор. Я закрыл дверь и пошел ночевать к друзьям. Потом мне встретилась хозяйка и спросила, куда вы подевались? Я ответил, что я у друзей, но это никак не скажется на оплате. И рассказал ей об этом звере. На что она воскликнула: «Так ведь это мохнатка! Она и мухи не обидит!..»

* * *

— Однажды такая тысяченожка, — вспоминал Женя, — попала ко мне в коробочку с кисточками и там перезимовала. Она была жива, но кисточки обглоданы.

— И ты ее выпустил?

— Выпустил. Она и так натерпелась, бедная! Представляешь, всю зиму питаться кисточками?..

* * *

Яша мне рассказывал, как он однажды постриг Беллу Ахмадулину.

— У Беллы — как у породистого пса — челка ниже носа. Я завел ее в ванную, накинул полотенце и аккуратно постриг.

* * *

Женя Монин и я — в гостях у Акима.

На кухонном столе в вазе — отцветающие хризантемы.

— Увядшие хризантемы, а как прекрасны! — говорю я.

— Наш случай, — говорит Яша.

* * *

— Вот обсуждаем, какая у тебя будет пенсия, — сказал папа. — И проживешь ли ты на нее со своими запросами?

— Если не проживу, то возьму котомку и пойду по Руси.

— Ну-ну-ну, — покачал головой Лев. — К чему такой экстрим? Ты всегда сможешь обратиться к своему… отцу.

* * *

— Я посадил макропода к петуху, — жаловался наш Сережа, — а тот стал такой Тристан-отшельник, набросился на макропода — сразу началась крутая разборка. И хотя там находился сачок, а они все испытывают благоговейный трепет перед сачком — петух ни на что не посмотрел, и если бы я макропода скорей не забрал обратно, он просто бы его загрыз!

— Девочку ему надо, твоему петуху, — сказала я, умудренная жизнью.

— Он сам девушка, — ответил Сергей.

* * *

С утра хотела прокатиться на лыжах, да сильный ветер в окне раскачивал березу: как бы не простудиться. Я долго высматривала в окно какой-нибудь зажигательный пример. Наконец из подъезда вышел человек с лыжами и зашагал пружинящей спортивной походкой. О! — я подумала. Тут он остановился у помойки, открыл крышку, аккуратно положил туда лыжи, закрыл и вернулся домой.

* * *

— Шли мы как-то с Дауром Зантарией в редакцию «Дружбы народов»: в журнале готовился к публикации его роман «Кремневый скол», — рассказывает Леня Бахнов. — Заворачиваем с Тверской на улицу Герцена. Я — коренной москвич. И Даур — яркое лицо кавказской национальности, ни кола, ни двора, ни определенного места работы, ни московской прописки. Вдруг нас останавливает милиция.

— Ваши документы? — обращается милиционер… ко мне.

— Он со мной, — говорит Даур.

И мы спокойно пошли дальше.

* * *

Даур не одобрял собратьев по перу, погруженных в русскую национальную идею, львиную долю своей жизни проводивших в буфете ЦДЛ. Ему казалось, что антисемитизм подрывает их здоровье.

— Взялись бы соревноваться: кто лучше пишет, кто больше издается! — говорил он. — Затеяли бы борьбу за сферы влияния, если им кажется, что самое лучшее захватили евреи! Они же в отместку просто напиваются и разлагаются. Вот, например, в Сухуме — там не национальность ставится во главу угла, а только «сухумский» ты или «не сухумский». «Сухумский» — это человек, который где-то побывал и там проявил себя. Он может быть знаменитостью, небожителем или горьким пьяницей, великим деятелем или отшельником, отринувшим земные дела, но к ним — одинаковое отношение.

* * *

Однажды в буфете ЦДЛ к Дауру подошел пьяный литератор.

— И вы тоже писатель? — спросил он у Даура.

Даур только что получил в редакции журнал «Знамя», где был опубликован его эпохальный эпический роман «Золотое колесо». Он как раз держал его под мышкой.

— Да. Пишу, — ответил Даур.

— О чем же?

— О чем можно еще писать? — сказал Даур. — Она любит его, а он — не ее, а другую.

* * *

«Купаюсь вчера, Марин, — пишет Юля Говорова, — закат и небо, смотрю из реки на небо, вечером никого, вода теплая, но бьют родники, прохлада, и слышу разговор (по глади реки ведь разносится все быстро):

— Возвращаюсь вчера из Пскова вечером, вспоминаю — продуктов-то в доме нет, вроде бы был кефир, дай, думаю, сделаю окрошку. Огурцы нужны, их нет. Иду себе по дороге, по Рысцовской. Смотрю — огурец на дороге, я взяла, потом еще один огурец, „спасибо, Господи!“, еще огурец, потом еще и каждый раз говорю „спасибо, Боже!“. Один огурец нашла раздавленный, кто-то проехал на велосипеде. На пятом, хорошем же, огурце уже говорю: „Достаточно!“ Такая вот вечером была окрошка.

Желаю, Марин, вам такой же щедрости и именно в нужную минуту!»

* * *

Галерист Миша Крокин послал Лёне, улетающему в Милан, напутственную sms-ку.

Леня из Шереметьева ответил стихотворением:

«В Ломбардию — с луной под мышкой,

С женой Мариной — коротышкой».

* * *

Идет человек, гуляет с собакой. Слышу, он ей говорит увещевательно:

— Ну, вот, прогулялись немного. И все у нас с тобой будет хорошо, правильно?..

Они прошли мимо, и я не услышала, что она ему ответила.

* * *

Когда Леня в Париже снимал свою Луну, с ним всюду ездила съемочная группа: фотограф Тим Парщиков, продюсер Ольга Осина и водитель Айнер, энциклопедических знаний латыш, полиглот, воин иностранного легиона в Африке, воевавший в Афганистане, тонкий знаток Аюрведы и специалист по воскрешению из мертвых.

Съемки проходили глубокими ночами, под проливными дождями, потом похолодало, подул ветер ледяной и повалил снег, мы все простудились, и он отпаивал нас травяными сборами, в том числе незабываемым настоем трав для Согревания Сердца.

При этом время от времени у Айнера звонил телефон, и он кричал в свой мобильник на французском нерадивому арабу — поставщику наркотиков:

— Что ты за дурь притащил? Это дерьмо, а не дурь! Мой друг выкурил все за два дня, то, что мы с ним выкуривали за две недели, — и всего только три дня не подходил к телефону!!!

* * *

— Однажды в детстве я провалился в полынью, — рассказывал Айнер, — а неподалеку стоял человек, и его шок обуял. Я пытаюсь выбраться, лед обламывается. Я ему говорю: «Слушай, сделай что-нибудь, придумай, палку протяни, прохладно ведь…» А он стоит, окаменелый. В общем, когда я выбрался и пошел — он так и остался стоять. Он там и сейчас стоит, я уверен…

* * *

Тишков Леня попросил, чтобы на Эйфелевой башне, когда он там будет снимать Луну, никого не было, а то это нарушит все обаяние…

Ему обещали.

* * *

Ольга Осина — Лёне:

— Как вам Тим? Он ведь совсем юный, неопытный…

— Ну и хорошо, — отвечает Леня. — А то что бы мы с ним были два замшелых гриба…

* * *

На острове Ситэ промозглой ночью Тим Парщиков — Тишкову в плащике и шляпе:

— Так, встали, голову ко мне лицом, еще чуть правее, чуть-чуть, много, обратно, руку — вытянули пальцы, корпус подальше от мусорного бака, так, замерли, — снимаем дублик. Звезда в руке — выше, замерли, снимаем, дублик… Еще разок. Замерли. Ой, тень эта мне не нравится на лице — побежала, замерли. Ниже голову, еще ниже, много, замерли, снимаем. Что-то контрастно, смена объектива, салон меняем, диммер, диммерим, смотрим. Еще разок…

* * *

Ночь, ветер ледяной, безлюдная набережная. Держу Луну с обратной стороны, чтоб она не шлепнулась в Сену, пока починяют генератор, он постоянно барахлит, обнимаю ее и думаю:

«Кормилица ты наша!..»

* * *

— Да, летней ночью на Ситэ не поработаешь! — сказала Ольга. — Тут бы сидели рыбаки, сновали водяные крысы, здесь бы гуляли, ебались, вообще было бы некуда приткнуться…

* * *

— Но что это? — спросила Маша Заволокина, наша добровольная помощница, дочь Лёниного друга. — Мне показалось, что в реке блеснула огромная сияющая рыба!..

* * *

— А помните у Альбера Камю, — говорит Ольга, — Калигула все звал Луну: «La lune! La lune! Je vous aime…»

— Он не был шалуном, — отозвался Айнер. — У него была глубокая страсть к Луне.

* * *

Ночью снимаем, утром Тишков и Парщиков отсматривают снимки.

— Как говорит братва — выхлоп есть? — спрашивает Айнер.

* * *

Ольга Осина:

— Айнер, он бандит. Поэтому он такой вежливый, с юмором, приветливый…

* * *

В Челюскинской за столом Тишков познакомился с пожилым художником. Тот спрашивает:

— Как вас зовут?

— Леня.

Он:

— И меня — Леня.

— Леня! — окликнул его Тишков. — Я…

Тот окаменел.

— Ну, знаете, все-таки Леонид Яковлевич…

— А! Хорошо, — сказал Тишков. — А меня Леонид Александрович.

Несколько дней Леонид Яковлевич бродил угрюмый, ни с кем за столом не разговаривал. Потом приходит на обед и говорит:

— Я думал несколько дней и нашел компромиссный вариант: ЛЕОНИД!!!

* * *

Анна Генина рассказывала нам с Бородицкой, как холодной снежной зимой директор Поганкиных палат из Пскова привез их с итальянской слависткой в Псково-Печорскую лавру. К ним вышел настоятель отец Александр, благодушно вступил в беседу, вдруг опустил глаза, увидел, что обе женщины в брюках, и, не сходя с места, предал их анафеме.

— В аду будете гореть! — грозно сказал отец Александр.

— Аня, я правильно поняла, — в ужасе зашептала итальянка, — что он сказал…

— Да, он сказал, что мы будем в аду!.. — подтвердила Аня.

Бородицкая — мгновенно:

— И ты не ответила ему: «Там и встретимся!»?

* * *

Моя сестра Алла:

— Значит, вы летите в Рим и Венецию? Ну? Пусть земля вам будет пухом!.. Ой, то есть…

* * *

На один день мы с Леней оказались в Венеции. Вечером шли по узким переулкам и мосткам через каналы, глядели на дощатые островерхие ставни, глиняные горшки на подоконниках с цветущей лавандой и геранью, добрались до моста Риальто, и нам открылся дивный пейзаж. По каналу плыли гондолы с гондольерами разных видов и мастей. Петь они уже не пели, а просто ворочали веслом. Улочки запружены туристами. И все-таки мне захотелось прокатиться на гондоле с Леней в закатных сумерках.

— Еще не хватало! — сказал Тишков. — Взгляни на эти лица! Наверняка здесь матери говорят своим детям: «Учись, сынок, а то гондольером будешь!»

— А вон — в очках, седоватый, интеллигентного вида…

— Так это, наверное, русский физик! НИИ закрыли, он приехал в Венецию и стал гондольером.

* * *

Старый гондольер чуть не столкнулся с молодым — что-то прокричал ему.

— Наверное: «Куда гребешь, салага?» — решил Леня.

* * *

Забрели в закоулочек под мостком, а там стоят рядом два допитых стакана с трубочками и одна пара тапок — резиновые «вьетнамки».

— Они вместе пили, рассорились, — сказал Леня. — Она ушла, а он утопился.

* * *

Перед отъездом из Венеции в Милан Тишков заглянул в гостиницу к искусствоведу Виталию Пацюкову, куратору его итальянской выставки, тот уже ушел, и Леня оставил у портье для него картинку: Даблоид плывет на гондоле с веслом.

И подписал:

«Дорогому кураторе В Италию».

* * *

У Пацюкова Виталия в Риме приключилось какая-то незадача со штанами. Он спрашивает: нет ли у меня ниток и иголки.

— Так давайте я вам зашью? — предложила я.

— Ни в коем случае! — ответил Виталий. — А то однажды у меня сломалась ширинка. Я на Арбате, и вдруг такое приключилось. А у меня друг живет неподалеку, у него жена не работает — я к ней кинулся. Вот она пришивает мне новую молнию, а я сижу без брюк на кухне, мы с ней разговариваем. Вдруг — неожиданно — возвращается мой друг — и застает вышеописанную картину. И у него ужас на лице, неподдельный ужас…

* * *

Возле собора Санта-Маджоре во время праздничного шествия в честь святого Бенедиктина встретили сотрудников Государственного Центра современного искусства Сашу и Андрея. Они должны были привезти видеопроекторы для выставки «Артсаунд», и вот эти видеопроекторы у них украли по дороге, причем у Андрея — вместе с чемоданом. Теперь им ничего не оставалось, как разгуливать по вечернему Риму и славить святого Бенедиктина.

Андрей говорит:

— Я даже дверь не закрываю, когда ухожу. А чего мне прятать? У меня ничего нет.

* * *

В какой-то момент Андрею сказали, что чемодан нашли.

— Небось там все перерыли, — говорю.

— …все перемерили, — подхватил Леня, — и ничего не подошло. (Андрей высокий, корпулентный.) Сама подумай, — говорит Леня. — Вот украдут чемодан у Пацюкова. Какой-нибудь молодой худой араб. Или поджарый негр. Достанет вещи Виталия. Ну, кому они подойдут? Брюки широкие, пиджаки неимоверные…

— Почему? Как-то раз меня тоже обворовали, — сказал Виталий.

Где-то он купил себе модные брюки, то ли в Нью-Йорке, то ли в Мюнхене, упаковал, сдает багаж и видит, его чемодан весит 12 кг. А пишут: «11.500». Он очень удивился, ну, думает, ерунда, какое это имеет значение? В Москве чемодан открывает — все на месте, а новых брюк нет. В чем дело? А ему отвечают: «Ваш чемодан как весил, так и весит 11.500, ни грамма не убавилось!»

— Это была мафия, — догадался Виталий. — Они специально занижали вес, чтобы у них было алиби.

* * *

Сели в парке на лавочку, к нам подлетел сизарь и скромно встал поодаль на одной ноге.

— Дай ему чего-нибудь, — попросил Леня, — видишь, он увечный. Что-то там нафантазировал, вот люди, на скамейку, сейчас кушать будут и мне что-нибудь перепадет.

Я покрошила ему печенье, и в ту же секунду слетелось сонмище голубей со всего Рима, пикируют с неба и деревьев — прямо на нас, хлопают крылами, пух, перья, антисанитария!.. И этот — первый — клубится с ними, на двух ногах.

Мы кинулись бежать.

— Прохвост! — возмущался Леня. — Симулянт! Прикинулся инвалидом!!!

* * *

На выставку русских художников «Артсаунд» в Радиомобильном музее собралась небольшая толпа народа. Вино итальянское лилось рекой, прибыли именитые гости. Директор ГЦСИ Михаил Миндлин восторженно указал мне на человека в черном котелке и френче:

— Это Кошут! Мировая величина! Понимаете, для современного искусства Йозеф Кошут — все равно, что для эстрады — Мадонна!

Я бегу к Лёне:

— Кошут! Кошут!

А Леня:

— Ну и что?

Мы с Мишей Миндлиным были изумлены его просветленным взглядом на кумиров.

* * *

«А недавно, Марин, отдали нам шиншиллу, — пишет Юля Говорова из Михайловского. — Ну — крыса крысой. Серенькая, с большими ушами, толстенькая (то есть он толстый, это мальчик) и ножки худенькие и маленькие. Зовут Шушей. Он сейчас живет в туалете. Кто у нас только не жил в туалете! Там перезимовала и выросла косуля. Марик однажды чуть не умер, когда в унитазе увидел маскового неразлучника, оранжево-красной морфы, который туда случайно упал и ждал, кто же его достанет. В туалете ночевала и тоже выросла наша дикая свинья Чуня. Там ночевала вислобрюхая вьетнамская свинья Мазута, будущая жена кабанчика Уголька. И вот — Шуша. А в туалете стиральная машина. Мы заложили белье стирать и в самый-самый последний момент, когда вода уже стала, как в последних кадрах „Титаника“, захлестывать „иллюминатор“, показались отчаянные глаза Шуши, растопыренные и прижатые к стеклу уши и ладошки. Слава богу, все выключили, спасли. А то стал бы в начале подводником, а когда бы машинка завертелась, почувствовал себя Гагариным на старте!.. Теперь к его имени прибавилась фамилия: Шуша Гагарин…»

* * *

Еду в метро, читаю просветленного мастера — Муджи.

Рядом присаживается бабушка с баулами, сумкой на колесиках. Заглядывает ко мне в книгу.

— Ох, как я люблю философские книги! — она мне говорит. — Все в них описано — ясно, четко, кто мы есть и зачем, и какие у нас состояния. Без обиняков! Как фамилия автора, я куплю и почитаю? Муджи! О! Молодец! У меня есть старинная книга — от мамы осталась, 1902 год, Толстой, философские изречения, но они краткие, а тут вон как развернуто: где это можно купить? Я куплю. Еще у меня есть словарь Даля, откуда я узнала, что слово «юбилей» принес к нам Моисей. Оказывается, как человеку стукнет пятьдесят, все грехи с него снимаются, это от евреев пошло. В молодости у меня были две толстых черных косы, и меня кто за еврейку принимал, кто за татарку. Я спрашивала бабушку: есть у нас евреи в роду? Нет. Но обнаружился молдаванин. Был такой, говорит, она с ним встречалась в молдавском селе, генерал — эполеты, красавец, брунет. А евреи, бабуля говорила, не служат военными. Ну — удачи вам! Как вы сказали? Муджи? — Она подхватила сумки и побрела к выходу. — Обязательно купим и почитаем!..

* * *

— Я впервые попробовал пасху, — говорит Леня, — когда у нас с Димой Крымовым была выставка в Париже и нас пригласили в гости к одной старушке по фамилии Волконская… Тебе знакома такая фамилия?

* * *

Когда Леня работает — в любой точке земного шара, — он не спит, не ест, не ходит в туалет, не видит меня и не слышит, если его тихо дергать за рукав, напоминая о телесных нуждах, он головы не повернет…

И только еслисерьезно обратить на себя его внимание, тогда он бросит на тебя тревожно-озабоченный взор.

* * *

Зимой в Париже Леня заболел, под утро после ночной съемки заглянул в аптеку, хотел расплатиться картой, сказали, она не прошла, он заплатил монетой, но оказалось, что и с карты тоже сняли. Вернулся выяснить, в чем дело, — его послали.

Потом мы всей группой зашли подкрепиться в ресторан. Леня — под впечатлением от аптечных мошенников — спросил:

— Как будем расплачиваться?

— Я бы сделал так, как мы обычно делаем, — сказал Айнер. — Поели, одеваемся и уходим. А один отдает нам свою одежду и остается. Потом он выходит покурить…

* * *

— Мы не имеем права есть млекопитающих! — провозгласил Жан-Луи. — Мужчина выше женщины, женщина выше животного. Но это не значит, что мы можем поедать тех, кто нам не ровня.

* * *

Даур Зантария грустно шутил:

— Надо ввести такой военный закон: если ты кого-то убил — ты должен его съесть! Это будет логично и означать полное торжество над врагом!

* * *

— Нет, я не буду бутерброд, — говорит Айнер. — Сейчас у меня заложена левая ноздря. Есть надо, когда правая заложена. «Йога сварга» — «слушай Бога».

— И тебе это помогло достичь? — спрашивает Ольга.

— Помогло, да. Когда-то я лежал три дня в африканском болоте, и меня почти парализовало, а теперь все шевелится — пальцы, руки… Кое-чего достиг…

* * *

Ольга Осина:

— Когда я приехала в Париж, я была сказочно богата, друзья, веселье! У меня было столько денег — я могла взять и угостить всех белым вином. Я и сейчас могу так. Но мне не на что.

* * *

— Вы нервничаете? — спросила Ольга.

— А что, по мне видно? — ответил Леня вопросом на вопрос.

— А по мне видно, что я спокойна? — спросила я.

— А по мне видно, — спросила Ольга, — что я спокойна, но нервничаю?

* * *

— А это леса Фонтенбло. Тут лисы живут, море лис. И они бегают с утра до ночи здесь…

* * *

— Есть бытописатели, — говорил Даур, — я у них верю каждому слову. Даже под дулом пистолета не могут написать того, чего они не видели. Уж если он написал «из трубы вылетела ведьма на метле», значит, он действительно это видел, иначе бы не написал.

* * *

— Ты мой ангел-хранитель, остальные все эксперты, — говорил он. — Ты встретишься со мной завтра? А куда ты нахуй денешься, ты же должна мне отдать рукопись.

* * *

— Москва заполнена турками, — сообщал Даур, — только слышны слова: «денга», «базар», «шашлычная», «бастурма». Для русских осталось несколько слов — это «нравственность», «союз», «выборы», «квота» и «будущее». Больше ничего.

* * *

На Лейпцигской книжной ярмарке Петр Алешковский читает рассказ про деревню: тетя Нюра, корова Зорька, бревенчатая изба… Вдруг у него зазвонил мобильный телефон. Все даже растерялись. Алешковский помолчал, вытащил мобильник, стоит и смотрит на него: ни ответить не может — весь в образе, ни сбросить вызов и отключиться — Петр в оргкомитете ярмарки.

А Леня Тишков говорит:

— Наверное, тетя Нюра звонит, что Зорьку доить пора…

* * *

В Москве Даур поселился у Петра Алешковского. Отныне никто в его присутствии не мог даже намекнуть на то, что и у Пети могут быть недостатки, хотя бы в прозе.

— Тут один профессор Литературного института, — с сарказмом говорил Даур, — пытался критиковать Петю. Но только возвеличил его таким образом!!!

* * *

Свой эпохальный роман «Золотое колесо» Даур писал на компьютере Алешковского и всячески этот компьютер костерил:

— Он, как необъезженный жеребец, сжевал у меня полромана. Что надо было увековечить — стер, что было сокращено — оставил. Сам делает кое-какие вставки про то, какой хороший русский народ. Эротические сцены Петин компьютер стыдливо аннигилирует, заменяя лирическими пейзажами среднерусской полосы, и если нет каких-то слов в словаре Ожегова, которые я употребил, ему это как серпом по яйцам…

* * *

— Петя Алешковский родовитый и смиренный, — говорил Даур, — он из тех людей, которые во все времена несут в себе любовь к России. Недавно он приехал из деревни, привез подарки: жене — рога оленя, сыну — убитого глухаря… Вчера пили с Петей и Курицыным. Все время говорили о народе!..

* * *

На семинаре в Институте современных искусств читала студентам вслух поэтов Овсея Дриза, Даниила Хармса, Якова Акима, Романа Сефа, Генриха Сапгира, Юрия Кушака. Особенно Дриза, поскольку мы собрались пойти на вечер, посвященный его жизни и творчеству, куда нас провел Яков Аким.

В следующий раз я спрашиваю ребят:

— Кого мы с вами читали?

Они с трудом, коллективно, воспроизводят диковинные имена поэтов:

— …Дриз… Сеф… Хармс… Кушак… Аким…

— А кто нас провел на вечер Овсея Дриза?

Они — еще растеряннее:

— …Хармс?

* * *

Феликс Дектор, издатель:

— Я попросил Михаила Светлова написать предисловие к стихам Овсея Дриза. Михаил Аркадьевич сел и написал два абзаца, сказав: «С него хватит». Тогда я взял и продолжил. И пригрозил Светлову: «Не подпишете — не получите гонорар». И он подписал.

* * *

Писатель и переводчик Юрий Вронский:

— Можно я буду говорить — сидя? Я человек застенчивый и к тому же одноногий. Однажды я подарил Овсею Дризу палку можжевеловую с головой птицы…

* * *

Поэт Алена Басилова:

— Когда Овсей Дриз доживал свои последние дни на этой Земле, он предупредил: я вас рассмешу, не плачьте. В день похорон через все кладбище на тележке привезли его гроб к могиле, открываем — а это не Овсей, имевший, как известно, внешность пророка Мафусаила, а какой-то ужасный амбал с квадратным подбородком. Мы кинулись обратно, в морг, опять через все кладбище, и дальше — к провожатым этого усопшего. А те даже не заглянули в гроб, и нашего Овсея уже почти захоронили!.. Действительно, такой хохот потом стоял!..

* * *

— Шпиль собора из тумана приближался к нам гораздо быстрей, чем мы шли к нему, — заметил Гриша Кружков.

* * *

— Когда мы вернулись из Америки, — рассказывал брат папы дядя Валя, — у нас баба Мария тогда совсем еще не говорила по-русски. Мы подружились во дворе с сыном дворничихи, Васей. Он был страшным хулиганом и матерщинником, но мы многое имели от этой дружбы. И вдруг из окна: «Вальтер! Лион! На хаузе!..»

* * *

Баба Мария — внуку Андрею:

— Иди жру!

— Не жру! — поправлял он ее, — а жри! Надо говорить: иди жри!

— Не учи меня своим хулиган манер!..

* * *

— А свой холодильник американский, — рассказывала баба Мария, — мы продали Льву Кассилю…

* * *

Наш Сережа назвал сына Ильей.

— Это в честь Илии-пророка? — поинтересовался мой папа Лев.

— Нет, — ответил Сергей. — В честь Ильи Муромца. И вообще, скажите спасибо, что я его не назвал Добрыня…

* * *

В разгар ремонта ко мне приехал человек из деревни, Юра, с двумя взрослыми сыновьями — забрать, что не нужно из мебели. Хотела все отдать, такой он белобородый, благостный. Даже свой детский столик, который еще столяр Котов сделал, когда мы жили в Большом Гнездниковском переулке.

А Юра:

— Не надо, не отдавайте детский столик! Пусть он останется с вами. Как вы милы мне. Я обязательно должен вам сказать. Я негодяй буду, если не скажу — надо пить структурированную воду! По тридцать граммов на килограмм веса — церковную, из родника, фильтрованную — сырую! Три месяца — и никогда не будете болеть! Вы запомнили? Ну, как вы милы мне, дайте я вас обниму!..

Ушел, потом стучит. Я открываю дверь.

— Вы запомнили? Воду! Пить воду!!!

* * *

Наш сосед, видя, как мы бредем по снегу со старым сеттером Лакки:

— А что вы будете делать с Лакки, если он сейчас умрет?

Я — спокойно:

— Похороним на Новодевичьем кладбище.

* * *

Я связала ему носки и теплый жилет.

В них он гулял на улице свою последнюю, семнадцатую, зиму.

А когда пробил час, за ним явились два ангела — ветеринар и шофер.

Их звали Марина и Леня.

* * *

На своем очередном юбилее Яков Аким сказал:

— Я вспоминаю свои юбилеи начиная с десяти лет.

— А я сейчас подумал, — говорит Коваль, — и с ужасом понял, что я себя помню только начиная с сорока.

* * *

— Но не такой-то Коваль был и прекраснодушный, — вспоминает Сергеев Леня. — Знаешь, какой у него любимый анекдот? Он его рассказывал, когда к нам в буфете кто-нибудь хотел подсесть:

«Сидят Петька и Чапаев, пьют. К ним подходит политрук Фурманов:

— Вам третий не нужен?

— Ты будешь пятый, — отвечает Василий Иванович.

— Как так?

— Четверых уже послали!»

* * *

— Вот я не знаю — нормальная она или нет, наша консьержка? — удивляется папа. — Когда я иду мимо нее — она всегда говорит: «Если б вы знали, как я вас люблю. Можно я вас поцелую?» «Ну, валяйте!» — я отвечаю. Она обнимает меня и целует, целует!.. И все газеты с журналами мне отдает, принадлежащие другим людям: «Берите, берите, — бормочет, — вам нужнее!..»

* * *

— Сегодня до того день счастливый! — сказала Люся. — Даже все негодяи и подлецы были очень ко мне расположены.

* * *

Коля Шаров — орнитолог. Я написала о нем колонку в газете «Московская правда» и назвала ее «Птицы в городе». Случилось так, что Николаю пришлось забежать в общественный туалет.

— И представляешь? — он взволнованно говорил. — На гвозде болтается лишь один клок газеты с твоей статьей — про меня. Я просто не знал — на что решиться!..

* * *

Коля — профессиональный орнитолог и любитель-энтомолог. Многие годы он звал меня с собой в Юго-Восточную Азию. Причем в сезон муссонных дождей.

— Потому что в это время, — мечтательно говорил Шаров, — все гады повыползут!

* * *

Собрались в Таиланд: Коля, его жена Галя и я. Мы еще в очереди стоим на получение посадочного талона, а Шаров уже начал съемку — как его Галя будет входить в самолет. Вдруг Галю обгоняет певец Николай Басков — видимо, летит на гастроли в Бангкок, заметил, что идет съемка, и стал заслонять лицо ладонью.

Шаров ему:

— Да на кой вы мне сдались? Проходите быстрей, вы мне мою Галю загораживаете.

* * *

Шаров — еще в самолете нал Бангкоком:

— Ой, пошел уже запах Таиланда ни с чем не сравнимый!..

* * *

— Был бы я олигархом, — говорит Коля, — я б на три дня в Ханой смотался. Там настолько чудесно змей готовят в змеиной деревне — объедение!

* * *

В Лаосе на острове мы ехали по узенькой дорожке на велосипедах, Галя врезалась в киоск с чипсами и кока-колой, чуть не разнесла его вдребезги, еле удержалась, чтобы не свалиться с обрыва в Меконг.

— Эх, жаль, я не знал! — переживал Коля. — А то бы остановился и заснял этот момент!

* * *

— Идемте в другой храм, — звал нас Коля, — там еще лучше фаллосы — настоящие, а не стилизованные!

* * *

Галя считает мои расходы за истекший день:

— …потом мы поприветствовали Будду на 150 бат, потом я тебе 50 давала на пожертвование, потом мы на 100 бат Изумрудному Будде положили копейками…

* * *

Во Франкфурте художники Борис Алимов и Валерий Васильев спросили у Асара Эппеля:

— Слушай, Асар! Эта жена Лени Тишкова — что она хоть за писательница такая?

— Марина Москвина?! — воскликнул Асар. — Это потрясающая писательница!

— Как хорошо, — сказал потом Леня, — что они на Асара напали, а не на кого-нибудь другого. А то он бы им ответил…

* * *

Прозаик Н. — в отчаянии:

— Критики меня не жалуют, ты бы посмотрела на эти лица — пропитые, все прокуренные рожи. В ЦДЛ сидят, пиво пьют и злословят — вот и все критики. Ничего святого у них нет. В старых растянутых свитерах и коричневых брюках!..

* * *

— Ну, кто из вас евреи? — строго спросил Вячеслав Пьецух, приблизившись к нашей дружеской компании в буфете ЦДЛ.

* * *

Прихожу домой за полночь с вечеринки.

— И как на это прореагировал твой обманутый муж? — спрашивает папа.

На что мать моя Люся кричит из своей комнаты:

— Да наши обманутые мужья живут лучше, чем у других — не обманутые!..

* * *

— Прошу тебя, — говорила я Дауру Зантарии, — будь очень строг, читая мой роман, и где что не нравится — бери и переписывай заново!

* * *

— Я должен тебе сказать, Марина, но только без обид. — Даур сделал паузу. — Ты очень много тратишь времени и внимания на совершенно не заслуживающий этого предмет — человечество. Оно не оправдало себя.

* * *

Почему-то Юрию Ковалю никак не давали Государственную премию. Сколько раз выдвигали — и все напрасно. Детская секция Союза писателей не сдавалась и продолжала выдвижение. Знойным июлем собрались мы в конференц-зале и вновь стали восхвалять до небес достойнейшего Юрия Осича.

Сам он сидел во главе стола, будто принимал парад, а его друзья — Роман Сеф, Юрий Кушак, Сережа Иванов, Яков Лазаревич Аким, Юрий Норштейн и другие проходили перед ним, как кремлевский гарнизон.

— Какой великолепный Коваль, — сказала мне Дина Рубина. — Он похож на главаря рэкетиров. Так и кажется, что за окном ждет его серебристый «Мерседес».

— У меня на участке — гадюки, — рассказывал Леонид Сергеев. — Гости боятся ко мне ходить. А соседи кагор держат специально — вдруг с моего участка к ним приползет гадюка и укусит, а кагор — он нейтрализует яд. Однажды я увидел гадюку — взял и в лес отнес. «Вот и правильно, — одобрил Юрка, — а то, если б ты ее убил, все гадюки явились бы: и тебя покусали, и твоих собак!»

Я принесла ему в подарок небольшую кость мамонта, столь тщательно завернутую в салфетку, что Коваль подумал — это бутерброд с сыром. Кость мамонта он принял со словами:

— Спасибо, карман не оттянет, а вдруг пригодится?

Завершал праздник Юлий Ким:

— После всего перечисленного осталось добавить, — сказал старый друг выдвиженца, — что Юра — чудесный шахматист и прекрасный семьянин!

Смех Наташи Коваль заглушили бурные аплодисменты.

* * *

— Ты, Юр, не говоришь по-английски? — кто-то спросил у Коваля.

Он ответил:

— Я по-русски-то еле говорю…

* * *

Неожиданно Леонид Яхнин обнаружил, что «Самую легкую лодку в мире» Коваля несут из магазина для слепых. Он туда заглянул. Книга лежала на прилавке, и ее бойко разбирали. Возможно, это были слепые, он не знает.

— Я сразу кинулся звонить знакомым, чтобы шли покупать, а то всё слепые расхватают!

* * *

— Смысл трагических любовных посланий, — говорила Люся, — должен заключаться в том, что тебе и так очень хорошо, ты бесконечно счастлива и празднуешь жизнь, но если этот мудила вернется, то будет даже еще лучше, чем сейчас…

* * *

Люся — про кого-то:

— Он большой молодец, следит за своим здоровьем, бегает утром и вечером, много ссыт…

* * *

— Как вы можете с Леней жить в таком районе Орехово-Борисово, кто там живет вообще? — воскликнул художник Андрей Басанец.

— Мудрецы и отшельники!.. — отвечаю беззаботно.

— Там уголовники только живут.

— Ты никогда не был и не говори!..

* * *

— Мы с Леней редко видимся, — однажды заявил Басанец, — но если мне скажут: Тишков на Северном полюсе пропал, я сразу кинусь его искать с экспедицией…

Леня все вспоминал эти слова Андрея, когда нашу шхуну затерло во льдах у берегов Шпицбергена, — верил, что его Басанец спасет.

* * *

Галя-реаниматолог:

— Если б я все начала снова, я бы в роддом пошла работать, а не в реанимацию…

* * *

Я читаю Лёне:

«Как удивить женщину.

Чтобы сделать сексуальную жизнь похожей на фейерверк, достаточно иметь при себе необычного друга — EREX! Запомните, мужчины! Лучшая профилактика простатита и аденомы — это регулярные занятия сексом! С нашим EREXом это легко. Вы будете требовать от своего спутника десятки раз! И вам это будет под силу, если рядом с вами есть EREX!

Миллионы мужчин по всему миру используют самоклеящиеся аппликаторы и получают превосходные результаты, длительные и частые эрекции. Достаточно прикрепить 1 пластырь на 3 дня. Действует 72 часа».

Леня — в ужасе:

— Куда прикрепить?

* * *

Мой приятель, краснодеревщик Витька:

— Почему ты никогда не звонишь? Позвони мне и что-нибудь спроси, неважно что, ну, например: «Ты уже сдал посуду?»

* * *

Художник Володя Каневский:

— Я в деревне был — хотел до третьего сентября, а за мной никто не приехал. Тут заморозки ударили, а у меня ни теплых одежд, ничего, дом не приспособлен, уж я утеплялся, утеплялся, потом глюки начались. Там нет электричества, в семь часов как стемнеет, я спать ложусь, проснусь в два ночи и до утра прислушиваюсь. Чуть ветка треснет или звук какой — все чудятся шаги. Серебряную свадьбу один спраздновал. Ну ладно, думаю, заначу что-то к дню рожденья в декабре. Так месяц и прожил…

* * *

На ярмарку «Арт-Москва» пришел Умар Джибраилов, залюбовался Лёниной электрической Луной и спросил:

— Почем полумесяц?

* * *

— Не облизывай нож, — говорю, — а то злой будешь.

— Знаю! — сказал Тишков. — Потому и облизываю.

* * *

Кумиром Сергея Бархина был великий архитектор Ле Корбюзье. Свой удивительный поэтический образ — шляпа, плащ и очки в круглой темной оправе — он лепил с этого изысканного и артистичного француза.

Когда Ле Корбюзье утонул, зодчему было 77 лет, а Сереже — 28. В одной из газет проскочила крошечная статья, Бархин аккуратно вырезал ее и положил в паспорт.

— Ночью в сильном подпитии я возвращался домой, и меня остановил милиционер, — рассказывает Сергей Михайлович. — Забрал у меня паспорт, открыл и увидел заметку с маленькой фотографией Корбюзье — круглые очки, прическа, — внимательно меня оглядел и, заметив сходство, спросил: «Это что, ваш родственник?» «Да», — сказал я. «Сочувствую!» — милиционер отдал мне паспорт и отпустил.

* * *

— Так что, по-твоему, Пушкин и графоман какой-нибудь — это одно и то же? — спросил Бархин у Тишкова.

— Да, — сказал Леня.

— А слон и ворона?

— Смотря откуда глядеть. Если с точки зрения вороны — то нет, тогда слон очень большой. А если из космоса — то ни того, ни другого не видно.

— А как ты посмотришь из космоса? — спросил Бархин.

— Найду способ, — ответил Леня.

* * *

На избирательном участке — все кашляют, чихают, эпидемия гриппа, какие-то старухи сумасшедшие, старики…

Тетка в маске, член избиркома, обращается к девушке:

— Вы в первый раз?

— Да…

— Поздравляю! — Она поднялась, пожала девочке руку, после чего торжественно вытащила из-под стола и вручила ей книгу «Мой дед умер молодым».

* * *

Я говорю Якову Акиму:

— Мальчик у меня совсем большой. Взял деньги, ушел и вернулся с елкой.

— Спасибо, что не пропил, — отозвался Яша.

* * *

Писатель Владислав Отрошенко увидел у меня в туалете «Мокшадхарму» из своей библиотеки и вскричал:

— Марина! Это настоящий поступок дзэн-буддиста — читать такие книги в отхожем месте!

* * *

Свою книгу хокку Отрошенко послал японскому императору.

Повесть «Почему великий тамбурмажор ненавидел путешествия» — отправил королю Бутана.

Но ни от кого из них не получил ответа.

* * *

— Давай представим, — говорю я маленькому Сережке, — мы сидим у костра, ночь, кругом темнота, мы поем песни под гитару, а вокруг наши друзья…

— …которые все давно умерли?

* * *

В революционную пору преобразований над бурлящим собранием Союза писателей — вдруг полетела бабочка.

— Боюсь, что это траурница, — сказал Юрий Коваль.

— Может, все-таки шоколадница? — спрашиваю.

— Приглядимся!.. — сказал Коваль и достал из кармана свой красный монокуляр.

* * *

— Я не понимаю, — удивляется Резо Габриадзе, — как человек в моем возрасте может выходить на сцену и что-то там изображать?..

* * *

— Я не понимаю, — говорит Резо, — как человек в моем возрасте может ходить в брюках с лампасами?..

* * *

Как-то возвращаясь с гастролей, в аэропорту Шереметьево Резо Габриадзе увидел человека, которому явно была нужна помощь. Реваз Леванович подошел и предложил понести его чемодан. («Хотя я сам еле иду!» — заметил Резо.) Поддерживая друг друга, обмениваясь лекарствами, они подошли к автобусу.

— А вы, простите, кто? — спросил этот человек.

Резо представился.

— А я — Альфред Шнитке…

* * *

— Видела в Иудейской пустыне черного козла, — сказала Дина Рубина. — На голове его из рогов была сплетена корона. И когда он взглянул на меня — я тебе клянусь, это было на самом деле, — он ухмыльнулся.

* * *

У Дины познакомилась с Лидией Борисовной Либединской, человеком редкого ума, благородства и дружелюбия. Сама не придавая этому никакого значения, она говорила притчами и афоризмами, ее рассказы о поэте Светлове вошли в сокровищницу литературных анекдотов.

Однажды Светлов предложил ей забрать к себе его сверчка.

— Вы что, — ответила Лидия Борисовна, — у меня и так большая семья, пятеро детей…

— Но я тебе на этого сверчка буду платить такие алименты, — пообещал Светлов, — что ты на них прокормишь всю свою семью.

* * *

В Малеевке с авоськой, из которой торчали какие-то исписанные бумаги, по тропинке в лес решительно прошагал прозаик С. Мы с моим сеттером Лакки подкрались к нему поближе и увидели, как он развел костер и стал жечь рукопись. Прямо непонятно было — кидаться выхватывать ее из огня или не надо. Хорошо, я вспомнила: когда Жуковский заснул во время чтения трагедии Гоголя, и Гоголь бросил ее в камин, Василий Андреевич сказал: «И правильно сделал…» — и не стала.

* * *

— А дела какие? — говорит художник Володя Каневский. — Никто ничего не заказывает, ничего не покупает. Обещали 2 тысячи долларов — дали 200. Кто-то не хочет заплатить, кто-то не может. Один должен был мне большую сумму, все обещал отдать, а тут его инсульт хватил, он выжил, самочувствие хорошее, но память потерял. Вообще ничего не помнит. Ну, я не жалуюсь, все так и должно быть. Теряешь каждый день кого-нибудь, и сам уже на передовой. Озарений у меня, наверное, не будет, откровений — тоже, наверное. Я уже в жизни ничего такого не свершу. Я достиг своего потолка и теперь буду на этом уровне работать. Есть — мне есть что, а просто я теперь больше не плачу за квартиру…

* * *

«Марина-сан, — пишет мне письмо японская славистка, профессор филологии Яско Танака, — получили наш журнал „Костер“ с вашим рассказом? Совсем некогда переводить русскую литературу. Родители мешают жить и работать…»

* * *

«Ходили с Женей Мониным на выставку, — рассказывает художник Виктор Чижиков, — и Женя говорит, показывая на картину:

— Смотри, как рука опережает мысль. И тут тоже рука опережает мысль. И тут. А знаешь, что это такое?

Я отвечаю:

— Да не совсем.

— Еду как-то в метро, — говорит Женя. — Я стою, а передо мной сидит дядька и пристально смотрит мне в лицо. Я на него взглянул украдкой, незнакомый мужик, глядит и глядит. Тогда я уставился на него, не мигая. Мы долго таращились друг на друга. Он не отводит взгляд. Тогда я взял его кепку за козырек и надвинул ему на нос. Он поднял ее и спокойно сказал: „А вот это не метод“. Я вышел из вагона — и вдруг понял, что он победил. Вот что значит: когда рука опережает мысль».

* * *

Лидия Борисовна Либединская демонстративно пила сырую воду из-под крана.

— Я не понимаю, — она говорила, — чем вареные микробы отличаются от сырых.

* * *

Леня — после нашей вечерней прогулки от «Красногвардейской» к «Домодедовской» — после рыночных рядов и полупьяных прохожих с мутными взорами и невнятными речами:

— Боже мой! Как тут все примитивно! Единственный положительный момент — когда я стану покидать этот мир, мне тут ничего будет не жалко!

* * *

Литературный критик и прозаик Надя Павлова:

— У меня был знакомый, который через каждые два слова говорил «Следи за моей мыслью!» Я отвечала: «Слежу, слежу…»

* * *

Юрий Коваль, чью повесть «Промах господина Лошакова» проиллюстрировал Леня, надписал ему свою книгу:

«Леониду Тишкову, певцу человеческих органов, от человека, имеющего кое-что из воспеваемого!»

* * *

Экскурсовод в Шарм-эль-Шейхе зазывает на экскурсию в Иорданию:

— Там идешь подземными туннелями три километра, и, честно говоря, нет ни единого места не расписанного, и вдруг — свет откуда-то, вы поднимаете голову и видите гору сокровищ, по сравнению с которой каждый из вас, я извиняюсь, конечно, выглядит песчинкой…

* * *

На Красноярском книжном фестивале Миша Яснов — про поэта Львовского:

— Пришли дети с мамами, сели, внимательно слушают. А он: «хуй» да «хуй»! Так и хочется сказать: старик, меньше слов, больше дела!..

* * *

Мы с Седовым получили ответственное задание из Кремля сочинить житие Русского Деда Мороза. Нам пообещали гигантский гонорар, блестящие перспективы. Предупредили, что уже Успенский не справился и некоторые другие супермастера сказочного цеха об этого героя зубы обломали. Ибо это не просто сказка, это библейский миф. Потребуется нешуточное погружение. Задача очень сложная. Практически невыполнимая. Ее на чашках будут рисовать, дети в школе изучать… Но авторства, разумеется, не будет.

— За молчание — процент! — быстро сказал Седов.

* * *

Успенский:

— Я не понимаю, как такие люди, как ты, сводят концы с концами? Я сам-то еле-еле свожу концы с концами, правда, у меня очень длинные концы…

* * *

В 90-е годы Саша Дорофеев отбыл в Мексику и прожил там десять лет. Он писал картины на библейские сюжеты, за что получил прозвище Дионисий, сочинял рассказы и повести, пил текилу и носил сомбреро. В Мексике он немного скучал по Москве, а когда вернулся в Москву — слегка затосковал о Мексике.

— Гуляю в окрестностях «Петровско-Разумовской» этой осенью, — он мне говорит, — осваиваю пространство. И неожиданно обнаружил переулок с удивительным названием — Эльдорадовский. Вот так! — молодцевато сказал Дорофеев. — Эльдорадовский переулок!

* * *

— Не для предисловия, — сообщил мне Юрий Коваль. — У меня есть тридцать-сорок шикарных начал, и я любое могу продолжить, только ущипни меня за задницу.

* * *

Видя, что я к нему неравнодушна, как, впрочем, все, кто его знал и окружал, — Коваль предупредил меня по-дружески:

— Ты, Маринка, не стой у меня на железнодорожном полотне. Я ведь тот еще поезд.

— А вы, Юрий Осич, какой поезд, — осторожно спросила я, — дальнего следования или пригородная электричка?

Он помолчал, вздохнул и ответил:

— Скорее пригородная…

* * *

Только одна женщина им была очарована исключительно как прозаиком — профессор филологии Яско Танака, она переводила Коваля и утверждала, что его проза — это японская поэзия.

Я как-то спросила ее:

— Вы не раз встречались с Ковалем. Неужели не влюбились?

— А мне не показалось, — пожала она плечами. — Он такой смешной, как медвежонок.

* * *

Когда мы с Леней были в Киото, Яско Танака порывалась сделать мой фотопортрет.

— Я всех писателей последнюю фотографию делала: Чуковского, Берестова, Коваля, — говорила Яско-сан, нацеливая на меня объектив.

Леня дрогнул:

— А давайте-ка лучше, — сказал он, — я вас обеих вместе сфотографирую?

* * *

Дорофеев:

— Как? Ты не знаешь, как я завалил рябину? У нас на даче? Митяев позвонил отцу, что над землей бушуют ураганы и дерево может упасть на провода и сделать замыкание. Ну, мы приехали, отец подпилил ее как следует, а дерево такое огромное, нам с ним никак не завалить. И все-таки, как ни странно, завалили! Причем так получилось — оно упало точнехонько туда, куда опасался Митяев, — на провода. И сразу все произошло, чего он так боялся — во-первых, замыкание на весь поселок, и вылетел движок у новых русских дач. А там же потомки Якова Свердлова — очень вредные! Папа вызвал электриков и — как я это проморгал? Пообещал им за все про все бутылку водки! Они обиделись и ушли. И начальник подстанции попросил у меня 400 долларов!..

* * *

Коллекционер, любитель искусства Тишкова, едет к нему в мастерскую в Чертаново два с половиной часа — с Тверской.

— Пора ему по месту жительства приобретать работы, — решил Леня. — На своей лестничной клетке. Кто-то все равно ведь что-то делает, старается. Выбивает чеканку или режет по дереву. А мы не замечаем…

* * *

Бессребренику Седову предложили создать для подростков проект супергероя, типа Шварценеггера, и выдавать по роману в месяц с последующим подключением команды сочинителей под его руководством: абсолютно коммерческий проект, гигантские средства на это отпущены, издательство приготовилось «стричь капусту»…

— Ну, все, — сказал наш Сереня, — Седов на «мерсе» будет ездить по пешеходным дорожкам!..

* * *

Встретилась с Юрием Ковалем, ему, бедолаге, в сельмаге города Мезень по недоразумению выбили зуб в очереди за вином. Я сразу вспомнила первую фразу его «Самой легкой лодки в мире»: «С детства я мечтал иметь тельняшку и зуб золотой».

— Тельняшка у вас есть, — говорю, — и золотой зуб уже не за горами.

— Да, — вздохнул он. — Правильно Цветаева сказала: «Стихи всегда сбываются».

* * *

— Я бросил свою печаль в воду, но она не утонула, — летящей пушкинской строкой написал Резо Габриадзе.

— Какая у тебя печаль легкая, — заметила художница Лия Орлова. — Если б я свою бросила, она бы ушла на дно, как топор, и меня бы с собой утянула.

* * *

В Праге на книжной ярмарке на сцене центрального павильона Андрей Битов собирается исполнить свою композицию по черновикам Пушкина в сопровождении джазовых музыкантов — Владимира Тарасова с барабанами и Александра Александрова с фаготом. Посетители ярмарки толпами проходят мимо. Битов рокочущим голосом в микрофон зазывает публику.

— Я всю жизнь не мог понять, — говорит он, — почему Пушкин предпочитал что-то чему-то, когда и так было хорошо…. Идите сюда, садитесь, между прочим, это лучший барабанщик в мире… А это лучший фагот в мире… Поверьте, черновики интереснее читать, чем хрестоматию. Хотя черновики почему-то читают только ученые. Это чистая партитура для джазовой импровизации. Мы читали в Нью-Йорке — зал был куда больше, и публика куда строже, никто не понимал ни одного слова по-русски, но все сидели завороженные. Подходите, в Праге это будет в первый и последний раз. Мы не делаем из этого чеса. Штучное выступление. Я придумал эту фишку. Фишка — зерно — идея — это музыкальный термин. Итак, стихи, сочиненные ночью во время бессонницы.

Все трое погружаются в глубокую медитацию. Откуда-то из глубин подсознания возникают звуки — инструментальные и голосовые.

— Смутно смысла я ищу, я понять его хочу… Чего — добра иль зла ты был свершитель… Ты грозный был свершитель… И гол и наг пришел разврат… сердца застыли… и брата продал брат… цари отечество забыли… Добро и зло, все стало тенью. Все было предано презренью. Все, кроме власти.

Без очков читает.

Завел текст за микрофон.

Руки твердо держат бумагу, не дрожат.

— Опять «Бессонница», но другая. Он уже не ищет смысла, Он его уже нашел. Прочитаю, чтобы показать, что Он от него, в конце концов, оставил…

Те несколько человек, которые таки остановились или присели у эстрады, замерли потрясенные, не в силах пошевелиться. Дети из посольской школы преподносят цветы. Спектакль окончен. Тарасов разбирает ударную установку. Александров прячет в косметичку мундштуки, заворачивает в зеленые махровые полотенца колена фагота.

— Ну? Что? Отстрелялись, Андрей Георгич? — говорит Ира, сотрудница фонда Филатова, сопровождающая российскую делегацию.

Пригов Дмитрий Александрович в подобных случаях спрашивал:

— Отговорили?..

* * *

Владимир Тарасов — Битову:

— У меня вечер будет, посвященный Хлебникову.

Битов:

— «Хлебникову!» Небось ничего не читал!..

* * *

«Единственное, что я закончил, это курсы барабанщиков, — рассказывал Яков Аким. — Однажды меня делегировали пройти с барабаном по Красной площади. Записывали на демонстрацию в районном Доме пионеров.

Они спросили:

— Ты кто?

Я ответил:

— Я еврей.

— Да нет, мы спрашиваем — горнист или барабанщик?»

* * *

В Праге едем в машине, писатель Евгений Попов рассказывает, как он подружился с дирижером Колобовым. А тот ехал на юбилей к Виктору Астафьеву в Красноярск — дирижировать тамошним оркестром. И Колобов спросил, что Виктор Петрович хочет услышать?

Астафьев ответил:

— Я человек немузыкальный, не знаю ничего — наверное, Верди, Калинникова и Шёнберга.

Владимир Тарасов — с переднего сиденья, оживленно:

— А что Шёнберга?

— Ну, брат, ну ты… — замялся Женя.

* * *

В автобусе Ира устроила перекличку:

— Чупринин!

— Здесь!

— Александров!

— То-оже здесь…

— Иванова!.. Битов!.. Попов!.. Кушнер!..

* * *

На приеме у коллекционеров Доры и Марио Пьерони в Риме Тарасову очень понравился композитор по имени Рикардо. Он стал восхищаться, что Рикардо прямо за столом в разгар общей беседы говорит по телефону.

— Любой американец счел бы это невежливым, — радовался Володя, — а итальянцы в этом смысле молодцы.

— Следующий кадр, — говорю, — ты играешь концерт, вдруг звонит телефон, ты откладываешь палочки или, равнодушно подстукивая метелочкой, подносишь к уху телефон и долго, увлеченно беседуешь с кем-то, решаешь бытовые семейные вопросы.

Тарасов:

— А что ты думаешь? Есть такой пианист (назвал его имя), он в Германии играл концерт, а телефон лежал на рояле. Ему кто-то позвонил, он взял трубку и пять минут разговаривал. А в Германии все очень строго. Его импресарио спросил: «Кто звонил?» Он ответил. «Да?» — сказал тот спокойно, взял его телефон и как швырнет в окно с седьмого этажа!

* * *

Мы с Леней решили посетить Колизей. Толпы туристов плотным кольцом окружили развалины. Тысячи сумасбродов привезли сюда детей. Жара, километровые очереди в кассу.

— Хочешь, можем отстоять очередь и войти, — любезно предложил Леня.

— Ни за что! Бежим отсюда!

— Что хоть тут происходило? — кричит он мне вслед.

— Да ничего хорошего!.. — я отвечала ему, унося оттуда ноги.

После Колизея туристический задор у меня окончательно угас.

— Тебе-то все равно, твои друзья ничего тут не знают, кроме Колизея, — ворчал Леня. — А мои искусствоведы будут спрашивать: это видел, это видел? А я — ни музей Барберини, ни Ватикана…

* * *

Владимир Тарасов с кем-то выступал в Якутии — там и зэки были, и коренное население. Саксофонист напился. А в юрте сидел якут с трубкой — и в меховых юбках. Володин товарищ подумал, что это женщина, стал приставать — а тот ему говорит:

— Я сама.

Он опять к нему лезет.

— Я сама!

Потом отложил трубку, как даст ему в глаз.

Оказывается, «Я сама» — значит «Я мужчина».

* * *

— А у вас, Володя, есть дети? — спросила Дора.

— Дочь и сын — математик, рыжие — все в меня, — отвечает Тарасов. — Сын учится в Вильнюсском университете. Никого в роду математиков, и вдруг такие способности!

— А ваши дети от одной женщины? (The same woman?) — спрашивает Дора.

— Йес, — отвечает он очень серьезно. — Оба от одной женщины. Сэйм вуман.

* * *

У фонтана Треви Леня заявил:

— Ты иди домой и работай, а мы с Тарасовым и Пацюковым пойдем во Дворец мороженого.

— Почему это я — работай, а вы — во Дворец мороженого?

— Ну, как? Водку мы не пьем, надо ж нам, мужикам, в Риме оттянуться!

* * *

Художник Володя Степанов:

— Сидим в Челюскинской во дворике на скамейке с немцем, разговариваем. Вдруг к нам подходит поляк и заявляет: «Вот русский с немцем сидят. Дай-ка я посижу между вами!» Сел, встал и ушел. А немец насупился и говорит: «Что это он — хочет нас разделить и рассорить?»

* * *

У Лени на столе обрывки бумажек:

«9564520

Джульетта»

и

«9417280

Джоконда».

— Ну, — говорю, — у тебя и телефончики!..

* * *

— Нет, ну как же так? — спрашивает Дора у Лени. — Марина молодец, конечно, что сидит, работает, но почему она не приходит к нам на вечера и торжественные приемы?

— Так я возвращаюсь и все ей рассказываю, — отвечает Леня. — Какие приносили креветки, осьминогов, устриц, рапанов, жареную рыбку, потом смена блюд, пицца, белое вино в кувшинах!.. Мороженое… Она все запишет, живо себе все представит, и ей этого вполне достаточно!..

* * *

«И вот, Марина, когда грянул гром, и я сидела в печали, мне привезли павлина, — пишет Юля. — Я договаривалась, что возьму его в Михайловское в питомник. Там не хватает мальчиков. Он без хвоста (перья к августу у мальчиков опадают). Я его выпустила, он забегал по комнате. Все быстрей и быстрей. И я сразу забыла о печали. Как забыла я о печали, когда у меня ночевало восемь кроликов породы французский баран. Вот это была ночь! Повсюду одни кролики — на компьютере, в кровати, на столе! Они прыгали, играли, веселились!.. Будьте здоровы, Ваши Юля, Басё, Ирма, Хиддинк и другие».

* * *

Леня в Доме творчества писателей вывесил объявление:

«Рукописи в унитаз не бросать!»

* * *

— Вы, писатели, — корил он меня, — ищете не Истину, а КАК сказать — все равно ЧТО…

* * *

Люся:

— Внешне мне нравится Дантес, а внутренне — Пушкин!

* * *

Кто-то грозно:

— У нас в Казани не шутят!..

* * *

— …Он солдат беглый из Оренбурга, повар, глаза горят: «Дай, — говорит, — перекинуться в штатское». Сам огромный, как Валуев, а обувь — 38-й размер. «Я сдавал омлет на экзамене. Взбил яйцо, муки, молока, все сделал — а он у меня НЕ ВЗОШЕЛ!!! Мастер — мне: да ты присыпь зеленью, не заметят!..»

* * *

— Ты что думаешь, людей можно смертью испугать? — говорил Даур. — Смерть ходит между них, равнодушная…

* * *

— У тебя есть один недостаток, — он говорил мне, — это я.

* * *

Иду в метро в конце июля, смотрю, из железной урны торчит зеленый хвостик. Я за него потянула и вытащила шикарный букет огненно-красных гладиолусов. Принесла домой, поставила в вазу, и целый август на них распускались все новые и новые цветы.

Люся — на это буйное цветение:

— Мариночка! А твои гладиолусы достоят до 17 сентября? А то у Визбора годовщина…

* * *

— Но все-таки главной песней у Визбора была не «Милая моя, солнышко лесное!..», — утверждал Юрий Коваль в телепередаче «Театр моей памяти», — а «Хули вы наш ботик потопили»!..

* * *

Юрий Кушак встречает директора бывшего Дома детской книги Ольгу Корф.

— А что там сейчас вместо Дома детской книги, Оля? — он спрашивает.

— «Сити-банк», — с отвращением отвечает Ольга.

— Так тебе надо было остаться и стать директором «Сити-банка»!..

* * *

Я — маленькому Сереже:

— Лучший в мире философ Сократ сказал: «Единственное, что я знаю, — что я ничего не знаю».

— Нет, лучший в мире философ — один японец Ямаса.

— А что он говорил?

— Он? Ничего не говорил. Он все время молчал.

— Может, он просто-напросто немой? Какое у него основополагающее изречение?

Сережа, наморщив лоб, будто припоминая давно забытое:

— Он что-то сказал перед смертью, какое-то важное слово, сейчас-сейчас, мне говорили, но я забыл. А! Вспомнил. Он сказал: «Луковица».

* * *

Сергей — уже женатый:

— Вероник! Мой папаша часы, которые мы ему подарили, совершенно не носит. Может, подарим их кому-нибудь?

— Кому? — удивляется Вероника.

— Твоему папаше.

* * *

Мужик шел по улице с надписью на майке «Я русский», но написано вверх ногами, чтобы не эпатировать никого, только самому человеку будет видно, если он забыл.

* * *

В метро едет благостная бабушка в майке, на груди написано «FUCK». Наверно, внук отдал. А что? — подумала. — Чистый хлопок, в жару хорошо, тело дышит…

* * *

— Вот почему вы ходите в оранжевом! — догадался наш Сережка. — Боитесь, чтобы вас не спутали с обычным серым большинством — надеетесь, что вас сверху заметят и спасут!..

* * *

— Путей много, но Бог один, — сказал Даур, — и, возможно, на зайце суфизма я доскачу до твоего слона индуизма и буддизма.

* * *

— А Истина, — говорил Даур, — заключается в том… в чем она заключается!

* * *

Однажды Коваль сказал:

— Вот напишу роман и умру.

Написал… и умер.

— Ах, вы какие, — горевал Леня. — Как же так можно говорить? Надо: «Напишу роман и начну второй!» Жил такой писатель, — рассказывал мне Тишков, — у него была норма — пять страниц в день. Если он заканчивал роман на четвертой странице, тут же сочинял новое заглавие и начинал следующий…

* * *

Когда мы провожали Коваля, все с такой любовью говорили о нем — если б Юрий Осич услышал — а он, я уверена, слышал, — то остался бы очень доволен. Кто-то сказал, что Коваль был велик и прост. Юлий Ким возразил:

— Юра не был великим. Он был м-м-м-мастер, э-э-м-мастер!..

— Когда Юра входил в помещение, — говорил Виктор Чижиков, — ты чувствовал, что вокруг все наполнилось смыслом, и себя ощущал немного не зря живущим на Земле…

Его друзья вспоминали наперебой, как с ним легко пилось, что с ним даже как-то особенно елось.

— Как он стоял!..

— Как он сидел!..

— А как он… глотал! — сказал художник Николай Устинов.

* * *

Леонид Сергеев, близкий друг Коваля, старался сохранить объективность:

— Юра был противоречив: любитель и знаток природы, а тут же и охотник, и снял вальдшнепа, и того подстрелил, и этого. Он в сумке носил пакет лекарств на все случаи жизни, и тут же лежали водка и сало. В деревне он держал овец! На шашлык! Мало кто об этом знает. Я ему говорю: «Ты будешь жариться на сковородке после смерти», а Юрка: «Нет, меня Бог любит».

* * *

— Если б инопланетяне прочитали Коваля, они бы прониклись симпатией к землянам, — сказала Дина Рубина.

* * *

Лев — кому-то по телефону:

— Ну, что ты унываешь — того не стало, другого. Пойми, мы уже в таком возрасте, нам надо только радоваться всему: ты жив, видишь солнце! Надо больше пить чай, разговаривать с детьми, вразумлять внуков. Как только подумаешь: я разменял девятый десяток, много это или мало? Не мало, но и не много! У нас еще масса возможностей! Жить, смотреть на деревья, ценить каждое мгновение! Если ты дожил до этого возраста — все, теперь уже не скоро.

Он делает эффектную паузу и добавляет:

— …Или в любую минуту.

* * *

— Читала в Лондоне лекцию, — сказала Бородицкая, — и приводила Артура Гиваргизова в пример как яркого представителя современной детской литературы.

— А нельзя меня было привезти как живой пример? — спросил Артур.

* * *

Вокруг любимые старики погружаются в забвение. Я выкраиваю время, полдня еду на перекладных, покупаю гостинцы. А на следующий день слышу:

— Ты бы хоть зашла когда-нибудь, совсем забыла меня, старика!..

Яша Аким вдруг по телефону перешел со мной на «вы».

— А вы приезжайте ко мне в гости — я буду рад. И съездите как-нибудь в Галич. Там хорошо. Я ведь родился в Галиче и провел там свое детство. Вы слышали мои стихи о Галиче? Мне уже больше восьмидесяти лет.

— Целую вас! — говорю я опечаленно.

— И я вас!.. — отвечает Яша.

В результате я забыла, какая у меня квартира. Пришла брать справку в ДЭЗ. В очереди стоят люди из нашего дома, сидит бухгалтер. Она спрашивает:

— Какой у вас номер квартиры?

А я улыбаюсь смущенно, силюсь вспомнить:

— 132? — (Мамина.)

— Нет.

— 309? (У нас была на Коломенской.) 48? (В Черемушках, в детстве.)

Бухгалтер мне говорит:

— Ничего, ничего, не волнуйтесь, — поискала в компьютере. — Москвина? 223-я квартира. Запомнили? 223-я!..

* * *

Леня в Уваровке роет яму для компостера.

— Почему я рою — всегда, — спрашивает Леня, — а больше никто и никогда?

— Потому что тебе это интересно, — отвечает Сережа.

— Нет, мне не интересно. Я вызвал в себе этот интерес искусственно и всячески его подогреваю, думаю, что там, может быть, клад или оружие со времен войны, или флаг партизаны зарыли…

* * *

Я — Гиваргизову:

— На «Белорусской», в переходе с кольцевой на радиальную продаются детские книжки. Сегодня иду мимо, слышу, привокзальная торговка, чучело в ватнике и лохматой мохеровой шапке, горячо рекомендует какой-то женщине: «Берите Москвину, „Моя собака любит джаз“! Не пожалеете! Я всем советую!» Та взяла полистать, с опаской поглядывает на суровые иллюстрации Буркина. А я думаю: «Если купит, я ей надпишу. Вот в ее жизни будет чудо». Но она равнодушно поставила книжку на место. Так наклюнувшееся было чудо рассосалось.

— И зря! — сказал Артур. — Никогда нельзя давать чуду рассосаться. Надо было купить эту книгу, надписать и подарить продавщице. Вот это было бы чудо так чудо!

* * *

Журналистка Анна Черняховская некоторое время работала в ЮНЕСКО, занималась инфицированными СПИДом, и ей надо было найти на обложку журнала обаятельного героя, оптимистичного, привлекательного, косая сажень в плечах. Но обязательное условие — у него должен быть СПИД и нетрадиционная ориентация.

С большим трудом в городе Орле ей отыскали именно такого человека.

Он звонит ей и говорит извиняющимся голосом:

— Анна, так все совпадает, но у меня нет СПИДа.

— Поздравляю! Поздравляю!!! — радостно закричала Черняховская.

* * *

Писатель Павел Френкель — Яше Акиму:

— А какой у Марины пес?

— Точно не могу сказать, — ответил Яков Лазаревич, — но когда ему было два года, он руками доставал мне до шеи.

* * *

— Мой первый муж, — сказала Люся, — очень заинтересовался твоим письменным столом, все стал хватать и перекладывать бумажки с места на место. Пришлось ему сказать: «Вообще, Марина не разрешает нам трогать у нее ничего». Я испугалась, что он сядет к тебе за стол и начнет записывать в твой блокнот свои мысли!

* * *

Сережка:

— Ой, до чего же мы дошли! Продаем подарки, прячем деньги и в трудный момент для этих людей им их отдаем!

* * *

Осенью в нашей избушке в Уваровке кто-то разбил окно, в поисках неизвестно чего перевернул весь дом и утащил две банки смородинового варенья, которое летом наварила Люся.

— Ну и хорошо, — сказал Лев, приехав и оглядев учиненный кавардак. — Хоть чайку попьет с вареньицем, а не водку!..

* * *

Телефонный звонок, я взяла трубку, и чей-то ужасно знакомый мужской голос попросил Леню.

— Он в Уваровке.

— А можно ему туда позвонить?

— А кто его спрашивает?

— Слава Полунин.

— …Выдумываете! — говорю я.

— Нет, правда.

— Вы что — настоящий Слава Полунин?

— Да, — говорит он. — Я ему звоню по мобильному, мне дал Юрочка Рост, а никто не подходит.

— Наверное, он вышел в сад… — сказала я.

Слава Полунин звонил из Франции, приглашал Леню к себе на день рождения — с Луной. И прислал ему «Приглашение к Славе»:

«Дорогой Леонид!

Мы давно знаем о Вас и Вашем проекте, в который мы просто влюблены!

И книжка у нас есть ваша „Черный юмор для белых и цветных“.

Вот Вам приглашение на праздник 720ЛУН, и если Вы сможете принять в нем участие вместе с Вашей Луной — мы будем очень рады!»

* * *

«Добрый день, Слава! — отвечал ему Леня. — Очень Вы зажгли меня своим приглашением на лунный праздник, и я прямо сразу рассказал моей Луне о таком удивительном приглашении. Она, конечно, загорелась еще ярче, чем я! Но так вот бывает в жизни, что наши возможности не совпадают с нашими желаниями… Именно в это время у меня очередная гастроль — Луна и водолазы готовятся к поездке в Балаклаву. А уж очень бы хотелось побывать у Вас в гостях. Но в следующий раз! Пришлите Ваш почтовый адрес, я отправлю Вам щепотку лунного света в спичечном коробке.

Обнимаю!

Леонид».

* * *

Моя свекровь Раиса Александровна, приехавшая с Урала, кочующая в Москве от одного сына к другому, от второго к третьему, уезжая от младшего, Лени, к старшему Валере:

— Вот я вам борщ наварила на пять дней — до моего возвращения.

— А поедешь домой на Урал, — сказал Сережка, — свари нам борща — на год…

* * *

В 90-х годах мы как-то особенно сблизились и подружились с Юрием Вячеславовичем Сотником. Я сделала о нем радиопередачу, в которой он поведал мне о своей судьбе, как был фотографом и журналистом, сплавлялся по северным рекам, служил кочегаром в бане и даже золотоискателем…

В то время он был уже стар, почти не выходил из дома, жаловался на плохое самочувствие, но все-таки потихоньку выпивал. Вот я ему рассказала, что познакомилась с армянской ясновидящей и целительницей Алмаст, он заинтересовался, и я привела ее к Сотникам.

Мы устроились на кухне. Алмаст в полной тишине пронизывает Юрия Вячеславовича гипнотическим взглядом. И через некоторое, довольно долгое время произносит одну-единственную фразу, ужасно насмешившую Сотника.

Она сказала нараспев, войдя в глубочайший контакт с высшими силами:

— Дедушка, не пей!

* * *

Радиопередачу о Юрии Сотнике я записала на кассету и собиралась отвезти ее, подарить Юрию Вячеславовичу.

— Да зачем ему это нужно? — недоумевал Седов. — Восемьдесят три года — не надо ему!

— Посмотрим, — говорю, — когда тебе будет восемьдесят три года…

— Я тебе так скажу, Марина, — серьезно произносит Седов, — может, тебе это не понравится, но если я в восемьдесят три года попрошу послушать передачу о самом себе — значит, я зря прожил свою жизнь.

* * *

Седов:

— На твоем выступлении в эзотерическом магазине «Белые облака» было много сумасшедших. Особенно меня удивил продавец. Мне казалось: ну, продавцы-то тут хотя бы нормальные. Ничего подобного. Когда ты читала про звук хлопка одной ладонью, он подошел ко мне и спросил: «А правда: что такое „звук хлопка одной ладонью“? Какой ответ?» «Ну, понимаешь, — сказал Седов, — тут в принципе нет ответа. Этот вопрос только создает ситуацию для ума, который не может ответить привычным способом…» «Нет, а все-таки?» — тот спросил.

* * *

8 декабря 1997 года в Доме детской книги на Тверской мы прощались с Юрием Вячеславовичем Сотником.

— Юра мне рассказывал, — говорил поэт Роман Сеф, — как в 30-е годы выселяли с обжитых земель адыгейцев. А они по профессиям жили в аулах. Эти были канатоходцы. Тогда они протянули через ущелье канат и говорят: «Вот пройдите — и мы уйдем!..» Так те и вернулись ни с чем… Юрий Вячеславович прошел по канату свою жизнь, — подвел итог Роман Сеф. — Этот путь закончен. Царствие небесное.

— Он был аристократ, — сказал Яков Аким. — А с общественной точки зрения, Юра никогда не пропускал бюро.

Тут вышел какой-то старый художник-неформал.

— Ир, — обратился он к жене Сотника, — тебе будет неприятно вспомнить, мы с Юрой погуляли и выпили немало, много было приключений, но я не могу здесь сейчас о них рассказывать…

* * *

Познакомила Романа Сефа с журналисткой и писательницей Аллой Боссарт. Сеф поцеловал Алке руку, а его жена поднялась и сказала:

— Ариэлла.

— Ариэлла!.. — мечтательно произнесла Боссарт. — Боже мой! Если бы меня звали Ариэлла — вся жизнь у меня была бы другой…

* * *

— Со мной за столом в Переделкине знаешь, кто сидит? — я с гордостью говорю Седову. — Курляндский! «Ну, погоди!» который написал!

— Как? — удивился Седов. — Он член Союза писателей?

— А что? — говорю.

— Как «что»? В этом «Ну, погоди!» есть только одна реплика: «Ну, заяц, погоди!..»

* * *

Поэт Володя Друк:

— Я иду по Манхэттену и думаю: как хорошо, что меня уже нет.

* * *

На приеме у австралийского посла, симпатяги Лесли Роу, мы с Леней встретили Иртеньева и Аллу Боссарт. Игорь обратил внимание на мои ботинки на страшной толстой подошве.

— «Ботинки Ван Гога», — говорю. — Восемь лет ношу. Как подошва сносится, куплю новые, такие же.

— Вот это принципиально неверный подход! — сказал Игорь. — Есть такие ботинки — несносимые! Они еще тебя переживут, тебя в них в гроб положат! С ботинками надо так: три года поносил — и выбросил! Кстати, мы с Алкой нашли «second hand» из Лос-Анджелеса на улице Правды. То, что в бутиках — несколько тысяч, там за двести рублей можно отовариться. Видите на Алке золотой пиджак? Триста рублей! Туфли все в бриллиантах — за четыреста… Мы вам с Ленькой скажем, как туда доехать, вы хоть приоденетесь…

* * *

Дина Рубина с Иртеньевым зашли пообедать в ресторан «Петрович». Они подозвали официанта и попросили им принести что-нибудь в пределах шестисот рублей…

— А мы один раз с Леней, — говорю, — обедали в «Петровиче», у нас было сто пятьдесят рублей…

— Я не понимаю, — сказала Дина, — зачем вы тогда туда пошли?

— Душой отдохнуть!

— С такой суммой, — царственно сказала Дина, — надо не душой отдыхать, а работать в поте лица!

* * *

Седов подарил Володе Друку мою книгу «Изголовье из травы» и сделал такую надпись: «Дорогой Володя! Это книга Маринки с прекрасными рисунками Лени. Единственного, кого здесь нет, это меня. Вот это „нет“ я тебе и дарю».

* * *

Дина Рубина показала мне писателя, эмигранта, довольно пожилого человека, сказала, что он с ней был в переписке и вдруг заявил: «Я нашу переписку когда-нибудь опубликую».

— Я тут же прекратила ему отвечать, — сказала Дина. — Мало того, что он уверен, что он меня переживет, поскольку свою переписку с Довлатовым он уже опубликовал, причем из этой переписки ясно видно, что Довлатов — хороший человек, а он — нет. Хотя я слышала от одной женщины, что два брата Довлатовы были оба негодяи. Раз как-то ее знакомая ехала в лифте и в руках держала открытый торт. Так эти два Довлатова зашли в лифт, заклинили двери и ездили вверх и вниз до тех пор, пока не съели весь торт.

* * *

Идем с маленьким Илюшей по улице, хотели на лавочке отдохнуть, но не стали торопиться: там сидела женщина и разговаривала по мобильному телефону очень громко.

— Зачем мне эти жалкие извинения, если каждое говно, которое ты считаешь своим близким другом, считает для себя возможным меня оскорблять… — услышали мы и, не сговариваясь, пошли дальше.

В середине 70-х Леня Тишков чуть ли не первый раз пришел в Большой театр — Лев нам достал билеты на «Кармен» с Майей Плисецкой и Александром Годуновым. Вдруг Леня говорит:

— Ой, не нравится мне Годунов, что-то он плохо танцует, видно, неважно себя чувствует.

Я стала над ним насмехаться, тоже мне, знаток балета…

А в перерыве вышла какая-то женщина.

— Просим извинения, — сказала она, — Александр Годунов заболел, поэтому роль Хозе будет исполнять другой артист.

* * *

Писатель и редактор журнала «Веселые картинки» со дня их основания Феликс Шапиро:

— Однажды в детстве я нечаянно опустил ноги в стоящую на полу кастрюлю с супом. И передо мной стояла дилемма: сказать или не сказать маме. Мама была медработником, я подумал, что она его выльет, и не сказал, и все остались живы. Но спустя много лет я признался. А она ответила: «Нет, мы бы его не вылили. Время было голодное. Война…»

* * *

В театральном журнале увидели воспоминания Сергея Бархина об актере Льве Вайнштейне. Мы позвонили Сереже, сказали хорошие слова. Сергей Михайлович очень обрадовался.

— Вы ведь не позвонили бы, если б вам не понравилось? — спросил он.

— Я бы все равно позвонила, — сказала я, — а Леня — нет!

* * *

— Мне нужен совет, — говорит Бархин, — писательское наставление. Когда пишутся стихи — то стремишься к емкости, а в прозе — так же? Или наоборот: надо описать морщины на подмышке композитора Прокофьева? Читаешь Рембо, Пушкина, Лермонтова, других я не знаю, и руки опускаются. Выходит — надо читать плохих, а я не хочу. Я дал почитать свои литературные заметки (Бархин их назовет «Заветки») режиссеру Гинкасу, он как Леня зря не похвалит, так он сказал мне: «Сережа! Ты перевернул все мои творческие планы! Я тоже буду писать — мне есть о ком и о чем рассказать». Что это? Значит, графомания? Ведь когда читаешь Пушкина — не хочется садиться и писать?

— Пиши как бог на душу положит!.. — сказала я.

— Этого я от тебя и ожидал, — разочарованно отозвался Бархин. — А ты скажи, по какому пути идти? Представь, что ты престарелая Цветаева или, скромнее, Лидия Чуковская, и к тебе пришел некий полупедрильный персонаж из Пиранделло, просит прочитать его рукопись, а ты посмотришь усталым взглядом и скажешь: «Вам надо почитать Чаадаева».

— Ладно, встретимся как-нибудь… — говорю я.

— Ты как будто актриса, а я режиссер, и я звоню предложить тебе роль в моей постановке «Пиковой дамы». А ты отвечаешь: «Ну, как-нибудь встретимся, и вы расскажете мне свою концепцию». Приходите сегодня с Леней? Или завтра? Пока Лена в Германии, и я вас ничем не буду кормить!..

* * *

Резо Габриадзе придумал названия для двух городов-побратимов:

Жуликоболь и Прохиндееболь.

* * *

Застала Тишкова за таким занятием: из книги одного графомана — а тот подарил две книги— Леня вырывает страницы, делает бумажные самолетики и пускает их с балкона.

Я говорю:

— Это что еще такое?!

А он отвечает вольнолюбиво:

— Да вы забодали уже, писатели, своими книжными версиями. Скоро все будет на цифровом носителе!

И лихо добавил:

— Прогресс не остановить шайке мерзавцев!

* * *

Валера Тишков — на соображения Лени о Евросоюзе:

— Что значит — Евросоюз? Какие у него могут быть полномочия для гражданина России? Мы обязаны любить наше государство. Потому что только твое государство может тебя призвать в армию, отправить на войну, отдать под суд, посадить в тюрьму или сделать присяжным заседателем, ограничить пенсию и обложить налогами. Так что мы должны быть гражданами исключительно нашего государства, а не какими-то там гражданами мира!..

— Только гражданами мира! — воскликнула я свободолюбиво. — А наше государство спит и видит стать мировым жандармом.

Валера схватил салфетку и театрально стал мне ею рот затыкать.

* * *

Просветленный мастер Карл Ренц на встрече с нами, своими учениками, сказал, что главным учителем считает свою бабушку.

— Если у меня что-то отбирали в детстве или я терял свои игрушки, она говорила мне: «Сядь, мальчик мой, успокойся, закрой глаза, что ты видишь?» «Ничего», — отвечал я. «Это единственное, — говорила она, — что тебе принадлежит…»

* * *

Июль 2010 года, лесные пожары, дым, гарь, жара сорок градусов.

Леня выходит из Государственного центра современного искусства. На крыльце стоит охранник и курит.

Леня — оглядываясь вокруг:

— Ну, вы накурили!..

* * *

На стенде «Открытого мира» на ярмарке «Non / fiction» сидел Илья Кормильцев со своим сборником «Никто из ниоткуда». Книжку мало кто покупал, но один человек очень долго листал. Менеджер по продажам Софья Марковна давай подталкивать его к решительным действиям:

— Вот у нас на стенде писатель, поэт Кормильцев, он сочинил эти стихи. Многие из них стали популярными песнями. Знаете такой ансамбль «Наутилус Помпилиус»?

— Нет.

— Ну как? Слышали песню? «Я хочу быть с тобой!» — запела Софья Марковна.

— Нет.

— Ну, Бутусов — певец — знаете такого?

— Нет.

— А смотрели «Брат-2»? — не унимается Софья Марковна.

— Нет.

Кормильцев молча забрал у него книгу и положил на место.

* * *

— …Может, мы все были хорошие люди по отдельности, но все вместе — это было такое дерьмо!

* * *

Седов:

— Надо тебе купить ролики.

— У Лени сейчас нет денег на ролики.

— Давай я ему одолжу, — сказал Седов. — Он потом отдаст, когда будут.

— Следующий кадр: я, сухонькая старушка, лежу в гробу, и вы, два убеленных старца, склонились надо мной. Леня протягивает тебе деньги: «Возьми, за ролики». «Не надо, — говоришь ты. — Это подарок». «Бери, бери, еще пригодятся». «Ну, пополам…»

— Камера опускается, — говорит Седов, — а на ногах у тебя вместо белых тапочек — ролики.

* * *

Налетели на Седова синицы в Ботаническом саду, клевали с ладони семечки, и даже одна, особо доверчивая, сидела на его босой ноге, щипала за пальцы.

— Ты достиг уровня Франциска Ассизского, — сказала я.

— Еще нет, — он ответил. — Вот если бы воробьи мне доверились — тогда да.

* * *

На Кубе разговорились с Захаром Прилепиным. В своих мечтах он уже реанимировал Советский Союз, возродил армию, укрепил границы, воссоздал советскую идеологию, русский язык звучит у него повсеместно как основополагающий, обязательный для всех и каждого, вновь заколосились поля, зазеленели срубленные рощи, русская деревня подняла голову, народ опять почитает Павку Морозова, а не Гарри Поттера с Чаком Норрисом.

Я высказала предположение, что в жизни общества действуют такие же объективные и необратимые процессы, как в жизни Земли. Хотя возможна, пожалуй, некоторая цикличность. Но как войти в одну и ту же реку дважды?..

— Захара тоже можно понять, — вступился за Прилепина Тишков. — Вот ты — переживаешь за свой Тибет, что туда вторглись китайцы и там теперь хозяйничают. И он точно так же болеет за Россию!..

* * *

Леня на Кубе:

— Мохито я пить уже не буду. Я левомицетин выпил. Это покруче всякого мохито…

* * *

Я и мой сосед по Орехово-Борисову, писатель Владислав Отрошенко, жалуемся Тишкову, что в издательстве «FreeFly» нам обоим не заплатили добрую половину гонорара, ни книгами не отдали, ни деньгами, просто послали, и весь разговор.

— Хватит уже вам якшаться с мелкими жуликами, — гордо ответил Леня. — Пора иметь дело с крупными аферистами!

* * *

Отрошенко нам чай принес.

— Возьмите, — говорит, — чай с женьшенем. А то у меня и так по утрам стоит, а от него — как встанет утром, так до вечера и не опускается. У меня и дедушка пил такой чай, и прадедушка! До девяноста лет не хотели расстаться с этим состоянием.

— Эту миниатюру ты можешь закончить так, — посоветовал Тишков. — «„А мы не боимся того, что волнует Владика! Давай сюда этот чай!“ — сказал Леня, заварил и выпил две чашки. Потом ушел и три дня не возвращался».

* * *

В Переделкине бабушка:

— Я такая коммуникабельная! Сегодня на Серафимовича встретила двух гуляющих старушек, и одна из них мне сказала, что другая — жена Катаева. Валентина Катаева!!! Вы мне подскажете, что он написал? «Молодую гвардию»?

— Нет, — ответил философ Владимир Храмченко. — Он написал «Кортик».

* * *

— Кем вы были до перестройки? — спросил меня сосед по столу Викентий.

— До перестройки, — говорю, — я была тем же, кем и после перестройки.

— А я до перестройки был советским шпионом.

— Где же вы шпионили?

— В Африке и в Азии, — прошептал мне на ухо Викентий.

* * *

— Год трудно прожить, — говорит Володя Храмченко, — куда легче — вечность. А год — его нужно прожить подробно, минута за минутой — с людьми. С людьми ведь трудно жить, с богами — легче.

В этот момент является Викентий:

— Здесь газеты «Московский комсомолец» нигде нельзя купить? Вы в курсе, что сгорел издательский дом «Правда»? Все! Полное крушение.

— …Вот я смотрю на него, — продолжает Володя, — и вижу, какие на Земле возможны огромные свершения, труд, который позволит ему еще когда-нибудь подняться до небес. У него очень хорошее рождение сейчас. Он много трудился, чтобы родиться человеком и стать тем, что он есть…

Под этот монолог Викентий молча употребил натощак свеклу с черносливом, съел щи, кашу с котлетой, выпил компот, сказал «Спасибо!» и отправился играть в бильярд.

* * *

В столовой Дома творчества у всех в тарелках котлеты с макаронами, а Володя Храмченко — в феврале — ест арбуз, на столе у него горят свечи, каждый день он объявляет во всеуслышание, что у него день рождения, и царственно принимает поздравления.

* * *

— А вы чем занимаетесь? — спросила «коммуникабельная» старушка Юрия Борисовича Рюрикова.

Он ответил:

— Амурологией.

И тут же пожаловался:

— Раньше мои книги расхватывали, а теперь более массовая литература все перекрыла. Меня совсем не покупают…

* * *

В вагон метро вошел пьяный — оглядел тяжелым взглядом сидящих пассажиров и сказал:

— Блядь, все на одно лицо!

* * *

Мальчик входит в троллейбус, окидывает пассажиров гневным взаром и громко произносит:

— Ну и ну! Старики уселись, а маленькие — стоят!

* * *

— Я сегодня ехала в автобусе, — рассказывает моя сестра Алла, — и там один джентльмен меня всю дорогу толкал, пока я не закатила ему скандал. Он давай меня оскорблять, тогда я схватила его шапку и выкинула в открытую дверь. Как раз была остановка. Он прямо не знал, что делать — наброситься на меня с кулаками или выскакивать за шапкой. Если б это был настоящий джентльмен, аристократ в шестнадцатом колене, он бы, конечно, остался, а этот ненастоящий — он выскочил…

* * *

В метро зашла девушка в вагон — там было так тихо, ей, видимо, почудилось, что это какое-то учреждение, и она сказала:

— Здравствуйте.

* * *

Звонит Люсина секретарь парторганизации Клавдия Ивановна. У нее давно болел муж, вот она позвонила с печальной вестью — он умер.

— Вы представляете? — она говорит. — Утром попросил творога — я ему сделала со сметанкой, с вареньицем, он позавтракал и умер.

— Клавдия Ивановна! — воскликнула Люся. — Ваш муж — он святой!

* * *

Леня пришел в литографскую мастерскую — решил напечатать литографию «У каждого человека есть свой слон».

— Вхожу и вижу такую картину, — рассказывает Леня, — рабочие кидаются картонками, причем запуливают — ого-го! Играли, гонялись друг за другом, гоготали, потом засветили одному в лоб и разбили ему очки. Тот рассвирепел и стал дико ругаться. Чуть не до драки дело дошло!..

На следующий день Леня пришел, только начал в тишине рисовать слонов на чистом белом камне, а кто-то слонялся, слонялся и говорит: «Ну, что? Давайте кидаться?»

И они начали кидаться, пока люстру не разбили.

* * *

В Переделкине — старица-стоматолог беседует с очень пожилым человеком.

— А помните, какие были зубы у Ольги Берггольц?.. — он спрашивает у нее.

* * *

Когда-то Леонид Бахнов прочитал мне свое стихотворение. Прошло двадцать с лишним лет, а я его помню наизусть:

Если был бы я художник,

Я б купил себе скворца.

Жизнь казалась бы прекрасна

От начала до конца…

* * *

Тишков приходит в гости к художникам Игорю Макаревичу и Елене Елагиной, а они, грустные, сидят в мастерской, Лена говорит:

— У нас умер второй хомяк.

И показали — у них за окном во дворе на Малой Бронной — маленькое кладбище. Там похоронен их старый кот, хомяк, ручная крыса и вот еще один хомяк.

* * *

— Игорь Макаревич нашел на помойке зеркало — абсолютно туманное, — рассказывает мне Леня. — Ходит в нем кто-то — из глубины видно, двигается. Вглядишься — а это ты сам…

* * *

— …Я не буддист, понимаете??? Я не буддист! Я ДЗЭН-буддист!!!

* * *

— …А еще дай бог здоровья… этому… ну, с нашей улицы… как его зовут… Ну, ты его знаешь… Господи…

* * *

На выступлении в детской библиотеке Яков Аким прочитал что-то из любовной лирики.

Всем сразу вспомнились Ромео и Джульетта. Один мальчик поднял руку и спросил:

— А сейчас кто-нибудь умирает от любви?

— По разным причинам, — уклончиво ответил Яша.

* * *

Идем с Яковом Акимом на сороковины Юрия Коваля. Думаем, что купить.

— Арбузу, — говорю, — я уверена, Юрий бы обрадовался больше, чем цветку…

— Но меньше, чем бутылке, — заметил Яша.

* * *

Леня меня ругает:

— Нет, ну надо же! Только сидит и думает — от кого бы еще полететь на воздушном шаре?

* * *

Володя Храмченко рассказал, как он прыгнул с парашютом — сколько было треволнений, переживаний, а встал на землю — и всех людей увидел не дифференцированно — тот студент, а тот профессор, а как…

— Тела? — простодушно спросил Леня.

— Как души, — он быстро ответил. — Еще в полете я понял, — сказал Володя, — что можно дышать глазами и ушами. Раньше я не знал, что так можно дышать, а тут ясно и отчетливо понял, как это делается.

* * *

— Эта женщина, — сказал про кого-то Леонид Юзефович, — даже не подозревает, что у истории должны быть начало и конец…

* * *

Шабуров Саша — мне:

— Слушай, мы старые люди, оторвались от «КВН», взяли в руки книгу. Хватит морочить нам головы, что ты там где-то путешествовала, у нас не так много времени — мы хотим найти ответ на единственный вопрос: КАК ЖИТЬ?

* * *

Пожаловалась художнице Лене Садовниковой, что у меня живот болит.

А Ленка:

— У нас в Севастополе, мама рассказывала, в соседнем дворе жила женщина — палач. Она участвовала в расстрелах. Это была мрачная, тяжелая тетка — в галифе и сапогах. Все жили в коммуналках, и когда она появлялась на кухне — народ исчезал, как-то инстинктивно ее сторонились. А она в свою очередь всех опасалась, боялась, что ее отравят. Так вот, она говорила, что любое отравление можно вылечить подогретым красным вином…

* * *

Люся:

— Господи! Везде уже инвалиды живут интересно, а у нас только начинают!..

* * *

— Мой Лева, — она говорила, — не может майки выстирать добела, а только досера.

* * *

— Мой папа умер, когда вел экскурсию по старой Москве, — рассказывала журналистка Евгения Прусакова. — Так любил старую Москву, видимо, захлестнули эмоции!..

* * *

— Люся подруга Нины: я просто разрывалась между кладбищем и роддомом!

* * *

Владислав Отрошенко выдвинул меня на премию «Дебют» Ясной Поляны по взрослой прозе, но жюри отказалось рассматривать мою кандидатуру в качестве дебютанта.

— Вы поймите, — горячился Владик, — детская проза и взрослая — это абсолютно разные вещи, как, например, человек играл на виолончели, а тут занялся вокалом. Дебют это или не дебют?

— Ну, они засмеялись, когда ты это сказал? — спросил Леня.

— Нет, они слушали меня молча с серьезными лицами.

* * *

По телевизору показали сюжет об одной учительнице из Красноярска — зарплата копеечная, одна, без мужа, сына вырастила, он уже учится в институте, удочерила девочку — та учится во втором классе, пятью хлебами всех накормила, теперь хочет усыновить негритенка.

Ее все спрашивают:

— Зачем?

— Да как представлю — зима, Красноярск, деревня, снега — и негритенок идет. Это так красиво…

* * *

На мой призыв к детям в журнале «Мурзилка» — сообщить, кто видел своими глазами летающую тарелку, пришло такое письмо:

«Мне 81 год, я 50 лет член Партии, нам дали путевку в Аншахово под Одессу. После ужина мы вышли погулять и что же мы увидели? 2 апельсина больших на расстоянии, один выше, другой ниже. Минут 15 висели, красные, неподвижно. И вдруг в течение нескольких минут их совершенно не стало. Вы понимаете, какое положение? Это были НЛО».

* * *

В час ночи сидим с Сережей на кухне, пьем чай, слушаем передачу по «Эху Москвы» про табуированную лексику — в эфире писатели Владислав Отрошенко и Евгений Лапутин. Речь о Пушкине, Бунине, Набокове (тот не употреблял ни при каких обстоятельствах, даже в «Лолите»), Сорокине, Ерофееве. Вдруг Отрошенко говорит:

— А вот я недавно читаю в романе у детской писательницы Марины Москвиной — она очень известный детский писатель, Международный диплом Андерсена ездила получать в Индию, — так вот, читаю ее роман «Ливень священной любви» — и там действительно ливень — светлый, искрящийся. И в середине — не с самого начала — встречаю, но — уместно, иначе и не скажешь… А видели бы вы, какой это чистый возвышенный человек с голубыми глазами!..

Тут все замолчали и долго почему-то не возобновляли беседу.

Сережа — в повисшей паузе:

— Эх, ведущая растерялась. А надо было сказать: «Да-а, внешность бывает обманчивой».

* * *

Люся на Ваганькове — слышит, из телефонной будки: «Алло! Милиция? Это вам звонят с кладбища. Я тут выступал на могиле Есенина, читал стихи. И у меня украли саквояж!»

— Представляю, что ему отвечали, — всю дорогу переживала за него Люся. — Обнял бы свой чемодан и выступал. Или хотя бы чувствовал его ногой!..

* * *

— Ваганьково — это самое оживленное место во всей Москве! — говорила моя Люся.

* * *

Средний брат Лени, врач-реаниматолог Евгений Тишков, решил нам продать свой ортопедический матрац, на котором он спал почти десять лет. Причем недешево: уникальный дизайн и ручная выделка.

— Только человек с железными нервами, — сказал Леня, — может купить матрац, на котором десять лет проспал реаниматолог. Посттравматический шок можно заработать… Пускай снизит треть цены!

* * *

Я спрашиваю у Жени Тишкова:

— Что ты думаешь о книге Моуди «Жизнь после смерти»? Это реальная вещь или миражи?

— Не знаю, — он замялся, — может, у них там, в связи с хорошим питанием, экономической стабильностью и есть такая опция, а у нас точно нет, это я тебе заявляю со всей ответственностью!

* * *

Художник Шура Соколов, посмотрев передачу, где жалуются, что не хватает золота военным золотошвейкам, воскликнул:

— Неужели они доведут-таки страну до такого состояния, что им не хватит золота на кокарды?

* * *

— У тебя нет лишней пишущей машинки? — спросил писатель Дмитрий Верещагин. — Есть? А у нее клавиши не западают? Дай мне — напечатать роман? А то мою машинку жена отдала. Приходили из общества слепых — спрашивали старые ненужные вещи, она взяла машинку и говорит: «Вот, возьмите, мы все равно на ней не печатаем». И они взяли.

— А ты что?

— Я? Просто опешил и все.

* * *

Татьяна Филипповна Андросенко, главный редактор журнала «Мурзилка»:

— Одно время я работала учительницей в школе рабочей молодежи, тогда ведь было всеобщее образование, и у меня учился тракторист, вот он писал в сочинении: «Я вас дюже люблю!» Как я его могу забыть? Я и имя его помню: Сашка Булка.

* * *

Навстречу мне под ручку идут две женщины.

Одна другой — потрясенно:

— Что за дела, понять не могу. Трусы съедены. Штаны между ног — съедены…

* * *

Искусствовед Виталий Пацюков так интересно обо всем рассказывает, я говорю:

— Вам надо все это написать!

А он:

— Понимаете, я больше думаю, чем пишу. Вот вы молодец…

— …больше пишете, чем думаете! — сказал Тишков.

* * *

В Риме Виталий Пацюков водил нас в церковь Святой Пракседы, спасавшей гонимых христиан. Там в сыром подвале склеп с останками чуть ли не двух тысяч христианских мучеников, которых захоронила Святая Пракседа.

Виталий из церкви шел задумчивый, переходя проезжую часть дороги, совсем не смотрел по сторонам, а когда мы поставили ему это на вид, ответил, что умереть в Риме — для него большая честь.

— А я твой прах, — пообещал Леня, — помещу в глиняный сосуд, состарю его, как это принято у новоделов, и подложу в склеп к христианским святым.

— А когда это обнаружится, — обрадовался Виталий, — им уже неудобно будет выбросить, подумают — так и было!..

* * *

Писатель Юрий Давыдов звонит Якову Акиму из Переделкина, спрашивает, как тот поживает.

Яков отвечает:

— Да никак. Сижу один дома — как сыч.

А тот его спрашивает участливо:

— Стакан-то держишь?

* * *

Александр Кузнецов, голубоглазый веселый человек, прокладывал обычно лыжню по первому снегу в Переделкине. Однажды смотрю — идет медленно, осторожно, в пальто с меховым воротником, — пережил инфаркт. Естественно, я его всячески подбадривала, вот он мне дал почитать свою книгу — что-то о потерянной статуе Будды в джунглях Таиланда, о тайской принцессе и нашем разведчике, о вспыхнувшей между ними роковой любви. Я честно прочитала и говорю, возвращая книгу:

— Сан Саныч! Шикарный детектив!

А он — гордо и лукаво:

— А вы знаете, сколько я их таких настрогал?!

* * *

Акиму позвонил молодой поэт и сказал:

— Прошу вас дать мне рекомендацию в Союз писателей. У меня вышла книга стихов.

Аким предложил оставить ему эту книгу в почтовом ящике.

Смотрит — на обложке портрет автора с раскинутыми руками. Сзади — самолет в небе. Называется «Хуёвый атом». Дальше только точки.

— Наверное, сумасшедший, — решил Яков Лазаревич.

* * *

Одна бабушка — другой:

— А вы знаете, я после войны была в очень плачевном состоянии, все время плакала. Плачу и плачу. И работала при этом, всё, а плачу и плачу. Я и грязи принимала, мне выписали. Так иду в поликлинику и плачу. Моему врачу сестры кричат: «Вон ваша больная идет — плачет!» А я в грязевую ванну лягу, лежу там — и плачу!.. — И она радостно засмеялась.

* * *

Яков Аким:

— Один человек в Литфонде, ему было девяносто с хвостиком, занимался похоронами писателей. А начинал он не с кого-нибудь, а со Льва Толстого. Он всех похоронил, кого мог, и ему уже неловко было в таком возрасте этим заниматься. Этого старого человека звали Арий Давыдович. Он всегда ходил, даже летом, в черных перчатках. Назначили кого-то другого. Тот не очень справлялся. Арий про него говорил: «Ну, еще молодой, конечно! Ничего, втянется, увлечется…»

* * *

— И был в Литфонде свой парикмахер, — рассказывал Яша. — Когда застрелился Фадеев, он говорил потрясенно: «Я наутро проснулся, а у меня вся грудь седая…»

* * *

В Переделкине грузинский писатель спрашивает киргизского:

— Вы прозаик или поэт?

— Я — ВСЕ, — ответил киргиз.

* * *

— Моя подруга Ляля, которая всю войну провела в эвакуации, — говорит Люся, — пошла на митинг и на плакате написала: «Мы на своих плечах вытянули войну». Я — ей: «Ляля! Убери с плаката слово „плечи“. Это слово не из плаката, а из романса!»

* * *

Люся с Лялей идут по улице, и Ляля упала.

— Женщины, ну дайте же пройти! — им все кричат.

— Вы что, не видите, она не может встать? — удивилась Люся. — Идите по ней!

* * *

— Знаешь, какие были последние слова ее папы? — спросила Люся. — «Ляля! Жизнь — это фарс».

* * *

Мои родители дружили с Похлебкиным. Вильям-Август учился с папой в институте — второй выпуск МГИМО. Это был выдающийся ученый, мыслитель, энциклопедист, оставивший след во всех областях гуманитарных наук. Хотя многим кажется, что Похлебкин прославился исключительно книгами о еде, о чае или водке.

Он был атеистом, но, чует мое сердце, дзэнские мастера приняли бы его в свою компанию.

Встретившись во дворе, по пути на вечер выпускников, Лев спросил у него:

— Вильям, ты что, уже разделся в гардеробе?

— Я без пальто.

— Как — без пальто?

А было градусов за двадцать ниже нуля.

— Я провожу эксперимент, — объяснил Похлебкин, — на какой прожиточный минимум может существовать человек? Пятьсот рублей в месяц — это слишком много, я хочу довести эту цифру до двухсот.

* * *

Люся с Левой собираются ехать в гости к Похлебкину в Подольск.

— Возьмите с собой еду, — говорю, — он же теоретик этого вопроса, у него небось в холодильнике — шаром покати!

— У него и холодильника, наверное, нет, — предположил Леня. — Там, где нет телефона, не может быть холодильника!

Вильям Васильевич открыл им дверь в нарядном черном костюме, белой рубашке, при галстуке, а поверх — фартучек в красных цветочках. В квартире кругом были книги — от пола до потолка, одни только книги. А посредине стол.

— Вот здесь я работаю, — сказал Похлебкин, постелил белую скатерть и положил на него последний в 1999 году номер Московского журнала международного права.

На странице 203 в материале, озаглавленном «Думал ли Гуго Гроций?», рассказывалось о Международной премии юристов-международников имени голландского ученого, жившего в XVII веке, чьи труды легли в основу науки, призванной упорядочить хаос на Земле. Сам Вильям-Август был почетным лауреатом этой премии.

Книга за книгой ложились на белую скатерть удивительные издания, невиданные и неслыханные, это было пиршество — духа.

Близилось Рождество.

— И хотя мы марксисты, — сказал Похлебкин, — надо это дело отметить.

После чего он им налил по рюмочке напитка, настоянного на каких-то редчайших травах, и дал по самодельному пирожку.

* * *

Сам Похлебкин, будучи в гостях у моих родителей, всегда отказывался от угощений. Люся приносит еду, чай.

А Вильям Васильевич:

— Нет-нет, я не буду. Я ем один раз в день, рано утром.

* * *

Всю Отечественную войну Вильям-Август Похлебкин прошел разведчиком. Он служил в стрелковом полку, во взводе конной разведки рядовым солдатом. Люся попросила его рассказать, как он ходил в разведку, какой-нибудь случай.

Похлебкин ответил:

— Как все, так и я. Одно могу сказать: сколько у меня было девчонок знакомых — имен не помню, а как мою кобылку звали — помню до сих пор.

— И как же ее звали?

— Свежесть.

* * *

Сережка собрался защищать диссертацию, и Лев повез его к себе в институт на защиту — посмотреть, как там все происходит. Соискатель — женщина, кандидат философских наук из Экибастуза, тема — «Смысл жизни». Не больше и не меньше.

Она сделала доклад — сплошь с чисто научной точки зрения. Ни философов, ни религиозных деятелей, ни мудрецов. Знай сыплет научными терминами: «смысложизненные ориентиры», «псевдоценности», «смыслообразующие структуры» и пр.

Стали высказываться оппоненты, в целом одобрительно. На кафедру поднялся Владимир Иванович Хореев, высокий, обаятельный, с седой шевелюрой, такой у него голос, мерный, воздействующий на подсознание.

— Очень интересная тема, — он говорит, — но явный перебор с научной терминологией. Я порой терял нить и даже по-человечески не понимал, что автор хотел сказать таким вот научным языком? А кстати! Что вам дала эта диссертация? Для понимания смысла своей жизни?

…И она заплакала.

* * *

Звоню в Переделкино заказать путевку, мне отвечают:

— Ошиблись. Это квартира.

Я снова звоню:

— Переделкино?

— Да не Переделкино это! — послышался в трубке женский крик. — Надо набирать 495 а не 499!!! Пять лет уже меня мучают, заебали!!!

— Извините, пожалуйста, — я бормочу, — я вас очень хорошо понимаю, простите за беспокойство, большое спасибо…

— Ну, ладно, ладно, — она отвечает мне, — ладно, всего доброго.

* * *

Приезжаю в Дом творчества — а там уже мои хорошие знакомые поэты и прозаики Надежда Мирошниченко, Тамара Ломбина, Владимир Блинов… Я прихожу, они сидят за столом, я всех обняла, расцеловала, мы ужинаем, Надя меня спрашивает:

— А твой муж — из Екатеринбурга?

— Что ты, — говорю я. — Он даже изеще большей глуши.

Все онемели.

— Ну, то есть из просто глуши, — я поправилась.

А все сидят — абсолютно все — кто из Екатеринбурга, кто из Сыктывкара…

* * *

Главный редактор журнала «Вопросы литературы», заведующий кафедрой сравнительной истории литератур в Российском государственном гуманитарном университете, специалист по эпохе Возрождения, профессор Игорь Шайтанов поведал нам с Леонидом Юзефовичем, как он собрался в новом корпусе Переделкина позвонить по телефону. А какая-то женщина сидела в телефонной будке и вела нескончаемую беседу. Игорь Олегович деликатно постучал в стекло, намекая, что ее разговор слегка затянулся. А эта взрослая женщина показала ему кукиш.

Шайтанов очень удивился. Он подождал еще немного, потом приоткрыл дверь и сказал:

— Тут нельзя столько времени разговаривать.

Тогда она взяла и оторвала провод от телефонной трубки.

— Я пошел жаловаться, — сказал Игорь.

— Зачем?! — воскликнул Юзефович. — Это же такой колоритный случай!

— Так она потом тайно все обратно прикрутила! Сидит и опять разговаривает.

* * *

Оказывается, в Сыктывкаре так много националистов, что они разделились на четыре направления — Северное, Южное, Восточное и Западное.

* * *

Надя Мирошниченко:

— Я лично говорила своему учителю Куняеву: надо печатать Тимура Зульфикарова.

Учитель на это отвечал:

— Куда ж мы — азиатчину?

— У Тимура есть православные вещи, — вступилась за суфийского дервиша Мирошниченко. — Поэма «Иван Грозный».

— Почему Тимур должен писать про Ивана? А как же взаимообогащение культур?! — воскликнул уральский голубь мира Владимир Блинов.

Тут я привношу в этот разговор дымящуюся палочку индийских благовоний. Все как начнут кашлять.

— Если ты ее не погасишь, — говорят, — мы сейчас просто все умрем.

— Друзья мои! — говорю. — Запах благовоний изгоняет злых духов. Может, вы потерпите? И вам станет лучше?

А Мирошниченко — непреклонно:

— Нет буддизму и иудаизму на Русской земле!!!

* * *

Дарю Леониду Юзефовичу свою книжку про Японию, вижу, он пытается уклониться от моего дара.

— Да вы не беспокойтесь, она не заумная, — говорю я опрометчиво.

Пауза.

Юзефович:

— Я и заумную могу прочитать…

* * *

Во Франкфурте меня поселили в номере со Светланой Василенко, мы спали на большой двуспальной кровати, что нас очень сблизило. Я просыпаюсь, а Василенко уже утренняя, свежая, подкрашивает ресницы и говорит:

— Я стала краситься совсем недавно. Год назад я была в Варшаве, все: «Варшава, Варшава» — давно хотела побывать. Мы пришли в костел, и я обошла его, а сзади — пустынное такое место, вид на мост открывается. Вдруг смотрю, бежит мужик — и прямо ко мне. Подбежал — как даст мне в глаз, схватил сумочку и был таков. Я — кричать! На каком языке — не знаю. «А-а-а!» Глаз у меня заплыл синим, зеленым, фиолетовым. А там одна в делегации — она была когда-то начальником по снабжению, потом написала «Записки на бюстгальтере», у нее большая такая грудь! — говорит: «Я тебя накрашу». Припудрила, губы подкрасила, ресницы, очки полутемные. Я вышла открывать конференцию, все говорят: «Свет, как ты хорошо выглядишь!» Вот с тех пор я…

* * *

Совместное житье во Франкфурте было сюрпризом для российских писателей, но не для всех приятным. Прозаик Анастасия Гостева очутилась в номере с поэтом Еленой Шварц, та беспрерывно курила, а Настя практикует древние восточные техники, им трудно было дышать одним воздухом.

— Мне плохо с ней, — говорила Настя, — а ей-то каково? В одном помещении с ней держат молодого жестокого варвара. Стихи ее мне не нравятся. А она сказала при мне: «Кто? Эта что пишет? Да какую-то компьютерную хуйню». Я даже спросила их: «Я вам не мешаю?»

Возможно, в редкие минуты перемирия Елена Шварц поведала Насте, а может, ей рассказал Николай Кононов, что однажды Елена Шварц пригласила Кононова в гости. Он приходит, а там — поминки по коту. Фотография кота в черной рамочке, рюмка водки, прикрытая черным хлебом. Кононов сказал: «Я не буду поминать кота. Я считаю, что у кота нет бессмертной души». И Елена Андреевна с ним год не разговаривала.

— …Ну что ему — трудно было помянуть кота? — спросила Настя.

* * *

Профессор славистики из Киото Яско Танака, желая быть запредельно вежливой, называла меня по имени-отчеству:

— Марина ЛЮБОВНА.

* * *

Встречает меня во дворе моя бывшая напарница по игре в большой теннис.

— Марин, — говорит, — мне, знаешь, какой диагноз врач поставил? Вторая степень ожирения!

* * *

У нас в ДЭЗе Федя, слесарь, когда-то клоуном работал в цирке. Годами рассказывает, как он выходил на манеж, какие были репризы, — в раж входит, чечетку отбивает. А тут руку сломал — надо ставить гипс.

— Стакан! — сказал Федя.

Ему дали.

— Теперь гипсуй!..

* * *

На Ваганьковском кладбище, на памятной металлической дощечке — эпитафия:

«Озерецкий Вл. Ник.

Жизнь прожил, Словно и не жил.

Внук ненадолго Память сохранил».

* * *

Звонит подруга Наталья и сообщает, что у нее открылись паранормальные способности.

— Иду, — говорит, — смотрю, собака хромает, я направляю к ней свою целительную энергию, и та — бежит как ни в чем не бывало. Все лечу: сломанные носы, ожоги третьей степени, кости мягкими становятся в моих руках — как пластилин, срастаются переломы, горб сняла 80-летней старухе, с ними же никто сейчас не возится. А теперь две бабки, которых я на ноги поставила: «Дай нам крылья, — говорят, — мы хотим летать!» Вот найди мне урода, найди! Увидишь, что я из него сделаю — причем бесплатно! У меня сын — директор фирмы, он звонит мне, спрашивает: «Тебе от меня надо что-нибудь?» Я говорю: «Любви и денег». Он спрашивает: «Сколько?»

* * *

Леня:

— Можно я тебя поцелую в противооспенную прививку?

* * *

Когда мы подъезжали к Тулузе, Лена Книжникова показала мне из окна электрички огороженный забором пустырь с парочкой старых самолетов:

— Это аэродром Aeropostal, откуда Экзюпери летал в Африку. Хотели сделать музей, но… видимо, здесь будут строить арабский район…

* * *

Водитель Айнер, возивший Леню с Луной по ночному Парижу:

— Мы жили в Польше, древний аристократический род. Моего прапрадедушку сожгли крестьяне в бунт, и прапрабабушка вынесла прадедушку, накрыв его и спрятав под знаменами с фамильными гербами. Они бежали из Польши в Латвию. А мой прадедушка — у него только-только родилась бабушка — зажегся революцией. «Ты что? Куда??? — ему все говорили. — Твоя родная кровь!..» Нет, ему надо — к большевикам. Вот он как раз и есть латышский стрелок, который «золотой эшелон» защищал, в Красноярске похоронен…

* * *

Продюсер Ольга Осина про кого-то:

— Боюсь, он плохо кончит.

— В отличие от нас, — заметил Айнер, — которые кончат хорошо.

* * *

Леня, показывая мне очередной снимок Луны в саду Тюильри:

— Ну как?

— Великолепно, блистательно, изумительно! — говорю я.

— Значит, неплохо получилось?

— Да! Нормально.

— Что значит «НОРМАЛЬНО»???

* * *

— Меня крестил поэт Хвостенко, — рассказывает Осина. — А я за телефон не платила, мне его отключили, и он под кроватью валялся — ребенок был маленький, с ним играл. И вдруг он зазвонил. Я даже испугалась. Это мне позвонил мой друг — сказать, что в Москве умер Хвост.

* * *

Спортивный комментатор по телевизору — то ли о пловце, то ли о прыгуне с вышки:

— Он сегодня какой-то совсем выхолощенный…

— Какой неудачный употреблен эпитет, — говорю. — Если бы спортсмен услышал, он бы ему по морде надавал.

— Ладно бы такое сказать про наездника! — заметил Леня.

* * *

Юля Говорова сообщает из Пушкинских Гор:

— Снимала утром луга, вдруг из тумана вышли овцы, а у них на спинах сидят скворцы.

— Наверное, ноги греют, — предположил Леня.

* * *

Меня пригласили выступить перед детьми сибирского города Нефтеюганска. Сказали, что площадкой будет небольшой Дом культуры, который у них оказался вроде нашего Большого театра. С гитарой на плече и парой детских книжек под мышкой стояла я на улице и смотрела, как по морозу стекаются туда все дети города — от шести месяцев до шестнадцати лет. Такой грандиозной разнокалиберной аудитории у меня не было нигде и никогда.

Я вышла на сцену — передо мной бушевало море детей.

Что было дальше, не помню. Стоял ли в зале гвалт, скакали они по креслам или ходили на головах, катилось ли все кувырком или через пень-колоду, — я знала одно: мне нужно продержаться на сцене час, как было означено в договоре.

Вся взмокшая, с гитарой, дудкой, барабаном, перьями заморских птиц и челюстью древнего осла, ровно через час я покинула сцену.

Толпы детей спускались в гардероб, потребовалось немалое время, чтобы это исполинское помещение опустело. Меня провели в туалет.

Я вошла в кабину, взгромоздилась на унитаз, подняла голову и увидела на двери — жирным черным фломастером печатными буквами:

«Марина Москвина —…»

Я зажмурилась. Потом взяла себя в руки и открыла глаза:

«… — классная баба!»

Из туалета нефтеюганского Дома культуры я вышла с непоколебимым ощущением: жизнь — удалась.

* * *

Люся:

— Наш Путин совсем с ума сошел — опоздал к английской королеве на тринадцать минут. Почти на четверть часа! И все стояли и ждали его! Если бы ты опоздала — ладно, а то Путин, позор какой!..

* * *

Бегу к метро, по первому снежку в новом пальто с рюкзачком, внезапно из соседнего подъезда выскочила доберман-пинчер Владислава Отрошенко, схватила меня за ногу, рванула и бросила на дорогу!

Сын Влада, Макс, приближается в тихом ужасе, видит — это я лежу.

— Ой, тетя Марина!.. — Максим подумал немного, что же тут можно сказать. И спросил: — А Сережа дома?

* * *

Леонид Бахнов собрался в Англию, его подруга попросила привезти ей нашей клюквы.

На таможне его спрашивают:

— Что это?

— Клюква.

— Чем докажете?

Леня ел, давил, показывал красный язык и перекошенную физиономию.

— Да что там, в Англии, клюквы нет? — в конце концов спросил таможенник. — И учтите — они вас ТАМ с этой клюквой не пропустят.

Всю дорогу он думал, как объясняться с английской таможней, готовил аргументы. Но никто его больше ни о чем не спросил.

* * *

— …Ведь прозу писать скучно, — меланхолично говорил Николай Климонтович, — скучно и долго. Усидчивость надо иметь…

— Юра Перов это делает два раза в день, — сообщил Тимур Зульфикаров, — один раз утром, один раз вечером. А ты, Коля?

— Не всегда до вечера форму удается сохранить…

* * *

Николай Климонтович переводил с очень запутанного подстрочника таджикский роман. Там один был сильно влюблен в чью-то жену. Посредине Коля устал и написал: «В общем, она ему отдалась, короче говоря». Когда вышла книга, автор поднял ужасный скандал. Поскольку в том-то и была вся фишка, что она ему так и не отдалась!

* * *

— Вы можете нам давать свои небольшие вещи в журнал, мы их напечатаем — бесплатно, — предложила Климонтовичу редактор из Сыктывкара.

— …Заманчиво, — сказал Николай.

* * *

Тишкова попросили в издательстве обильно проиллюстрировать мой роман «Дни трепета», вещица небольшого объема — надо бы раздуть. Леня приготовил тушь, кисточку, взялся за работу. Я поинтересовалась — перечитал ли он роман?

— Мне это вообще не нужно — читать да перечитывать, — он высокомерно ответил. — Вы мне скажите название, кто написал — приблизительно, и — картинки будут лучше, чем текст, я вас уверяю.

* * *

Пытаюсь пристроить своего перезрелого семинариста в журнал «Дружба народов». Расхваливаю его Бахнову на все корки:

— Пойми, это человек, который интеллигентно пишет про соитие. Ты же смеешься надо всеми, когда про это пишут неинтеллигентно.

— Когда про это пишут неинтеллигентно, я смеюсь, — задумчиво отвечает Бахнов, — а когда интеллигентно — я скучаю…

* * *

Отрошенко пригласил нас с Леней на церемонию вручения почетной итальянской премии «Гринцане Кавур». За особые заслуги перед итальянской литературой эта премия раз в два года присуждается прозаику, поэту и переводчику. Кроме Отрошенко, итальянскую награду получили поэт Евгений Рейн и Елена Костюкович, в чьем переводе вышел на русском языке почти что весь Умберто Эко.

— Как же вы остались такой красавицей после этого Умберто Эко? — спросила я у Елены Костюкович.

— А представь, какой она была красавицей, — говорит Леня, — ДО Умберто Эко!..

* * *

— Когда садишься писать стихи для детей, — учил меня Яков Аким, — необходимо обрести особое состояние подтянутости. Даже побриться не мешает.

* * *

В каком-то городе, забыла в каком, Якова Акима позвал ночевать старый знакомый Владимир Николаевич. Хотя жена им была совсем не рада, гостя накормили и положили в проходной комнате. Внезапно среди ночи Яша проснулся от чьего-то пристального взгляда, открывает глаза, видит — Владимир Николаевич навис над ним в исподнем и шепчет: «Ах ты подколодная змея! Блядь!»

— Я не испугался, — рассказывал Яков Лазаревич, — но удивился и спрашиваю: «Владимир Николаевич, вы чего?» А он: «Ой, Яша, извини. Тут у меня всегда жена спит».

* * *

Захожу в поликлинику, надо показать пропуск. Слышу, один охранник говорит другому:

— Спасения нет ни в чем, — он делает паузу. — Спасенье только в том….

Роюсь в рюкзаке, нарочно тяну время, страшно хочется услышать, что он скажет. Охранник молча ждет. Я достаю пропуск, показываю и прохожу, так и не узнав — в чем же оно, Спасение…

* * *

Виктор Чижиков:

— Я тебе расскажу, как я впервые оказался в Амстердаме. У меня были деньги, я мог купить все, что захочется, и куда угодно зайти. Я пошел в музей смотреть Брейгеля, сел в центре зала и обнаружил, что это очень большие картины, а совсем не маленькие картиночки. Сижу и не верю своим глазам, что я, Витя Чижиков с Красной Пресни, с этого двора, где дворником был дядя Ваня, своими глазами вижу оригиналы Брейгеля. Потом я пошел в кафе, и оттуда мне было видно две стаи птиц — голуби и чайки. Они держались отдельно. НО! В голубиной стае была одна чайка, а среди чаек — один голубь. На другой день опять туда пошел: снова то же самое. Тут я догадался, что это послы — для взаимопонимания. Так я сидел, смотрел, что-то выпивал. И вдруг почувствовал, что я счастлив…

* * *

Художница по имени Долорес весь срок в в Челюскинской отмотала на пляже, сплошь покрылась шоколадным загаром.

— А кто это увидит? — она грустно говорила. — Один мужчина? Ну, два… Ну, три…

* * *

Искусствовед Анна Гор:

— Вы — это Митя Шагин в миниатюре, все время улыбаетесь!..

* * *

Знакомый фотограф из Германии Пауль Циммер, приехавший снимать Кубок Кремля по теннису, купил у коллекционера рисунок Зверева и очень волновался, вдруг его на таможне отберут — он не успел оформить вывоз в Министерстве культуры. А с Паулем была его маленькая дочка.

— Положи в чемодан, прямо сверху, — посоветовал Леня, — и скажи, что это рисунок Кати. Только пусть она еще нарисует парочку!..

* * *

Зову Даура:

— Пошли гулять в Коломенское? Великий композитор Берлиоз, гуляя в Коломенском, сказал, что это музыка, застывшая в камне.

— Для великого композитора он слишком красноречив, — ответил Даур.

Я рассказала об этом диалоге нашему Сергею.

— А я думал, он скажет: для человека без головы он слишком разговорчивый…

* * *

Гуляю по Гаване, на бульваре Прадо меня окликнул прекрасный молодой человек, курчавый, смуглый, черноглазый, спросил, откуда я и куда. Он неплохо говорил по-английски, показал мне Капитолий, поинтересовался, какие у меня планы. Неужели я собираюсь киснуть весь вечер в отеле? Лучше нам с ним пойти в ресторан, кушать fish or biff, веселиться, общаться…

Глядя в эти сияющие глаза, я даже подумала: в самом деле, почему бы и нет? Но, поблагодарив за экскурсию, по привычке отправилась восвояси.

И услышала вслед:

— Тогда дайте мне хотя бы два песо для моих детишек…

* * *

Позвала Эдуарда Николаевича Успенского любоваться вечерним океаном.

— Может, искупаемся? — говорю.

— Я, пожалуй, не буду, — сказал Успенский, поглядывая на огромные валы, которые обрушивались на цементные заграждения, грозя разнести их вдребезги. — Но, если хочешь, я подержу твою сумочку…

* * *

В гостинице «Комодоро» в ресторанчике, куда я зашла пообедать, сидели Евгений Евтушенко и его испанский переводчик Хавьер Кампас. Евтушенко поинтересовался, что я пишу. Детективы? Нет? Романы? Любовные? Как называется хотя бы один? «Роман с Луной»? Это не про него, он не сияет холодным светом!

— А вот у меня никогда не было романа с новеллисткой, — сказал Евгений Александрович. — С поэтами — да!

— Ну, какие ваши годы! — говорю.

— Хотите дайкири? Настоящий кубинский дайкири? Нет? Вы боитесь меня! — воскликнул он. — Знаете, что я бабник! У вас есть дети? Мальчик? Сколько ему лет? Тридцать??? — переводит Хавьеру.

А тот простодушно спрашивает:

— А ей сколько?

— Ну, я не могу так спросить, — сказал Евтушенко. — Но, судя по всему, в вас сорок пять килограммов. Так что вас я еще смогу перенести… через ручей.

— А остальные восемь? Я вешу пятьдесят три.

— Какая вы приятная, — сказал Евтушенко. — Поцелуйте меня.

Мы поцеловались, я пожелала ему и впредь радовать нас стихами, поцелуями и разгуливать по всему миру в своих жизнеутверждающих пиджаках с кепками.

На следующий вечер на площади перед старинным фортом, где проходила книжная ярмарка, встретила искусствоведа Катю Деготь и предложила подвезти ее в писательском автобусе. Пока мы ехали в Гавану, показывала ей разных знаменитых писателей. И с гордостью сообщила, что в российской делегации даже сам Евгений Евтушенко.

— Как? — удивилась Катя. — А я думала, он давно умер.

— Что вы, — говорю, — не далее как вчера он меня поцеловал! Не только я его, — я особо подчеркнула, — наш поцелуй был взаимным!

— Вот это очень важное обстоятельство, — согласилась Катя. — Если б только вы его — было бы не так убедительно.

* * *

В Гаване на завтраке — Леонид Юзефович:

— Я вас порадую. В двух шагах от нашего отеля Сергей Лукьяненко показал мне очень приличный кожный диспансер. Оказывается, со всего мира сюда едут люди с ужасными кожными заболеваниями и останавливаются у нас в «Комодоро». Мы едим с ними из одних тарелок и вытираемся одними полотенцами, которые нам выкладывают сердечками на кровати.

— То-то я постоянно встречаю старика с прокаженной лысиной, — помрачнел Павел Басинский.

— А я тебя успокою, — сказал Юзефович. — Лукьяненко как врач говорит: чтобы заразиться, надо чтоб этот человек с прокаженной лысиной набросился на тебя и укусил!

* * *

Даур Зантария:

— Мне удалось снять квартиру за двести долларов с чудесным видом на крематорий, что напоминает мне о бренности мира…

* * *

Брат моей подруги, Леша Книжников из Фонда дикой природы, долгое время занимался тем, что вил гнезда орлам. Леню это очень тревожило.

— Орлы должны сами себе вить гнезда! — говорил он. — А то они будут на Лешку надеяться, а он чем-нибудь другим увлечется — и все.

* * *

— Я стесняюсь попросить Петю Алешковского углубить материал о Дауре… — говорю Тане Бек.

— …А вы попросите расширить.

* * *

— Надо все время двигаться, двигаться, — говорит Леня, — совершать какие-то действия, тогда калории превратятся в мускулы, а не в жир. Почему насекомые такие сухопарые? Потому что они все время двигаются!..

* * *

Стоит Бородицкая в очереди за творожными сырками. А перед ней тетка говорит продавщице:

— Я живу в дискомфорте по двум параметрам: у меня нет хорошего пушистого веника и удобной мочалки.

— Ты видала?! — говорит мне Маринка. — В дискомфорте она живет — по двум параметрам!

* * *

Сергей Тюнин в юности играл в джазовом оркестре.

— У меня были волосы, — вспоминал он, — длинные на косой пробор…

— А теперь остался один пробор? — дружелюбно спросил Тишков у лысого Тюнина.

* * *

В арт-клубе «МуХа» Леню попросили нарисовать портреты знаменитых писателей, художников, композиторов и напечатали их на посуде. Тарелки, чайники, кружки — все было расписано портретами знаменитостей.

9 мая по случаю Дня Победы в клубный ресторан пригласили на обед ветеранов Великой Отечественной войны. Явились мои мама с папой, другие ветераны с орденами и медалями, им накрыли стол, и одной женщине досталась тарелка с портретом композитора Сальери.

Она позвала официанта и сказала:

— Я отказываюсь кушать из такой тарелки.

Ей сменили тарелку, глядь — а там опять Сальери.

— Она сидит, чуть не плачет! — рассказывала Люся. — Тогда я ей отдала свою тарелку с портретом Бажова, а Сальери забрала себе. Так после борща ей принесли второе — и снова Сальери! Ну, такая судьба у человека — никуда не денешься!..

* * *

— Понимаешь, — я жалуюсь Лёне, — мне очень не везет в любви!..

— Подумай, что Армстронг бы на это сказал! — с укором сказал Тишков.

* * *

— Синхронный перевод — это страшное напряжение всех физических и духовных сил, — говорила Бородицкая. — В будку переводчика идешь, как в бой. Даже мужчины не выдерживают. Гена Русаков устроил Кружкову такую работу, а Гришка потом вышел, сел на лавочку и заплакал.

* * *

Искусствовед Виталий Пацюков заболел, радикулит, межреберная невралгия.

Леня ему говорит:

— Снимай штаны, ложись, я тебе сделаю укол «вольтарена».

— А больно? — спросил Пацюков.

— Нет, — ответил Тишков. — Я делаю уколы — лучше всех художников на этой планете.

* * *

На Яснополянской встрече писателей проходил семинар, посвященный толерантности. Слово взял чернобородый батюшка в рясе.

— Сейчас в мире, — провозгласил он благостно, — расплодилось много религий, и нам следует быть терпимыми к вероисповеданиям других людей. Но если бы моя воля, — и на его устах заиграла обезоруживающая улыбка, — то я их всех бы… поганой метлой!..

* * *

Друг детства Лени Тишкова, Витя из Нижних Серег, услышал по радио, что где-то в Москве производят и продают целебные трусы, помогающие сохранить мужское здоровье. Он позвонил туда и спросил, что и как. Ему сказали: минутку, сейчас вам перезвонит специалист. Через пару минут позвонила женщина, представилась врачом, сказала, что эти трусы производятся в центральной лаборатории НИИ урологии, в трусах имеются специальные вставки-нашлепки, стоит все удовольствие 18 300 рублей, но для вас, Виктор, — всего 16 тысяч, потому что вы дозвонились первый. Давайте шлите скорей деньги, и мы вам — трусы вашего размера. Какой у вас размер?

Витя не понял, вставки — это что? Какая-то электроника? Физиотерапия? Токи Дарсонваля?

Он спрашивает:

— У вас там прибор вставлен в трусы?

Нет, ему отвечают, нашлепки — из шерсти такой-то кавказской овцы, они просто шерстяные, а терапевтический эффект достигается путем трения ворсинок по коже, оказывающее рефлекторное воздействие.

— Но почему так дорого? — допытывается Витя.

— Да потому что эти овцы из очень чистого экологического района.

Витя решил обмозговать это дело, взвесить «за» и «против», поблагодарил и положил трубку. Через десять минут ему позвонил некто, представился доктором урологии и сказал:

— Слышь, мужик, ты это зря, надо покупать, если хочешь, чтобы у тебя все в малом тазу было чики-брики — покупай. Не хочешь? Слушай, я уролог, врач высшей категории. Если не будешь носить наши трусы — умрешь.

Витя отнекивался, тормозил, всячески давал задний ход, не попрощавшись, положил трубку. Ну, думает, влип! А телефон звонит, не умолкая.

Витя в перерыве набрал телефон Лени и спросил, есть ли такой НИИ урологии на улице 1-я Стекольная, дом 7, строение 4, продиктовал адрес лаборатории. Леня проверил — нет, НИИ урологии находится совсем в другом месте, а это — мошенники и аферисты, их лаборатория — фикция.

— Вот что, Витя, — сказал Леня, — когда они еще позвонят, будут грозить тебе преждевременной потерей здоровья и требовать купить свои самопальные шерстяные рейтузы, скажи им — я на вас нашлю злой дух Ямбуя. Так и скажи — к вам завтра прилетит злой дух Ямбуя с Уральских гор! Только злой дух Ямбуя может спасти нас от таких медиков! — заключил доктор Тишков.

* * *

Сережка устраивается на работу. На собеседовании служба безопасности, ознакомившись с его анкетой, выразила удивление, что папа у него художник, мама писательница, а сам он на вопрос, какие будут особые пожелания, ответил: чтобы с едой не было никаких перебоев.

— У вас что — было голодное детство? — спросил один.

— Ну, ничего себе, — сказал второй, — какие у него родители креативщики!

— Да, это все одно, — махнул рукой третий, — рекламщики, пиарщики, писатели, художники…

— А другое, — дружески поддержал разговор Сергей, — это военные, киллеры, менты, прокуроры…

* * *

В Уваровке на темной веранде Леня слушает радио и при этом заштриховывает картину: идет человек — согбенный, а на плечах у него сидит битком набитый мешок, свесив ноги. Из приемника с треском пополам доносится песня «Кто тебя выдумал, звездная страна».

Я спрашиваю:

— Что сидишь в темноте?

Он отвечает:

— Вот слушаю, звонят из Кинешмы, из Рязани — заказывают песни, рассказывают свои судьбы.

— Ну, и какие у них судьбы?

— Судьбы? Обычные, — он отвечает, штрихуя. — Обычные страшные судьбы. Родился, учился, женился, служил в армии. И таких судеб тысячи. Практически у каждого такая судьба.

* * *

— Открыл журнал «Цитата», — огорченно говорит Отрошенко, — а там мой рассказ спизжен!..

* * *

Решила посоветоваться с Тюниным: наш Сережа начал выпускать детские книги в издательстве «Рипол-классик» — серия «Шедевры книжной иллюстрации». Надо бы найти координаты иллюстраторов и книги, изданные когда-то, которые можно переиздать, или пока неизданные, ожидающие своего часа.

Тюнин рекомендует художников, диктует телефоны.

— Значит, можно позвонить и спросить, — уточняю формулировку, — нельзя ли прийти к вам — посмотреть, что есть?..

— Нет, — отвечает Тюнин, — так невежливо. Надо сказать: собираемся переиздавать хорошие книги, новую жизнь вдохнуть, а то — что у вас там все лежит… мертвым грузом, никому не нужное, только и остается, что выкинуть на помойку, — неожиданно закончил он.

* * *

Григорий Остер пожаловался нам с Успенским, как ему в нескольких местах отказали в виски. Я была поражена.

— Неужели? — воскликнула я. — Такому уважаемому человеку в трех местах отказали в виски???

— Да не в виски! — отмахнулся от меня Гриша. — А В ИСКЕ!!!

* * *

Собираюсь на книжную ярмарку. Хочу надеть что-то яркое, полыхающее красками. Леня говорит:

— Не надо. Писатель должен одеваться просто, как Кафка: темный пиджак, такие же брюки, рубашка — все обычно. А на плече — живой крот.

* * *

На книжной ярмарке донесся обрывок фразы:

— Вот к чему приводит неправильный подбор книг: один стал близоруким, другой сломал руку и получил грыжу…

* * *

— Надо мне поменьше вопросов задавать, — переживает Люся. — А то Леня рассказывал мне, рассказывал, как он иллюстрировал сказки Седова, какие рисовал развороты и полосы, и говорит: «Завтра я сдаю эту книжку в издательство». Тут я спрашиваю: «А она с картинками?»

* * *

На пятидесятилетний юбилей я купила Седову бурно рекламируемое средство для густоты шевелюры. И вручила ему со словами:

— Втирай! И желаю, чтобы у тебя что-то было не только НА голове, но и В голове.

— Это очень глубоко придется втирать, — ответил Седов.

* * *

В метро один военный говорит другому:

— Я помню наизусть пятьсот телефонов.

— А я два, — сказал Седов, — твой и бабушкин.

* * *

В новогодние праздники мама Седова, Лидия Александровна, звонит в мэрию на горячую линию.

— Я хочу донести до вашего сведения, — говорит она, — может, это будет для вас неожиданным открытием, — что не все поехали на каникулы на Канары, Сейшелы и в Куршавель. Вот я, например, пенсионерка, сейчас ходила в магазин и не смогла до него дойти — так скользко, и никто дорожки песком не посыпает!!!

Ей ответили:

— Вернется из отпуска наш начальник, мы ему доложим.

* * *

— Как бы я хотела, — мечтательно говорит нам с Седовым мама Лида, — чтобы у вас был творческий взлет — с сопутствующим ему финансовым благополучием. Много публикаций, книги, мультфильмы, поклонники, слава, зарубежные гастроли, высокие гонорары. И тогда мы, сложившись, купили бы мне наконец новый шкаф, чтобы ящик выдвигался — не скрипел, не разваливался, и дверцы раскрывались, а не вываливались!

* * *

— Все новости всегда одни и те же, — сказал Леня. — Вон, только что сказали в новостях: елку в психбольнице подвесили вверх ногами. Пациенты и медперсонал страшно радовались. А я в прошлом году эту новость услышал и записал, она меня заинтересовала.

* * *

В Норильске Дмитрий Александрович Пригов показывал видеофильм «Раковина». На экране его рука медленно вращает раковину. Под музыку Ираиды Юсуповой эту руку временами поддерживает, а то и почесывает другая рука Дмитрия Александровича — держать-то нелегко тяжелую раковину на вытянутой руке столь долгое время. Это был фильм о том, как рождается красота. Я наговорила Дмитрию Александровичу кучу хороших слов. Он одобрительно похлопал меня по плечу, назвал по имени. Запомнил. Потом по очереди обнял нас с Тишковым.

— Живите не по лжи, — благословил нас Пригов.

* * *

В Москве у Дины Рубиной часто бывали гости. Однажды я встретила там режиссера Михаила Левитина. Мы не были представлены друг другу, и когда я ушла, он поинтересовался, кто я такая.

— Как? — воскликнула Дина. — Вы разве не знакомы? Марина Москвина!..

— А-а, — осенило Левитина, — знаю! Это женщина, которая стрижет Яшу Акима.

* * *

Ректор Еврейского университета, доктор физико-математических наук, профессор Софья Шуровская:

— Многие пытались давать мне взятки, все бессмысленно, но никто не знает, что за один пирожок с капустой я готова прозакладывать душу дьяволу…

* * *

Леня отправился утром на вечеринку в чешское посольство, пригласил его филолог и переводчик, знаток современной русской литературы и искусства Ян Махонин.

Леня вернулся, рассказывает:

— Пришло очень много народу, разные замшелые дипломаты повытащили из сундуков свои велюровые костюмы и французские немодные галстуки, какие-то чешские военные с аксельбантами и подвязками. Стол ломился от яств — в одиннадцать утра! Шпикачки, всевозможные вина, сливовица, бехеровка, пиво лились рекой, все эти люди сразу принялись за еду — так рано утром, навалили себе продуктов в тарелки, ели, пили, даже выходили на балкон курить, хотя был конец октября. Посол всех приветствовал лично, чуть не четыреста человек, пожимал руку, стоя на лестнице.

Кругом никаких знакомых лиц, потом Леня заметил Эдуарда Лимонова. Тот стоял один в костюме очень добротном, двубортном — с широченными плечами и очень широкими лацканами, может, сам его когда-то сшил. И в больших ботинках с широкими тупыми носами на микропоре — такими хорошо отбиваться от ОМОНа.

— Я поздоровался, — сказал Леня, — а когда мы приблизились к послу, представил его: «Эдуард Лимонов, писатель и лидер оппозиции». Все смотрели на нас с ним и думали, наверное, что я — правая рука Лимонова. Прощаясь, я сказал: удачи, Эдуард! В общем, ближе к полудню, когда я хотел обратить свой взор к еде, все было уже съедено.

* * *

Несколько лет Дина Рубина служила в московском еврейском агентстве — «Сохнуте». К ней нескончаемой вереницей шли разные прожектеры, представляли свои проекты, просили субсидии.

— Сегодня ко мне явился некий Зиновий Соломонович, — говорила Дина. — У него созрел архитектурный замысел, но нет денег на проект. Знаешь, что он решил построить? Отгадай — с трех раз, не думая. Включи свою дьявольскую интуицию и говори.

— …Он решил возвести Храм.

— Ого! — восхитилась Дина. — С первого раза. Да!!! Он хочет построить Третий Храм.

* * *

— Ты знаешь, что пеплом после кремации, — сообщил Тюнин, — хорошо посыпать огород на даче? Это очень полезное удобрение. Так жена одного итальянца, когда ее муж умер и был кремирован, высыпала пепел в вино и выпила его!

— Это в качестве активированного угля? — спросил Игорь Смирнов.

* * *

Когда режиссер Юрий Бутусов ставил во МХАТе «Гамлета», моя знакомая из литчасти театра Света Савина держала меня в курсе всех событий. Рассказывала, какой Бутусов ранимый, трепетный, но и — одновременно — тиран. Как ему Хабенский сказал, изможденный:

— Все. Я зарепетировался.

— Что? — вскричал Бутусов, — ты «зарепетировался»? Да ты еще не начал репетировать!

А это уже был третий вариант спектакля.

— Из трех действий он вчера сделал два, — сообщала Света. — А сам пришел в литчасть, сел на стул, смотрит в текст и говорит: «Я вижу только буквы. Я не понимаю, почему сошла с ума Офелия??? Мы завтра провалимся перед Табаковым!»

— Не провалитесь! — успокаивала его Света. — Вам это не дадут сделать работники нижней механизации.

Даже по субботам и воскресеньям Юрий Бутусов приходил в театр — просто так, уже не мог сидеть дома.

— Это какой-то редкой одержимости человек, — говорила Света. — Он поставил «Калигулу», Эжена Ионеско, Пинтера, Беккета «В ожидании Годо» с Хабенским в главной роли…

— А знаешь, — я ей говорю, — «В ожидании Годо» шел когда-то в Университетском театре, там потрясающе играли Олег Севастьянов и Алексей Левинский. Потом они перебрались на малую сцену под купол Театра сатиры. На их спектакле была Лиля Брик. Ей до того понравилось, она вышла и обняла их всех четверых! Я видела это своими глазами.

Повисло молчание.

— Зачем ты пугаешь Свету? — сказал Тишков. — Она к тебе, как к нормальному человеку, а ты вон какие делаешь заявления. Ты бы еще рассказала, что по этому поводу заметил Маяковский — ты слышала это своими ушами!..

* * *

Художник Сергей Бархин поставил «Собачье сердце» Булгакова в ТЮЗе. Назначена премьера. Вдруг звонок. Он поднимает трубку: глубокий мужской голос с богатыми модуляциями:

— Это Мейерхольд. Вы не оставите мне билет на «Собачье сердце»?

— Мейерхольд? — переспрашивает Сергей Михайлович, а сам думает: надо два, он с женой, Зинаидой Райх… — А вам два билета?

— Ну, если два, — последовал ответ, — будет вообще великолепно.

— Я положил трубку и думаю: «Они же умерли!» А потом мне сказали, что это Маша Мейерхольд, его внучка, таким басом разговаривает.

* * *

— У нас был вечер Мейерхольда, — рассказывала Света Савина, — и целая толпа народу назвались его потомками! Потом идет какой-то человек, мы, уже ошалев от родственников: «И вы тоже… сын лейтенанта Шмидта?» А он ответил: «Нет, я Костя Есенин».

* * *

На вечере художник Виктор Дувидов пел с листа какую-то арию, и вдруг у него партитура посыпалась из рук.

— Адам! У вас падают листья! — заметил Евгений Монин.

* * *

Писатель Анатолий Приставкин служил советником у президента.

Вот он рассказал, как на праздник Победы к Могиле Неизвестного солдата выходит Путин, за ним — советники, потом генералы. Так вот в этот момент один генерал спрашивает у Анатолия Игнатьевича:

— Как вы думаете, можно я сейчас попрошу у Владимира Владимировича квартиру?

* * *

Финальная церемония Национальной литературной детской премии «Заветная мечта». Жюри привезли в школу, где уже вовсю шло награждение. Актовый зал на четвертом этаже. Естественно, никакого лифта. Все бодро зашагали вверх. А я-то знаю, что Виктор Чижиков пережил два инфаркта.

— Давайте медленно будем подниматься, — говорю ему, — куда нам торопиться?

— Давай, — он ответил.

На третьем этаже я предложила немного отдохнуть.

Он посмотрел на меня сочувственно добрыми глазами и спросил:

— А как же ты поднималась на Фудзияму?

* * *

На выставке в Академии художеств люди все в возрасте собрались, многим за восемьдесят.

— Ну, и чем ты теперь себя увеселяешь? — спросил Май Митурич у Виктора Чижикова.

— Едой, — ответил Чижиков.

* * *

Якову Акиму позвонили из родного города Галича, сказали, что хотят назвать его именем детскую библиотеку и основать там его музей.

— А это… не чересчур? — спросил Яша.

* * *

По случаю открытия музея мы с Яковом Акимом и Ольгой Мяэотс — литературоведом и переводчиком, заведующей детским залом Библиотеки иностранной литературы, прибыли в Галич. Своего долгожданного земляка галичане чуть ли не носили на руках, буквально пиджак рвали на части, повсюду звали выступать, но он не мог объять необъятное, поэтому куда-то приезжали мы с Ольгой — рассказывали о нем и читали его стихи. Это рождало ужасное разочарование.

— Дорогие ребята, — трагическим голосом обратилась к публике завуч одной из школ, — сейчас в Галиче гостит наш любимый и знаменитый земляк поэт Яков Аким. Но Яков Лазаревич не смог прийти в нашу школу, он очень занят. Вместо него пришли… вот эти.

* * *

С поэтом Ренатой Мухой — на представлении конного цирка «Зингаро».

— Я тут недавно прыгнула с парашютом, — сказала Рената. — Вы поняли меня? Не в молодости, а сейчас!..И что интересно, когда пришел момент прыгнуть — я прыгнула не вниз, а ВВЕРХ!!!

* * *

Леня собирается лететь в Пермь, а оттуда — два часа езды в Кудымкар, разузнать о жизни художника-авангардиста начала прошлого века Ивана Субботина-Пермяка, того не стало в 37 лет в 1923 году. Летит на осмотр — что там у них есть, — посетить его дом, изучить наследие, сочинить про его феерическую жизнь историю в рисунках, полную фактов и вымыслов — после Субботина-Пермяка осталось мало свидетельств. Но Леня уже решил, что тот был знаком с Хлебниковым (оба дружили с Василием Каменским), что и он тоже Председатель Земного шара, один из 317, не записанный в реестры.

Я спрашиваю:

— Зубную щетку взял? А расческу?

— Расческу — нет, — сурово говорит Леня. — Будетляне не расчесываются.

* * *

Леня все обустроил у нас в деревне Уваровка — кровать на козлах с панцирной сеткой, сверху матрац с сеном, деревенская подушка. Рядом у печки лавку поставил, покрашенную синим.

— Как в доме-музее Пермяка, — удовлетворенно сказал он. — Ты будешь лежать на кровати, а на лавке будут сидеть молодые уваровские писатели, читать тебе свои рукописи.

* * *

Я все хожу в сберкассу проверять — пришло мне откуда-нибудь что-то или нет. И мне говорят — нет. Леня — возмущенно:

— В конце концов, приди и спроси — почему на моей книжке так мало денег! Кто-то ворует, видимо, или что? Мы, вкладчики, вам доверяем, а вы такие сведения мне сообщаете! Да вы знаете, кто я? И вообще, если тебе не нравится эта книжка — заведи новую, на которую будет приходить каждый месяц по тысяче долларов, неизвестно откуда, неизвестно за что! Больше надо экспериментировать со сберкнижкой!

* * *

Поэт Михаил Синельников — Тишкову:

— Вы похожи на Рильке… И на Бехера.

— Йоханеса? — деловито откликнулся Леня.

* * *

В Переделкине Виктор Пеленягрэ, прославившийся словами песни «Как упоительны в России вечера»:

— А ты, Ленька, чего сидишь, как сыч, не улыбаешься, ничего? Слышал такого поэта — Пеленягрэ?

— Слышал, слышал, — отвечает Тишков.

— А знаешь, какую я песню написал?

— Знаю, знаю.

— Я всю Россию этой песней поставил на колени! — сказал Витя. — Ничего, что я такой?

— Ничего, поэты, они — тонкие, ранимые, поэтому вынуждены скрываться под личиной…

— …мудозвонов? — подхватывает Витя. — Это враки все. Выдумки и мифы. Поэты — они вот такие, как я. Наглые и прожорливые.

* * *

— Маринка! А ты писательница? — спрашивает Пеленягрэ.

— Да.

— Стишки?

— Нет.

— Ой, обожаю женские романы. Женские романы?

— Нет.

— А ЧТО?Ну, ты хоть один роман-то написала?

— Да.

— Как называется?

— Не скажу.

— Тогда ты врешь, что ты писательница!

* * *

Пеленягрэ за обедом — официантке Алене:

— Я сочинил песню: «Как упоительны в России вечера», слышала? Я этой песней всех поставил на колени!

— Не знаю, — говорит официантка Надя, не очень-то жалующая Витю. — Ее теперь очень редко ставят. Сейчас все больше «Синий-синий иней…»

* * *

В столовую входит убеленный сединой взъерошенный Валентин Устинов, похожий на гонимого короля Лира.

— Ну-ка, что там за Фирсов у вас любимый поэт? — кричит ему Пеленягрэ. — Давайте строку! Какая осталась строка?

— Дело не в строке, — отвечает Устинов, — но в духе, какой он привнес в этот мир. А ты сам не создал даже этой строки, какой ты сейчас бравируешь. Тебя нет в русской литературе! — величественно произносит Валентин Устинов. — Ты написал не «Как упоительны в России вечера», а «как охуительны»! Другой человек привнес это слово — «упоительны», ты мне сам говорил.

* * *

На выставку Тишкова пришла Ирина Роднина. Вот Леня ей показывает на картину, рассказывает, что на картине — это Даблоид, у него маленькая голова и большая нога, потому что стопа содержит множество нервных окончаний — рецепторов…

— А у нас, у фигуристов, — говорит Роднина, — нога вообще ничего не чувствует. Мы так много тренируемся, что чувствительность переходит куда-то вверх…

* * *

Сидим с питерским поэтом Сергеем Махотиным в буфете ЦДЛ, приготовили свободный стул для Михаила Яснова. К нам подходит поддатый пожилой человек, довольно расхристанный, и спрашивает:

— Можно взять стул?

Махотин говорит:

— Нет.

Тогда незнакомец сгребает Серегу в объятия и крепко целует в губы.

Махотин, обалдевший, вытер ладонью рот. Пауза.

— …Берите! — махнул он рукой.

* * *

Сергей Махотин

Песенка о московских друзьях

Одурев в раю от скуки,

Я припомню старину.

И подумаю о Друке,

О Кружкове вспомяну…

И начну молить я Бога,

Попрошу себя понять:

Хоть на часик, хоть немного

По столице погулять.

И пойду я, взяв гитару,

Напевая: тра-ля-ля,

К Бородицкому бульвару

По проспекту Коваля…

Мимо булочной и мимо

Сигаретного ларька

Выйду к площади Акима

Переулком Кушака.

У Минаевских ворот я

Тихо в сквере посижу,

И хоть не экскурсовод я,

Дом Соломки покажу.

И юнцу литинститута

Объясню, как старожил:

— Тут Собакин жил, а тута

Усачев Андрюша жил.

Алкогольными парами

Подышу в пивнухе я,

Погоржусь знакомством с вами,

Знаменитые друзья.

А когда, стращая адом,

Бог гонца пришлет за мной —

То меня проводит взглядом

Бюст Марины Москвиной…

* * *

Окончив педагогический институт, Леонид Бахнов работал учителем в школе. Как-то его вызвали к директору — оказывается, в классе, где Леонид был классным руководителем, один ученик принес порнографическую открытку.

— Вы должны обязательно поговорить с его родителями, — сказал директор.

А родители у этого мальчика были глухонемые.

— Вы поговорили? — спрашивал при встрече директор.

— Пока нет.

— Почему?

— Ищу способ…

* * *

Сергей Махотин написал книгу о Рембрандте. Когда она вышла — на глянцевой бумаге, с великолепно воспроизведенными картинами его героя, — Махотин сказал удовлетворенно:

— Наконец меня прилично проиллюстрировали.

* * *

Художник-бикапонист Гарик Виноградов:

— Марин, это Баян Ширянов?

— Нет, это Олег Павлов.

— Как хорошо, что ты мне сказала! А то бы я к нему подошел и сказал: «Привет, Баян!»

* * *

С Ольгой Мяэотс улетаем в Петропавловск-Камчатский, в Шереметьеве прохожу паспортный контроль. Вдруг меня хватают за шкирку и ведут в милицию. Там уже сидят трое чернобородых контрабандистов с незаконным оружием, а за столом пожилой милиционер, крашенный в блондина, с перстнем на пальце.

Выясняется, что по исполнении сорока пяти лет я не вклеила новую фотографию, так что мой паспорт недействителен.

На меня заполняется какой-то обличительный документ, грозящий санкциями «по месту жительства» и «по месту работы», и милиционер велит мне составленный акт подписать. А в графе «объяснительная записка» — сформулировать причину, по которой произошло это злостное нарушение.

— Понимаете, — говорю я ему, — это необъяснимое явление, как НЛО.

И трое с обрезами, Ольга — все мы задумались: что в данном случае можно привести как аргумент.

И тут милиционера осенило.

— Придумал! — сказал он. — Пишите: «Забыла о возрасте»!

Я так и написала. И подписалась: «нарушитель Москвина».

Он мне хотел вручить копию, но Ольга разрешила ему оставить ее себе, как автограф.

* * *

Все это я рассказываю моей старой подруге однокласснице Нинке. А она смеется и говорит:

— Боже мой! Сколько мусора у тебя в голове!..

* * *

Я спрашиваю у Лени:

— А как вы, люди, которые не ведете дневника, помните, что было вчера?

— А мы и не помним, — он отвечает, — нам это не нужно, все это — танец мотыльков над сухой землей.

2012

Content

Марина Москвина
Танец мотыльков над сухой землей