Полина Клюкина

Дерись или беги

Замерзая от внутреннего холода и согреваясь внутренним жаром

Чтобы определить — надо сравнивать. Поэтов за сравнения любят, критиков — ругают. Тогда будем считать, что говорить о Полине Клюкиной — это не критика, а поэзия.

Что видим сразу: нарочитая необязательность линейного сюжета; и даже при наличии истории — чувствуется ее разорванность, расхристанность, лоскутность. Проза Клюкиной держится на почти тактильном ощущении марева, выморочного пространства, смутных человеческих передвижений.

Это как акварельный рисунок, где быстро набросали дерево, дом, женщину у дома — и сразу прикрепили на стену. Дерево, женщина, дом — всё различимо, но краски чуть смешались и чуть оплыли — и ты долго вглядываешься, различая, кто есть кто.

И понимаешь наконец, что настроение только так и можно было передать.

Воздух плывет, небо раскачивается, голоса неразборчивы.

«Вере Ивановне внезапно захотелось в Россию, где „сталинки“ прячутся за новостройками, а под фонарями вьются озабоченные мошки, и подшабашивающие практичные старухи сжимают в газетке безнадежные георгины и возвращаются в темные дворы, выбрасывают цветы и усаживаются на скамью под досыхающую черемуху».

Это акварель.

Клюкина не очень заботится о читателе — она заботится о слове.

Она рано и, как кажется, очень хорошо поняла, что главные события, когда идет речь о настоящей литературе, происходят не в сфере событийной, а в сфере языка.

Правильно поставил слова — и получился жест. Правильно соединил фразу с фразой — и вот он характер. Правильно состыковал абзац с абзацем — рассказ о человеке почти уже состоялся.

Впрочем, у Клюкиной опять же главное даже не люди, а то неуловимое, что происходит между ними или остается от них.

Если Клюкиной нужно описать человеческую тоску — она скорей опишет вещь рядом с человеком, чем самого человека.

«В отсутствие внука она проигрывала пластинки Мирей Матье и прислушивалась к жужжанию белого холодильника. Холодильник периодически замолкал, в паузах вздрагивая и подбрасывая проигрыватель, а потом долго дрожал, замерзая от внутреннего холода. Уже неделю он был почти пуст и все силы бросал на банку горчицы и высохший укроп».

Прислушиваясь к жужжанию этого холодильника, я понял о героине больше, чем если бы Полина Клюкина долго и подробно описывала ее внутренний мир. «Замерзая от внутреннего холода» — это, с одной стороны, совсем о другом, но в то же время — звучит как камертон.

Или другой пример.

«Еще Даня дарил цветы, хотя ей и раньше дарили цветы, но эти… эти были иного происхождения. Их бичевал дождь и сёк ветер, рубали термиты и рвали Данилины пальцы — их особенно нравилось уважать».

Тут речь о цветах или о Дане? На первый взгляд, конечно, о цветах — их же сёк ветер, и рубали термиты, а не Даню. Но с Даней через эти цветы тоже сразу становится всё понятно.

Этот ход придумала не Клюкина, но она здорово умеет им пользоваться.

Кажется, что многие ее тексты — поток сознания, характеризующий одного героя. Но странным образом поток сознания становится током бытия — всё со всем связано: сознательное, несознательное, бессознательное. Жизнь рифмуется едва заметными касаниями. А если попадается грубая, точная рифма, где есть любовь и есть кровь, то делается это со вкусом, с оттягом, сочно.

Мужики в этой прозе появляются редко — и, если появляются, в основном такие… как у молодого Горького: воры, жульё, бродяги.

По крайней мере только на подобных и может всерьез остановиться взор Клюкиной.

В смысле ремесла мы имеем дело со взрослым, ну, или стремительно взрослеющим, автором. Иногда еще заметны швы, но стежки всё крепче, всё жестче.

«Кажется, буквально вчера, испачканный густым деревенским солнцем, он нюхал гнилое пьяное сено на кромках покоса, разглядывал хлюпкие ямки от дедовских громоздких галош».

Речь хрустит на зубах — а то, что попадается песок, — так даже лучше, значит, слово вырвали из земли — а не своровали из воздуха.

Что до мировоззрения — то мы видим автора, у которого его, наверное, нет. Есть мирочувствие.

Но этого более чем достаточно для хорошей литературы.

Мир Клюкиной болит, но она не подает вида. Спрятанная, пережитая, вытерпленная боль — основное в этой книжке, главное.

Это какая-то неженская проза — повествованье часто готово оступиться во всё это мягкое, женское, многословное, — но неизбежно отыгрывает свое суровая, упрямая, не девичья какая-то воля.

Будто бы после случившегося в первом же тексте этой книжки — в «Карнизе» — лирическая героиня разучилась жалеть себя.

Словарь нарочито отстраненной и чуть даже жесткой Клюкиной выдает в ней человека страстного — и эта спрятанная, зажатая в зубах страсть — она куда ценнее так свойственного мужчинам новых времен самоподзавода, их склонности к истерике и вдохновенному неврозу.

Клюкина только начала писать прозу, но у нее уже хочется чему-нибудь научиться.

Упрямству. Честности. Юности. Умению произносить какие-то слова так, что они обретают первые и самые важные свои смыслы.

Потом понимаешь, что этому учиться уже бесполезно. Если какие-то вещи потеряны — их взаймы не возьмешь.

Остается порадоваться, что кто-то еще обладает ими.

Обладает острым и болезненным течением горячей крови, юным и беспощадным зрением.

Всё это — прекрасный человеческий дар.

Всё это, в конце концов, счастье, о котором еще не догадываешься.

И, наверное, не стоит догадываться раньше времени.

Полина, берегите себя.

Захар Прилепин

Карниз

Моноспектакль на двоих

Могла ли я избежать провала? Если бы в нужный момент опустила нужную кулису и незаметно изменила декорации… Нет. Это понимание пришло после занавеса. Каждый день я загибала уголки на нужных страницах и подчеркивала главные реплики. И, наконец, поняла: это не та роль. Это не моя пьеса. И не мне она принесет успех.

Из маминого дневника

3 ноября 1989 года

Сегодня дважды смотрела один и тот же фильм и в конце рыдала. Зачем? Ну да, смотреть фильмы, чтоб жалеть себя мертвую в титрах. Я и правда нахожу себя в титрах обведенной в рамочку.

Как будто фильм снят, а меня уже нет, и никто не вспомнит о моем участии в нем. Тоскливая кончина актрисы в маленькой квартирке на окраине маленького города. Последним ее занятием был подсчет мелочи в кошельке.

Я все же надеюсь, что это временное помутнение России, и жду, когда вырастет дочь. Останемся с мужем одни и, как помпезные немцы, будем греться каждый апрель в турецкой бане, а выходя, вытирать с себя капли пара заграничной неги.

Или не будем.

Про нас

Мы познакомились на сцене. Потрепанный мальчик из провинциального коми-поселка, с полинявшим лейблом Leeна отцовских джинсах и крупной родинкой возле носа. Тощие руки и девственность, которую он хранил уже девятнадцать лет.

Он был из актерской семьи. У них не принято говорить правду, зато надо уметь лизать режиссерскую задницу на фоне занавеса с чайкой, трагично махать ресницами и верить в свою элитарность.

Отец целыми днями лежал на диване, а у матери были мозоли на руках. Кроме работы актрисой в провинциальном театре она успевала подрабатывать техничкой и спонсировать Димины попытки поступления в Лит.

Мне понравились его загадочность и страсть к Беккету, хорошее чувство юмора и молчаливый нрав. С самого начала это походило на игру. Я ставлю цель, мне даны обстоятельства, игра затягивает — обстоятельства усложняются.

Получать наслаждение от бессилия может только человек с полным отсутствием инстинкта самосохранения. Заманчиво и вместе с тем зыбко — бессильно кому-то принадлежать. Встретив на улице молодую мать с новорожденным, мы с Димкой одновременно загадочно улыбались друг другу и молча опускали смущенные глаза. Зыбко это.

Из маминого дневника

5 февраля 2004 года

Если грех — сотворить себе кумира, то каков тогда мой грех? Я сотворила кумира не только себе, но и своему ребенку. Все двадцать лет брака я создавала утопию. Стойко, осознанно, боясь повторить свое детство и тем самым признать неизбежность его повторения.

И в один момент все пало. Идеальный человек решил, что он свободен. Что он уже достаточно отпахал на государство и теперь, подполковником в отставке, может подвозить проституток, наркоманов и подбирать по обочинам пьяные недотрупы.

Если бы пять лет назад мне рассказали, во что это все превратится, я бы совершила совсем иной грех и убила бы своего кумира. Я уничтожила бы его в голове дочери еще в зародыше.

К черту если бы да кабы! Я продолжаю содержать семью…

Про Москву

Мы стояли на перроне и беззвучно чокались, свистом сдувая пену с мягких стаканчиков. С нами расставались друзья, о нас плакали родители, а мне просто хотелось «остановить кремацию».

Я не верила в Диму, за которым словно теленок поплелась в Москву, с которым решила покорять столицу. Зато он точно знал, как сложится его новая жизнь, как привычным жестом он тормознет стремительный поезд «Пермь — Москва» и все немедля падут на колени перед его писательским даром.

Нас встретил город, который отсыпался после пятницы. В густонаселенных домах спали счастливые коренные, им предстояла обыкновенная суббота. Я не верила, что они так же, как и моя мама, возвращаются по вечерам с работы, включают желтый свет в большой комнате, ужинают и о чем-то жалеют. Для этого они были слишком другими.

Вскоре Димка, как и мечтал, поступил в Литературный институт и поселился в общежитии.

Из маминого дневника

12 января 2004 года

Раньше я думала, свобода — это возможность выбирать. А теперь я понимаю, что выбор — это лишь еще одно подтверждение безысходности и цикличности моей жизни. И никакой связи между ним и свободой.

Приехали с дочерью из Москвы. Нет, жизнь еще не безнадежна — мне снова предложили в Москве работу. Как тогда, в девяностые, когда меня звали в столицу сразу на две должности. Но вся моя свобода тогда сводилась к мужу: «Работу, небось, мужики предлагают? Сделают тебя любовницей, а ум твой куда подальше…»

И мне было стыдно. Муж прав — работу в Москве за ум не получишь. К тому же это действительно были мужчины, и уж больно они восхищались моими талантами.

Но я знала, если спустя десять лет наша дочь станет московской студенткой, именно за такой выбор она меня поблагодарит…

Я и сейчас не могу бросить мужа. С нами он не поедет, а один здесь сопьется. Они для меня — два ребенка, но младший из них — он. Остаемся.

Про лужи

Без ожидания, без паузы, пока люди в солнечных очках найдут зонты, в Москве начался ливень сроком в полгода.

Я нашла работу официантки в казино, исподтишка меняющей пепельницы на столах разжиревших мужчин и их недремлющих женщин, совмещающих поход к педикюрше с посещениями психотерапевтов. Их фарфоровые губы уверяли крупье о крепкой семейной жизни. Затем они просили воды, прятали уставшие глаза за слипшимися ресницами и высокомерием. Я наблюдала за тем, как люди проводили сутки за зелеными пыльными столами, насквозь пропитанными табаком и нервным волнением. Блестящие аппараты с детскими изображениями вишенок глотали не детские стопы денег и надменно смеялись надо мной, ждущей чаевых, хватить которых могло лишь на метро.

Официантки устроили дедовщину, посылали стажеров к лохам, за которыми приезжали на такси бледные жены. Официантки работали здесь годами, они правильно вышагивали по коврам, правильно нагибались в морских юбках и ни в коем случае не подходили к гостю, когда крутилась рулетка. Это к ним на подносы летели крупные фишки, они становились легендами казино.

Из маминого дневника

8 марта 2004 года

Параноики редко обращаются за помощью, и спасти их может только химиотерапия.

Съездила, наконец, к родителям. Папа очень болен, и мне кажется, что это рак. Они с мамой еще надеются и создают привычную суету. Я была дома сутки, кормила моих старичков и пыталась вспомнить себя беззаботным ребенком.

Попрощалась. Посмотрела папе в глаза и поняла, что с ним — навсегда.

Рассказала мужу, а в ответ услышала: «Что ты выдумываешь, ты бы всех похоронила…» И захлопнул за собой дверь. Думаю, до утра.

Сегодня достала из почтового ящика письмо: если не исчезну из бизнеса — пожалею… Но я только веселилась, читая: «…и муж твой, мент вонючий, тебе не поможет. Он уже давно никто. И любовник твой не поможет, он во власть попасть метит, пачкать карьеру из-за тебя не будет».

Эх, ребятки, как бы мне хотелось поверить в то, что у меня есть муж да еще и любовник! Глупые, вы забыли, что параноики редко обращаются за помощью, а спасти их может только химиотерапия…

Про пузыри

С наступлением вечера из одной преисподней я спускалась в другую. Тоже столы, стулья, но вместо табачной пыли и нервного волнения они дышали пылью журнальной и хроническим отсутствием сна. Это походило на муравейник, где из-под дрожащих лапок насекомых выходили десятитысячные тиражи пестрых вонючих страниц. Плавленой резиной мы приклеивали шуршащие пробники никому не известных компаний, а потом с конвейера ловили располневшие журналы, изрыгающие бесплатные прокладки.

Но было и другое применение горячих резиновых капель: в клеящий пистолет я вставляла каучуковый стержень и, как только он становился жидким и почти кипящим, прислоняла к руке его дуло и выстреливала на запястье склизкой массивной каплей. Капля дымилась, застывала, и я с легкостью ее отколупывала, каждый раз удивляясь разнообразию и красоте получившейся аппликации — несуразного, вмиг возникшего пузыря. Вскоре пузырь наполнялся лимфатической жидкостью, и я брезгливо прокусывала его зубами. Боль от свежеиспеченной раны была настолько острой и надоедливой, что теперь я точно знала: сон не вернется.

В это время Димка бил по звонким клавишам компьютера и дарил вымышленные страдания невротическим персонажам своих рассказов. В семь часов утра, отмывшись от мела страниц в ржавой раковине нашего недремлющего цеха, я снова бежала через московские ухоженные дворики в храм проигранных миллионов, разгоняя своры лающих собак.

Тем не менее случались и приятные заработки. «Мосфильм» набирал энергичных и счастливых людей для создания праздничной атмосферы в кадре. Стоя, мы аплодировали звездам, скользящим по льду, играли в восхищение, когда они на десятый раз делали свои па, визжали и по команде расплывались в блаженной улыбке. Периодически эта шабашка выпадала на мои четвертые сутки без сна, а потому я умудрялась засыпать и там, уродуя безупречную картинку центрального канала всероссийского телевидения.

Из маминого дневника

27 марта 2004 года

Папа умер. Это я ускорила минуту его смерти. Я была сильной и повезла отца в онкологию, чтобы зафиксировать болезнь. Рак на последней стадии. Просила онколога смолчать, но папа был слишком проницателен. Тогда он и догадался о своем диагнозе и перестал бороться. Господи, прощу ли я себя когда-нибудь за такую силу?!

Я привезла его умирать домой, и спустя день он сказал, что больше не может терпеть. Папа просил яда. Я съездила в районную больницу за наркотиками, и я заставила мужа сделать ему последний укол наркоза. Наркоз остановил папино сердце, а ночью, когда все уже смолкло, я услышала шепот родственников: «Он бы мог еще жить. Это она сделала».

А муж тоже вчера ушел от меня. И это тоже сделала я.

Про футбол

После первой сессии мы сняли мышиную нору недалеко от стадиона «Динамо». Там по пятницам над миром властвовали пестрые шарфики футбольных фанатов и скучные милицейские дубинки. Нас было трое. Саша, сбежавшая из города с булькающим названием Стерлитамак, и Маша, под подушкой которой лежали фотографии с концертов поп-звезд: ошарашенная внезапной съемкой знаменитость, на заднем плане Маша, имитирующая их дружбу. Маша закончила заведение, где ее учили развлекать гостей, пришедших на поминки. Мы называли ее Актрискиной, что ей безмерно льстило.

У нас с Димой начался красивый Московский Быт. Периодически он озвучивался Машкиными визгами, сопровождавшими ее встречи с жирными коммунальными тараканами и криками соседа: «Вылезай из ванны, сука, жене надо!» Дима приходил к нам после занятий, когда я блаженно спала после ночи соития с горячим конвейером, и брал меня на руки, создавая контраст между взрослой ночью и детским утром.

Шумных футбольных пятниц было у нас всего шесть. Потом Маша собрала свои фотографии и отправилась занимать пустующее место под роялем у своего преподавателя по вокалу. Мы с Сашей поняли, что вдвоем оплату комнаты не осилим, и выбрались с кучей гремящих ложек и вилок на огромную негостеприимную поверхность.

Попытка вживания в роль провалилась. Ключи от комнаты мы оставили у соседей.

Из маминого дневника

15 июня 2005 года

Устала от утреннего боя. Они снова пинают мою дверь. Затем обходят всех соседей и расспрашивают обо мне, о супруге. Кредиторы, прокуроры, приставы. Все кончено. Офис мой опустел — ночью все вывезли в неизвестном направлении.

А где же муж? — спрашивают они.

Нет, дорогие, догнать можно гарцующую лошадь, но не загнанную.

Про цветы

Ни один город так не обнажает слабости человека, как Москва. Он скидывает шали со старух, стягивает фуфайки с бомжей и раздевает голых до скелета. Ни один город не умеет так скрыть слабости человека, укутав его шубой из дохлых зверьков и нарядив улыбкой.

Мой двадцатый день рождения стал моим первым московским. Дима приехал утром и на целый день заставил меня забыть о проблемах и нелегальном положении в Москве. Он обувал меня в роликовые коньки и толкал по коридору, исполняя мечту моего пермского детства, кормил виноградом и поил шампанским.

Мой первый праздник в Москве близился к завершению, когда мы выходили из театра и спешили в метро. Я смотрела на Диму, и никого в тот момент совершеннее его не было. Но в каждой детской сказке в какой-то момент обязательно появляется ведьма. Мы встретили старушку, в пятерне она сжимала розы.

— Молодой человек, купите девушке цветочек, сто рублей всего.

Дима молчал, мы шли вперед.

— Купите, молодой человек.

Шла за нами и раздевала нас.

— Ну купите, девушка будет довольна.

Дима не выдержал. Откуда-то из самой глубины внутреннего кармана он протянул старушке смятую соточку.

— Ой, молодой человек, какой же вы молодец!

— Б…! Еще бы не молодец, на последнюю сотку розу купил!

Я остановилась.

— Забери ее у меня.

— Прости! Прости…

— Тогда я ее выкину!

— Выкидывай, только прости.

И я затоптала розу в грязь.

Мы ехали молча, вышли, как всегда, на «Динамо».

— Прости.

— Давай просто помолчим, ладно?

Дима стал биться головой о стену, словно пытаясь пробить мрамор. Мой праздничный вечер закончился рыданиями. Я целовала его лоб, и мне не было дела до того, что передо мной сидел Димин скелет. Хрупкий и беспомощный.

Из маминого дневника

16 июня 2005 года

Мне проще обвинить миллениум в том, что муж вдруг перестал спать дома, стал пахнуть чужой женщиной и водкой. И в одном пруду с бедняками мы оказались просто потому, что у тысячелетия закончилась подкормка.

Сегодня исполнилось ровно шесть дней, как я гашу свет и не засыпаю.

Про Димку

Чтобы понять, в какой момент зритель предпочел креслу зала неубранную стойку буфета, нужно перечитать самые потертые страницы, расправив загнутые уголки неудавшейся пьесы.

У той московской зимы было несколько попыток оправдать свое звание, но все они заканчивались сообщением синоптиков о плюсовой температуре и лужами на катках. Выходя утром с работы, я скользила по льду к Димке, наблюдала за его сном, а через час возвращалась домой почти вплавь. Мой первый бездомный вечер я тоже провела с ним. Как всегда, по-детски сжимая его руку, я отпустила ее, только когда настало время присоединиться к толпе матерящихся приезжих москвичек, чьи пальцы уже имели специальные изгибы, совпадающие с изгибами конвейера.

Впервые я шла туда не зарабатывать, а пережидать темное время суток. Мысленно повесив на свою грудь медаль «за отвагу и заботу», я отказалась от Димкиного предложения встретить меня утром, а он тихонько мне подчинился. В то утро, окончив ночевку, я уверенно ожидала Димкиного прихода, но спустя час мне стало понятно: не в его правилах было спорить со мной.

Из маминого дневника

14 июля 2006 года

Сегодня последний день, когда дочь дома. С улыбкой разглаживаю складки на рукавчиках ее кофт и, как только она выходит из комнаты, утюжу свои слезы на ее вещах и прячусь в ванной, шумным напором заглушая рыдания.

Пришел муж, чужой, злой. Выполнил отцовский долг, сказав дочери: «Всего тебе хорошего, но ты дура и отъезд твой дурацкий», и обвинил во всем меня. А я, держа мою девочку за руку, смеялась как идиотка.

Про сон

Марчелло Мастроянни однажды сказал: «Знаток флиртует на пляже с самой бледнокожей девушкой — у нее весь отпуск впереди».

Мы встретились только днем, когда потертую скамейку в метро я сменила на свой привычный стул в читальном зале института, где мой сон берегли теплые книжки. Я злилась на него, примеряя на себя фразу «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих», и разочарованно понимала, что он никогда не был плотом, только маленьким клеенчатым спасательным кругом, подчинявшимся течению.

Но прошло три часа сна. Пробуждение приятно сопровождалось частичной амнезией и одним-единственным желанием: к Диме. Почти шепотом, взяв меня за руку, он сообщил мне наш общий диагноз: «Я устал, больше так не могу».

Про гангрену

Я ушла от него в ночь с крепкой верой в то, что он передумает, отдохнет и продолжит играть мой сценарий. Я все рассчитала — суток достаточно. Я ушла от него в ночь, и никто меня в ней не ждал. По углам вокзала спали бомжи, битые пунцовые рожи кровоточили на пол и пачкали стены. Я выбрала для себя два сиденья, укрылась курткой и, поджав крепко ноги, попыталась уснуть. Через минуту я увидела человека напротив. Гангрена, словно почерневшая цветная капуста, вросла в его кожу и покрыла большую часть лица. Он смотрел мне в глаза и что-то шептал. Затем стал стирать с ладоней рвоту и вдруг, будто простреленный, заорал.

Спустя полчаса я стала звонить всем своим московским знакомым, всем, кто здоровался со мной в цехе и ненавидел в казино. И на восьмой раз мне повезло. В Домодедово меня встретили две типичные балуньи-лимитчицы, милые взрослые девочки, которым не жилось в их Курске. Они снимали крошечную трущобную комнату у старой дамы, которая третий месяц лежала в коме и не торопилась из нее вернуться.

В два ночи к ним приехал друг. По очереди они удалялись в соседнюю комнату и по очереди паскудно истомно орали. Затем бодро выходили пить чай и также бодро возвращались обратно. А я лежала в соседней комнате, душила подушку и справлялась с истерикой. В ту ночь я поняла: сколько бы я ни бежала от гангрен в этой большой Москве, они всё равно рядом — на вокзалах, в трущобах, в общежитиях, во всех углах и койках… Просто они по-разному проявляются.

Из маминого дневника

15 июля 2006 года

Утро ее отъезда. Ноги дрожат, сердце невыносимо болит, голова кружится от корвалола. Явился муж, холеный, выспавшийся, самодовольный. Только что вылез из чужой койки, отблагодарив поцелуем надушенную щеку женщины, не имеющую отношения к нашей семье. Но, боже мой, такую причастную к моему одиночеству!

Про Ибсена

Это талант — в нужный момент исчезнуть, заставив всех сожалеть о недоигранном и недожитом. Мы привыкли плакать об умерших, старательно вспоминая их, а не ценить живых, чьи лица наверняка увидим завтра. Кто-то играет на своей смерти, оставляя после себя пестрые заголовки, а кто-то отплывает на необитаемый остров в кресле-качалке. Ни один президент при жизни не бывает лучшим, но он может быть уверен: его тело, лежа на черном бархате, будет полностью укрыто красными гвоздиками, купленными народом на последние медяки. И уж точно ни один из скорбящих не вспомнит, что в таком-то году он был выброшен из крохотной квартиры из-за случайного дефолта, вызванного инициативой этого покойника.

Мне пришлось понять важность искусства исчезновения дважды. Первый раз — после того, как однажды Дима объявил мне о своей «дикой» усталости, а второй — после главной Диминой реплики: «Зачем ты мне с твоими проблемами, если у меня есть Москва?»

Звонкий щелчок — и я уже играла спектакль без сценария и текста.

Из маминого дневника

15 июля 2006 года

Ушел последний вагон. Я смотрела на него и ревела. Ревела так, что все объявления о прибытии и отбытии стали ненавязчивым фоном моему голосу. Перрон обезлюдел. А в это время муж стоял в стороне и равнодушно наблюдал, как наблюдают в зоопарке за белыми медведями, лежащими под палящим летним солнцем. Мы вышли с вокзала вместе, но разошлись ждать разные автобусы, ведущие на разные улицы, в разные дома и кухни.

Когда-то я голосила в подушку мужа, отпустив его в командировку, а теперь моими слезами пропитывался асфальт, раскрасневшийся и тяжелый. Ну да, одиночеством я тогда называла три дня в квартире без детского смеха и громкой музыки из колонок. А теперь, когда стало скучать даже мое эхо, я бы назвала те моменты просто секундами затишья.

Как доехала до дому, не помню. Помню только: свербящее желание смерти исчезло лишь с приходом подруги, влившей в меня два стакана водки. Утро все-таки наступило, но никто об этом не жалел так, как я.

Про писателей

Как много ребенок видит иначе, чем взрослый… Как много провинциал видит иначе, чем москвич, а также произносит и заучивает наизусть. Когда-то давно я зазубрила строчку: «Попавши в плен к писателям modernes» — и только спустя время поняла, о чем она, и, больше того, к чему написана следующая: «Зачахли, выдохлись и стали страшно жалки, истасканные блудом мелких скверн…»

Раз в месяц в институт приходили писатели. Они вальяжно усаживались напротив Горького и читали лекцию о светской жизни.

Таков был и мой шестидесятисемилетний сочинитель. Окончив раздачу автографов, он пригласил меня в гости.

В шесть я была на Плющихе. Он приехал на огромной машине, звонко хлопнул дверцей и тут же повел меня в супермаркет. «Давай выбирай, что будешь есть!» Уже после этой фразы мне стоило развернуться и гордо пойти в общежитие, но я действительно была голодна.

Писатель набрал тележку еды и улыбнулся кассирше. Она явно узнала его рожу из телевизора, поправила правую грудь и резво отсчитала сдачу с пяти тысяч. Спустя час мы сидели на его кухне и обсуждали его литературные заслуги.

Назавтра, а затем и следующие пять дней, эти встречи повторились. Я все больше рассказывала ему о Диме, а он все покорнее слушал. Где-то я срывалась на рев, где-то спроста смеялась, а он, не торопясь и методично, делался мне родным.

На пятый день мы рванули на дачу. Все мои отговорки вылетали в окошко, цеплялись за рублевские новостройки и оставались там. «Смотри, — хитро говорил он, — тут живут главные люди страны, тут они завтракают и сношаются». После этого я точно должна была гордо пошагать в общежитие, но теперь мне действительно было интересно.

После второй бутылки вина писатель присел ближе. Мурлыча, он стал рассказывать о своем французском гражданстве, о правильном французском салате, о культуре французских дыр в сыре и о том, как ненавистна ему его супруга. Залпом хватив бокал, он резко сжал мне грудь и потянул ко мне старческие бордовые губы. Рыбий жир поблескивал в уголках, водянистые серые зрачки сияли и становились раздраженней. «Давай, давай, соглашайся, я тебе всё дам». Он дрожал и подтаскивал меня ближе к опавшему на колени животу. Он силился справиться со мной, потом с ним, но это был не просто живот. В этой утробе, казалось, он вынашивал не одно потомство.

Через минуту я была на полу и как могла отбивалась, а он, опрокинув салат, скользил и вскарабкивался, буксовал и повизгивал. «Давай раздевайся, сука!» И вот сейчас я должна была гордо удалиться в общежитие, но уже теперь было слишком поздно.

Писатель промучился около часа. Его ювенильный разум дарил ему веру в себя, но его потасканный организм во главе с мужским достоинством помнили правду. Я сидела на стуле и, веселясь, повторяла: «Не смог!» Вертела в руках нож и докуривала вторую пачку писательских швейцарских сигарет. За окном было то же небо, что и в Перми, такой же лес и асфальтированная дорога, но самой Перми в моей биографии как будто уже и не было.

Из маминого дневника

3 ноября 2006 года

Сегодня поняла, что моя память имеет свою, отличную от принятой, периодизацию: она делится не на годы и месяцы, и даже не на дни, — моя память делится на обиды.

Девяносто пятый год. Дочка очень больна, а зарплату не дают второй месяц. Конечно, я ее вылечу, но это будет только спустя три года, а пока мне предстоит спасти ее от смерти. Муж вскоре уйдет, но сейчас он еще со мной. Вместе по утрам ездим на работу и выходим на одной остановке. Каждый раз я говорю ему, что денег на обратный билет не хватает, и каждый раз слышу в ответ, что у него «корочки», а значит, проезд у него бесплатный… Это его ежедневная шутка.

Иду до работы пятнадцать минут и соображаю, где мне занять на лекарства и как вылечить дочь. Меня догоняет иномарка, из нее вылезает холеный господин. Смеется, говорит мне, что я красивая. Что по утрам я наверняка делаю пробежку и потому так свежа. В ответ я молчу и желаю ему такой же пробежки. Я желаю ему подъемов в четыре, желаю уколов дочери в пять, желаю ему часами стоять у плиты и готовить еду для больного ребенка. А в семь часов он пускай идет на работу, ненавидит холеного господина рядом и желает его ребенку зла.

И вдруг я ловлю себя на мысли: «Если ты мне, ублюдок, предложишь сейчас ночь с тобой и заплатишь за это денег — я соглашусь».

Девяносто пятый — две тысячи шестой. Прошло одиннадцать лет, а я до сих пор не могу простить мужу этой моей мысли.

Про лимиту

Первые яркие пятна, которые встречает каждый лимитчик в Москве, — предложения жилья на столбах, стенах и переходах. Наклейки в вагонах метро, предлагающие регистрацию за семьсот пятьдесят рэ и липовые медицинские книжки для больных глистами, желающих работать в общепите.

«Аренда квартир без посредников» — называлась моя любимая газетенка, которую я покупала раз в две недели. Пролистывала страницу за страницей и, плавно переходя с алтуфьевских койко-мест к рублевским коттеджам, выгадывала себе жилье.

И однажды мне повезло. Я сняла комнату на Тимирязевской неподалеку от Диминого общежития. Отдала за нее все деньги, что успела скопить. Больше, чем деньги, — месяцы моего казино и конвейера. Я переехала в большую квартиру с приемником на столе и хозяином на диване. Но в тот же день одно крошечное условие вернуло меня обратно в ряды бездомных лимитчиков: «Будешь меня удовлетворять».

Вскоре я поняла — это был его бизнес. Хозяин квартиры селил к себе только девушек, сперва брал с них арендную плату, а затем ошарашивал своим предложением. Девушки тут же бежали, не рискнув забрать свои деньги, объявление в газете публиковалось заново. Действительно оно и по сей день.

Из маминого дневника

22 декабря 2006 года

Одна. Как всегда. Всегда. Ничего нового: купила сегодня буханку черного хлеба, разрезала ее на пять частей, вода из крана капает — сыта.

Про ночь

Так начались мои московские будни. Я нелегально жила в общежитии и на проверках таилась возле унитаза. Раз в неделю толстая армянка откладывала для меня под прилавок кило бросовых фруктов. Все семь дней я тянула забродившие апельсины, дырявые груши, черные бананы, глотала все целиком, сжирала всю гниль до последнего.

Но мне всегда хватало на сигареты. Мой природный мазохизм ежедневно выталкивал меня в три, в четыре, потом в пять часов утра на пустую лестничную площадку с шахматным полом. Иногда мне везло, и Дима выходил. Я неопытно доставала мятую сигаретку и становилась занятой. Дима здоровался, тоже выкуривал сигарету и удалялся спать, даже не догадываясь, что наши случайные встречи — это результат моего многочасового ожидания.

Множество маленьких рупоров сообщали мне обо всем, что с ним происходило. Они докладывали о каждой новой девушке, уютно устроившейся на одну ночь под некогда нашим с Димкой одеялом.

Близился мой первый московский Новый год, который я встретила у загаженного памятника Ленину, окруженная десятками темнолицых граждан, еще днем заполнявших рынки со сгнившими мандаринами.

Очередной год завершился. Опускаем занавес.

Из маминого дневника

15 января 2007 года

Выходные — жуткие дни для одиноких вдов и старых дев. Всю неделю я скрупулезно коплю грязные тарелки и оставляю неестественные следы на гладком линолеуме. Прохожу в комнату, не снимая обуви, и бросаю под ноги мусор, постепенно заполняя дневные песочные часы уличным песком. Суббота уходит на тщательную уборку, а воскресенье — на осознание того, что никому этих чистых полов не надо. Завершаются мои свободные дни истерикой в сверкающей, убранной квартире.

Про Инессу

У нее было редкое имя — Инесса. Яркие платья и мелкие черные кудри. Она любила поправлять загнувшиеся воротнички на клетчатых мужских рубашках и оставлять за собой шлейф недосказанности. Ее хотели. Несмотря на длительные и материально благополучные отношения со своим гражданским мужем, иногда она ныряла в чужие койки, заставляя мужчин плакать на бетонных лестницах и бриться наголо, афишируя свои страдания.

Димку тоже. Теперь он утирал сопли и кричал, что она его главная любовь в жизни, сворачивался на кровати калачиком и мечтал красиво покончить с собой. Он тыкался носом в ее капюшон и страдальчески вдыхал запах ее кудряшек. Этот псиный инстинкт я уже где-то встречала.

Режиссер снова усложнил мизансцену.

Из маминого дневника

5 февраля 2007 года

Сыновей провожают в армию лишь раз. Расстаются с ними и литрами водки заливают дворы. Мне же дочь приходилось провожать каждые три месяца.

Сегодня проводила снова. Была храброй. Надела лучшие наряды, поскольку знала, что там будет муж. Пускай он думает, что лед по утрам мне нужен не для того, чтобы скрыть отечность от слез, а для свежести моего вовсе еще не старого лица.

Когда дочь уехала, мы с мужем снова разошлись в две разные стороны. И я снова оставляла песочные следы по большому периметру маленькой комнаты.

Про аквариум

Со временем я нашла замену казино, и теперь кроме вклейки косметических средств я занялась их продажей. Укромно поместившись среди склянок и пудрениц, я стала по шесть часов в день отражаться в зеркальном полу дорогого косметического магазина. Сквозь прозрачные стены я смотрела на быстро пробегающих букашек с дорогими автомобильными значками на попе и жалела о своем рыбьем происхождении.

Проработала в этом аквариуме я недолго — пока один из его обитателей, охранник Михаил, не решил, что недаром нас двоих свел этот «Арбат» и этот «Престиж» и что именно я должна отложить икринки его будущего потомства. Он явно не ожидал однозначного отказа.

Было десять, и был воскресный вечер, когда москвичи уже разбились на пары и заканчивали свое восстановление перед рабочей неделей. Аквариум пустовал, и вряд ли кому захотелось бы начать окисляться всей этой химией раньше понедельника. Я переплывала от стенда к стенду, выдумывая новые, подходящие магазину, способы борьбы со сном.

— Начальство сказало, чтоб ты вернулась на рабочее место.

— Ладно.

Миша повернулся к другому продавцу.

— Миш, кстати, а кто именно из начальства?

Миша не реагировал.

— Э-эй! Миш! Кто, говорю, именно?

— Ты охерела? Чё ты мне тут эйкаешь?! Ты смелая очень, что ли?

— Смелая.

— Так я из тебя смелость твою вышибу, поняла?

— Иди ты…

Я отвернулась к стенке аквариума и стала утирать неуместные слезы.

Через двадцать минут я уже спешно плыла в кабинет главной «акулы».

— Здравствуйте, вы меня вызывали?

— Присаживайтесь, девушка, и читайте.

«29 января 2007 года в 22:30 во время своей смены я подошел к консультанту 16 стенда, чтобы сделать замечание вернуться на свое рабочее место. В ответ я услышал: „Иди на х…“ В это время около нас находились гости магазина, они стали свидетелями этой сцены».

— Все было не так!

— Ладно, будете мне рассказывать! Миша у нас третий год работает, и он бы не стал ничего выдумывать.

— Да я просто отказала ему, вот он и бесится!

— Да, да! Знаю я вас, москвичек! Мамочка с папочкой кормят и одевают, принцесс из вас делают, изредка в целях воспитания на работу какую-нибудь выгонят.

Я разрыдалась прямо перед «акулой» и тут же начала успокаиваться, крепко надавив на один из пузырей на руке, оставшийся от вчерашней смены в цехе.

— На вас, молодежь, посмотришь, такие с виду все милые, а рот откроете — страшно делается.

— Вы про меня ничего не знаете.

— Ну, а не вы разве нашего охранника матом покрыли?

— Нет.

— Ладно, пишите объяснительную, увольнять я вас пока не буду.

Спустя несколько минут, будто облитая всей этой косметикой, я выплыла из кабинета и направилась в раздевалку. За дверью стоял Миша и скалил зубы. Он улыбался так широко, как не улыбался за все время нашего знакомства.

— Чмо ты, Миш.

Я стала спешно переодеваться, чтобы скорее бежать из магазина, пока не начала жалеть себя. Но не успела я стянуть юбку, как в раздевалку влетел Миша и захлопнул за собой дверь.

— Сучара! Ты как, мразь, меня назвала?! Я тебя щас!

Миша обхватил мою шею и звонко шлепнул щекой о железный шкафчик. Все шкафчики ответили эхом, я замахала руками и начала выдирать себя из его пальцев.

— Не трогай меня!

— Я, б…, тебя убью щас!

От удара крепкого кулака я оказалась на полу. Он поднял меня за шею и еще несколько раз повторил свои смачные удары.

— Пусти…

Шея моя уже перестала чувствовать боль, а воздух уже почти не проникал в легкие, когда на крики в раздевалку вбежала молоденькая женщина в робе охранника.

— Ты что ее бьешь, она же девушка!

Сквозь изморось я неслась к метро. Подбежав к вагону, я вдруг поймала еще один удар, но уже задористый и больше напоминающий шлепок — молоденький абхазец с желтой улыбкой подмигнул мне радостно.

Вскоре я была в общежитии. Длинные коридоры, еще с утра попрощавшись со всеми студентами, отправившимися на каникулы, застыли в своем покойном состоянии. Я сразу позвала Диму. Он пришел, уселся на расстоянии четырех метров и спокойно сказал: «Пора научиться жить в гармонии с социумом. Не проблемы находят нас, а мы находим проблемы».

Про глухонемых

Редко встретишь глухонемого человека в одиночестве. Их почти всегда кто-то бережет. Они не мучаются угрызениями совести, пропустив мимо ушей чье-нибудь «Спасите!». Они не кричат сами. Я не знаю, кто из нас тогда был глухонемым: я или окружающие, но понимаю точно: я невыразимо кричала, а они безнадежно не слышали.

Проснувшись на следующий день, я прошлась по безлюдным желтым коридорам и услышала голоса всех, кого там не было. Зато остался Димка, и от этого делалось спокойно. Я слушала его шаги, поскольку теперь жила в комнате прямо под ним. Прислушивалась до самого полудня, пока он не уехал на вокзал с «очередной».

Я осталась с собой, билась и орала, но не менялось, в общем-то, ничего. Никто не слышал меня.

Теперь я была без работы, без еды и без денег, смотрела в окно и представляла свое падение, себя, бьющую землю наотмашь.

Из маминого дневника

12 апреля 2007 года

Вчера у меня случился микроинсульт. Два дня лежала, слушая отголоски чьей-то жизни: соседские ссоры, плач ребенка и шаркающие шаги за окном. Тело перестало слушаться и двое суток не желало засыпать. Когда я все же задремала, я увидела мужа.

Люди годами живут в одной квартире молча, свыкнувшись с наличием разных холодильников и полотенчиков для рук. Спросишь почему — ни тот ни другой уже не вспомнят, но оба продолжат хранить гордое молчание. Я же от гордыни отказалась и позвонила мужу.

Он приехал после работы, пьяный. Достал из привезенного мешочка лекарство, сделал мне укол и тут же стал собираться. Я не унижалась, а просто предложила ему остаться. «Ты не представляешь, чего мне стоило уйти из этого дома и научиться жить отдельно», — сказал он.

Вместо финального монолога

Жизнь — история патологий, а потому она сравнима с двумя болезнями сердца — брадикардией и тахикардией. На кардиограмме они выглядят по-разному: в первом случае заболевание сопровождают огромные расстояния между скачками, а во втором — скачки непредсказуемы. Но есть и третий вариант — прямая линия на кардиограмме.

Zippo

Однажды кто-то проехал по титановой зажигалке «Zippo» оранжевым стотонным катком. Хотел, вероятно, проверить прочность ее сплава. И не решился бы он на столь отчаянный шаг, если бы не знал доподлинно всех уступок компании: владельцам огнива «Zippo» дали обещание принимать каждое изувеченное изделие и великодушно обменивать его на новое.

Этот эпизод переснимался четыре раза: то каток останавливался на полпути, то зажигалка начинала трещать, истерично выдавая свое несовершенство. Оператор выдумывал подходящие эффекты: впускал в павильон облака желтого дыма, обстукивал актера тысячами искусственных градин и все не решался завалить площадку снегом. Успевал заглядывать в фильмовый канал, смешивать черный кофе с кока-колой и улыбаться ассистентке режиссера.

Иногда он останавливался: усаживался в коридоре среди бравурной массовки, доставал книгу и отчаянно пытался прочесть хотя бы страницу. В последние три месяца он прицельно теребил Хемингуэя. Услышал где-то, что у него есть описание моря, и теперь листал «Праздник, который всегда с тобой» в поисках рассказов о подлодках и волнах. Пролистывал несколько страниц и траурно шел назад в павильон, откуда уже кричали: «Гер, ты готов? Продолжаем съемку!»

Гера возвращался домой на рассвете, затворялся в синий конверт-одеяло с крохотным, посеревшим с годами снеговиком, читал и слушал, как соседи за стенкой бренчат ложками, перемешивая сахар в граненых стаканах. В промежутках между чтением он выходил на лестничную площадку курить и дожидаться утра. Зимой он ложился поздно, летом чуть раньше, но не это было главным. Главным был рассвет. Он фотографировал его с четырех точек: с балкона, из кухонного окна, с лестничной площадки и, если повезет с погодой, с карниза крыши.

Фотографии он вывешивал на стены, чтобы получился единый рисунок. Иногда фреска становилась полной, но появлялись новые кадры, и картина снова оказывалась частью мозаики. Вверху, прямо над стеллажом, сидели на цветных снимках черно-белые люди. Они беспрестанно повторяли одну и ту же фразу: «Что говорить, когда говорить нечего», создавая иллюзию увлеченности беседой, позируя фотографу. Слева от людей нависли фотографии деревьев. Это были не те растения, что стоят вдоль дороги, ведущей в аэропорт, они скорее являлись погостными смотрителями с кряжистыми корнями. Их ежечасно подкармливала земля из своего неистощимого загашника.

Оператором Гера стал почти случайно. Когда надо было определяться со специальностью, выбор пал на факультет ВГИКа, где все постоянно что-то смотрели. Поступил и тут же стал самым востребованным киношником на студенческих вечерках. Усаживался на пороге туалета и начинал ловить бесценные кадры давки однокурсников.

Отпраздновать поступление было решено в одну из суббот. Они с отцом отправились наполнять продуктовые сетки на соседний рынок. Провели пятнадцать минут в мясной палатке, выбирая кусочки курицы, после чего отец, не выдержав, наконец, вида кровавых тушек, удалился покупать «Родопи». Гера остался наедине с продавцом, седым грузином, и его прищуром. Сквозь складки век просвечивали полиэтиленовые пакетики с серой краской, какие бывают только у очень старых людей. Он кряхтел, передвигаясь по периметру витрин, и общипывал правую ногу, шепотом на своем языке ругая ее нечувствительность. Из кондитерской лавки напротив появился ребенок лет четырех и, поморщившись, показал Гере язык. Продавец, опершись на стеклянный гроб с трупами кур и телятиной, тем же шепотом спросил: «Эй, малой, я лишусь ноги?» Ребенок, продолжая гримасничать, ответил строгим «да» и понесся к матери получать шлепок. Гера продолжал стоять перед витринами, мучимый теперь лишь одним вопросом: «Зачем спрашивать малютку?» Грузин вытер щеку и, не разжимая губ, объяснил Гере: «Ребенка можно спрашивать о чем угодно, он, сам того не понимая, всегда скажет правду». Через два месяца Гера вернулся в мясную палатку. Толстая рыжеволосая женщина взвешивала длинный заскорузлый телячий язык. На Герин вопрос: «А где старый продавец?» — она махнула рукой в сторону поломанного инвалидного кресла.

После этого случая лучшим пророком для Геры стал ребенок — любой ребенок.

— Я сдам экзамен по литературе?

— Да.

— А оператором стану?

— Да.

— Отец вернется?

— Нет.

В те дни европейские газеты вдруг участливо и безвозмездно отдали несколько полос под обзор событий в России. «Русские объявили команду подводной лодки погибшей», — писали в Швейцарии. Созвучно роптали: «„Курск“ заполнен водой, выживших нет» — в Норвегии. «Несмотря на безнадежную ситуацию командование хотело продолжить поиски с помощью специальных видеокамер, — поддакивала Австрия и дошептывала на ушко: — Но все были вынуждены признать очевидную гибель всех членов экипажа». Чувствительнее других была последняя новость, прозвучавшая по-португальски: «Смерть. Официально объявленная, неизбежная, ожидавшаяся — и о которой все уже догадывались». «Российский атомоход „Курск“ стал огромной могилой из стали и воды, с двадцатью четырьмя крылатыми ракетами и ядерным реактором вместо цветов», — эстетствующий Лиссабон завершил вереницу.

Какая-то женщина, собирательный образ всех жен и матерей, ставила свечи в память о подводниках в питерской церкви. Ее фотография появилась под заголовком «Россия скорбит о своих погибших». Гера месяц не показывался на людях, чтобы не слышать расспросов и соболезнований, осваивал все новые техники фотографии. Но как он ни тщился, и натюрморты, и портретные фото выходили теперь с одним и тем же сюжетом: двенадцатое августа, двухтысячный год. Одиннадцать утра, Баренцево море, сто пятьдесят семь километров к северо-востоку от Североморска. Авария атомной подводной лодки К-141. «„Курск“, не слышу вас…» Любая фотография извинялась: «Мы все скорбим, смотря тебе в камеру», предметы в натюрморте сами собой складывались в поминальный набор: любой кусок хлеба казался черным, любая плошка — рюмкой с пятьюдесятью граммами теплой водки.

Черничное небо становилось сперва бордовым, затем черным, потом всё исчезло и в поезде наступала ночь. Из разных его уголков доносилось детское лепетанье, бренчанье подстаканников и утомленный людской шепот. Проводник разносил чай и раздавал одеяла продрогшим пассажирам, как правило, путешествующим в одиночку. Его движения сопровождались теньканьем монет и тяжкими вздохами.

— Чаю мне можно?

— Можно.

Гера спустился с верхней полки, потревожив спящего внизу старика, и пошел в купе проводника.

— И что вам всем не спится…

— Рано еще спать, детишки еще не умолкли.

— Ладно. Заходи, что ли, ко мне, у меня еще на пару рюмок хватит.

Гера присел на скомканное пятнистое покрывальце и отставил чай.

— Ночью лучше спать…

Они, не чокаясь, выпили по семьдесят грамм. Гера, поморщившись, отломил лежащий кусок хлеба и вдохнул пыльный пшеничный запах.

— Не надоело вот так взад-вперед ездить?

— Надоело. А ты к кому спешишь?

— Я не спешу. Так, по делам по некоторым еду. Материал собираю.

— Журналист, что ли?

— В некотором роде…

Проводник нашарил под сиденьем еще одну бутылку водки.

— У меня тут еще есть на случай…

— Я не против.

Гера укутался одеялом и подставил пустую рюмку.

— Рассказывай давай, что за материалы.

— Помнишь «Курск», многоцелевая атомная подводная лодка, «убийца авианосцев». Проект № 94-А «Антей», по классификации НАТО — «Оскар-II». Разработана в тысяча девятьсот восьмидесятые годы в Центральном конструкторском бюро морской техники «Рубин». Построена в Северодвинске, спущена на воду в тысяча девятьсот девяносто четвертом году. Длина сто пятьдесят четыре метра, ширина…

— Стой, стой, ты цифрами-то меня не грузи…

— Подожди, закончу сейчас. Скорость в надводном положении — тридцать узлов, в подводном — двадцать восемь…

— Слушай, парень, мне это ни к чему всё!

— Главное скажу: вооружение у нее — двадцать четыре крылатые ракеты «Гранит», четыре торпедных аппарата, две глубинные бомбы. Лодка может находиться в автономном плавании до ста двадцати дней.

— Тебе до нее какое дело?

— У меня отец там погиб.

— Мои соболезнования… А едешь-то зачем?

— Гнило все произошло. Лучший папин друг каждый день сообщал нам новости. Приходил, такой, разувался, ужинать садился и начинал рассказывать. Много так говорил, а по делу — ничего путного. На другой день, как авария случилась, по телевизору орать все стали… одни — одно, другие — другое. Друг папин, дядя Костя, тоже: и о глубине, на которой находилась затонувшая лодка, и о составе экипажа врал, врал, что лодку удалось подключить к системам энергетики и регенерации воздуха, что в течение нескольких суток после аварии отец и другие подводники давали о себе знать стуком, азбукой Морзе.

Гера начал отрывисто стучать рюмкой по столу. Уже изрядно опьянев, проводник кулаком прекратил шум.

— Врал… врал… а зачем?

— Сам не знаю. Сильнейший взрыв сложил все переборки до пятого отсека, отрезав отцу путь к спасательной камере, рассчитанной на всех членов экипажа. Самостоятельно подняться на поверхность они не смогли, слишком глубоко. На отца давил стотонный каток воды…

Гера налил еще водки, приложил ладони к сырому запотевшему окну и намочил лоб.

— В кормовых отсеках потом еще какое-то время захлебывались живые… люди…

— Да уж.

— Отец мог выжить, понимаешь?! Только наши спасатели что-то все спасали, спасали… Тут же и британская помощь прибыла, правда, только через неделю.

— А друг-то что?

— А друг будто бы знал, что так все закончится. Он тоже должен был быть там, с ними, а он, видишь, чай теперь с нами пьет.

— Не надо так — злишься на человека попусту. Меня, кстати, тоже Костей зовут.

Гера пожал проводнику руку, выпил еще рюмку, закрыв глаза, и долго их не открывал.

— …Мы в Свердловск ехали. Ночью слышу — компания одна шумная, человек семь, бузит, ржут чего-то, водку жрут. Я им замечание, а они меня на хер посылают. Пойду, думаю, к себе, дверь открытой оставлю, если разбуянятся совсем, с молотком приду… Через минут пять к ним девка заходит. Пышная такая девица в юбке джинсовой. Улыбается, сучка. «Мальчики, — говорит, — к вам присоединиться можно?» Больше я ее не видел. Слышал только, как по очереди они над ней кряхтели, а потом один из них материться на весь вагон стал. Я уже не выдержал, подошел к соседнему купе и жду. Они давай переговариваться: «Что теперь делать с ней?» — «Что с дохлой делать — в окно ее давай выкинем!» Дальше был только звук открывающегося окна и возня семи пьяных тулов…

— Ты ничего не сделал?

— А что я мог? Я мог только девке компанию составить…

— Так на твоих глазах преступление произошло…

— Ну, ты идеалист тупой! Ты вообще на земле живешь, придурок?

Гера встал, поднял упавшее на пол одеяло и, укрывшись им с головой, отправился спать. Голова Герина кружилась, за закрытыми глазами в волнах барахтались джинсовые силуэты, периодически отливая крапчатым бордовым. За стенкой кто-то напевал песню, затем громко чихнул, на что женский голос заливчато засмеялся, через час всё стихло.

Утром Гера снял с ежистой ехидной подушки наволочку, свернул простыни и понес их Косте.

— А, это ты, идеалист-придурок! Встал! Как твоя голова?

— Да нормально всё. Слушай, ты хороший мужик, ты береги себя, ладно? Работа у тебя и правда дерьмовая.

— Ну что ты, я же проводник…

Гера достал фотоаппарат и сделал три портретных снимка: первый — проводник теребит комки постели, второй — подает ему руку и третий — Костя уходит в перспективу вагона.

На станцию Гера вышел уже в десятом часу, когда небо расправило тучи, а дождь потихоньку стал заявлять о себе над площадью Северо-Западного микрорайона. К обеду, кроме могилы отца, Гера нашел еще одиннадцать симметрично убранных захоронений — десятая часть членов экипажа затонувшей в августе двухтысячного года подлодки. В память о членах экипажа субмарины в том же дождливом районе из влажной земли росли сто восемнадцать берез, соединявшихся в перспективе в сановную аллею. Между стволами ее теперь стоял фрагмент ракетного отсека подлодки, поднятый со дна Баренцева моря. На верхней его части играли дети. Гера сделал пару кадров, подошел к одному из ребятишек и задал вопрос: «Эй, парень, я действительно идеалист-придурок?» Парень отвернулся и продолжил жужжать и кружиться, увлеченный игрой. Вероятно, он был слишком взрослый и уже не годился для правдивых ответов.

Вацлавский постамент

Вацлавская площадь распрямилась. Днем она горбилась под тяжестью туристов, а ночью, освободившись, распластала проходные дворы и попыталась заснуть всеми шестью десятками зданий. Из переулков изредка доносился то смех, то хруст гальки под резиновыми подошвами, иногда чей-то утомленный шепот искал дорогу. По ночам эта площадь, если крепко-крепко зажмуриться, напоминала русские площади Победы, Революции, Комсомольские. Тут и проводила свои чешские дни Вера Ивановна и возвращалась только ночью, нагруженная советскими сетками с пражским обезжиренным молоком по четыре кроны.

Вера Ивановна закрылась в своей комнате, и бог знает, чем она там занималась, то ли в заметки «Прага — вторая жизнь» что-то добавляла, то ли перебирала любимые плодовые косточки. Каждый вечер, при помощи шила, она проделывала крошечные дырки на их кряжистых бочках и планировала когда-нибудь, когда за окном будет слякотно и не для прогулок, сплести много-много ожерелий, предварительно выкрасив косточки красками из нового набора «Рукодельница». Из некоторых Вера Ивановна мечтала вырастить деревья, да только квартира не позволяла: терраса мала, а на соседние территории залезать нельзя — в Праге не как в России, соседей уважать принято, и на растения, ветки которых разрастаются на всю окрестность, поставлен уважительный запрет.

В России был последний день лета. Больше всего это ощущалось на окраинах, там, где целые кварталы отдавались под рослые облупившиеся «сталинки», еле удерживающие массивные крыши. Раньше, разумеется, они были куда крепче и стены не просвечивали рыжими кирпичинами, но теперь совсем другое дело, теперь и зовутся такие дома иначе, чем в тридцать девятом. Разве могли предположить в тридцать девятом Матусевичи и Аврамовы и тем более сам Сталин, что его имя станет звучать так ласково — «сталинка». Прежними оставались тут только бульвары: те же скамейки по обе стороны, те же асимметричные кусты шиповника, стриженные пьяным садовником, и тот же памятник, что и двадцать лет назад, чуть окислившийся, чуть пыльный в складочках пиджака, зато выражение лица осталось прежним — никаких признаков старения. Такому, кроме смены власти, ничего не страшно. Тут осталась внучка Веры Ивановны Рита. По собственной воле она задержалась на родине, не пожелав убраться из «сифоновой» Москвы, да и жизнь, где пешеходы, ступая на «зебру», не ускоряют шаг, казалась ей подозрительной.

В среде щербато говорящих чешек Вера Ивановна чувствовала себя спокойно, она писала письма своим старым приятельницам, мол, так и так, живу здесь, как в раю, но ответов почему-то не получала, получала лишь редкие весточки от внучки Риты. Та писала, что все у нее ладно, только погода начала портиться, что в институте скука бессменная и что охота в Прагу.

Вера Ивановна тепло любила музеи, и свидания с холодными чешскими бюстами случались у нее раз в три дня то в здании на Вацлавской площади в Пантеоне, то в Национальном музее. На Вацлавской площади она была знакома с несколькими святыми, среди которых больше всех уважала Анежку то ли из-за имени нежного, то ли по заслугам, и даже выучила на чешском надпись на постаменте: «Svatý Václave, vévodo české země, kníze nas, nedej zahynouti nám ni budoucím». Перевода она не знала, знала только, что это обращение к Вацлаву.

Вера Ивановна и ее случайный пражский знакомец стояли недвижно и смотрели на березовый крест.

— В шестьдесят девятом тут студент сжег себя, протестовал против войск стран Варшавского договора, против оккупации Чехословакии, — начал старик. — А потом в том же году, в годовщину коммунистической революции, тут же это сделал еще один студент.

— С именем таким смешным, детским каким-то — Заяц, что ли? — улыбнулась Вера Ивановна.

— Ян Зайиц. Теперь тут всегда цветы. Кстати, ваши Национальный музей наш расстреляли. Смотри, Вер, а это Чехия, Моравия и Силезия. Видишь, какие мы помпезные?

— Ну.

— За это вы нас и расстреляли. Советские танкисты в шестьдесят восьмом приняли музей за парламент и обстреляли его, вон туда посмотри-ка, там видно.

С перекрестка Nové Město и влтавских набережных у моста Легии путь один: с проспекта можно ехать хоть куда, а оказался на мосту — теперь только прямо или вниз. Пройдя прямо, Вера Ивановна остановилась. Внизу плавали прогулочные суда, люди на них казались чуточными, они смотрели по сторонам, пальцем тыкали в сонную архитектуру. Вере Ивановне внезапно захотелось в Россию, где «сталинки» прячутся за новостройками, а под фонарями вьются озабоченные мошки и подшабашивающие практичные старухи. Старухи сжимают в газетке безнадежные георгины, а по вечерам возвращаются в темные дворы, выбрасывают цветы и усаживаются на скамью под досыхающую черемуху. Завтра — первое сентября.

В российской осени заключена особая тоска. И дело не в увядающих деревьях и внезапной оккупации дождей, это тоска другого рода. Тоска, при которой люди закрываются дома от неведомого страха. Они боятся не сквозящего ветра, не кучевых облаков, просто привыкают к мысли о грядущей зиме, в которой тоже нет никакой коварности.

И если деревенская осенняя тоска незаметна на фоне бесконечной работы, то городская, и особенно московская, с каждым днем становится все более непроходящей. Объяснений тому немного: возможно, дело все в храброй памяти предков, не задумывавшихся над своими тревогами, которая в москвичах напрочь перекрыта памятью об особенном вчерашнем дне, а в деревне, где дни различают только по христианским праздникам, она еще живет.

Родителей своих Ритка почти не знала — мать умерла от тоски по какому-то завсегдатаю холостяцких пивнушек, а отец, как говорили, от гриппа. Переживаний она не испытывала, Вера Ивановна умело заполняла собой пространство и жалости к Рите не допускала даже со стороны старух с темных лавочек.

Рита спустилась в подвал ресторана. Грузный неприбранный охранник вытащил изо рта зубочистку с кровяным краешком и посмотрел на часы.

— Да не опоздала я, че смотришь! Пиши без пятнадцати.

Пробежав мимо желтого кабинета с опрокинутыми в кресла начальниками в гладких рубашках, Рита зашла в раздевалку. Завсегдашний запах прокисшей рыбы мешался с запахом истасканных черных туфель; в углу, зажатый серенькими шкафчиками, с ладони слизывал рисинки Адик.

— Народу много сегодня?

— Ну, так, на первом человек десять, на втором и третьем чуть поменьше.

Лакированные ножки стола провалились в зеркальный пол, на потолке отражались вилки, в вилках отражались лица гостей: одни были с большими улыбками, другие — с большими ухмылками. Но были и третьи, чьи лица вроде бы хотели изобразить что-то особенное, но не могли, поскольку они ели.

Работала Рита тут недавно, с того момента, как Вера Ивановна уехала в Прагу. Когда кормилица все ж таки осуществила свою мечту, холеную с шестнадцати подростковых лет, и уехала глядеть на узкие улочки и пестрые торговые лавки, внучке ее ничего не оставалось, как начать мечтать о высшей благосклонности, Божьей или Витечкиной. Витечка был ведущим на телевидении, впрочем, он мало чем отличался от прочих витечкообразных, разве что знакомство их было более интеллигентным… «Главное, — говорили местные официантки Вика и Лена, — гордо спинку держи и красней посмущеннее, чтоб как будто влюбленная ты, ну, и сразу не соглашайся ни на что, чтоб доступной не казаться».

По вечерам в ресторан приходили известные гости, которых все узнавали, но виду никто не подавал, дабы не беспокоить и прослыть самым тактичным персоналом. Заказы их, как правило, выполнялись быстро и учтиво, блюда не путались и выплывали в правильном порядке, ну а в конце, если у Риты хватало смелости и она выполняла все по рекомендациям, Викиным и Лениным, она даже гостила у именитых и сиживала чьей-нибудь спутницей напротив официальных жен. Одну она запомнила особенно, поскольку звали их одинаково и возраст их отличался всего в пару месяцев. Причесанная на манер Елизаветы, с еле заметными зелеными полосочками под ресницами, Марго сидела напротив Ритки и вежливо улыбалась. Взгляд ее отрывался от собственного отражения в зеркальце всякий раз, как муж или же гость мужа к ней обращались. Односложно, но всегда грациозно она отвечала, а потом быстро-быстро схватывала руку мужа и гладила ее до тех пор, пока окружающие не начинали верить в ее простосердечие и искренность. Муж в это время рассказывал гостям историю их знакомства, романтичную для Марго и отдающую трупным запахом для Ритки:

— Вот эта вот девка семнадцати лет отказала мне, мэтру телевидения, ради какого-то долговязого козла!

— Характерная… — отстраненно заметил Риткин спутник Виктор.

— Сучка, а! Я за ней полтора года потом следил, мне ребята мои уже говорят, давай мы тебе ее с кляпом в глотке привезем, ну или в бочке кусковатую, успокоишься и будешь дальше с женой жить, а я ведь ни в какую. Пусть, говорю, повзрослеет пока, сама потом приползет.

— Так и случилось?

— Так и случилось! Так вот, господа, предлагаю нам выпить за госпожу удачу, божью милость и человеческие желания!

— Браво, дорогой, браво, Маргош, за тебя и за Саньку!

Потом речь заходила о знакомстве Виктора и Ритки. Рита наливала полный бокал и предлагала еще один тост за Марго.

Пражской приятностью Вера Ивановна признавала вечернее сидение на террасе, когда в городе оживали мангалы и засыпали рынки. Вера наполняла пивом красную в белый горох кружку и попивала маленькими глотками так, как пьют в России только рябиновую настойку. Засыпать было рано.

В одно из таких сидений Вере Ивановне звонила Рита — звала неотлагательно в Россию, куда вскоре должен был приехать бабушкин брат. Дядя Миша был человеком, перешедшим вброд войну и репрессии, оттепель и «оранжевую революцию». На Украине у него оставался взрослый сын, и время, он считал, пришло со всеми прощаться — «девяносто два года, как-никак». Приехал ранним поездом, самолетом не стал, поскольку «за последние несколько лет грохнулось их не один десяток, а с железной дорогой ничего сделаться страшного, кроме захвата террористами или таможенниками, не может». Выгрузил из болоньевой сумки банки с маринованной кукурузой и кусок индюшатины, присел на диван и задремал. Проснулся только к вечеру, когда индюк уже плавал в бульоне среди домашней лапши.

— Ну как там у вас обстановочка, дядь Миш?

— Да помаленьку справляемся, я вроде хвораю тихо, Юрочку не беспокою сильно.

— А-а…

— Вы-то тут как? Не буду супу.

— Мы… А чё мы, всё как всегда.

— Работаешь?

— Ну, типа того…

— Кем работаешь?

— Обслуживаю…

— Чего обслуживаешь?

— Да чего только не обслуживаю! А Юра чем занимается?

— Да он все в политику лезет, про революцию нашу слыхала?

— Маленько только… хох, вкусно!

— Помешался он совсем на всех этих делах, чужим словам все вторит: «Я, — говорит, — желаю, чтобы наш главный не забывал про великую миссию, какую Господь на него возложил». А чего на него Господь возложил… «Он должен ломать молотом скалу, разрушая нынешнюю систему… Да только ему не самому ту скалу придется ломать — мы ему поможем». И все заладил…

Уже на другой день в России стало холоднее, красная нитка градусника еле доставала до десяти, города заливало. Встретились Вера с Мишей тихо. Сидели за столом и бесконечно подливали друг другу чай. Вера размахивала руками, описывая пражскую архитектуру, а когда все дома и замки были изображены, начал Миша:

— Всё вокруг чужое! Свалка оранжевых апельсинов. Их даже, говорят, накололи чем-то. Да и как не накололи — люди берут апельсин, едят один за другим и за следующим тянутся. Это сила такая…

Вера Ивановна смотрела на брата молча и вроде бы даже не слушала.

— Хорошо, что успели встретиться.

Миша трясущимися руками гладил ее ладони. Глаза у обоих слезились, слезы преодолевали морщину за морщиной и скатывались на бледные губы. Рита в это время собирала вещи.

— Ба, я тебе обещаю, что, когда из Италии полечу, к тебе заеду, точно!

— Зачем ты едешь, почему не объясняешь?

— Потому что ты не поймешь… По работе.

Миша сидел молча, не мешая ни Рите, ни Вере.

— Командировка, что ль?

— Типа… Для самых умных.

— А чего, в Италии своих умных мало?

— А в Праге чего, мало своих старух?!

К тому времени, когда Миша вернулся, на Украине было уже тихо. Повсюду выпал снег, и города сравнялись в цвете: ни «оранжевой революции», ни серой тоскливой осени. Всё было белым.

Вера Ивановна померла первого декабря где-то над Польшей. Так и уснула с нежной улыбкой на лице. Видимо, знала, что похоронят ее в любимой Праге.

Осенняя жигалка

Галюнь смотрела на пыльную люстру с парой десятков мух в плафоне. Она уже неделю не вставала с кровати, отчего ее ноги затекли, а большие пальцы стали походить на недоспевшие июльские сливы. Она тяжко и часто вздыхала, причем выдох был куда длиннее вдоха, и смачивала губы водой из эмалированной плошки. Раз в день к ней приходила медсестра, нанятая ее дочерью. Меняла утку, поправляла подушки и варила бульон. А раз в два часа, если во дворе никого из детей не было, прибегал Сереженька, внук Галюнь. Он разувался у коврика и взбирался на голубые перины, цепляясь пухлыми пальцами за бабушку и оставляя на ее руке белые отпечатки. Галюнь просила подать ей лакированный ридикюль с косметикой, после чего начинала наводить на скучном рифленом лице марафет в стиле ампир. Она пудрила замшевые щеки, забивая порошок в складки над верхней губой, и обводила водянистые зеленые глаза золотыми тенями. После такого макияжа она напоминала Марию Антуанетту, только-только очнувшуюся после смерти Людовика XVI. Она убирала медные волосы под подушку, чтобы не мялись вьющиеся концы, и кутала плечи в оливковую шаль, подаренную некогда одним из мужей.

В отсутствие внука она слушала Мирей Матье и жужжание белого холодильника. Холодильник периодически замолкал, в паузах вздрагивая и подбрасывая проигрыватель, а потом долго дрожал, замерзая от внутреннего холода. Уже неделю он был почти пуст и все силы бросал на сохранение банки горчицы и высохшего пучка укропа. Галюнь не огорчалась, поскольку кроме красного крымского портвейна она ничего не принимала. Она медленно проглатывала капли марочного крепленого вина и смаковала мысль, что благородный красный сорт винограда «каберне-совиньон», «саперави», «бастардо магарачский» проникает в ее желудок. Она представляла дубовые бочки, захороненные на три года в погребках одного из ее супругов, темно-рубиновые лужицы на дощатом полу и наволочки тридцатилетней давности, впитавшие плодовый запах чернослива и вишни.

Галюнь часто пересматривала фильмы с Брижит Бардо, ревностно сравнивая медь своих волос с медью героини «И Бог создал женщину», красила толсто тонкие губы и даже позволяла себе фотографироваться с обнаженными плечами, доверяя роль фотографа третьему мужу. До того, как ее ноги перестали подчиняться фейерверку мыслей, она посещала кинотеатры, называя всех культовых актеров бесполыми французскими куколками восемнадцатого века. Каждый ее поход в кино сопровождался потом заученным уже дочерью рассказом об уникальных куколках-автоматах, напичканных механизмами, о танцующих Мари и показывающих фокусы Жан-Жаках. Она вздымала левую рыжую бровь, когда вспоминала мужа и его коллекции кукол Жака Вокансона. В финале тон ее начинал спадать, и на место воспоминаний приходили рассуждения: сравнение мужа с Вокансоном и цитаты философов из промасленной записной книжки, утверждавших, что Жак, как и ее супруг-ученый, вступает в спор с самим Богом. Он был хирургом, и ответственность за парочку спасенных или неспасенных жизней в день полностью ложилась на его плечи.

В комнату, шурша синими бахилами, вошла седая медсестра. Она наклонилась над кроватью и бережно поцеловала пожилую Галюнь в морщинки удивления.

— А, это ты, старая стерва.

— Я чуть подзадержалась, Людочку кормила.

— А мне не надо обедать, да?

Медсестра убрала с пола пустой бокал и из синей болоньевой сумки вытащила коробку, по цвету и размеру походившую на картонку из-под торта.

— Опять мне вены жечь будешь!

— Всего один укольчик, сегодня, кстати, последний.

— Ты погляди на нее, всего один! Лежу здесь на спине, как поганая муха, лапками дергаю…

Седая медсестра посмотрела на паркет, где уже полтора часа желтым брюшком вверх боролась за жизнь осенняя жигалка.

— Переверни меня, я тебе говорю!

Неделю назад Галюнь привезли с дачи. Она долго сопротивлялась, поскольку воздух поселка Болшево ей подходил куда больше воздуха, поступающего в московские форточки. К тому же георгины, цветущие у крыльца, поднимали настроение сильнее бежевых роз, «цветущих» в хрустальной вазе на трюмо. На даче она жила семь лет, почти с тех пор, как умер последний муж.

— Мух нынче у вас, Галина Андреевна, как пчел на пасеке.

— Это они вокруг меня летают. Ты глянь, их у меня на даче вокруг навоза меньше вьется.

Галюнь потянулась к матовой бутылке, чуть свесившись с кровати, и правой дрожащей рукой начала наполнять бокал.

— Это уже который сегодня?

— Какая тебе разница, старая карга, ты колоть меня пришла, вот и коли.

Бокал опрокинулся.

— Помоги мне, идиотка!

— Галина Андреевна, не надо вам больше пить.

Медсестра побежала в ванную за тряпкой, поскальзываясь на лощеном паркете.

— Да куда же ты, идиотка, помоги мне перевернуться!

Фланелевая ткань мгновенно впитала бордовую лужицу.

Раньше Галюнь была выносливой и пластичной женщиной, за что даже получила от первого мужа прозвище Гутаперчик. Она могла залезть на трюмо, чтобы вытащить пыльные тельца мошек из основания люстры, могла весь день простоять под ливнем в ожидании жениха Грини, когда тот выяснял отношения с вульгарными девицами, вымазанными по шею косметикой. Откуда взялся этот Гриня, она никому и никогда не рассказывала, куда потом исчез — тоже. Все только знали, что он красавец, что для Галюнь встреча с ним — это дар и что такие мужчины на земле не живут. После исчезновения Грини у нее родилась Иришка, робкая девчушка с непонятным цветом волос, меняющимся с каждым годом. После приезда из-за границы Галюнь не раз становилась чьей-то невестой, каких-то старых знакомых, что еще больше сбивало с толку Иришу и заставляло подслушивать у бирюзовой стены с граненым стаканом возле уха. Женихи мамины уходили, и Иришка в очередной раз усаживалась на газету, постеленную на крыльце, с разочарованным выражением «опять не он». Да и мало кто подходил: один был слишком молод, другой вилку держал не так, а третий просто был непривлекателен. Она была уверена, что ее настоящего папу она узнает по магнетизму. Ириша рассматривала фотографии матери в молодости и проверяла, поднося ладошку, как это делают на приеме у экстрасенса, к черно-белым фотографиям, пришпиленным клеенчатыми уголками к картонным страницам, в надежде почувствовать тепло. Как-то она выменяла у кричащего «Старье берем!» усатого паренька мамины фильдеперсовые чулки на гадательный набор, состоящий из пуговицы (уральский камень), привязанной толстой ниткой к карандашу. Инструкция по использованию этой магии Ирише была дана устно: камень положено держать от объекта на расстоянии трех сантиметров. Движение вперед-назад значило «да, это твой папа», а влево-вправо — «опять не он». Вращение по кругу символизировало «умер он, хоть папа твой, хоть не папа».

— Принеси мне завтра сигарет.

— Ни в коем случае, Галина Андреевна!

— Да какая тебе разница, я Ирке ничего не скажу.

— У вас больные легкие, у вас ослабленный иммунитет, нельзя.

— Нельзя за мухами дохнущими наблюдать, вот это точно, а курить можно.

— А при чем здесь мухи?

— Ты идиотка совсем. Посмотри сюда, она все так же на спине лежит. Ведь сама знаешь, что сдохнет, так ты ее хоть переверни, чтоб сдохла нормально.

— Какой ужас, Галина Андреевна!

На полу до сих пор лежала муха. Ее лапки шевелились при появлении сквозняка, и уже можно было метлой отправить ее в совок, а затем в мусорное ведро к холодным бутылкам.

Скрежет замка оповестил Галюнь о приходе дочери. Галюнь расправила затекшие плечи, спустила с деревянной спинки тощую подушку и отвернулась, постанывая, к стене. Ворсистой оливковой шалью она укрыла голову и теперь больше всего походила на скульптуру эпохи палеолита, прародительницу мира Макошь.

— Мам, это я, не пугайся.

Галюнь поправила одеяло и глубоко, с хрипом, вздохнула.

— Мам, ты спишь, что ли?

— Выспалась уже за две недели.

— Не две, а одну всего. Как ты себя чувствуешь?

— Очень плохо. В Болшеве мне было лучше. А тут вашим копченым воздухом дышу и сама чувствую, что умираю.

— Прекрати глупости говорить. Я ненадолго, хочу дождаться Петьку. Сегодня он придет и поможет тебе разобраться со всеми бумажками.

— С чем? У меня наследства — пучок высохшего укропа. Могу его тебе завещать, хочешь?

Ира присела на край свисающего на пол одеяла и метко нащупала пульс Галюнь.

— Так хочешь? Чего ты молчишь?

— Тише, мам, не сбивай.

Галюнь вырвала запястье и отвернулась обратно к стене.

— Укол сегодня ставили?

— Ставили. А хочешь, могу еще бантиком укроп перевязать, алым, как ты любишь?

Ириша поцеловала маму в левую бровь и осторожно встала:

— Я пойду, Петя вообще-то сам все знает. Я устала сегодня, на работе завоз был, всю ночь разбирали товар.

— Беги, конечно, быстрей беги от матери. Я же не заслужила за жизнь дочернего внимания, только порицание одно: «Я безотцовщина, я безотцовщина».

— Теперь это уже неважно.

С тем же скрежетом, только более торопливым, Ира закрыла дверь снаружи.

— Беги-беги, стерва.

Галюнь осмотрелась по сторонам и, нащупав проигрыватель, поставила пластинку. За окном в ожидании ужина топталась голубиная стая, детский сад закрывался, отдав последнего ребенка на отцовские руки. Она приподнялась и попыталась сбросить ноги с кровати, но это движение больше напоминало попытку младенца встать. Наклонившись, левой рукой она столкнула ноги. Покачиваясь, Галюнь встала, но звук открывающегося замка уронил ее обратно в кровать, к свернувшейся в улыбку оливковой шали.

— Галина Андреевна, здравствуйте! Это я пришел!

— Кто я?

— Это Петя, я за документами. Хотя, если вам угодно, можем вместе все составить.

Под рывок «Quelle est belle» Петя шагнул в комнату.

— Садись, чего там встал.

Не отрывая ножек от пола, он перетащил стул к кровати.

— Итак, что у вас с делами? Мне Ира сказала, чтоб я все просмотрел, учел все ваши пожелания и составил… ну, в общем, составил документ.

— Завещание. Так и говори, что ты тушуешься! Сидишь почти рядом с гробом, а слово «завещание» боишься произнести.

— Завещание, ладно. Каким вы обладаете имуществом?

— Пучком укропа, я Ирке уже сказала.

— Галина Андреевна, давайте серьезно.

— Хорошо, давай. Скажи, Ирка ненавидит меня, да?

Петя встал и засеменил по комнате, пластинка заскрипела и постепенно смолкла.

— С чего вы взяли?

— Я ей про отца никогда не рассказывала. Говори-говори, ты знаешь, с мужем она это точно должна обсуждать.

— А почему вы ей никогда о нем не говорили?

— А что тут говорить. Сукой порядочной он был, сукой, каких поискать. Морячком в синей форме. Слышал про таких?

— Ну вот. А почему ей было не сказать?

— Зачем, миленький! Чтоб девка у меня росла с мыслью, что отец ее знать не хочет?

— А так она росла…

Галюнь привычно потянулась к проигрывателю.

— А так она росла нормальным ребенком. Пусть без отца, зато обиды никакой не холила. Ты думаешь, я ему не сказала? Сказала. Собралась, как идиотка, к нему на плац, напялила сарафан. Представляешь, шила специально из поношенного платья. Мне Лерка, подружка, перелицевала пальто мамкино, украсила потертые обшлага большими меховыми манжетами.

— Я видел фотографии, вы красивой были. Ириша в вас пошла.

— Да это еще что. Тогда партия все беленилась, каждую мелочь решала, даже как советская женщина выглядеть должна. Все бабы мечтали в ту пору носить лодочки на «венском» каблуке, у тебя мать, наверное, тоже, а я заняла денег да и купила. Напялила их на коричневые чулки в резиночку и пошагала любимому о ребенке сообщать.

— А он?

— А он уплыл через два дня. Взял и смылся, даже модный «оревуар» мне не сказал.

После Галюниных усилий Мирей Матье затянула «La Dernier Valse».

— Никакого криминала в этой истории нет, можно было все отпустить. Как было бы, так и было, пускай бы Ирка узнала.

— Зачем, луковая твоя башка? Я все сделала, чтоб она спокойно жила.

— Какой же это, к черту, покой, когда вы обе барахтались: одна безделушки волшебные покупала в надежде на чудо, вдруг отыщется отец, а другая правду о нем скрывала. Да до того доскрывала, что и сейчас сомневается, любит ли ее собственная дочь. Зачем было против ветра плевать?

— Все, иди отсюда, учить он меня взялся.

Галюнь смотрела на форточку, затем на подергивания мушиных лапок и силилась снова встать. Сливовые пальцы уже начали приобретать оттенок августовских плодов, мышцы теперь прислушивались к мыслям. Она мерными шажками направлялась к двери, укутываясь глубже в края шали, и подбирала тапки на выход, такие, в которых и умереть не стыдно, и за табаком выйти не жалко.

Галюнь спускалась по лестнице, разглядывая герань на подоконнике, земля во всех горшках потрескалась от сухости. За неделю деревья во дворе совсем выжелтились, и ступить так, чтобы под подошвой не услышать хруста кленового листа, больше не получалось. «Зимой умирать не хочется, холодно лежать в мерзлой земле, да и проблем с похоронами Ирке не обобраться, — думала Галюнь, глядя на мерклое небо, плотное и матовое, не допускающее уже четвертый день солнца. — Умирать — так хоть бы сейчас, коль летом опоздала». Галюнь вышагивала по тропинке между качелями под детские крики и необыкновенно вписывалась в композицию, шаркая коричневыми тапками по земле, укрывшись оливковой шалью, раздуваемой осенним ветром. Она смахивала ржавые листья и приглаживала рыжие волосы, будто уверяя себя, что это совпадение и это они копируют ее цвет. Сереженька тоже был здесь, он качался на качелях, поднимая ноги, и размахивал руками, изображая птицу. Он закрывал глаза всякий раз, как железное сиденье преодолевало тень, и взвизгивал от непомерной скорости.

— Сережка, держись крепче, а то слетишь ведь!

Сережа продолжал качаться, не замечая ни криков, ни скопившейся вокруг него очереди, и все также представлял себя летящим.

— Ты оголтелый, что ли, у нас? Сережка! Слетишь ведь! Я кому говорю! Мамке нажалуюсь.

Но поняв, что ей этого сделать не придется, иначе раскрыта будет и ее тайна похождений за табаком, Галюнь поплелась к внуку.

— Сережка, а ну-ка глаза открой! Быстро, я тебе говорю!

— Ба! Халясо-о-о!

— Милай сын, ты ж слетишь, если держаться не будешь.

— Уди, ба!

Галюнь отвернулась к табачному ларьку и, простояв две минуты в недоумении, пошла за сигаретами.

«А мало ли, слечу и я? Неделю без воздуха, табаку не нюхала сколько. Возьму да и помру тут прямо». Она зажимала в кулаке несколько пятаков, уже запревших и отпечатавшихся на ладони, и слышала, как ее сердце начинает все сильнее омываться кровью.

— У вас «Казбек» или «БТ» есть?

Недоумевающая продавщица высунулась на витрину и, чуть заулыбавшись, подала Галюнь самые дорогие сигареты.

Галюнь медленно направлялась к дому, изредка оглядываясь на Сереженьку, и пыталась прикурить.

— Гуляй пока, Сережка, гуляй.

Она зашла домой, поставила музыку и посмотрела на чистый пол, где не было ни мертвых мух, ни сора, ни пятен от красного «Саперави». Галюнь прислушалась к звукам в надежде услышать жужжание, но услышала только ищущую звук, скребущуюся по скользкой пластинке иголку, дрожь холодильника и жалобный детский крик во дворе.

Полухвея

Карта России выглядит как двухтонный крокодило-динозавр, изо рта которого торчит рыба-Сахалин. Страна, которая подсвечена маяками беженцев. Ежедневно она выбирает сусальные крючочки и наживки, но все без надобности — рты проплывающих мимо рыб-государств наглухо закрыты.

За конвейерной лентой мало кому удается поспать. Из всех четырех концов страны приехали маленькие женщины-механизаторы поднимать нищий подмосковный городок. На работу они приходят к восьми вечера и никогда не забывают в коммунальном коридоре сухомятчатый ужин, состоящий из шести бутербродов, трех пакетиков чая и одного утешительного яблока. Трудятся они до тех пор, пока не придет усатый начальник и не скажет: «Всем спасибо! До вечера», условно это — восемь часов утра. В течение ночи они теребят ленту конвейера, меняя рулоны полиэтиленовой пленки, и вывозят-завозят поддоны с большими коробками.

В мавзолее та же лента, тот же движущийся поток, только здесь вместо распухших журналов перемещаются любопытные взгляды шведов. Восковой человек, вид которого вызывает рвоту, идиллически ведет счет очередной партии иностранцев и не боится выглядеть переутомленно, поскольку любая бледность будет скрыта за пластмассовой коркой краски.

— При входе в мавзолей все фотоаппараты сдаем!

— Нету.

— Проходите.

В сорок девять лет Сонечка впервые посетила мавзолей. Она надела коричневое платьице, нежно сочетающееся с ее проседью, и обложила ресницы комочками черной туши. Улыбаясь, она вышагивала по мощеной площади, сочно обдуваемая ветром от задранного подбородка до панцирных коленок, отчего не замечала духоты центральной улицы. Она спешила войти в гранитную, темно-красную гробницу. За пять шагов до хрустальной крышки с заветным спящим товарищем Сонечка споткнулась.

— Проходим, не задерживаемся, за вами такая очередь!

Соня одернула подол и чинно поплелась в порфировую усыпальницу. Спускаясь по ступеням, она ощутила прохладный, мертвецкий воздух и легкий запах формалина, источаемый то ли лежащей в зале фигурой, то ли людьми, стерегущими этот пантеон. А может быть, это был и ее собственный запах, резко проявившийся именно здесь, в обильно проветриваемой комнате. Смрад этот усиливался с каждым шагом, поэтому шагала Сонечка мельче, чем вызывала возмущенный шведский «Дюмбом». Хотя ее и не интересовал перевод, но все же она догадалась: «Не иначе как дурой назвали». От волнения у нее мгновенно загорелись щеки, и, не успевшую выбежать на улицу, Соню вырвало. «Лякарвард! Лякарвард!» — запаниковали шведские дамочки, после чего оробевшую русскую быстро эвакуировали на площадь. Усадили ее в Александровском саду, так, чтобы она не мешала туристам передвигаться в экскурсионном ритме, вручили банку колы и оставили с жалостливым «крафтлес!», что в переводе означало «немощная!».

Такого с ней еще не было. Были, конечно, случаи волнения и рвало ее, бывало, но ни разу одно не становилось последствием другого. Когда Сонечка жила в Челябинске и преподавала химию, как-то к ним в школу приехала мать вьетнамского мальчишки. Степенно вошла в кабинет, освободила шею от узлов шали и протянула Соне алую коробку с тортом. Обе в момент покрылись испариной и только спустя три минуты оцепенения чуть успокоились и начали разговор:

— Зачем вы мне торт принесли?

— Так принято у вас.

— Ничего подобного, вы меня этим поставили в неудобное положение. Чего вы от меня хотите?

— Сын. Девятый класс окончил. Фам Винь Чонг. Он не может справляться с уроком.

— Не справляется, но дело, я думаю, не во мне.

— Мы раньше жили в Ханое, там по-другому…

— Знаю, что по-другому там было: и язык родной, и сверстники…

— Фам потом. На родине хорошо. Возвращаться будет. Но надо закончить учебу. Во Вьетнаме нет такое образование…

— Ну почему вы все считаете, что мы — волки? Нам нет смысла на вас злиться. Просто у каждого есть родина и зачем это?

После ухода вьетнамки Соня достала журнал девятого «Д» и нашла в списке фамилию Чонг. У классного руководителя Фам был записан как Фома, а все клетки регулярно заполнялись оценками. Очевидно было, что этот ребенок прытко ходил в школу и пытался уяснить правило правописания одной и двух «н», находил дискриминант и видел, как инфузория-туфелька охотится на кисломолочные бактерии.

В конце мая настало время выпускных экзаменов. Фома подошел к ним ответственно, и лишь химия своей «аш эн о три» могла разъесть будущий аттестат. В учительской собрались завучи и несколько преподавателей. Челночник-кореец вытаскивал из клетчатого мешка рябые поплиновые батники с переливающимися пуговками и развешивал торжественные белые блузы со следами помады. Следы эти остались от предыдущих примерок учителей соседних школ, там он так же на вопрос «сколько?» отвечал: «Песьо песья». В кабинет заглянула та самая вьетнамка, мать Фама Винь Чонга и, постояв минуты три, решилась подозвать Сонечку. Соня вышла в коридор и повела вьетнамку в класс.

— Я знаю, зачем вы ко мне пришли…

— Муж шлёт. За двойки Фам шлёт. Я… он меня…

— Что, он вас бьет?

— Да.

— Обратитесь в милицию, что ли…

— Что вы! За что? Вы не знаете его. Он же как ребенок, честное слово. Сюда приехал и будто помешался. Он раньше умный был… великодушный, а какой он был понимающий! Вы не знаете просто. В милицию нельзя.

Вьетнамка трепала шаль и неустанно семенила от доски к учительскому столу. Седые пряди вырывались из-под золотистого платка. Они закрывали прошитый морщинами лоб и напрочь сбивали с мысли. Полагалось кричать, но русских слов, тех, которые она не раз слышала себе вслед, вьетнамка вспомнить не могла. Заступиться за мужа получалось только обычным «нет!».

— Так раз он бьет вас!

— Да что… Он больной…

— Что ж с вами будет?..

— С места гонят, новое нет… не русский потому что. А муж целует, сыну говорит: «Учись!» А сыну покупает карандаши. Пустой теперь. Тогда — полный. Денег нет.

Сонечка стала ходить по коридору рядом с вьетнамкой, и разговор этот стал походить на заговор.

— Прекратить это надо!

— Что?

— Освободить вас с сыном от него надо. Я что смогу сделаю для вас, Фоме помочь попробую.

— Спасибо.

Сонечка вернулась в учительскую. Постояв недолго, подошла к стеллажу с классными журналами, нашла корешок девятого «Д» и уже собралась вернуться в дышащие щелочью стены кабинета химии, как вдруг ее остановила завуч Лилипуточка, так все ее тайно звали, включая преподавателей. Маленькая худощавая женщина с огромной родинкой на щеке встала на цыпочки и гнусаво прошептала на ухо Сонечке: «Мы поняли, чего китайка эта хотела, у сына ее двояк по химии вырисовывается? Так вот, не смейте! В противном случае об этом узнает весь школьный состав. Нечего им помогать, пускай к себе едут и там пятерки получают».

В день экзамена Фам приволок охапку купальниц. Учителя встречали мальчика с улыбкой, но, подойдя чуть ближе, тут же начинали его сторониться. Причиной тому были клещи, сидящие на интимных участках лесных бутонов, о которых было написано в стенгазете: «Дети клещи повсюду» — зеленый плакат без знаков и препинаний. В итоге цветы украсили стол директора, поскольку тот редко находился на месте, а Фам, скинув опасный груз, отправился на экзамен по химии. Пятеро учителей в этот день были назначены в экзаменационную комиссию, в том числе и Сонечка, задумчиво бродящая по кабинету и собирающая с полу шпаргалки и задравшая рукава белых рубашек в поисках формул. Когда Соня несколько раз попыталась остановиться, чтобы передать Фам решения задач, заготовленные ею накануне, внезапно появлялась Лилипуточка. В улыбке растягивая родинку на щеке, она хватала Соню под лопатки и уводила к доске, а потом поднимала одну бровь, что делало родинку треугольной, и начинала многозначительно кивать.

Тремя часами позже уборщица, перекатываясь с ноги на ногу, точно неваляшка, вытаскивала «гар-мошечки» и «бомбочки», оставленные волнующимися школярами. Бумажки эти оказались бесполезны — комиссия, в том числе завуч Лилипуточка, безжалостно выявляли стрекулистов. Потом так же безжалостно сверялись правильные варианты ответов, и на всех не совпавших с ними листиках вырисовывались двойки и тройки. Все работы были поделены на четыре стопочки и разложены на трех столах по убыванию. Самой последней даровалась еще одна проверка, более гуманная, с «наскребанием» дополнительного балла. Три полупустых листика Фама возглавляли эту стопку. Проверку доверили Сонечке.

На выпускной Фам не пришел, как и на последний звонок. Экзаменационный билет стал для него билетом в Ханой. Другого выбора после этой проверки знаний у мальчика не оставалось: мать на следующий день после объявления оценок отвезли в реанимацию, а отца ждал теперь суд, какие случаются каждый божий день.

Красная площадь постепенно полнилась матрешками. Все двери распахнулись со словами «Вэлкам, товарищи туристы!», иллюминация съела сумерки. Сонечка до сих пор сидела на скамье. Она смотрела на проплывающих мимо людей с вытянутыми указательными пальцами и периодически дремала. Соня давно не спала и уже забыла, насколько давно. Эти минуты сна на скамейке казались ей вознаграждением за пережитое унижение: «Стошнило прямо в мавзолее! Позорище! Это как увидеть Париж — и не умереть!» Куранты пробили одиннадцать раз. Для Сони это значило, что через час ей надо будет так же, как вчера и позавчера, и неделю назад, вернуться за бряцающий и рыгающий конвейер и что смену с восьми она уже пропустила.

С грохотом Соня выкинула пустую банку и тут же поймала на себе строгий взгляд проходящего мимо милиционера. Одернув платье, она виновато улыбнулась и замаршировала на работу.

В любом городе, будь то Челябинск, Москва или даже Стокгольм, на окраинах отключают горячую воду раньше и скорее, чем в центре, исчезает отопление, несмотря на плюс пять за окном. И темнеет на окраинах тоже раньше. Улицы начинают запутываться уже в девять и к полуночи превращаются в разлохмаченный клубок шерсти. Район, в котором находился Сонечкин рабочий цех, от Садового кольца был в четырех станциях метро, но казался Подмосковьем. Тамошние улицы объединяли грузноватые постройки-предприятия: на одном пекли ванильные булочки, аромат которых по утрам звал вернуться домой и позавтракать, другие занимались полиграфией и своим запахом гнали прохожих на работу. Ночью запахи прекращались: хлебные заводы выключали печки и замешивали тесто, а печатные, напротив, работали с двойной силой. Проехав несколько станций, Сонечка вышла из метро на опустевшую площадь. На остановке она заметила лишь одного человека — чаявшую дождаться дежурного троллейбуса молоденькую девушку в опутавшем ее красном кашне. Сидя на лавке, она отбивала миниатюрными замшевыми шлепанцами ритм «Жил-был у бабушки серенький козлик» и, как одержимая, периодически вскакивала, реагируя на шумы чьих-то моторов. Соня прошла метров пять, когда услышала голос этой девушки: «Не трогайте! Не трогайте, прошу!» Кашне лежало теперь в стороне, а одержимая, рыдая и размахивая руками, медленно сползала на землю.

— Что? Что?

— Сумку забрали.

— Встаньте.

— Я… я не москвичка, а там всё…

— Ну, встань, девочка…

Они прошли два квартала молча, миновали Сонин цех, пахнущие краской типографии и подошли к вокзалу.

— Давай тут переночуем, сейчас уже поздно в метро идти. А ты где живешь?

— Я… я у бабушкиной знакомой комнату снимаю.

— Что ж ты ночью на остановке делала?

— С работы ехала, обычно не так поздно заканчиваем, просто сегодня…

— Ну, и как теперь дальше?

— Теперь надо документы восстановить, через две недели у меня зарплата, крутиться буду…

— Ты откуда?

— Я из Челябинска.

— Правда?!

— Ну да.

— Крутиться, говоришь?

— Да. Я домой не вернусь, мне незачем.

— Мне тоже. Я тоже не москвичка. Дома, правда, муж остался… Он с девкой молоденькой, твоего примерно возраста, живет. Соседская дочка. Я раньше его кормила…

— Вы?

— Да, а кто ж еще, не идиотка же эта его. Она не работает, а он инвалид второй группы… В Москву уехала…

— А зачем?

— Я сегодня в мавзолее побывала впервые… мне там плохо так вдруг стало, села на скамейку, сидела, смотрела на людей: Ленин, с отклеивающейся бороденкой, продает матрешек. Стоит, зевает. Разбирает туда-сюда матрешек, вытаскивает из толстух малюток. Смотрю, обронил одну, мелкую совсем, и не заметил даже. Все мимо идут и ведь замечают же, но ни один не сказал…

— Смешно, Ленин. С отклеивающейся бороденкой! Знал бы он, вождь мирового пролетариата…

— Ага, «любые жестокие действия морально оправданы, если они направлены на освобождение пролетариата от эксплуатации и способствуют победе пролетарской революции…».

— Ничего себе, так наизусть! Мне бабушка тоже эта, у которой на квартире живу, часто его цитирует: «Не существует общечеловеческой морали, а есть только классовая мораль…» А кто мимо него проходил, иностранцы?

Соня посмотрела на занятые сиденья вокруг, одернула платье и решительно встала.

— Слушай, ты подожди меня минут пятнадцать, я сейчас приду.

По мраморному полу Сонечка отбила несколько сотен быстрых шагов и через десять минут уже снова сидела рядом с «одержимой». В одной руке она держала сползшее с ее плеча красное кашне, а в другой — шестичасовой билет на поезд и малютку матрешку. Она знала, что новая жизнь достается ей даром и что не надо платить за нее дорого великим, будущим подвигом…

Оттепель

Она всегда щурилась, когда смотрелась в зеркало. Может, оттого, что отражение не совпадало с ее представлениями о себе, а может, таким образом у нее получалось точнее оценить человека напротив. Лидия Александровна крутилась перед зеркалом. Она никогда не мучилась от старческих недугов, приседала по утрам и пила только кофейный напиток. Часто бормотала строчки Городницкого, поскольку была его страстной поклонницей и собирала фото шестидесятников: Иосифа Бродского, Андрея Битова, Глеба Горбовского. Рейн стоял у нее в рамочке на трюмо.

— Сегодня во Дворце культуры «Турнир поэтов», обещали, что сам Городницкий из геологической экспедиции приедет, может, со мной сходишь?

— Ну ты же знаешь, у меня сегодня собрание родительское, я и рада бы…

— Да ну тебя, бестолковая, ты мне назло не хочешь искусство ценить.

Она нервно надела плащ из поплина, снабженный этикеткой «Дружба». Он считался новым, несмотря на то, что куплен был в пятьдесят восьмом году после Всемирного московского фестиваля молодежи и студентов, среди которых красовалась и Лидочка, талантливая и оказавшаяся в нужное время в нужном месте.

Лидия Александровна спешно растирала румяна и уже звенела ключами, как вдруг вспомнила о постоянном своем спутнике — снимке Бродского: очень уж любимая фотография, где он сидит на чемодане свободный и непокоренный, с папиросой в руке, и улыбается. Лида когда-то выкорчевала его маникюрными ножницами из журнала прямо в библиотеке и дома вставила в рамку вместо вождя.

— Ладно, меня в кино пригласили, мне некогда тут с тобой…

— Мам, какое кино, кто пригласил, о чем ты говоришь?

— Фильм Федерико Феллини «Дорога», небось, даже и не слышала о таком?

— Ну да, дорога, как же, как же…

Гладко зачесанная, в духе черно-белых француженок, Лидия застегнула последнюю пуговицу и подмигнула зеркалу.

— «И сиянье небес у подземного крана клубилось? Неужели не я, что-то здесь навсегда изменилось»… Доченька, я ушла, меня не теряй, я сегодня приглашена в Эрмитаж, на выставку Пабло Пикассо. Знаешь, я безмерно рада, что импрессионистов и кубистов могут увидеть теперь все ленинградцы.

— А я-то, мам, как рада…

Буквально год назад во время таких бесед с матерью Эля начинала утирать слезы, скрывая беспокойство за вечно разумную и вмиг утратившую строгость мыслей Лидию Александровну. Мама ее вдруг заговорила о любви к маслинке в коктейле, о тревожной «кукурузной эпопее» и чьей-то жизни. Поначалу Элечка доставала свежий, еще не похудевший ни на лист отрывной календарь, громко слушала выпуск новостей по телевизору, но потом все-таки смирилась и даже стала находчиво задавать встречные вопросы. Каждый день спешил порадовать новыми событиями: поход в кафе «Чудесница», открытие на Ново-Измайловском проспекте специализированного магазина «Синтетика» или же просто примерка праздничных красных клипсов. Порой случались тяжелые дни: арест Бродского — Лидия кромсала газеты, осуждение — звонила в альманахи с призывами восстать, и, наконец, его эмиграция — она закуривала.

Эля совсем успокоилась, когда поняла, что матери так лучше, и все чаще стала подыгрывать, ставя пыльные винилы и приглашая ее в магазинчик «Вина-коньяки» на углу Невского и Большой Морской. Лидии Александровне каждый раз мечталось томно выпустить дым изо рта и запить его модным коктейлем «Белая ночь», но пока они шли, мама забывала цель прогулки, и дочь осторожно вела ее на прием к врачу.

Лидия Александровна захлопнула дверь и помчалась к метрополитену.

Это новшество не могло оставить ее равнодушной. Монументальная станция на площади Восстания, Кировский завод… «Где… где?..» Она бродила по улицам в поисках пятиэтажек, но новая хрущевка на Автово все никак не попадалась. Лидия вспомнила, как они со старшей сестрой Таней точно так же плутали, заблудившись в центре Ленинграда.

Лидии было семнадцать, когда они только-только приехали в город. Родители зашивали прохудившиеся карманы, предварительно достав из подола все монеты, и отправляли детей в магазин. Громадные очереди, не торопясь, принюхивались, заполняя продуктовый. Одна смешивается с другой, образует толпу. И лишь единственная, заветная очередь, которую мама ни разу не отправляла выстоять, была за печеночным паштетом. Так родился главный секрет у сестер: добыча деликатеса. Они даже разработали особый план действий: для начала надо было встать в конец очереди и отступать назад, как только близился прилавок. Таким образом, дождавшись либо закрытия магазина, либо истощения запасов паштета, девочки разыгрывали трагедию. И тут им обязательно попадалась какая-нибудь пожилая женщина с огромными котомками. Таня начинала громко восклицать, мол, смотри-ка, Лидка, какие огромные сумки, хорошо, что хоть кому-то достался паштет. А Лида, в свою очередь, с героическим выражением лица бежала помогать несчастной старушке. Проводив женщину до дома, Таня вдруг вспоминала, что ужасно голодна и как жаль, что именно на них закончилась еда. Старушка, конечно же, приглашала помощниц пообедать.

Через три года, будучи уже замужем, Таня вспоминала об этом, краснея. Статус мужа не позволял такого прошлого. Позже из-за того же статуса Таня перестала общаться с матерью, поскольку та в тридцать третьем подвергалась аресту как социально неблагонадежный элемент. Мать постоянно писала дочери, справлялась, всё ли хорошо у дорогой старшенькой. А старшенькая, в очередной раз проревевшись, сжигала мамины письма. Только потом, после ее смерти, Таня однажды появилась. Ее никто не узнал, и даже не из-за злостного течения времени, а оттого, что очень поблекла. Долго, прерываясь на «покурить», рассказывала сестре о том, как не могла родить, как ушел муж. Лидка слушала, плевалась и называла его государственной подстилкой, Таня же повторяла одно: «Да не виноват он ни в чем, он ведь мужчина, ему хочется понянчиться со своим ребенком, куда он со мной, когда я вовсе и не женщина…» Она уехала на следующий день, а через месяц Лиде пришло письмо с Урала. Таня теперь была помощницей в детском доме, выносила горшки, собирала кубики и засыпала на подушке в мелкий цветной горошек, произнося перед сном: «Жили они долго и счастливо».

Лидия Александровна увидела ленинградский Дворец съездов. Но надпись на нем была другая: «Концертный зал „Октябрьский“».

— Тань, слышишь, где мама?..

— Лидочка, девочка наша, она скоро будет, она во дворце…

«Тогда у меня была температура, а я побежала искать маму. Как давно было. Да нет же, четыре года назад».

— Таня, сестренка, мама где? А где Ленинград, где мой город? Все чужое. Все — чужое.

Музыка из кафе спорила с ритмом сердца. Давила духота. Скорость, плач, вздох, стон и… тишина.

Какой-то прохожий подхватил старую женщину, та ему улыбнулась и шепотом сказала: «А ведь их уже нет, никого, вы думаете, я не знаю. Их уже нет: нет мамы, нет Тани, нет Бродского. А я есть? Меня ведь уже тоже давным-давно нет, нет меня».

Пахло коньяком, лил дождь, вспоминали Лидию Александровну…

Не жилец этих мест,

не мертвец, а какой-то посредник,

совершенно один,

ты кричишь о себе напоследок:

никого не узнал,

обознался, забыл, обманулся,

слава Богу, зима. Значит, я никуда не вернулся.

Свобода

Поезд и пыльные шерстяные одеяла. Запутанные черные кудри проводницы с шаркающей «ш» во фразе «Ну тише, девочки, тише!», бренчание подстаканников. Худые, опухшие от выпивки зечки ползут домой в Новосибирск. Дорога из коротких рассказов о длинной жизни «чужих» и улыбчивая фраза «Вы только нас не бойтесь» среди рупоров и перепонок. Смущенные пассажиры закрывают детские уши на слове «сучка» и с любопытством слушают рассказы о сокамерниках-убийцах.

Вагон молчит: Света рассказывает о Лехе-людоеде из третьего корпуса и сладком человеческом мясе. Спокойно описывает убитого ею дядю. «Он бабушку мою обижал, душил пакетом из-под хлеба и стучал по столу двумя пальцами, когда просил триста рублей». Света ударяет пластмассовыми ногтями по коленке. Алена соглашается с ней, добавляя: «Таким вообще рождаться, не то что жить, не надо, я бы тоже… только у меня дети, они бы мать-убийцу не простили». Позади у них тьма невиновных, стучащих точно так же по коленке. Они не бросают окурков на пол из страха быть закрытыми на десять суток, не покупают по дешевке у сокамерницы тряпки, дабы не отсрочить УДО. УДО — термин, бывавший у многих на слуху, но редко расшифровывающийся. Он как долгожданное УДОбство или УДОвлетворение, он попросту условное досрочное освобождение. А многие смотрящие сквозь решетку, такие, например, как Алена, эту аббревиатуру расшифровывают иначе: УДОвольствие от убийства мужа или же родственников, заперевших их на пару лет. Можно «стучать» — отпустят раньше, но уважения не будет. «Целая жизнь, будто целая жизнь прошла…»

За окнами появляются заброшенные новгородские хатки с ровными стройными рядами торчащей из земли картофельной ботвы. Они соседствуют с огромными, огороженными колючей проволокой белокирпичными дачами с проемами в стенах для кошек. «Не верится, б…, что мы вернулись!» — «Я детей заберу из детдома! У меня дочка в этом году в первый класс идет».

Алену и Свету догоняет на перроне пожилая женщина: «Ален! Ален! На, возьми денег, с детьми ж встретишься. Ты за что хоть сидела-то?» Алена отталкивает женщину. «Я три миллиона украла…» Женщина сует деньги ей в карман и тяжелым шагом минует вагоны. «Вы только, девочки, не мстите им, родственникам-то своим, вы молодцы, вы вышли, только не мстите!»

Проходят месяцы. Тюремные камеры заполняют другие Алены и Светы, отстраиваются новые толщи новгородских стен.

Почти полгода назад Света вернулась в бабушкин неметеный от еловых иголок овдовевший дом. Собрала со стола стаканы, убрала из центра комнаты табуреты и избавила иконы от черной драпировки. Выйдя во двор, она опрокинула переполненное эмалированное ведро и наткнулась на Тамару. Эта старуха всегда являлась частью обшарпанной рамы и окна, разделенного на два неравных треугольника изгибистой трещиной. Кого ждала эта женщина, в деревне не знал никто, разве что муж, периодически ее сменявший. Они привычно кивали прохожим, никогда не улыбаясь, и не махали рукой играющим в тачанку замарахам.

«Здрасте, теть Тамар!» Тетя Тамара по обычаю кивнула, отвернулась, сказав что-то в сторону, к ее силуэту добавился силуэт в кепке. Светка глянула на часы и вспомнила об ужине. На зоне в это время открывали котлы с рыгающей гарью кашей.

Алена приехала на улицу Восстания, на неутраченном автоматизме добралась до пятнадцатого дома и вошла в квартиру номер тридцать девять. Зашла одна. Одна села на табурет и одна включила газ. Детей ей не отдали, поскольку муж ее написал в районный суд обличительную записку, ставшую чернильной кляксой на и так заляпанном материнстве. На кухне «Маяк» пропищал девять, запел про мечты мужским голосом и незаметно смолк, оставив ненавязчивую и знакомую «ш», постепенно потерявшуюся в газовом «с». Спустя час закашлявшиеся соседи из квартиры сорок открыли в квартире тридцать девять окна и вызвали скорую помощь для умершей женщины.

Надрывались уличные собаки, недовольные прерванным сном: мальчишки играли в грязи ребристым килограммовым диском, озвучивая и рыча в такт каждому движению. «Малые, подождите, дайте-ка я пройду», — Света направлялась к родственникам, ступая в каждую растревоженную лужу. Она надела бусы, купила вино и прочла молитву о милосердии и всепрощении. Придя, постучалась в кухонное окно и, не дождавшись никого, вошла в сени. Пахло пьяным морозом. Брат ее спал на матрасе в окружении пестрых окурков. Он не замечал ни уставшего лая, ни детского смеха над утопшей в грязи тачанкой, ни появления в комнате Светы. «Паш, Паша, я вышла, Паш, я вернулась!»

Дворы поскучнели. Светка возвращалась обратно и злилась на молитву, не подействовавшую впрок. Она несла в руке нитку с остатками бусин и повторяла до самого дома привычное камере «ненавижу». Зашла, сняв сапоги, зашаркала к печке, но, почувствовав вдруг боль, оглянулась на крыльцо. Это были остатки похорон: превратившиеся из иголок еловых в швейные иглы, они все это время ждали ступней. Света залила проколы йодом и на носочках поплелась спать.

«Светка! Светка! Со стариком моим плохо! Светка, за скорой надо! Просыпайся же, дура!» Тамара стояла в дверях завернутая в ситцевый халат с шалью в руках. «Он не говорит совсем, стонет что-то, Светка, беги за помощью, сейчас прямо беги, помрет ведь!»

Спустя сорок минут скорая, но не торопливая помощь старалась помочь Тамаре: «Ну что вы паникуете? Старость — это ж такое дело…»

Не спалось той ночью ни Тамаре, ни Свете. За три чайника мяты Светка пересказала несколько лет заключения и пару дней на свободе. «Всё у меня забрали, суки», — объединяя зону и брата одним словом, затягивалась и плевала на пол, каждый раз извиняясь. Она рыдала, втирая в грубые скулы слезы, и обнимала «тетю Тамарочку, самую близкую и любимую бабку».

Домой она вернулась в полдень. Сняла настенные часы, включила радио и, поймав песню о мечтах, принялась за иголки на крыльце. И уже вечером, когда серая струя печного тепла поглотила пузырящиеся стены, Света написала письмо:

«Алён! Здравствуй, сестренка! Тебе тяжело, верно? И мне. Мой дом больше не мой. Я засыпаю теперь на бабушкиной кровати, глядя на этот пол, где лежал он, стучащий по столу пальцами, помнишь? Здесь очень холодно. Почти так же, как в камере. Топлю печь и задыхаюсь по ночам дымом. Вот, оказывается, как пахнет свобода — угарным газом.

Алёнка, а как ты? Я представляю, как ты теперь радуешься! Ты, наверное, забираешь детишек вечером, и вы идете гулять по городу. Потом приходите домой, готовите вместе ужин, и ты укладываешь их спать, напевая какую-нибудь свою дурацкую песенку, вроде „мечты сбываются“…

Алёнка, у меня сейчас всё трудно, но будет лето, дыма не будет, не будет холодно, и, наверное, я даже найду другое жилье. Я тут думала: а может, мне вообще к вам в город перебраться? Алёнка, мы сможем. Обещаю. Мы на зоне смогли, причем смогли достойно, а здесь… Алён, здесь свобода…»

Туфли

— Разрешите к ней зайти, мы быстро. Она неделю после операции у нас, впервые одна в городе.

— Не положено после операции.

— Можно, мы тогда внизу будем перед окном, вы ее поставьте на подоконник, мы просто на нее посмотрим?

Каждая рама в этой больнице была снабжена градусником. На нем переводила дух мошкара, мухи рисовали на его пластмассовой бледной части черные мушки, пауки плевали на него и до самой форточки перетягивали себе мостики. Неживым он казался в период с ноября по март, но с первой пролетевшей мимо него сосулькой он начинал пробуждаться.

Из года в год это воскресение сопровождалось бурным к нему вниманием и слежением за малейшими его попытками перемениться. И только лежащим здесь пациентам стеклянная трубка градусника, постепенно полнившаяся красной жидкостью, напоминала не о таянии снега и скором отпуске, а процедуру сдавания крови. В семь тридцать утра на первый этаж приходила полненькая медсестра, она жадно сжимала в руках деревянный ящичек, удобно приспособленный под пробирки, и усаживалась в коридоре, с грохотом отодвигая правой ногой стул, протаскивая его по бетонному, со стеклянными прожилками полу. Затем медсестра снова извещала больных о своем прибытии, но уже не так замаскированно: она вставала напротив процедурного кабинета, где ей, судя по всему, места никогда не отводилось, и начинала зазывать всех металлическим кличем: «Кровь!» Шаркая, сбредались на зов пациенты и, отвернувшись от стола, усаживались возле него, и клали холодную ладонь на пропитанную запахом спирта марлю. Медсестра механично схватывала безымянный и одной рукой освобождала от бумажной обертки нечто похожее на ножку циркуля. При соприкосновении лежащей на столе ладони с резиновыми пальцами пациент моментально покрывался мурашками, что говорило о его готовности к боли. Набухший посиневший палец обтирался бурой холодной ватой и незамедлительно протыкался «чертежным» инструментом. Стесненная кровь отправлялась в тонкую стеклянную кишку, что напоминало мартовский градусник на левой раме. Плюс один, плюс пять, плюс десять, двадцать — и когда температура уже зашкаливала за пятьдесят, отмаявшийся больной, придерживая ваткой разбежавшуюся кровь, отправлялся на завтрак.

Нинуля стояла на коленях на подоконнике и смотрела вниз из детской палаты на заглядывающие в окна взрослые приземистые фигуры. Среди них она видела и своих родителей. В отличие от остальных, они были почти неподвижны, и только изредка мама убирала от лица затекшую руку, позволяя солнцу себя ослеплять. Папа находился чуть дальше, он смиренно смотрел на кучи облаков, макушки сухих осин, девятые желтые этажи домов, отражающиеся в Нинулином окне, и на маленький тускловатый Нинулин силуэт. Она стояла так уже сорок минут, отчего даже сквозь бинты начала чувствовать под коленями каждый бугорок небрежно нанесенной краски и каждое дуновение мартовского неопределившегося ветра, веявшего то с юга, то с севера сквозь торчащую точно из распоротых окон бурую вату. Она молчала, запрещая лицу любую мимику, и соблюдала привычное его выражение. Обычно о таких лицах люди говорят «каменные», предполагая, что камень этот сбивался из песчинок, из сотенок обид, уроков и ссадин. Ее же семилетнее лицо было таким с рождения. Этот ребенок будто преждевременно в утробе был оповещен о предстоящей боли. Глаза заранее не предполагали слезных пазух, и только губы чуть дрожали, то ли от сильной затаенности нашептанного кем-то знания, то ли, наоборот, допуская в ней хоть какую-нибудь слабину вроде несдержанности губ. Ее «каменность» лица вполне имела право стать нарицательной и начать зваться Божьей.

Нинуля родилась восьмого августа в ночь, когда в сельсовете при лампадах решили выбирать нового председателя. В честь этого события Антонина была разбужена лаем бесноватой Собаки, метавшейся по ограде и высовывавшей озабоченный, живший отдельной изголодавшейся жизнью нос. Поначалу Собака скулила от невозможности защитить свою конуру и конуру хозяев, спасти от чужих голосов двор и сложенную у лавки поленницу, но спустя десять минут она уже вылизывала прилетевшую ей плошку с засохшим комбикормом и мирно зевала, глядя на поздних гостей и акт приема-передачи четырех литров браги.

Родилась Нинуля с вывернутыми наружу пяточками. Это не выглядело нездорово, поскольку у крохи ступни помещались на подушечках родительских пальцев, были игрушечным, неуклюжим и косолапым дополнением к не менее неуклюжей кукольной голове и шутливому раскрасневшемуся туловищу.

Нинуля смотрела из окна на приходящие и уходящие родительские пары, на брезентовые крыши колясок, забирающие малюток из больницы, на удаляющиеся капюшоны и болтающиеся на резинке рукавицы детей, уже забывших последние несколько месяцев пребывания в больнице. Мама с папой продолжали оставаться на прежних местах. Зачем-то стояли и дразнили Нинулю, заставляли ее колени болеть до тех пор, пока не подошла тощая медсестра с потерявшейся в халате грудью и в телесных колго-тах: «Слезай отсюда, на перевязку пора. Глухая, что ли, девочка?» Нина слезла с подоконника и, не оборачиваясь, пошла к выходу. «Почему мама с папой не зашли ко мне, не позвали? Я бы пришла, тихонечко приползла бы на коленках…»

Обед в городских больницах носит особый привкус, тот же привкус, что и пилюли, вода, даже маленькая эмалированная кружка с кислым творогом. Он подается прямо в палату, развозится на железных каталках, которые, кажется, до обеда используются в хирургическом кабинете. На такой же и Нинулю привезли после операции, скинули на сетчатую койку и оставили выздоравливать, поправляться на городских харчах. Операции этой можно было избежать, родись Нина с обычными ногами или же послушайся Катерина Яковлевна рекомендаций врачей. Они советовали перемотать ножки бинтами, и тогда выворот в шестую позицию был бы неизбежен. Но мать не сумела пересилить жалость к орущей дочери, месячной Нинке после четырех дней сняли бинты, и уморенный младенец наконец уснул. Тогда городские врачи отложили молоточки и скальпели, освободив тем самым правую руку для махания на непослушную Катерину из поселка Воскресенск, и в карточке в графе «диагноз» оставили пустое место и три года про запас матери и ребенку на исправление. За три года эти врачи встретили не один десяток подобных малюток с природными неуклюжестями, поэтому, когда Катерина вновь привезла заметно окрепшую Нинулю на запланированную и долгожданную операцию, оказалось, что планы врачей прописываются далеко не загодя. Трехлетнее дитя с вывернутыми ногами попало под шквал негодующего хирурга, громко оскорбляющего маму Катю за неразумное промедление и издевательство над ничегошеньки не понимающим ребенком.

Когда новый председатель в воскресенском клубе уже праздновал триумф, выплясывая на дощатой сцене, Нинулю везли обратно в деревню. Ноги были тесно замурованы в гипс, что заставляло носочки смотреть вперед и этим делало невыносимо больно. Правильное положение их было совсем неестественным для сформировавшихся ступней. Напоминало это поединок человека с Богом, где и человек и Бог — незнающий ребенок. Как если бы люди, которым все подвластно еще с тех самых пор, когда они научились держать в руках бронзовый нож «туми», вдруг поняли, что правильнее будет, если пятки будут смотреть на запад и восток, а глаза не будут закрываться во время сна. Они станут, будучи далеко уже не кроманьонцами, приспособленным скальпелем перемежать и перелицовывать несовершенства человеческой природы и, что самое удивительное, в этой схватке одержат победу, поскольку Бог, как водится, порой слишком усердно сохраняет анонимность.

Вся дорога до Воскресенска сопровождалась истеричным Нинулиным кличем — она требовала освободить зацементированные ноги, и чем ближе был дом, тем больше белых гипсовых сугробов укладывалось в кузове трактора. Она билась новенькими каменными сапожками о железные стенки, с каждым километром освобождая стопы от неестественного болезненного положения, и, когда трактор въехал во двор, Нинулины слезы уже совсем обсохли, оставив на щеках только серые полосы от налипшей дорожной пыли. Так трехлетний ребенок в очередной раз принял участие в дуэли «Человек — Бог», неосознанно подарив одному из них победу. Неясно было лишь — кому.

— Девочка, обедать станешь?

— Не стану, можно я к маме?

— Ушла твоя мама. Все. Пусто под окнами. Все ушли.

Щи привезли остывшие. Сваренные белесые островки сметаны налипли по краям, скрыв под собой пласты разварившейся капусты. Хлеб находчиво был опущен в миску и уже впитал в себя половину бульона, разбух и имел теперь такой же отталкивающий вид. Свекольный островок на соседней тарелке был единственной отрадой для привыкшей к отцовским овощам и материным похлебкам Нинули. «Я бы быстренько пришла к маме с папой. Так быстренько ни один после операции на ножках не ходит, а я бы пришла. Даже, наверно, прибежала…» Нинулино лицо окаменело, и только кислый запах щей с появлением сквозняка периодически заставлял морщиться конопатый нос.

Нинуля любила, когда ее забирали откуда-нибудь. Некоторых ее знакомых, да и старшего брата Володьку, забирали из садика, приходили в половине шестого и забирали. Только во время сенокоса Людочка, заведующая детским садом, оставляла детей до последнего пришедшего родителя. Еще Людочка снабжала детей жестяными баночками весом в триста пятьдесят граммов, содержащими кислый сок, и вафельными пластами, поделенными поровну между всеми детьми. Откуда она брала это продовольствие — для всех родителей оставалось загадкой. Природная предприимчивость Людочки, зовущаяся за закрытыми дверьми прагматизмом, позволила ей когда-то занять нынешнюю должность и уберегла ее от работы в колхозе или председательской конторе. Нинуля же была знакома с ритуалом получения сухого пайка лишь понаслышке, как была знакома и с ритуалом встречи с родителями после рабоче-игрового дня, длинной дороги домой из районного детсада на запряженной телеге среди тюков сена. Как правило, дети оравой заполняли воз, и хотя бы один тючок сена непременно оказывался на дороге, оставаясь ждать утра, когда визгливую ватагу повезут обратно к Людочке на воспитание.

Когда швы уже стали формальностью, Нинулю забрали из больницы. Вместо гипсовых сапог ей соорудили боты с железными вставками, ограничивавшие любые вольности ног, в том числе и их рост в длину. Теперь Нине предстояло носить их в течение десяти лет, зашнуровывать по утрам и отправляться в школу. Зимние боты были снабжены байкой, а летние — маленькими симметричными дырочками, образующими узор на поверхности носка.

Когда председатель уже сократил большинство обрабатываемых полей, пшеничное засеял трын-травой, кукурузное и гороховое оставил зарастать одуванчиками, Нинуля пошла в одиннадцатый класс. Она все так же должна была выходить в семь часов на дорогу, недалеко от падинной ямы, где сгнивали трупы лошадей и всех, кто туда попадал, и садиться в кузов трактора или же телегу, следовавшие в город мимо районной школы. И все десять лет и один сентябрь исполнительная Нинуля волокла железные боты до места встречи будущих выпускников и первоклашек, пока однажды она не начала опаздывать на развоз.

— Нина, ваши все уже приехали, ты где была?

— Пешком шла.

— Шестнадцать километров ты тащила портфель, пешком шестнадцать километров!

— А я не сама его несла… мне Миня помогал…

Бабки-портнихи перекраивали старые ситцевые блузы, добавляя атласные ленты поверх подгрудного шва, превращали юбки в платья для внучек, готовились вместе с ними к государственному выпускному вечеру. Оставалась неделя, и решено было устроить традиционное чаепитие с печеньем «грибочки» и сметанным тортом, подарком Людочки и ее супруга-председателя, и завезти в только-только отстроенный клуб много новой музыки.

Последняя примерка предстояла Нинуле в пятницу. Катерина Яковлевна закупила три метра зеленого креп-жоржета, горсточку белых пластмассовых пуговок в форме роз и нитку белого жемчуга, точь-в-точь подходящего к ажурному воротничку. Платье чуть закрывало колени, было приталенным, рукава собирались на пять сантиметров ниже локтей, оставляя обнаженными запястья. Единственной выбивающейся из общего вида неточностью была обувь. Громоздкие боты с железками внутри сосредоточивали на себе все внимание, и надобность в пуговках и жемчуге отпадала, как и надобность в платье и вообще подготовке к вечеру. В городской мастерской при согласии поликлиники, с ее уточнениями и инструкциями, можно было шить любую обувь. Для этого Катерине Яковлевне и Нинуле предстояло просидеть небольшую очередь и, сняв с Нинули боты, отдать ступни на ощупывание и обследование врачам, а затем, выйдя из больницы, порхая, держа в руках заветное разрешение, полететь на снятие мерок. Всю дорогу Нинуля решала, какого цвета и материала будут выпускные туфли, где будут располагаться узоры и пряжка, и, проведя час в хирургии, вышла с тем же лицом, что и десять лет назад, когда стояла на подоконнике и смотрела на родителей, и, задержав на несколько секунд воздух, передала матери решение врачей: «Не разрешили».

— Ты все равно будешь красивой, мы наденем платье…

— И я буду танцевать с Миней, наступая ему железными носками на ноги.

— Ты разочаровалась, да?

— Почему вы не зашли ко мне?

— Когда?

— Тогда… в больницу. Я вас видела.

Катерина Яковлевна вошла без стука в кабинет, пробыла там час и, выйдя бледная с красными островками на лице, протянула Нинуле разрешение:

— Мы сошьем тебе туфли. Белые и с узорами.

В тот вечер, несмотря на запреты врачей, Нинуля бежала домой босиком. Следом шла Катерина Яковлевна, она крепко сжимала в руках разрешение и тайком стирала пыльные серые полосы от налипшей на мокрые щеки дорожной пыли.

Яблоки

Иной была церковь в тот день: сквозь окна головы прихожан грели лучи, тени от икон спускались на пол. Сопровождалась молитва пением хора, детскими голосами и плачем малюток.

Витечка-руль «колесил» около верующих, улыбался каждому и каждого норовил «подвезти». Некоторые соглашались — «усаживались» на заднее вымышленное сиденье и, хохоча, догоняли водителя. А потом, «доехав» до места, они чутко, не задев порожка «автомобиля», спрыгивали и шли на воскресную службу.

Старухи наблюдали за безобразием, прятались под косынками, а потом отводили глупцов за ограду и жучили за небрежное отношение к юродивым. Но Витя себя таковым не считал. Он просыпался на перинах, умывался как все, завтракал, а затем отправлялся «колесить».

Вите было семь, когда они с мамой и папой переехали на окраину. Они поселились в крохотном доме с беленой печью в дальнем районе города. А потом он жил с матерью и всегда был чист и накормлен. Он водил автомобиль дорогой марки, дружил со всеми детьми, и никто уже не задумывался, что заставило Витю найти металлический руль на помойке, пуститься «гонять» по поселку и жужжать как мотор.

Чем старше он становился, тем дальше шла его слава. Рассказы о Витечке с Гайвы, чьи руки не отпускают руль, постепенно обошли весь город, и теперь жители разных районов вполне могли восклицать: «И у нас тот больной был, „проезжал“ мимо!»

Прихожане гуськом шли по храму, наполняли алтарь мерцаниями свечей и, перекрестившись, направлялись к выходу. Те, что постарше, всегда колебались, сколько поставить за здравие, зато точно знали, сколько — за упокой. Первые десять минут они мучились у Божьей матери, за кого им молиться, за себя или за других, а вторые десять подбирали правильные междометия. Зато уверенными казались дети: они резво втыкали свечи куда попало и тут же выбегали на улицу к Вите. Когда дверь отворялась, вместе со свежестью в храм попадал звук его «мотора».

За храмом одна за другой опускались лестницы в сточную канаву. Сторож пересчитывал имущество и с места на место перетаскивал заступы и грабли.

— Саньк, гляди, листвы нынче много. Снега, значит, столько же будет.

Сашка, шестилетний мальчишка в огромной фуфайке, складывал цветные и целлофановые оборвыши в корыто с мусором. Они смешивались с обуглившимися гладкими листьями яблони, выцветшими от огня бурыми плодами и становились пестрой живой массой.

— Дядь Сереж, смотри!

Из алюминиевой ванны босяк высыпал уцелевшее семейство «кислицы» на землю и начал прыгать. Яблоки стали отхаркивать остатки сока и истощаться.

— Малой, с едой так нельзя, ты ведь с хлебушком так не балуешь.

На хруст прибежал Витя, пнул расплющенный плод и потянулся рулем к сторожу.

— Дядь, а Саньке кататься охота?

Не дождавшись ответа дяди Сережи, Санька шагнул мимо золотушных плодов и бойко открыл незримую дверь.

— Погнали.

— Быстрее! Бензин кончается!

Дядя Сережа смел все плоды, добавил листву, и среди яркой кучи обнаружил пегие перья птиц. Он присел, сложил перья одно к другому и сунул их в карман.

В детстве он любил срисовывать страусов со страниц зоожурналов. Он наблюдал за пируэтами своего попугая, пока тот не загадил кормушку и не решил объявить голодовку, пока не ослаб и не сдох в одиночестве.

Сторож поднял голову, поискал Витю и, услышав «мотор», продолжил собирать гниль. Метла звонко шаркнула — показался асфальт и растоптанные кусочки мела.

Все его детство прошло в одном доме. Собиралось, бывало, больше десятка человек, дети рассаживались на полу и устраивали перед собой деревянные листы. Они усыпали поля мучными сугробами, лепили кривые пельмешки и шпиговали их как хотели. В итоге большая половина листа становилась «сюрпризной», пельмени были напичканы тестом, нежданным счастьем для близких родственников. Тогда он еще не знал, что удача в больших количествах не случается. А если вдруг и случится — за ней обязательно последует несварение.

Сторож сунул руку в карман, нащупал перья и несколько монет, а затем высыпал все копеечные. Так они всегда делали с отцом «на хорошую погоду».

Что бы ни происходило, он всегда знал, что с ним есть его папа и привычка засыпать на его руке во время хвори. Все его детские воспоминания начинались с трех вещей: поликлиники, гастронома номер семь и зеленого массивного фильмоскопа со сломанным колесом. Это были особые ритуалы: он просыпался в восемь и жаловался на распухшую носоглотку. Папа отворял пластмассовую пожелтевшую коробку, пропахшую бинтами и «звездочкой», и доставал градусник. Он дожидался, когда отец допьет превонючий кофе и прослушает заурядный прогноз погоды, и начинал одеваться. Делал все как положено: мыл скрупулезно уши, мокрой расческой укладывал волосы и доставал белый воротничок рубахи наружу.

Из поликлиники он направлялся в гастроном номер семь. Отец всегда оставлял ему вкусную денежку, на нее он, конечно, покупал хлеб, а сдачу, само собой, тратил на сладости. Он выбирал только те лакомства, на которых умещались и белковый крем, и шоколадная стружка, и крохотная зефирная розочка сверху. Сереженька считал преступлением класть пирожное на блюдце и съедать его за столом, и потому всегда устраивал трапезный просмотр диафильмов. Первые фильмы он смотрел вместе с отцом. Они ложились на кровать и перещелкивали цветные кадры. Там был и текст, но поскольку он попадал прямо на гардину и всхолмленные волнистые шторы, папа сам становился автором и подбирал слова, понятные только сыну.

Папа любил повторять ему: «Человек состоит из своей памяти». Он движется со скоростью, подходящей только ему, и встречает события, важные для него одного. А если он упадет — пиши пропало. Он поднимется, потрет колени и станет двигаться дальше, но теперь у него появится непреодолимое желание «обходить всю валкую землю». И всё вроде бы пойдет по-прежнему, но его ходьба теперь станет напоминать «лунную» походку на одном месте. Вокруг все изменится, но это не будет означать ничего, возможно, лишний раз подтвердит только — вокруг все шагают той же походкой.

Санька вернулся через сорок минут, когда все отощалые яблоки уже громоздились в алюминиевом тазу и походили на забытое бабушкино варенье. Сторож собирал грабли и здоровался с выходящими из церкви прихожанами. Одним пожимал руку, другим отвечал скромным кивком и спешил отвернуться. Достал из кармана перья и уложил их на землю. Расправил смявшиеся и позвал Саньку.

— Глянь, малой, я тебе рассказывал.

— Яша, попугай?

— Похож. Как «поносились»?

— Хорошо. Вокруг храма маленько, потом на болото спустились…

Сторож сложил перья обратно и сел на землю.

— Я виноват, Санечка, ох, как я виноват.

— А чё, дядь Сережа?

— Я виноват. Я сбил.

— Чё?

— Отца я его сбил, напился до «белки», погнал в магазин за добавком и сбил случайно. А он, проклятый, под колеса прямо… Тута же было, он раньше храм этот с сыном вместе стерег, листву подметал, как мы с тобой… Не прощу себе этого, вот хоть сто лет пройди, не прощу.

— Дядь Сереж, не понял ничё я!

Сторож промолчал и продолжил:

— Витя, думаешь, из-за кого дурачком стал?

— Витя-руль?

— Руль, руль… Каково, думаешь, когда в восемь на твоих глазах отца насмерть пьяная сволочь сбивает…

— Дядь Сереж, а тебя чё, в тюрьму сажали?

— Сажали, дружок, сажали… А ты иди-ка домой уже. Мать твоя заждалась уже, отца скоро на поиски пустит.

— Дядь Сереж, а ты?

— Скоро, Санечка, скоро…

Через минуту Санькина фуфайка скрылась за храмом. Дядя Сережа опустился к тазу, слюна его стекла на одно из раскрошенных яблок и тут же впиталась в сухую плоть земли. Гайва засыпала, чтобы проснуться завтра.

Нахес

Пожилая женщина в темных очках наваливается на перила и свешивает руки с балкона. Из кармана шелкового халата она достает красные спички, зажимает пухлыми губами сигарету и закуривает. С кухни доносится курчавое пение Лилии Гранде.

После двух затяжек она начинает кого-то звать: «Нахес, Нахес, кс-кс-кс, Нахес, куда ты опять пропал, старый разбойник?!» Никто не откликается. Она осматривается вокруг: «Нахес, старичок, кс-кс-кс!»

Женщина возвращается в комнату и включает телевизор. «Нахес, не поступай так со мной». На кухне смолкает музыка. Женщина перематывает кассету и слушает запись заново. Во время выпусков новостей она добавляет звук. В такие моменты в квартире становится многолюдно. «Нахес, старый ублюдок, где же ты?!»

В розовом кабинете на каждой стене висят часы. В центре стоит стеклянный стол с пустой вазой. Рядом на полосатом диване сидит лысый человек в близоруких очках.

— Да вы поймите, она… как вам сказать… Знаете Ломброзо?

— Нет, конечно.

— Ну, это психиатр один. Так вот, он считал, что чередование состояний экстаза и упадка — это патологический характер! Вы понимаете, о чем я?

— Вообще-то нет…

— Ладно, просто относитесь к ней как к гениальному человеку, не укоряйте ее ни в чем, ни в коем случае не порицайте ее настроения.

— Да какой же она гений?

— А что? Вот Руссо, например, клеветал сам на себя, на других наговаривал. Свифт, который, между прочим, был духовным лицом, издевался над религией!

— При чем здесь религия, при чем здесь эти люди?

— Форма болезни вашей матери — это сверхострая мания, неистовство и безумие.

— Но она никому ничего плохого не сделала.

— Однако она больна. Уверяю вас.

— Может, ей просто нравится это состояние?

— Это называется «невозможность уравновешиваться с настоящим и полноценно в нем держаться».

— Из-за чего?

— Вероятно, произошла какая-то очень масштабная неудача в ее жизни, вам лучше знать. Началась типичная меланхолия.

— Она была обычной москвичкой, вышла замуж за папу, уважаемого ученого-генетика…

Раздается громкий стук. Женщина на цыпочках подбирается к двери:

— Нахес, это ты?

— Это ваш помощник, стенографист, помните меня, Кира Арсеньевна?

Женщина открывает дверь.

— Как вы сказали, Кира Арсеньевна?

— Да, так я и сказал.

— Странно.

— Ничего странного.

— А я шла открывать, думала, Нахес вернулся. Представляете, утром просыпаюсь, а его рядом нет. Ни записки, ни звонка телефонного, может, он разлюбил меня?

— Как вы спали сегодня, Кира Арсеньевна?

— Тревожно! Очень-очень тревожно! Снился сон, не могу пока его расшифровать. Куда-то плывем, безбурно так, умиротворенно плывем.

Всех, кто устал быть на корабле, забирают резиновые шлюпки. Многие плавают с трубкой под водой. Я обращаюсь к бабушке, представляете, там была моя бабушка, она никогда не плавала на кораблях, ее всегда укачивало! Так вот, я говорю ей: «Они не дают мне вернуться на борт». Мы идем к сторожихе, она учтиво хмыкает и сообщает нам, что вход закрылся. Бабушка забирается к ней под стол и вдруг высовывается уже маленьким Степашкой.

— Это из детской программы, что ли?

— Да!

Доктор смотрит на коричневый брегет, доставая из кармана наручные часы, сверяет время и подходит к окну. На гиацинтовых подстилках скапливаются инвалидные коляски, некоторые из них находятся в движении, некоторые покорно ждут хозяев, дремлющих среди цветов.

— Привезите ее сюда, здесь она будет мне понятнее.

— Еще рано, она еще не дописала свою книгу.

— Книгу? Какая хорошая мысль, это может стать терапией для нее.

— Или наоборот.

— В каком смысле?

На лбу стенографиста толпятся капли пота. Глаза прячутся за квадратными очками. Волосы стремятся в небо и становятся антеннами, держащими связь с космосом.

— Ну что, будем дописывать?

Кира Арсеньевна снимает очки, завязывает пепельные волосы атласной лентой и усаживается за стол.

— Пора заканчивать роман.

— Итак, мы остановились на тминных кустах.

«Мы увиделись с ним в субботу около шумной московской синагоги. Улица Архипова притягивала всех активистов еврейского движения. Все торжества означали — синагога, но в здание никто не входил. Мы прошли три квартала, миновали пару русских церквей, и он сообщил мне о завершении нашего знакомства.

Семидесятые отличались множеством необоснованных отказов в разрешении на выезд за границу. Властям было неважно, кто ты, одинокий художник, который пачкает мольберты барашками, или актер, который всю свою жизнь прокочевал. Таким и был Матвей Клезмер. Музыкант, мечтающий открыть маленький театрик в стране Советов, он был ввергнут в круговорот еврейской эмиграции.

Я работала в московском подвале среди кулис на канализационных трубах, кулиски эти когда-то украла наша подпольная труппа во время единственных гастролей. В костюмерном цехе я ремонтировала платья, пришивала ситцевые заплаты к парчовым юбкам и затирала ранки на стоптанных туфлях. Уже после второй песни я поняла, что влюбилась в этого еврея, и ради меня он остался в Москве.

Но тминные цветки дарил мне Матвей недолго. До тех пор, пока группа еврейских активистов, измученная обоесторонним теснением правителей, не решила угнать самолет. Еврейские „отказники“ хитроумно планировали покупку всех билетов на АН-2, который летал на северо-западе страны. Приземление предполагалось на мокром шведском асфальте как можно скорее, они мечтали рассказать миру о тяжелом положении евреев в СССР. Итак, пятнадцатого июня я оставила все надежды слышать по утрам тенор Матвея Клезмера. Всех участников арестовали в Смольном. Больше я ничего о нем не слышала, и жалеть мне оставалось только об одном: что не родила от Матвея ребенка.

Спустя какое-то время я услышала по радио выступление: „…а почему не дать им маленький театрик на пятьсот мест, эстрадный еврейский, который работает под нашей цензурой, и репертуар под нашим надзором? Пусть тетя Соня поет там еврейские свадебные песни. Я не предлагаю этого, я просто говорю…“»

Доктор выписывает на мелованном бланке направление пациентке Кире Арсеньевне на лечение. Он отводит ей кушетку в «Доме милосердия», в солнечной палате, пропахшей спичками.

— Ей понравится у нас, это смена обстановки! Всем им не свойственна усидчивость, они постоянно путешествуют. Вот Тассо, например, Челлини часто меняли род занятий.

— Но я же вам говорила: она пишет книгу, у нее есть занятие уже три года.

— Я не ставлю под сомнение оригинальность их мышления. Порой оно даже доходит до абсурда. Они страстные, колоритные люди.

— Так в чем же тогда их ненормальность?

— Главные признаки — в самом строении их устной и письменной речи, в нелогичности выводов, в противоречиях.

Доктор снова достает часы из кармана и на этот раз сверяет время с часами настенными.

— Все, жду с нетерпением вашу мамочку! Кстати, вы одна у нее?

— Отец умер шесть лет назад.

— Тем более! Везите ее, ей необходимо лечиться.

На трюмо лежит стопка пестрых желтых бумаг с кругами от чайных стаканов. С кухни звучит Лилия Гранде. Дверь на балкон распахнута, по перилам на цыпочках ходит кто-то, похожий на Нахеса. Квартира пуста.

По гиацинтовым подстилкам мягко движется новая инвалидная коляска. Она останавливается возле тмина.

— Кира Арсеньевна, к вам тут посетитель…

Кира Арсеньевна надевает очки.

— Нахес, кыс, Нахес, ты опять меня бросил!

— Кир, это я, Матвей…

— Кыс-кыс, Клезмер, Нахес, ну где же ты?..

Кюветы

Всякий раз, угодив в кювет, автомобиль сопротивлялся. Это сопровождало каждую лощеную иномарку и многолошадный боливар, всех, кто хотел двигаться дальше. Овраг торжествовал, выпускал предыдущих и засасывал новичков, он становился все глубже.

Сёма рассчитал время, решил навестить дочь. Он не стал заходить в ряды фруктовых палаток и покупать «конференц», как это делал обычно, а проехал сразу к дому. С каждым его визитом на стеклянную полку холодильника, словно в могилу, ложились сгнивать груши. В отличие от Семёна, его жена и дочка не признавали скупого вкуса этих фруктов. Сладость плодов была угодливо-приторной, а их цвет вообще не казался лакомым.

Явился Семён так, будто ждали его тут веками. Самодовольная улыбка камикадзе и гордо прямая спина гимнаста, не знающего страховки. Сразу прошел к столу и уселся напротив дочери. Сёма ждал, вдруг дочь заметит — он не забыл постричь усы, подровнять челку и сбрить недельную щетину, погладить футболку и заштопать носки.

Пять лет назад Семён работал милиционером, ходил с накрахмаленным воротничком и в брючках со стрелками. Борода его отрастала только на зиму и только на сантиметр. Его уважали на всех незаконных пунктах приема стеклотары и здоровались с ним так, будто он не сажал этих людей, а был их единомышленником. Местная газета «Уральский вестник» писала о нем заметки: «В семь пятнадцать его может встретить каждый. Рядом с ним дочь четырех лет, точно по колено ему. Она крепко держит его за указательный палец и смотрит с самого низу вверх. Всякий раз, как насупившийся отец сажает дочку на плечи, рывком опускает на землю, девчушка хохочет и строгим таким голосом заявляет: „Мой папа милиционер!“»

Так и не дождавшись взгляда дочери, Сёма встал из-за стола и поплелся на кухню, где среди сервизов и печеньиц изящно орудовала его бывшая Желка. Она жужжала от плиты к столу, размахивала гранатовыми сережками и разливала чай.

Разливала по блюдцам мед и случайно капала в складки фартука.

— Ладно, спасибо, не желают тут со мной общаться, пойду…

— А чего ты хотел? Ты когда последний раз ей звонил? Даже ведь яблока не принес, экономишь для новой семьи?

Железная дверь ударилась о косяк, это Семён, небрежно обувшись и запихнув шнурки внутрь ботинок, выскочил на площадку. Он дождался автобуса, показал кондуктору удостоверение и доехал до Голованово. В ближайшем ларьке купил парочку банок пива и нервически занялся поиском связки ключей. На асфальт выпали пять копеек и следом посыпались семечки. «Они лежали в кармане… в кармане куртки… А я ушел в шубе…» В своей старой семье Сёма всегда оставлял на хранение вещи. Свою бывшую территорию он метил засаленными воротничками и всем тем отрепьем, что находил в кладовке. Порой это был кусок шапки сварщика, рукав кацавейки и теплые ватные штаны, а иногда просто белая майка. Жену поначалу это пугало, а затем у таких вещей тоже появилось свое обособленное пространство вроде музея.

Семёна обогнали двое: болоньевая бордовая куртка, помеченная асфальтной крошкой, и красные резиновые сапоги с рельефами ссадин.

— Можно я куплю одну бутылку пива?

— Чтоб потом опять орать на меня?

— Нет! Мне можно в день пить три бутылки пива, а я сегодня еще ни одной не выпила.

— Мама, ты опять?

— Всё! Заткнись!

Разговор за спиной обдал Семёна сундучным запахом ситцевых материнских юбок. Деревенька Оспа, где он родился и жил до девяти лет, была за три с половиной часа от районного центра. Врачи и пожарные до Оспы не доезжали, и потому, случись что, все уповали только на Бога. Дом находился неподалеку от фермы, и крепко спать Сёме выпадало только на раскладушке — кровать занимали обрюзглые мужики-трактористы в пятнистых майках, укрытые тряпицами из чулана. Летом было не так страшно, Сёмка вставал рано, прыгал между бутылками и шел на Поповское озеро. Почему Поповское — гадала тогда вся деревня. Говорили, будто дочь у попа здесь утонула, затем потонул колокол и опустился на самое дно. Переправляли его через озеро, но не выдержал плот, и лежит теперь ценный груз в глубине и позвякивает. Всякий раз, когда дочь попа, а ныне русалка, хвостом его задевает.

В шесть лет Семён попытался бежать в соседнюю деревеньку к бате. Справился у старух что и где, сложил в рюкзак всех солдатиков и отправился в путь.

Но дальше сельсовета Семён не ушел. Мать тогда раскричалась, мол, побёг он от мамки твоей, тебя не хотел. Спустя два года необходимость бежать и сама отпала: Семёна отправили к тетке в город, где довольная родственница каждый вторник стала ходить за пособием на племянника и рассказывать ему всю правду: «От тебя мать тогда избавиться хотела, слава Господня, мы прибежали, глядим, топит тебя. Ты во всю глотку орешь, воду хлебаешь, а она, полудурья, губит тебя, грудника, и губит!»

Мальчишка десяти лет укрывался за бровкой, совершал обстрел снежками и, будто резаный, голосил. Рядом мельтешили прогульщики младших классов, они затевали нападение на снежную кучу. Рассыпали снеговика, и снежным теменем его нацелились за обочину прямо в неугомонный рот парнишке. Сёма обошел бой слева, тихонько подкрался к детям и басом распорядился: «Машины рядом, опасно, ледяным комом попадешь в голову — крышка обоим. Марш отсюда!» В ответ Семён получил снежком в лоб и волнующий вопрос вдогонку: «А тебе чё, дядя, надо? Ты ваще кто?»

Семён зашел в квартиру, разулся и, не оглядываясь по сторонам, начал набирать номер.

— Але.

— Лиза, доча, а я все равно тебя люблю, хоть ты…

Но после «хоть» Лиза слушать не стала. За объемным гудком зазвучало тройное «тр».

Жела рассказывала дочери, как двенадцать лет назад она гоняла на учебу в Москву и оставляла ее Сёмке. Как, вернувшись однажды, застала ее за завтраком: Лиза с охотой слизывала маргарин с черствых ржаных краюшек, запивала колодезной водой и просила затем добавки. А перед сном, чтоб ребенку не было грустно, папа натягивал Желкину ночную рубаху, прыгал на стол и принимался плясать гопак.

За неделю до выхода на пенсию подполковник отправился выбирать себе машину. Купил серый «волжарик» девяносто третьего года и несколько запчастей. Для ремонтов он притащил аршинную куртку из кожзама, расстелил ее прямо под бампером, укрылся с головы до ног железом да так и «пропал».

Зимой, когда застуженные люди вышли на зияющие остановки голосовать, Семён начал работать таксистом. Он подбирал обмороженные улыбки и с удовольствием развозил их по домам. Ночью он выручал проституток, днем их клиентов, вечерами — кого угодно, всех, кто не ждал участия, а просто и молча платил.

Жела тоже перестала спать по ночам, меняла местами подушки и ждала супруга с работы. Дождавшись, устраивала истерики, закрывала плотнее дверь в детскую и грозила срочным разводом. Когда по утрам Лиза выключала будильник, она обнаруживала спящую рядом мать. Отец же занимал двуспальное место и, казалось, был всем доволен.

Но однажды ночью Семён не вернулся. Он пришел только спустя неделю. От него не пахло бензином, глаза не пестрили капиллярами, на лице его мирно росла щетина. Он молча прошел в душ, затем сразу надел джинсы, сменил майку и снова вышел — совсем, навсегда.

Так Сёма сделался гостем. Раз в неделю он притаскивал цветные кучки грязного белья и оставлял их на пороге ванной. Приходил и сразу приступал к обыску, шнырял по шкафам, шифоньерам, жадно что-то искал, боясь обнаружить вещи другого хозяина.

Спустя три года всё стало тихо. Теперь Лиза ждала отца в гости только по приглашениям, искала с ним тряпки и молча смотрела, как гнил его «конференц». Семён уходил от нее туда, где его ждала другая семья, там он пил водку и просто смотрел в окно. Он уже мало о чем думал, просто наблюдал, как в кюветы попадают машины, сопротивляются и пытаются двигаться дальше.

Кто есть ху

Комод в большой комнате меньше всего напоминал комод: он, скорее, походил на старенькое трюмо тридцатых-сороковых годов, вылеплен был из красного дерева, а внутри спали мамкины фотоальбомы. Была и еще полка, самая заветная, расти до которой Павлику пришлось целых шесть лет. На нее мама взгромоздила плоское зеркало с фасетом и десятки разных тюбиков, склянок и бутыльков. Все они пристально глядели на крохотного мальчика внизу и, казалось, подмигивали ему, кто круглой блестящей крышечкой, кто ребристым колпачком. Сбоку, на стенке комода шилом были выцарапаны отметины: метр десять, метр двадцать, метр тридцать и, наконец, метр сорок — ура, Павлик уже сам подмигивает глупым склянкам, и его нелепая курносость теперь отражается в столешнице. Вот оно, ради этого он рос и терпел все эти унижения от стекляшек и пластмассок — в углублении, там, где было сукно, лежал худенький альбом с мамиными фотокарточками.

На этой мамка совсем юная, Эля ей что-то нашептывает, а она примерно ждет, когда же «вылетит птичка», и смотрит на фотографа. Перед ней раскрытый дневник… но это уже следующая фотография. Расчерченные типографские линеечки, слева цифра пять, дальше черточка, потом римская пять, тире — тысяча девятьсот семьдесят пятый. «Нем. яз. — § 17, литра — М.Горький (тв-во), история — назревание рев. кризиса». Красными чернилами — замечание: подсказывает на уроке. Галя, вероятно, была хорошей ученицей, раз подсказывала, а может, просто выскочкой, в любом случае теперь этого никто, кроме бабушки, рассказать Павлику не может. Теперь мамка живет на КамГЭСе с новым мужем, а сына оставила бабушке, иногда звонит, иногда заезжает «пивнуть по-быстренькому кофеек», но не остается на ночь — спешит вернуться домой, туда, где ее дожидается супруг Колюня.

Первый класс у Павлика совпал с публичным вопросом президента «Кто есть ху?», очередями за водкой по девять десять с пробкой-бескозыркой, за растительным маслом. Мама покупала за рубежом товар и продавала в СССР втридорога. Простодушный Пашкин отец в это время ежечасно проматывал ее деньги и приносил раскровавленную рожу домой, приводя на запах крови престранных огромных мужиков, отдавая им последнее, что оставалось в советском сейфе — комоде. Как-то раз занятия отменили по непонятным причинам, Павлика никто не встретил. Он одиноко дошагал до дома, открыл незапертую дверь и вдруг услышал мамин крик в телефонную трубку: «Уезжай оттудова! Какая Москва, какая вообще Америка?! Ты о чем вообще, у нас Пашка маленький! Поняла… поняла… ладно… поняла…» С тех пор семья Павлика стала неполной, разговоров об отце не допускалось, а мамка притихла и занялась «взрослыми» делами. Теперь казалось, что вместе с расстрелом Белого дома в Москве расстреляли и ее саму, ту ее часть, которую впоследствии она стала пренебрежительно называть совдепом.

В седьмом классе все было уже совсем иначе: все «ху» определились, и мамка нашла себе нового мужа. Теперь Павлик смотрел на комод сверху вниз: углубление столешницы стало хранилищем сбережений, оно утеряло сукно от частых посягательств и стало матовым, размазав всю Пашину курносость, кроме которой ему от отца достался еще врожденный порок сердца, ранний юношеский пушок на щеках и довольно скверный, крепкий характер.

Пашка несся по коридору, в кофте его, как в мешке, с верхом лежали шаньги и ватрушки. Он аккуратно завернул за угол, придержав подол, а затем, ухватив подпрыгнувшую выпечку, постучался в директорскую.

— Эльвира Ивановна! Вы вызывали, эй?!

— Чё орешь, она по телефону разговаривает.

За секретарским столом сидела крохотная женщина. Передними зубами она грызла колпачок ручки.

— Я говорю, меня вызывали?

— Да, Эльвира Ивановна тя вызывала! А чё ты не на уроке?

— Так вы ж сами только что сказали: Эльвира Ивановна тебя вызывала.

— Ты дурак?

— Не грызите ручку, мадам, а то чернила польются, весь рот синим станет, у меня такое уже было. Очень вязко будет на языке. Хотите булку?

Крохотная женщина выплюнула кусок пластмассового колпачка и направилась к директрисе.

— Тут Павел к вам, Шутов, пускай заходит?

Пашка вошел в бордовый кабинет. На подоконнике спала кошка. Запах ее мочи мешался с запахом духов Эльвиры Ивановны. Паша стал прятать выпечку.

— Здрасте, Эльвира Ивановна!

— Здравствуй, Паша. Присаживайся, пожалуйста.

— Так я это… я ненадолго.

— Садись, садись. Н у, рассказывай, что там у вас вчера произошло с Зинаидой Сергеевной на истории?

— Погань она — вот что.

— Так! Ты как смеешь так говорить о преподавателе?

Эльвира Ивановна вытянула обе губы и стала походить на утку.

— Погань, я говорю.

— Ладно, Шутов, а с Колей Ксенчиным что было, тоже погань?

— Тоже.

— Давай! Давай, Паш, рассказывай, я тебе говорю.

— Я не стукач.

— Называй это как хочешь.

Губы директрисы как-то внезапно расправились и стали улыбкой.

— Ну, давай.

— Муж пусть вам дает, а я пошел.

После ухода Павлика Эльвира Ивановна зарылась в бурые папочки личных дел, отшвыривая самых непутевых. Паша Шутов полетел первым. Ничего примечательного, а так, бездарь обыкновенный: «Конфликтный, у нас с первого класса, отец… знаю… порок сердца, порок сердца… вот это уже любопытно, господа Шутовы…»

В конце девяностых поселок Кислотные Дачи поделился на Новые Дачи и Старые, коммуналки обветшали, таблички с указателями враз отвалились. Теперь неясно было, куда идти дальше, если вдруг, не дай бог, оказался на какой-нибудь Суперфосфатной улице или улице Бакинских Комиссаров, безопаснее всего было стоять на месте и ждать — Новые Дачи разрастались ежеминутно и обрастали фонарями. Школа, в которой учился Павлик, географически тоже оказалась на Дачах Старых, она до сих пор жила на тех улочках, в которые когда-то советские люди втискивали свои магазины промтоваров и двухэтажные хрущевки. Зато директриса жила уже на Дачах Новых, видела новые сны о красном кирпичном здании школы, обещанном районо за ее «хорошую успеваемость».

«А на этой фотокарточке мамке шестнадцать, тут они всем классом собрались, страшненькие все, в фартучках каких-то дебильных, и очень серьезные. Мама с Элькой в центре, опять мама в объектив смотрит, а Эля, судя по всему, ворону поймала, — Павлик молча сидел в кресле и указательным пальцем закрывал мамин передник, — и в самом деле какие-то больно серьезные, семь мальчишек, все остальные девки…»

— Ба, а мамку, кажись, Эльвира Иванна вызывает!

На пышный ковер с бахромой Павлик с мамкой явились на следующий же день. Крохотная женщина сидела на том же месте и целеустремленно догрызала пластмассовый колпачок.

— Здрасть, вы к Эльвире Ивановне?

Пластмассовый синий кусочек вывалился из ровных зубов и бесшумно упал на письменный стол.

— Будьте так добры, сообщите, я мама Паши Шутова. Если что, Галина Павловна.

— Ладн, щас, секундочку обождите.

Маленькое туловище исчезло за дверью.

— Ну, Пашек, чего ты вообще тушуешься, если ты прав, то меня никто и ни за что ругать не будет, слышишь?

Павел оглядывался по сторонам и натужно кусал заусенцы.

— Будет. Только я все равно не расскажу ничего.

— Да не рассказывай ты, ради бога, мне и без твоего детсада проблем хватает. Ты не психуй главное.

Когда Пашкин отец в эпоху перестройки надумал зажить хорошо, с собой он в первую очередь позвал Сергуню, Элькиного мужа, верного друга семьи Шутовых. Эля в то время оканчивала педагогический и мало еще чего впереди себе представляла, но одно она знала точно — Галька останется с ней навечно в том или ином роде, а пойдут детишки, так можно будет еще и породниться — «покрестить всех крест-накрест».

— Короче, Серег, харэ нам с тобой мямлить, валить с Кисляр надо, пока еще можем.

— Валить, ага…

— Ты, короче, в курсах, что тут в шестидесятых творилось?

— А-а-а, ты про эти, про химикаты?

— Возле «Камтэкса» трава красная лезет — вот те и заводик, вот те и продукты производства кислоты.

— Ну да, еще, я слышал, в Каме мульки с тремя головами плескаются.

Сергуня хохотнул миловидным смешком и вмиг умолк.

— Я говорю, вали-и-ить, или ты чё, хочешь, чтоб тебе дети твои оранжевых снеговиков лепили?

— А помнишь сосновый бор возле профилактория, ну, на Пасху с Элькой и с Галей были, так там деревья до сих пор рыжие, помнишь?

— Я про чё и говорю, там азота с фосфором больше, чем у американцев водорода.

— Что с нами будет…

— Да ты подожди, завод прикроют, там еще церковь встанет со звонницей и главкой, приспособят, суки, заводские корпуса, молиться пойдем.

— Мне другое интересно: куда потом все эти химики пойдут работать, когда прикроют завод?

— Понятно куда — детям твоим историю с географией преподавать, тут, в школах.

— Да ну…

Уже через полтора месяца Митек и Сережа жадно нарезали колбаску на закусь на пороге новой церквушки, радовались, что колбаска не совсем растаяла от переизбытка крахмала, и осыпали головы друг друга продуктовыми талончиками. Кислотный заводик теперь был в их руках, производство пластилина и цветных порошков прекратилось, а с конвейерной ленты вдруг начали слетать зайцы.

— Эльвира Ивановна вас сейчас примет.

Крохотная женщина нехотя поднялась со стульчика и от греха подальше поплелась открывать дверь.

— Заходите-заходите.

На подоконнике всё так же спала кошка, запах ее мочи уже гораздо меньше отвлекал от запаха духов Эльвиры Ивановны, сама Эльвира Ивановна докрашивала губы.

— Здравствуйте, Эльвира… Хосподи, Элька?!

— Здравствуйте, проходите, присаживайтесь.

— Эля, это ты?! Павлик, так это ж Элька, моя Элька, ты на фотографиях ее видал! Элечка!

Галя подбежала к директорскому столу, наступив на бахрому ковра.

— Галина Павловна, соблюдайте правила приличия, присаживайтесь на стул.

— Эля, ты что, до сих пор… столько лет прошло.

— Я не понимаю, о чем вы. Итак, во-первых, ваш сын невоспитанный хам, во-вторых, он порочит честь школы, ну, а в-третьих, он инвалид и должен учиться дома.

— В смысле, какой еще инвалид?!

Галя отошла от стола и снова наступила на нарядную бахрому.

— Инвалид, самый настоящий, у него порок сердца и есть группа, я в курсе всех дел.

— И что, Эль, ты совсем, что ли, с ума сошла?!

— Я настаиваю на том, чтобы этот ребенок обучался дома, по закону я имею на это право.

Галя снова покраснела и, сев на скользкий стул, поймала ногами бахрому.

— Иди к черту, Эля.

— Понятно мне теперь, в кого сынуля ваш такое хамло, вы и сами-то, Галина Павловна, не особо воспитаны.

— Вот сучка, а! Паш, выйди, пожалуйста.

Когда в восемьдесят девятом году в стране начиналась «новая жизнь», все бараки города в одночасье опустели, жильцы их, собрав с окон всю герань, переселялись в новые районы. Большинство из них было отправлено на окраину, туда, где когда-то было огромное болото, впоследствии осушенное и застроенное новыми многоэтажными домами. Местность эта получила название Кислотные Дачи в честь химического заводика неподалеку. Единственный вопрос, который теперь остался, где взять место для слива химотходов, если старое заселили новой жизнью? Заводик постепенно разорялся, закрывались главные отделы, а с приходом новых владельцев Шутовых и Зайцевых он вообще стал работать не по ГОСТу и выдавать каучуковые мячики. Спустя несколько месяцев один из хозяев, как поговаривали новые жители, исчез, а другой просто разорился и залез в петлю. Теперь Кислотные Дачи стали обыкновенным районом с престранной почвой, обычной экологией и загадочной историей имени.

— Эля, ты чё творишь?

— А чё такое?!

Губы Эльвиры Ивановны снова сложились в подобие клюва.

— Эль, ты сама знаешь, мы тут вообще ни при чем. Ну, прости, слышишь, Эль?

— А мне твой ребенок мешает, понимаешь.

— Скотина ты.

— Не я одна.

Когда Галя выбежала из кабинета, Паша сидел на стульчике крохотной женщины, он тянулся к ней, истерично что-то объясняя. Трогательная, стоя на крохотных коленках, с чернильными разводами вокруг рта, она внимательно слушала Павлика.

— А Коля Ксенчин, потом, когда Зинаида Сергеевна сказала, что папка вором был, стал меня называть воровским отродьем. Они ж врут все, да они просто оба мрази какие-то!

Из кабинета вышла Галина Павловна, позади у нее осталась директорская кошка, застрявшая в дверной щели.

— Паш, домой пойдем… то есть иди к бабушке, а я на КамГЭС.

— Мам, а ты, может, на Кислотных Дачах останешься?

— Иди к бабушке, сына.

Павлик вырвался из мамкиных объятий и, не оглядываясь, побежал на Старые Дачи. На Ольховской он внезапно остановился, упал на колени и наклонился к земле. В сожженной траве копошились муравьи, они перетаскивали с места на место соломины и создавали жизнь. Сейчас можно было сорвать длинную тростинку, положить ее в самое сердце муравейника и ждать, пока муравьишки сделают свое дело, а потом облизнуть — и обжечь язык вкусной муравьиной кислотой. Можно было опустить ладонь в центр муравейника, пустить на себя этих варваров, как он делал раньше, а затем носиться и отряхиваться от нападений. В конце концов, можно было просто улыбнуться крошечным муравьям и этим их напугать. Но Пашка уже не дышал.

Последняя фотокарточка, которую он видел, была с мамкой и отцом, с Элей и Сергуней в цирке. «Все улыбаются. Ну вот, слава богу, Эля наконец-то смотрит в камеру. Сзади у них какое-то лохматое растение, похожее на пальму, а мимо в тельняшках клоуны ходят. Фото пока еще черно-белое, четкое и понятное. Цветные появятся позже, поэтому в мамкином раннем альбоме их нет. Они не хранятся у нее в углублении комода, да и зачем — на них нет Эли, нет папы, нет и самой мамы. На них есть только я».

Пунцовые пятна

Восьмое марта нынче выпало на чудный теплый денек, на чрезвычайно громкое пение птиц, гулкую весеннюю капель и четвертую неделю Великого поста. В этот день семнадцатилетнюю Ксюшу, наряженную в голубой вельветовый сарафан и мешковатую белую блузу, собирали на праздник. Волосы, будто не окрепшие с младенчества, решено было разделить на пробор, губы чуть напомадить, а румянец сделать яснее. Всех детишек школы, где училась Ксения, педагоги в этот день пригласили на пиршество в кафе на улице Ким, опрятное взрослое кафе, из которого всегда по-детски пахло молоком и шанежками.

Молодая учительница Олечка, сама порой напоминающая семнадцатилетку, приехала за Ксюшей на такси, на шестом этаже ее уже ожидала Ксюшина бабушка.

Первых часов жизни Ксении из родных никто не видел. Воспаленное, испещренное синими венками тельце Ксюши лежало на белой простыне с прищепкой на пуповине. Палата находилась в трехчасовой тишине — в это время в морге омывали тело умершей матери.

Только спустя четыре дня, когда прищепка отвалилась вместе с пупочным канатиком, Ксюшу на руки взял отец. Серые водянистые глаза его ничего не излучали, покой разносился по всей комнате и оставался на занавешенных зеркалах, в приготовленной новой люльке, на двухместной постели и в кресле бабушки Оксаны. Игореша к младенцу старался не подходить и себя не тревожить. Иногда только он всматривался в личико новорожденной, пытаясь отыскать знакомые черты, пытался опознать крохотные пальчики, чтоб сделать все правильно и в сходстве, наконец, полюбить этого ребенка, но все выходило наоборот, неузнавание постепенно меняло состояния и в конце концов стало неврозом. Такая несправедливость, полагал он, могла случиться только по вине этого младенца, а иначе где объяснения внезапно случившемуся несчастью хороших людей, вовремя зачавших, правильно вынашивающих, верующих и даже некурящих?

— Молись, молись, Игореш, авось легче станет! Хошь, давай вместе, прямо вот опускайся на колени и стой, пока не полегчает.

И теща сама становилась на колени, шептала что-то про себя и походила на малахольную старуху.

Молитве Оксана Павловна обучилась еще в молодости, когда рыжие прядки были привлекательны и кудрявы, когда взгляд, казалось, жил сам по себе. Она поблекла, когда похоронила супруга во время Великой Отечественной, и так не расцвела, даже тогда, когда встретила второго мужа. Он был моложе ее на восемь лет, приехал в село после «отсидки», как сам любил называть свои «несколько» лет, был мужиком работящим, таким как раз, какого Оксане и ее малолетней Ирке недоставало.

Как-то в Успение Оксану Павловну срочно вызвали в правление, Ирка осталась дома вместе с новоиспеченным отцом помогать ему готовить ужин и таскать кошкам огромные молоки из жирной селедки. Когда Оксана вернулась, она увидела стол, уставленный рыбными закусками, салатами и винегретом. Иришка тихонько вырезала из бумаги платьица для кукол, муж стоял у окна и из-под закрученной занавески смотрел на дорогу. Ужинать Иришка не стала, присела в сенях, и только когда Оксана Павловна сама подошла к ней, дочка завыла. Названия тому, что произошло с ней, она не знала, а через несколько месяцев все забыла стараниями матери, въяве остались только материны синяки и пунцовые пятна на полу.

Отчим ее между тем был весел, шутил что-то о нынешнем председателе, о спутавшихся Оксаниных кудрях и замолчал только в тот момент, когда Оксана взяла в руки нож. Убийство было признано непреднамеренным, и теперь Оксана Павловна с Иришей скрывались от поселковых сплетен в городе.

Вечером двадцать пятого марта, когда старуха намешивала в кастрюльке похлебку, попутно укачивая Ксению, Игорь вбежал в квартиру и стал вытаскивать из шифоньера свои вещи. Коричневый чемодан, звонко скрипнув молнией, разинул пасть и поглотил сперва всю его одежду, а затем добрался до фотографий и открыток.

— Оксана Пална, я… я это…

— Ты куда, милай сын?

— Ну, в общем, я ухожу, простите меня, Оксана Пална.

— Ты белены объелся, что ль, ты дочь…

— Мне жить надо! Поймите же вы, наконец, я ж молодой еще совсем, я ребенка этого ненавижу, она жену мою убила, да как вы не понимаете!

— Чтоб у тебя язык отсох! Она тута при чем?! Ты как жить станешь с грехом таким?!

— Да идите вы со своими грехами! А если и грех это, то не мне за него расплачиваться. Зачем я только, дурак, связался с вами такими!

В комнате послышался плач разбуженной Ксении, старуха швырнула поварешку в раковину, та громко ударилась о стенку и упала на дно вместе с отколовшимся кусочком эмали.

— Здравствуйте, Оксана Павловна! Ну как, мы готовы?

— Ой, мила дочь, боюся я, очень боюся.

— Да всё хорошо будет, всё нормально, мы сейчас ее спустим и усадим в такси.

— Так она ж даже машин с двух лет не видала…

В свои несколько месяцев Ксюша отличалась от тех подвижных грудничков, которые ползком на коленках за день наматывают километры. Комки сбитых сухожилий казались зарубцевавшимися и запрятанными в младенческие ноги, они вызывали судороги и делали Ксению неуклюжей. Она была голосиста, когда бабуля как слабоумная хлопала над ней в ладоши, реагировала на ее улюлюканье, но никогда не отвечала взглядом и не мигала, как это свойственно жизнерадостным малюткам.

За два года Оксана Павловна приноровилась вытаскивать Ксению на прогулки и в продуктовый, но потом силы ее будто в одночасье пропали. Теперь Ксюшенька стремительно толстела со всех боков и все меньше двигалась. С уходом отца в дом больше никто не приходил, все замкнулось только на попытках обучить внучку чтению, бурчаниях Оксаны Павловны на государство, хотя и государство лет через пять постепенно ушло из их дома — перегорело вместе с телевизионными лампами. И лишь изредка с кухни слышались всхлипывания и молитвы ослабевшей старухи.

— Да ниспослет всем, чтущим святую память и усердно прибегающим…

Ксения звонко захохотала — в дом вошла учительница и поднесла к ее носу тюльпан.

— С Восьмым марта, малыш! Едемте?

Она хватко взялась за ручки и уже было потащила коляску к выходу, как вдруг оказалось, что лифт на ремонте. Женщины сделали несколько попыток вынести коляску вдвоем, но ноги Оксаны Павловны по-прежнему не слушались, на помощь прибежал таксист.

— И как это вы сами справляетесь ее по лестнице стаскивать?

— А никак не справляемся, милай сын, Ксюша с двух лет улицы не видает.

— Да ладно?!

— Так у меня ж ноги у самой не ходют.

— А чего ж ее не заберет никто?

Старуха опустила голову, затем поправила внучке волосы и посмотрела на учительницу.

— Да заберут, куда только…

Учительница заулыбалась и весело обошла коляску с другой стороны. Она вытащила расческу и начала причесывать Ксении волосы.

— Все будет хорошо, Оксана Павловна.

Таксист приостановился и впялился в Ксюшино лицо. В этот момент яркий солнечный луч окропил ее зрачок, Ксения вздрогнула и застонала.

Утро важного дня началось со спешки. Оксана Павловна наглаживала внучкину блузку и по неосторожности оставляла в складках капельки пота с дрожащих белых пальцев, похожих на корешки имбиря. В полдевятого громкий стук опрокинул Ксюшину миску, масляные горячие картофелины упали на голые коленки и оставили блестящие красные пятна. Ксения замотала головой, застонала и начала тянуться к двери. Оксана Павловна попыталась подскочить и понестись за салфеткой, но голову ее будто повело в сторону, она оперлась о кровать, чуть распрямилась и поплелась к двери.

— Кто тама?

— Это Игорь, Оксана Пална!

— Кто?

— Игорь, зять ваш, откройте, пожалуйста.

Игореша стоял у двери на том же коврике, что и семнадцать лет назад.

— Смотрите-ка, всё так же, здравствуйте, Оксана Пална.

— Ты, что ль, и вправду?

— Я, Оксана Пална, я вернулся.

— Малоумный ты, что ли, кого вернулся, ты чего?

Игореша стянул ботинки, поправил носки и прошел на кухню.

— Ну, в общем, так, Оксана Пална, я понял, что был ох как не прав… повидаться я с вами пришел.

Оксана Павловна оперлась об эмалированную поверхность раковины.

— А жил как?

— Да поначалу тяжко, а потом встретил Людку, жену свою, у нас дочь родилась.

— Ну, поздравляю я тебя, милай сын. Жисть ты свою устроил…

— Устроил, хотя всякое, конечно, бывало… бывало так хреново станет.

— Хреново, значит?

— Но вот ведь что важно, Оксана Пална, вы ж ведь правы оказались: я в такие моменты всегда вас вспоминал, как вы мне говорили «молись!». Так ведь помогает!

Оксана Павловна отвернулась и, кивая, что-то пробормотала.

То, чего человек по-обычному ежедневно не замечает, в секунду проникло в Ксюшино воображение, смешало величины и формы предметов, ощущения и равновесие. Все направления, вверх и вниз, стали направлением в никуда, Ксюшино тело больше не чувствовало вертикальной оси, перпендикулярной плоскости земли, предметы больше не совпадали с окружающей действительностью, не находились в пространстве и не протекали во времени. Ксения смотрела в небо, солнце пробивалось сквозь стенку бирюзы и разбивалось на ее лице, проникало в глаза, в нос, делало их горячими и осаждало щеки румянцем. Гулкость передвижений воздуха, пары со всех теплотрасс в округе оставались на лице, на одежде, в ушах. Колокольный гром всех часовен, всех падающих и разбивающихся льдин, звоночки с детских велосипедов — все входило в глаза, в уши, в живот и никуда не двигалось, создавало внутри гомон и оседало в горле, пунцовые пятна на коленках больше не болели, не болело больше ничего.

Нынешнее Восьмое марта стало для Ксении особенным: чудный весенний денек, громкое пение птиц и гулкая весенняя капель теперь перемешались с четвертой неделей Великого поста и со всеми бабкиными взываниями к деревянным иконам.

И вот Ксюшу снова возвращали на шестой этаж.

Теорема

Была у профессора математики, Бегленко Ивана Михайловича, гражданская жена и дача в Подмосковье. Жена была родом из профессорского колена, задумчивая и робкая. Детей они не желали, у них не родилось, а потому жениться повода не было. Поначалу супруга трепетно намекала и на колечко, и на ЗАГС за углом, но спустя год утихла и радость влезать в корсет свадебного платья оставила «молоденьким». К тому же и Иван Михайлович находился в таком почтенном возрасте, когда даже во дворце бракосочетаний было неприлично целоваться.

В пятьдесят лет его назначили на должность декана факультета математики, после чего к Ивану Михайловичу намертво прилепилось прозвище Грымза. Даже преподаватели, стоя в курилке, стали называть его так, чтобы было яснее, что речь идет не о каком-нибудь Иване Михайловиче с какой-нибудь кафедры, а о декане. Для него самого секретом это не было, поскольку он знал, что прозвище это почетное и перешло к нему вместе с должностью. Единственным недостатком порой являлась путаница для студентов: первое время понять, о ком из двух грымз-деканов идет речь, было невозможно.

Лето они с супругой проводили на даче, днем пропалывая лук и опрыскивая колорадских жучков, а вечером Иван Михайлович отправлял жену на пятичасовом автобусе домой, а сам усаживался ловить мальков, попутно вырезая небольшие фигурки из дерева. В воскресенье, в три часа ровно, он складывал поделки в портфель и отправлялся домой свеженький и довольный, чтоб в понедельник опять побежать на работу.

Очередная неделя началась с обычного разговора с помощницей Лизочкой:

— Представляешь, сегодня еще не завтракал, бедный, бедный мой желудок! Забегу в столовую, скажешь студентам, чтоб немножко подождали.

— Как же вы так? Сегодня там такая каша! Успевайте, успевайте, Иван Михайлович.

Через десять минут он задумчиво доел завтрак и запил все брусничным киселем.

Зашел в аудиторию, ловко приземлился в кресло и, начиная с «Я», стал проверять наличие присутствующих. Где-то на «Л» Бегленко вдруг запнулся, обнаружив, что в группе у него в этом году всего две девушки.

— Ну что, Анастасия, Ольга, повезло вам, среди кавалеров будете учиться.

— Да вы вроде тоже не среди мужчин работаете, Иван Михайлович.

Иван Михайлович покраснел.

— Приступим к занятию, Настя, верно?

— Верно, но я предпочитаю, чтоб меня называли Настасьей.

Иван Михайлович поправил узелок на галстуке и продолжил:

— Итак, первый курс, поскольку вы все имеете разный уровень подготовки, я бы хотел вернуться к концу школьной программы.

— А может, нам и палочки для счета достать?

— Можете достать, Настасья, если ваши дела так плохи.

Иван Михайлович еще раз поправил галстук и приступил к дробям.

На протяжении всей лекции он то ослаблял галстук, то затягивал его плотнее и в итоге совсем его снял.

В ночь с первого на второе сентября Бегленко не спалось, а когда наконец он засыпал, то начинал повторять «палочки, палочки» и бесконечно искать галстук на белой ночной майке. Наутро он, шаркая пушистыми тапочками, подошел к зеркалу, приподнял веко и обнаружил под ним десятки невыспавшихся капилляров. «Ну, нахальная рыжая, еще поглядим на тебя во время сессии».

Вооружившись преподавательской смелостью, решительный Иван Михайлович вошел в аудиторию. Все было как вчера, только Настя сегодня предпочла повторению теорем чтение Набокова. В течение полутора часов Бегленко прохаживался от доски к ее парте и в итоге, не выдержав, обратился к ней:

— Настасья, вам с нами совсем не интересно, принести сборник второго уровня?

— Нет, спасибо, Иван Михайлович, повторение — мать учения.

Остаток лекции Настя увлеченно переворачивала страницы и периодически по-детски неловко убирала вьющиеся рыжие пряди с лица.

— Настасья, вы совсем не смотрите на доску, вам что-то непонятно? Спрашивайте меня.

— Спрошу, Иван Михайлович, мне кажется, еще не раз спрошу.

Бегленко опустил разрумянившееся лицо и продолжил занятие.

После пары Бегленко конфузливо остановил Настю: «Настасья Мухина, зайдите потом ко мне в деканат».

Спустя пять часов в деканат ворвалась Мухина. Дожевывая булку, она закрыла дверь.

— Я пришла, Иван Михайлович.

— Что ж, это хорошо… Настасья, я не знаю, как на других, но на моей лекции вы совсем не слушаете. В чем дело?

— А как вы думаете, Иван Михайлович, в чем?

Рыжая прядка волос вдруг рассыпалась по щеке.

— Ну… ты, наверное, материал еще не освоила, приходи, что ли, ко мне завтра. Позанимаемся. Дам тебе интересные книги, которых нет в библиотеке, у меня, например, Лобачевский есть, «Воображаемая геометрия», хочешь?

— Да.

— Ну, вот и приходи.

На следующий день вечером, когда жена Ивана Михайловича была отправлена в срочном порядке на дачу, Настасья пришла в гости к Бегленко. Дрожащими пальцами с отросшими по невниманию ногтями он разорвал конфетную обертку и заварил травяной чай. Вылавливая плавающие соломинки, он нервически ерзал на стуле и вскакивал, когда на площадке раздавался звук шагов.

— Любите донник, Настасья?

— А что это?

— Это то, что мы с вами сейчас пьем.

— Ну, пока мне нравится.

— Душица еще свежая есть, если захотите.

Настя закрыла рот ладонями, сдерживая смех, и окунула в желтоватый раствор конфету.

— Так это все глупо, Иван Михайлович!

От неожиданности Бегленко встал.

— Что? Что глупо, Настя?

— Иван Михайлович, Наста-а-асья!

— Да, прости, Настасья, что глупо?

— А пойдемте в комнату! У вас фотографий, наверное, много. Покажете?

Всю неделю Настя брала и возвращала Бегленко книги. На занятиях по математике она теперь почти не появлялась, а когда появлялась, то открывала маленькие томики Шекспира и с загадочной улыбкой изредка взглядывала на доску.

Каждый вечер она поглощала шоколадные фигурки вместе с занимательными историями о первых влюбленностях Ивана Михайловича и все удобнее устраивалась на жаккардовом диванчике среди алых подушек.

К среде дача Ивана Михайловича была убрана, и на кухне опять появилась супруга, окутанная кухонными ароматами. С ее приездом встречи Бегленко с Настасьей перенеслись в индустриальные райончики Москвы, и с каждым свиданием теплотрассы становились все роднее, а дым заводов даже придал трагичности их роману.

— Мой первый поцелуй произошел в семнадцать лет…

— Ух ты, как поздно-то!

— Да, позже, чем у ребят из двора, зато это было откликом настоящих чувств.

— И где? Где-нибудь в подъезде?

— Нет, ну что ты! Мы были в экспедиции с классом, ходили в горы и там, среди скользких промерзлых камней, я ее поцеловал.

— А что за девочка была, красивая?

— Не то слово! Зеленоглазая, с такой славной привычкой поправлять волосы. Я, когда с ней разговаривал, всегда следил за движениями ее пальцев.

— Романтика!

— Да, тогда я даже думал, что на ней женюсь.

Настя с усмешкой посмотрела на зацветший красным нос Бегленко и поцеловала его в третью от седых бровей морщинку.

— Чего ж не женился, Ромео?

— Рано слишком было, семнадцать лет, куда там!

— Рациональный подход?

— А как иначе.

— Тогда не любил, значит.

— Ничего это не значит.

Бегленко молча быстро расстегнул Настасьину болоньевую куртку.

Проходили недели. Стекловата труб, на которую ежедневно клался портфель Ивана Михайловича, все больше протиралась и уже к Новому году в некоторых местах совсем разлетелась, смешавшись с крупными рифлеными хлопьями снега.

Первого января Бегленко решился, закончив росписи в ведомостях, запереть Настю в кабинете и открыть ей все изводящие его мысли:

— Настасья, девонька моя, я, я… я понял, что не люблю свою жену. Встреча с тобой — это рок, я люблю тебя.

— Ты дурак?

— Я? Я? Да, я бешеный и влюбленный мужчина! Настась, а хочешь, прямо сейчас подадим заявление?!

— Точно дурак.

— Показать тебе, что ты со мной сделала? Сейчас возьму и выкину вот эти вот книги?!

Он схватил портфель, из которого выпали две бордовые методички, и запустил им в голубя.

— Ну как? Ты это видела? Я люблю тебя, Настасья!

— Слушай, я домой, пока ты не порвал свой паспорт.

Иван Михайлович поднял портфель, обтер его темным уголком носового платка и пошел следом за возлюбленной.

— Настасья, подожди! Насть, у меня печень закололо бежать за тобой! Стой!

Настасья, не оборачиваясь, догнала уходящий троллейбус, вскочила на ступеньку и подчинилась двери, впихнувшей ее в репродукцию «Похороны сардинки» Франсиско Гойи.

В течение ночи Бегленко то взбивал подушку, то пил теплое молоко, как учила его мама в детские редкие часы бессонницы. Утро он встретил на балконе, наблюдая за тем, как в доме напротив мужчина в красных плавках обдирает обои. Звуки шпателя разносились по всей улице, и, когда у Бегленко уже не осталось сил с ними бороться, он вышел на балкон. За собою он вытащил кудрявый телефонный провод и уселся на полу звонить Настасье.

— Але! Але! Я понял, Настя!.. Прости, Настасья то есть, ты боишься моей жены, да?

Ответа не последовало, и Бегленко тут же вбежал в кухню, зачесывая волосы:

— Не хочу сегодня каши на завтрак!

— Заболел никак?

— Да! Я люблю другую.

Супруга бросила кастрюлю с кашей в раковину и побежала в ванную.

— Мне умыться надо, слышишь? — крикнул ей Бегленко.

Спустя сорок минут на холодильнике появилась записка:

«Ванечка, я всё обдумала. Это твоя жизнь, тебе решать, только помни, умоляю, что я не смогу без тебя. Рвешь ты мою душу на мелкие кусочки. Вань, я твоя, но только душой, тела наши теперь в раздоре. Не жить нам больше с тобой одной жизнью! Ты причинил мне боль, Ваня. Прощай.

Забыла еще: раз уж каша испорчена, поешь вчерашнюю, только убери в холодильник, а то прокиснет».

Дочитав записку, Бегленко опрыскался духами и понесся к Насте. На пороге его встретил зевающий студент в пятнистых шортах.

— Ой! Здрасте, Иван Михалыч!

— Настю Мухину позови.

— А она спит еще.

Настя с распушенной копной волос появилась позади.

— Что еще, Иван Михайлович?

— Так… как это…

— А вот так.

Дверь закрылась. Полтора часа Бегленко просидел на лестничной площадке, то поглаживая, то выдергивая лепестки герани, непричастно стоящей на подоконнике, и все повторял: «Наста-а-асья, ну что же ты делаешь? За что? Я же с женой ради тебя…»

Следующий семестр начался с брызг и всплесков и бурного обсуждения студентами слухов о нелепой смерти Грымзы. Кто-то говорил, что произошел обрыв стрелового каната недалеко от районных теплотрасс и стрела упала прямо на него, кто-то добавлял: «Он сутки пролежал в снегу живой, но были праздничные выходные и никого, кроме голодных собак, рядом не было».

Реснички

Из желтых домов доносились вопли. Колючка по периметру, «реснички» на небольших окошках. С внешней стороны — серая обрюзглая стена, со двора — серая обоссанная.

Молоденький конвоир смотрел в камеру и ломаной зубочисткой счищал с ногтей куриную кожицу. Он слушал вопли роженицы и сам периодически постанывал, когда деревянный кончик соскальзывал и зацеплял заусеницы.

Вскоре, когда «мамочка» разродится, он собирался запихнуть ее в автозак и вернуть в общую камеру. Затем взять следующую и проделать все то же самое: надеть на нее наручники, пристегнуть к гинекологическому креслу и уйти обратно к себе в будку слушать очередные вопли и доедать курицу.

Еще год назад Степашка вскрывал животы лягушкам. В маленькой лаборатории он расправлял им конечности, погружал в ванночку и, оттянув пинцетом брюхо, надрезал его скальпелем. А теперь он, выпускник института, стал врачом медчасти колонии строгого и особого режима.

Успели побывать у него всякие: и с ожогами на полрожи, и те, кто пытался косить от работы, запихнув в глотку толстенный гвоздь. Степаша научился оперировать и тех и других, прощаться и с теми и с другими.

В то утро Степаша приехал на работу поздно. По дороге его догнал серый автозак с обгаженным кузовом, с комами грязи по всему его периметру и толстенными от глины колесами. Тут же из машины вылез высокий конвоир. Потирая глаза, он тащил очередную роженицу. «Давай, мамочка, иди уже!» Тощая, да к тому же в своем длинном зеленом плаще Ира походила на саранчу. Согнутые в коленях сухощавые ноги запинались о землю, разгибались и вышагивали вперед. «Давай!»

— Степан Степаныч, вот эта сразу из бани.

— Веди-веди.

— Вытащили ее с душа и к вам сразу.

— Веди, говорю.

Баня здесь была занятием долгожданным. Громкое объявление сгоняло в табун всех зеков, гнало их по длинным коридорам, затем раздевало догола и вталкивало под кипяток. Тошнотный, мерзкий запах растекался по всей душевой, а затем по полу начинали скользить бурые обмылки. Эти моменты можно было сравнить с перерождением и новой жизнью. Пускай недолгой, всего в двадцать минут, но после такого не жалко было и умереть.

Хрустнул замок, Степашка застыл в ожидании. Ира стянула плащ, затем развязала узел, сняла шаль, съежилась и присела на стул.

— Гражданин начальник, я не успела домыться, холодной не было, а тут еще эти схватки…

— К чему это вы?

— Грязная. Грязная я. Одежда вся…

Не успев закончить фразу, Ира скрючилась и застонала.

— Дышите, мамочка, глубоко дышите.

Лязганье шпингалетов предупредило приход конвоира. В комнату вошел высокий человек, шустро потирая макушку, он что-то бубнил и глядел в пол.

— Вы, это, Степан Степаныч, вы позовите меня потом, кликните. А то я тут отошел на минутку. Она ж долго тут будет: пока разродится, пока чё…

— Позову.

— Ой, вонь какая от нее. Парашей за километр прет.

Ира крепко сжала колени и уставилась на доктора.

— Иди отсюда, сказал, позову. А ты ложись давай на кушетку, как звать, живот когда опустился?

— Ирина. Два дня назад. Вы верьте мне, я-то знаю, я рожала уже.

Через двадцать часов, когда Степашка мастерски извлек предлежащего плечиком младенца и избавился от последа, Ира выпрямила сухощавые ноги и потянулась к доктору.

— Дайте, я буду кормить сыночка.

Степаша взял младенчика на руки и стал мерно, в такт каждому слову, его укачивать.

— Не положено, мамочка. Ради бога простите, но не положено. Сейчас конвоир за вами явится, мне его уже звать надо.

— Дайте мне его! Дайте мне сына!

— Тихо! На минутку. Быстро. Покормить все равно не успеешь, подержи хоть.

Первое, что увидела Ира, полгода назад прибыв в камеру, — железные чаны с объедками. На донышках копошение и вьющиеся хвосты крыс, огибающие окружность дна.

Их ежедневно привозили на скрипучей тележке, она катилась по продолу и оставляла их вместе с баландой. Затем тележка пустела и медленно, будто с больным и натужным хрипом, двигалась на свободу.

Для тех, кто сидел здесь уже не первый год, возня эта, скрип и даже решетки стали привычными. Им хватило желтой «царапины» дневного света, чтобы свыкнуться и понять — такова разновидность жизни, она есть, но она чуть у´же. Они слюбились с липкими от пота подушками, слюбились с парашей, что периодически с дуновением ветра выдыхала у них в камере, они спокойно смотрели на себя в язвах.

— Вам отказную придется писать, слышали о такой?

Ира обхватила младенчика обеими пятернями, и крошечное тулово тут же спряталось под теплым байковым рукавом.

— Не буду, не буду ничего писать. Разрешите я его покормлю, а?

— Не успеете. Придется писать, вам возвращаться в камеру через пару минут. Ну куда вы его, с собой на нары?

— Покормлю разочек, и всё.

Степаша посмотрел в окно, затем сел на соседнюю кушетку и, прижав ладони к лицу, будто молитву, стал что-то нашептывать.

— Ждите. Ждите, придумаем… Нет, давайте-ка поезжайте от греха подальше, сейчас эта «шпала» придет… Он обязательно настучит… он настучит точно…

— Да дайте же мне его покормить, наконец! На, малюта, на грудь, ешь… ешь давай.

— Ну что же вы делаете-то, а?!

Степан Степаныч подскочил и стал наматывать круги возле кормящей мамочки, стыдливо пытаясь приноровиться и взять новорожденного.

— Вы меня под уголовное толкаете, какого ж черта?!

И, как только Степашка закончил фразу, за дверью послышалась быстрая поступь конвоира. Через минуту он был уже в кабинете, начал снова принюхиваться.

— Степан Степаныч, ну чё, всё?

Конвоир тихонько закашлял и в ту же минуту попытался чихнуть.

— Выйди отсюда.

— Так какого хера, мне скоро следующую везти!

Степаша занервничал и стал закрывать кушетку деревянной ширмой, она стояла здесь для особо сложных операций, для сокрытия мертворождений, но куда больше она походила на кукольный театр с белым занавесом. Ира прижалась к доктору и, уткнувшись ему в правый бок, стала тихонько постанывать.

— Поди давай, температура у младенца, пускай она кормит его пока!

— Какая температура, мне следующую надо везти!

— Вали, я сказал!

Скоро в комнате наступило безмолвие. В этом покое, где оставался один только лишний звук — бренчание неугомонных наручников, наконец появилось причмокивание. Это был главный и чуждый здешним местам плач новорожденного, убаюкивающий и одновременно будящий звук маленького человека, с первых минут попавшего под конвой.

— Спасибо вам, Степан Степаныч.

— Давайте пока так, я буду настаивать, что у него температура. Покормить времени хватит.

— Спасибо…

Степаша попытался отодвинуть ширму, но Ира вдруг взяла его за руку.

— Оставьте, пожалуйста. Так спокойней.

— Пока я разрешения не дам, вас никто не тронет.

— И вы с нами посидите, ладно?

— Посижу. Вы ведь понимаете, что я иду на должностное преступление, не смейте только привыкать к ребенку. Я дал возможность покормить — это святое право каждой матери, а вот воспитывать вам его никто не даст. Так что, пожалуйста, без истерик, тут такое право совсем не действует. Мамки не могут воспитывать детей там, где отбывают наказание…

— Знаю. Зато я смогу жить в доме матери и ребенка.

— Какой бред!

Степаша убрал руку, придвинул стул к кушетке и сел ближе.

— Да нет в нем места для матери. И это никакой не дом — конура, и то слава богу. Вам, конечно, могут разрешить приходить к сыну раз в день, но это всё.

— Вот!

Ира радостно подскочила, младенец дернулся, и тут же сопение прекратилось.

— Тщ-щ-щ…

— Но что касается вас — вас отказную заставят написать. Скажут: пиши — и вы подпишете.

— Да я не стану! Да как вы вообще можете так говорить?! У вас дети-то хоть есть свои?

Степашка встал и вышел в коридор.

Коридор пропах курицей. Маленькая будка, казалось, соединила все точки схода и все линии перспективы в здании. Сейчас она пустовала, изображения в крошечных квадратах камер тоже остановились. На столике конвоира валялись поломанные зубочистки, серый гладкий тетрис с выпуклыми желтыми кнопками, алюминиевая вилка с тремя волнообразными зубчиками, но самого конвоира не было. В глухой тишине слышалось, как он гдето сморкался, как открывал кран, как вода поглощала какой-то фонящий тон, похожий на заунывную песню.

Степаша возвращался в кабинет, и вдруг, где-то на полдороге, услышав, остановился: «У моей России длинные косички, у моей России светлые реснички…»

— Кормите?

— Давайте на «ты», что ж мы всё… Ну, кормлю.

— Ир, а как вы… ты… сюда попала? Н у, то есть не конкретно сюда, а на зону?

Ирина привстала, уложила младенца чуть ниже, укутала и уставилась в окно.

— И тут решетки. Они что, думают, что баба на сносях способна бежать через окно?

Степаша улыбнулся и сел обратно на стул.

— Сейчас.

Ира глубоко вдохнула и слышно было, как то ли от слабости, то ли от волнения нос ее неравными порциями вобрал воздух.

Когда Ирише Солнцевой было двадцать, у нее родился сынок Сережа. Все детство она провела в детдоме, и потому Сереже было уготовано что-то совсем иное, куда более домашнее и приветливое. Вместе они поселились в коммуналке, мама уходила торговать в брезентовой палатке овощами, а сына оставляла там же, где оставляли и ее в детстве — в люльке. Но Сережа день и ночь кричал, его вопль проникал сквозь стены и умудрялся добраться прямо до хозяйской спальни, до самых хозяйкиных ушей. И потому вскоре молодой семье стали угрожать выселением. Через неделю Ира нашла укромное место где-то в самой глубине подвала соседнего дома, там, откуда вылетали только клоки пара и извечная вонь, туда же она втиснула и кроватку. Спустя три месяца у нее появился ухажер. На протяжении недели мальчик-студент, плененный голубыми глазами, ежедневно приходил за килограммом картошки, затем стал носить букетики, затем потащил на знакомство с родителями, а после все же решился и предложил ей съехаться. В тот день они лезли в подвал вместе, она первая, и он следом. Но Сереженька, все так же привязанный за младенческие «нитки» запястий, лежал в люльке мертвый. Он захлебнулся во время приступа эпилепсии, и на глазах у бывших соседей она вытащила мертвого сына из тесной щели подвала. В тот же день Иру посадили, а при первом осмотре пожилой врач выяснил, что заключенная беременна.

— И шанса вам больше не дали.

— Посадили, кто станет шанс такой мамочке давать.

Степаша встал и снова пошел к будке. Длинный конвоир, опрокинув голову назад и чуть приоткрыв рот, тихо спал под пледом, поломанные зубочистки лежали на столе и катались от постоянного сквозняка. В камерах до сих пор стояла тишина. Из угла доносился все тот же звук. Новый день начался несколькими сигналами, а затем откуда-то из глубины приемника пробилось радостное пение хора: «Солнце светит, ветры дуют, ливни льются над Россией…» Степаша на цыпочках добрался до кабинета и запер дверь.

— А если мой сын тоже заболеет, кто-то его станет спасать?

— Не знаю, вряд ли.

— А я бы этой ошибки снова не допустила. Я бы просила их: «Люди, да вы звери, в самом деле? Ради Бога, у меня родился желанный ребенок».

— А тут, если вдруг карантин объявят, даже простого права матерь лишат. Никто не даст с ребенком увидеться. Но это, опять же говорю, если не подпишешь отказную. А ты подпишешь.

— Да вы что, в самом деле… да не подпишу я.

— А знаете, как происходит адаптация мамаш: их разлучают на три-четыре недели, будто бы карантин, просто, чтоб отучить ребенка от матери. Мамки как кошки потом разгуливают вокруг дома ребенка, чтоб хоть глазком увидеть своего. Короче, пишите отказную, хоть так, может, ребенку жизнь нормальную обеспечите. Его хорошая семья возьмет…

— Не буду! Я не буду этого делать! Вы хоть кого-нибудь в этой жизни любите?!

Степан замер и тут же растерянно, будто по команде выпалил:

— Сашку свою люблю. Детей люблю.

Ириша разрыдалась и уткнулась носом в подушку. Спустя десять минут она перестала стонать и весь барак уснул. Степаша наклонился к новорожденному, поправил простыню и отошел к столу мыть инструменты. За окном ритмично стучал дождь, звук проезжающих мимо машин тревожно заставлял торопиться. «Лишат, — думал Степаша, — все равно прав лишат. А нет, так вынудят подписать. И что тут лучше — Бог его знает. Ждет она в тюрьме ребенка и понимает, что вот он, тот самый момент, когда она смогла бы о нем заботиться, созрела, готова. И чувствует ведь, как покормить его, знает, что у него болит. А ее берут и лишают. И чего лишают — инстинкта же лишают».

Степан прилег на соседнюю кушетку и закрыл глаза.

На пятом курсе академии Степаша встретил светловолосую Сашу. Точь-в-точь как у Иры голубые глаза, кудрявые светлые волосы и длинные, будто живущие в попытке дотянуться до бровей, пшеничные реснички. Все выпускные экзамены Степаша сдавал без подготовки — не до того было, «любовь, знаете ли, господин профессор». Через семестр Степан поступил на работу в горполиклинику, а Саша его забеременела. Проконсультировалась у него, у него сдала все анализы и у него же просила аборт. Поначалу Степа размышлял, рассчитывал расходы и доходы, а когда вспомнил о грядущих успехах в акушерстве и медицине, сам открыл шейку матки, сам ее выскоблил и сам проверил наличие всех частей тела своего ребенка и соответствие его массы сроку их с Сашей гестации. Сразу на следующий день Саша уехала к родителям и больше в городе не появлялась.

Степаша встал, подошел к столику и продолжил занятие. «Утилизация, — подумал он, намывая акушерские щипцы, — кругом сплошная утилизация». Затем он отложил инструменты, подошел к Ире и тихо, почти в такт сопению новорожденного, стал будить ее.

— Успевай, жалеть потом будешь, что мало с ним времени провела. Покорми еще, еще понянчи чуток, а то скоро за тобой автозак…

— Как? А как же наша температура?

— Я не могу пойти на это, понимаешь, я уже говорил: это должностное преступление.

Ириша снова разрыдалась и, не обращая внимания на сон младенца, стала бить кулаками о постель:

— Да ты ирод, что ли. Да тебе сложно, что ли? Денек хоть!

Степашка остановился, тяжко вздохнул и вышел за дверь. «Шпала» конвоир бросился ему навстречу и стал бравурно размахивать руками и что-то показывать.

— Ты чего?

— Степан Степаныч, гражданин начальник, там к вам…

— Ну кто?

— Да там начальник!

— Твою мать, у тебя все начальники…

— Серьезно! Чё там, температура есть хоть, а то же пиздец, головы у всех полетят.

Степашка побежал в кабинет, где Ира снова укачивала сына и смотрела на окна. Дождь уже ослабел, колючка по периметру и «реснички» на небольших окошках почти просохли.

— Давайте так: я по-быстрому сейчас состряпаю вам диагноз и час ты сможешь побыть с ребенком, а ты слушаешься меня и делаешь все, как я скажу, пойдет?

— Спасибо!

— Пойми, у твоего ребенка есть шанс быть усыновленным хорошей семьей, а если ты его тут оставишь, он проведет свое детство еще хуже, чем твой первый. Еще и по судам затаскают… Думай не о себе, думай о сыне. Откажись от него, подпиши всё.

В этот момент Степашку прошиб пот. Ириша уселась на кушетку, выпрямила сухощавые ноги и, словно саранча, склонилась над сыном и стала копошиться, пытаясь распутать его пеленки.

— Сына мой, сына.

Затем она резво закинула ноги на кушетку и, задыхаясь, стала его укачивать.

— Ирочка. Ир, слышишь меня?

— Вы правы. Спасибо. Спасибо вам. Вы хороший, вы очень-очень хороший.

Степашка наморщил лоб, обтер руки об халат, выдохнул и отвернулся к выходу.

— Знаете, я решила назвать сына Степкой.

— Зря.

Степаша вышел в коридор, конвоир стоял на том же месте. Он напевал все ту же заунывную песню, но в тот момент, когда пора было набрать воздуха и продолжить следующий запев, на пороге появился мужчина с широкими зелеными плечами и двадцатимиллиметровыми звездочками на продольной осевой линии погона.

— Здравия желаю, товарищ доктор.

— Здравия…

— Ну как у вас тут?

— В палате одна…

— Я в курсе, Солнцева. И как?

— Родила мальчика.

— Сделали что положено?

— Да. Она откажется. Она подпишет.

Через час серый автозак с загаженным кузовом, с комами грязи по всему периметру и толстенными от глины колесами снова распахнул дверцы. Высокий конвоир, потирая глаза, тащил разродившуюся Иришу к машине и громко вопил: «Давай, мамочка, иди уже!»

На согнутых ногах, в длинном зеленом плаще, уже не столько похожая на саранчу, сколько на хворостину, Ира забралась в кузов и забилась в самый-самый угол. Она больно думала о Степке-сыне и тепло вспоминала о Степке-докторе, о людях, ставших ей за эти сутки самыми родными.

Воля моя

Перед рождественскими праздниками мать принесла из театра новую маску. Так было всегда, независимо от масштаба события, всем работникам дарили символы кулис и белых чаек на заднике. Она повесила ее на стенку между спальней бабушки и бежевой залой. Бабушка поначалу негодовала, но когда стол укрылся скатертью и любимый коньяк приземлился сверху, она утихла и тут же полюбила розовые гипсовые глазницы, повесила их над своим креслом, толстым, прилипшим за много лет к стене и полу.

В детстве я редко радовался семейным обедам, елейным угощениям и накрахмаленным лицам моих женщин. Мне казалось, вот-вот, и бабушкина отглаженная улыбка спадет, а под алой помадой обнаружатся углы рта и помятые старые губы, пережившие не одну уральскую зиму.

Все приемы пищи сопровождались у нас историями о родственниках: о прабабушках и прадедушках, о тетушках и дядюшках-моряках. Зато меня эти персонажи никогда не касались. Я не мог представить их жизни даже по детальным бабушкиным описаниям и потому селил их в своем воображении в одну бревенчатую избу глубоко в лесу. Все они походили у меня друг на друга: имели длинные загнутые ресницы до бровей, каштановые волосы, лежащие на правый пробор, а еще у них были худощавые руки с выпирающими сине-зелеными косточками. У каждого из них на груди висел медный крестик, поцарапанный, забытый хоть раз в бане.

Во время чая баб Галя замолкала, и мать начинала сортировать по двум концам стола грязную и чистую посуду. Чистой она заставляла треть, остальная площадь оставалась для трех тарелок: бабкиной, вычищенной краюшкой пшеничного хлеба, маминой с кусочками лука на кайме, и моей, годной даже для следующей подачи на стол. Распределив тарелки, мать придвигала к себе резную вазу с «морскими камушками» и начинала раскладывать конфеты на три кучки. Баб Галя всегда отказывалась, а я молча передвигал ее порцию к себе. Я знал, что конфеты пригодятся мне в школе, когда одноклассницы соберутся вокруг меня, будто стая экзотических птиц. И тут я, как Данко сердцем, освещу кабинет горящими камушками. В такие моменты девочки всегда делились на два вида птиц: просящих сорок и берущих каменок-монашек.

Кто-то из маминых друзей однажды заметил: «Вот уж кому не следовало бы иметь детей, так это родителям». Не знаю, чья это фраза, но уже тогда она мне понравилась. С некоторых пор мама начала все и всегда делать правильно. Она носила передник, когда варила обед, меняла постель раз в неделю. В четыре года я засыпал на шероховатой хлопчатобумажной махровой простыне, потому что так было правильно, в семнадцать мама приучила меня к грунтовому рисунку набивной бязи, а в тридцать три я вместе с грубостью маминых морщин принял и грубость льна. Все ее правильности были непривычными для меня, бабушка тоже ворчала, мы оба хорошо помнили: когда отец был с нами, мы всегда ходили по грязному полу и могли заснуть на циновке. Отец часто повторял: все, что мы имеем, дается нам только по Божьей воле.

И только спустя тридцать лет я понял, что они не любили друг друга — мама с бабушкой. Кроткая баб Галя подходила к зеркалу, где мама по утрам собиралась и красила губы, и тихо нашептывала:

«Эринния, Персефона!» Я наблюдал за ними с шифоньера, куда забирался с утра, и ждал этих сборов, пытаясь предугадать, каким заковыристым словом сегодня баб Галя благословит маму. Тогда я не очень-то понимал значения этих имен, да я и сейчас не очень-то понимаю, однако я точно знал — они могли быть только хорошими, и мы все тоже хорошие.

Когда я окончил девять классов, я приготовился поступать в строительный техникум. Но тут мать неожиданно объявила о переезде в другой район города, откуда ближе было ходить в школу. Называли район по-разному: кто Мотовилиха, кто Промкомбинат, но суть оставалась одна — неблагополучный кусок Пермской земли. Все дома на Промкомбинате походили на зеленовато-белые поганки, рослые и растущие в редколесьях, стояли на склонах по обеим сторонам дороги, на холме, в яме. Сложнее всего приходилось тем, кто пытался здесь держать скот или выращивать картошку. Если смотреть на все это из окна — картина покатой горы оживала, и это напоминало немое кино. Я же ощущал себя тапером.

Мы поселились в бревенчатой избе возле трассы, точь-в-точь обиталище всех наших родственников, и теперь нам оставалось только начать укладывать волосы на правый пробор. Раз в пять минут здесь останавливались автобусы. Вереницы прохожих ходили мимо нашей лачуги на свой завод и с любопытством вглядывались в окна. Потом они отрабатывали смену, снова проходили мимо и снова смотрели. Так они делали ежедневно, до тех пор, пока однажды их не сменяли следующие.

В однокомнатной избе мне сразу отдали угол между печью и стенкой, втиснули между ними кровать и миниатюрную отцовскую тумбу. А на следующий день после переезда отправили в гимназию. Как будто мама все рассчитала с точностью до минуты: уборка закончилась в тот момент, когда пора было собираться на первый урок. Баб Галя сразу вытащила из отцовских комодов (мы всегда перевозили за собой его вещи) галстук-бабочку и так его накрахмалила, что крыльями это насекомое впилось мне в шею. Словом, я был собран как никогда.

До самой зимы восемьдесят седьмого я казался себе новичком среди Пущиных, Дельвигов и Кюхельбекеров. Все это время старался понять, почему гимназия с физико-математическим уклоном носит имя Пушкина и что я вообще здесь делаю среди юных пентюхов, обед занюхивающих ментоловым табаком. А потом наш директор возродил традицию Пушкинских балов, и первый же вечер, сблизившись с одноклассниками и одноклассницами, мы не только стали занюхивать обед табаком, но и запивать его, если везло, самогоном.

Мы встретились в раздевалке, когда я старался избавиться от инея на ресницах, нечаянно выдергивая их одну за другой, а она на секунду подошла к зеркалу и посмотрела мне прямо в глаза. Рита. Красивая. Красивее всех, кого я встречал раньше. У нее было дорогое кашемировое пальто, украшенное чернобуркой и круглыми пестрыми пуговицами. Стянув его, Рита в спешке накинула его на крючок и, не заметив оборванной петли, пошла в класс. Оно упало, как только Рита перешагнула порог раздевалки, уронило за собой десять килограммов чьих-то уродливых шкур, затем почему-то на меня заорала гардеробщица, и я стал подбирать одежки и был готов подбирать их до бесконечности, до самого окончания всех уроков.

А потом начались бессонные месяцы, когда мы с Риткой приходили в гимназию за час до уроков, усаживались в каморке сторожа дяди Гриши, обжимались и целовались все это время. За семь месяцев я ни разу не проспал наших свиданий, я ничего не рассказывал матери, и только бабушка была свидетелем моих бодрых подъемов. Я догадывался, что одобрение матери мы вряд ли получим — она была не из тех женщин, что славили нежности. Мама была выше и сильнее всяких там чувств — не терпела поэзии и болтовни о писателях, которую так любили мы с Ритой. Наверное, именно потому я учился в физико-математической школе. Когда Бродскому дали Нобелевку, мать вошла ко мне в комнату и уселась меня пытать: «За что, сын, за что ему дали премию? Отец твой всю жизнь на страну горбатился, а ему ведь и зарплаты сраной не дали так просто!» Но мне, если честно, было глубоко на это плевать. Со временем я заметил, что больше не жду папу. Нынешняя жизнь куда лучше прежней, а Ритка, моя Ритка, уже занимала все мое свободное время, голову и, пока мамка была на работе, даже койку.

Как-то утром, когда будильник уже готовился к моему свиданию, в дверь постучал отец. Тогда я и понял, почему вот уже третий день мать моет наш «новый» дом и пришивает оборки к своему дырявому халату. Как рассказывал папа, в тот октябрьский день кто-то объявил об освобождении моего отца из тюрьмы, а вместе с ним и ста сорока политических диссидентов.

На протяжении трех суток скрипела калитка: к отцу приходили друзья, литрами пилась водка, десятками «чпоков» раскупоривались соленья. Я возвращался вечерами и сразу же закрывался в комнате. В то время мы с Ритой много прогуливали, точнее, не много, а все без разбора занятия, мы посвящали эти веселые дни себе. Нашим любимым местом стал небольшой музей на Восстания. Вела к нему бесконечная тропка, затем бесконечная лестница, где на каждой ступеньке мы останавливались для поцелуя. И, наконец, достигнув-таки верха, неслись покупать билетики у тучной старушки. Казалось, она сидела там с событий девятьсот пятого года, и потому сама уже мало чем отличалась от выставленных оборонных пушек. Посетители заходили редко, раз в неделю в лучшем случае наведывался какой-нибудь класс, играл в войнушку, громко гоготал над подбитыми заводчанами, и спустя час все уходили и оставляли нас с Ритой снова одних. Эта панорама стала для нас самым красивым местом наших свиданий. Я обнимал хрупкую Ритку среди окровавленных картонных тел и казался себе отчаянным «красным» героем.

«На всё воля Божья, сынок, — кряхтел папа, — и если судьба, то вы с Маргаритой потом встретитесь». И тут же следом отец сказал, что мы уезжаем в Красноярск за новой жизнью. Потом он долго и красочно нам обещал, что в новой жизни не будет покатых склонов с ботвой, не будет грохота пазиков по утрам, не будет старых врагов и баб Гали.

— Я не поеду.

— Как не поедешь? А как же я, как же мамка?

— А баб Галя, за что ты ее?

— Баб Галя довольно на нас погорбатилась, пускай для себя хоть пару лет поживет.

— Ну и я тогда с ней останусь!

В тот день я принял первое в жизни решение самостоятельно и, как мне казалось, тут же стал старше лет на десять. Однако никаких десяти не было, и я продолжил походить на соседского теленка, который падал с покатой горы всякий раз, как выходил попастись.

В тот вечер я пришел к Рите. Она ждала меня там же, грела ручонки около Вечного огня и, чуть зажмурившись, растирала пальцы.

— У меня новость: отец собрался переезжать.

— А ты?

— Я пока не знаю.

— Ну и вали! Вперед! Только вперед!

— Чего ты?

— А ничего.

Домой я вернулся за полночь. Обошел всю округу за сорок минут, прошелся вдоль тюремной колючки, которая, кажется, тянулась через весь город. Я снова увидел всю нищету и траур этого города, каждый его изъян и вечно скорбящих людей. «А днем зеков, наверняка, выпускают гулять», — думал я, глядя на побеги жирной проволоки.

Когда я вернулся, папа еще не спал. Он ликующе просматривал мои дневники за все те годы, что он отсутствовал, ставил свои подписи рядом с мамиными и тут же, довольный, запивал это занятие водкой.

— Сына, учиться надо лучше. Образование — это важно!

— Хорошо, пап, я буду учиться лучше.

— И надо тебе ехать с нами.

— Ладно, пап, я поеду.

— То есть согласен?!

— Ага.

Как легко, оказывается, самому шагнуть в «новую жизнь»…

В Пермь я вернулся гораздо позже. Спустя пару десятков лет на похороны баб Гали. Она превзошла отцовские ожидания и прожила больше пары годов, на что папа сказал: «Да, сыночка, мы предполагаем, а Бог располагает». За двадцать лет ее каштановые волосы на правый пробор стали совсем пепельными. Умерла баб Галя на скамейке возле дома.

Площадь Восстания никуда не делась, и панорама сохранилась. Пушкинские балы продолжали сближать пентюхов с табаком, а телята всё так же валились с горок.

Риту я никогда больше не видел. Да и зачем оно мне — не знаю.

Одно знаю наверняка — я не терплю никаких фантазий, старья, родственников, немое кино, этот скорбящий город…

Черт возьми, я не терплю, когда на все воля Божья.

Танюшка

На всей земле у него было только два дорогих существа: его собака Юнгур и Танюшка. Матерился он не по-божески, пил водку, как сволочь, шесть литров за два дня, никогда не пьянел, спал по четыре часа в сутки. Все остальное время он выходил на лестничную клетку, встречал соседей и рассказывал им, как любил ее тридцать лет и как до сих пор любит. Она выходила за ним, тоже встречала соседей, маленького Гришку с санками, тетю Тамару из тридцать второй. Он сжимал кулаки и скрипел зубами, когда Гришка взбирался к ней на руки, отталкивал Гришку, хватал ее и прижимал к себе: «Не трогать! Это моя женщина!»

Но это была не его женщина: замужем она была не за ним, а теперь и вообще была не замужем. Законный супруг лет пять уже жил в другой семье, воспитывал чужого ребенка и приходил в гости. Все куда-то со временем делись, и остались только соседи. Дочь вышла замуж, сын подал объявление и отправился в Нижневартовск. Таня осталась одна на самой окраине самого крайнего города на Урале. Тоже отправила объявление: «Меня зовут Татьяна Владимировна, хочу работать вахтой кладовщиком или завхозом, десять лет отработала техником и т. д.», ждала ответа, да так и не дождалась.

И тут к ней в дом явился мужик. Ни разу не молодой, раньше рыжий, теперь — седой. Воспитал пару дочерей, обул-одел всех своих жен в каждом российской городе. Построил дома в Петербурге, Самаре, Полтаве, Челябинске, купил джип, три года скрывался от розыска в Австрии, дружил с властями, ворами, убийцами. Он спешил к Тане, теперь уверенно. Добирался уже не так, как прежде, но все так же мимо сталактитовых пещер и через правый берег Сылвы. Спустя тридцать лет Танюшка была там же, на том же месте и в том же городе, среди платообразных массивов и рек, не позволявших никому выбраться. Он мог пройти два километра по шоссе Пермь — Соликамск через Ледяную гору, а мог бежать пешком от автовокзала, мог просто приехать к ней на машине или же вплавь пересечь Сылву. Теперь-то он знал — она не прогонит его, не отправит к жене, к дочерям, не отправит на зону и, может, даже уложит спать. Когда оставались вдвоем, он говорил, что женится, что она родит ему сына. «Это дело святое, — говорил он задумчиво, — сына вправе родить только любимая женщина». Таня усаживалась неподалеку и отвечала ему, что ни за что она с ним не останется, что не любила его никогда и не полюбит, а матка у нее уже три года как вырезана.

У него все Танюшки — Ирка, Надька, они поправляют его, а он говорит: «Мне похуй, как всех вас зовут» — и продолжает их величать Танюшками. Она ушла спать, а он завалился к соседям. Напоил их водкой, разгорячил, раззадорил, а потом на всю Молдавскую на них лаял: «Тихо! У меня Танюшка моя спит!» Вот какой клад прибыл сегодня к ней и прервал ее одиночество. На три дня занял ее готовкой, стиркой, уборкой. И пока она занималась, он сидел рядом, смотрел на нее и приговаривал: «Жена должна дома сидеть, мужа встречать и собаку кормить». — «Не будет этого», — отвечала Таня, а у него на глазах появлялись слезы. Походил он в такой момент на своего пса, на Юнгура: то ли преданностью, то ли повадками пастуха. Такие особи вечно могли удерживать скот, за то и ценились — поспешнее остальных пробирались сквозь стадо и юрче других уворачивались из-под копыт. А если опасность — эти псы всегда подавали голос. Они издавали отпугивающий, свойственный только им дикий звук — что-то среднее между лаем и воем.

Затем наступила ночь. Таня давно так не волновалась, она провела эту ночь на кухне, сидя за столом, потом долго стояла возле окна, на улице было привычно темно и пусто. Смотрела в ровное свое отражение. Во тьме не было звезд, только фонарные блики по краям рыжей дороги. Поселок светился горящими помойками, где с вечера продолжали рыться собачьи души. Танюша с блаженным ужасом наблюдала себя в этом окне, в этом поселке и городе, среди сугробов, пятиэтажек и располневших бараков, автобусных остановок, колючих проволок и промкомбинатов. Все, что сегодня происходило, спорило со вчерашним днем и всей Таниной одичалостью, всем происшедшим за тридцать лет: парчовым платьем, мужней грыжей на позвоночнике и последующей операцией, желтыми стенами палаты и его пением «Голубого вагона» под наркозом… И вот уже этот — сначала вошел в квартиру, затем в комнату. Расшнуровался, разулся, снял пальто, затем лисью шапку. Снял у порога носки, куртку, свитер и майку, бросил всё в угол и вот уже третий день ходит так по квартире.

В семьдесят девятом Таня приехала в Ломь, устроилась на работу, он в это время был в Кунгуре, оканчивал автотранспортный техникум. Увидел ее однажды в клубе и сразу влюбился. Все чаще уезжал к ней. В тот сентябрь он был каждые выходные. Со слезами счастья в глазах, готовый тузить и вздирать всех парней, что толпились возле нее. А она оскорбляла его. Выгадывала такие моменты, чтоб слышал каждый ее ухажер. Он все проглатывал и только одно повторял: «Люблю я тебя, Танюшка». Наверное, казаться покорным ему было не очень тяжко, однако тяжко такая покорность доставалась его матери. Когда сделали предложение учиться в Москве, мать от радости плакала, потом уговаривала сына пойти в институт и снова плакала. Зато отец только матюкался, плевал в пол и растирал. А он снова поехал к Тане: «Если станешь моей женой — пойду в институт, а если не станешь — пойду в армию». И сразу ушел в армию.

Таня вышла замуж, начались бесконечные дрязги и дети. А потом снова Ломь. Тогда-то он и явился. Духом мечтал о дембеле, собирался парадки делать да дембельские альбомы, а сам черт-те знает откуда достал ее адрес, вызнал, что мужа с детьми дома не будет. И вскоре они уже сидели на кухне, Таня молчала, а он говорил. Танюше было неловко и даже тесно, перед ней сидели золотистые лычки и обшитые белой тесьмой кантики, а она все никак не могла отпустить мысль, что вот сейчас она делается преступницей, вот сейчас изменяет мужу. «Лишь бы скорее убрался», — думала Таня и нервно перебирала подол. Он разорялся о своей поломанной жизни, а Таня любила мужа.

Через год его стали разыскивать, и он снова приехал к ней. Хотел выкрасть Танюшку вместе с детьми, спрятать поглубже в Кунгурской пещере — терять ему уже было нечего. В тот момент он был уже в розыске за угон, попутно на него скидывали убийство, которое совершил глава Кунгурской администрации, теперь важен был только ее ответ. Но как только встретил ее мужа, выслушал все мольбы оставить супругу дома, тут же решил отложить кражу. Его охватила такая жалость, что даже самая бессмертная любовь стала вдруг ни при чем. Это была совсем не та жалость, что имитировала любовь, другая совсем, человеческая. И тогда он напился.

Поехал попутками к матери, добрался до автовокзала и там стал просить таксиста довезти его до границы. Тот отказался и тут же выпал из своей новой «шестерки» в грязь, понесся за ней, отъезжающей, но куда там. Машина неслась в абсолютном земном аду на самой большой скорости, как это и полагается при угоне, среди буйного зеленого мрака, плотного пейзажа. Затем — одинаково белый цвет и легкий испуг, как будто хрустела ветка, за ней — ствол и вот — уже корень. Запекшимся ртом он бьется о лобовое стекло, но боли уже не чувствует. И тут же явился новый и свежий треск, начинался он с корня, переходил на ствол и совсем скоро — на ветки. Гул торможения, и он уже на земле: со сломанным позвоночником, ногой, ребром и трещиной в черепе. Знает, помнит, что его ищут, и потому решает карабкаться и ползти через лес, через густую безнарядицу веток, через болота. Жрать траву и искать воду в низинах. Потом поселки и глухие заброшенные деревни, граница и Австрия.

Спустя годы он вернулся в Россию, все так же объявленный в розыск, с заросшими переломами и длинными изгибистыми рубцами у рта. Вернулся, чтобы снова увидеть Танюшку, чтобы впервые ее целовать, но только в этот раз муж оказался дома. После ящика «Советского шампанского», выпитого на троих, муж позвонил в милицию и тут же сам дал показания, сдал его на двенадцать лет. На «веки вечные», как казалось ему тогда и как кажется всякому, кто пытался хоть раз думать о времени.

На всей земле у него было два дорогих существа: его собака Юнгур и Танюшка. Матерился он не побожески, пил водку как сволочь и как сволочь умел любить. Он встал, надел валенки на босу ногу и голый по пояс вышел в подъезд. Он бил в соседскую дверь кулачищем и издавал свойственный только ему одному дикий звук: «Танюшка, открой, пить будем!» — что-то среднее между лаем и воем.

Зарево

В комнате, разделенной на три части: детскую, кабинет и спальню, уже четвертый час орет двухмесячный Миша. Маша расстегивает лифчик, и Миша сноровисто начинает есть. Он охотливо жмется к матери, крошечными ладошками пытаясь захватить всю грудь. Маша пеленает ребенка. Точными движениями она приподнимает Мишины ручки и плотно укладывает одеяльце. Теперь, когда Миша уже походит на гусеничку в шелковом коконе, Артем берет его на руки и аккуратно укладывает в коляску.

Повисший на потолке запах напоминает запах, что держится в кабаке, а плутающие полеты мотыльков — яркую светомузыку. Блудливые мотыльки петляют около единственной лампочки, касаясь ее щетинистыми лапками. Тень от целлофановых крылышек падает на бурый, пахнущий старостью паркет. С глухим шелестом шевелится тень и оставляет ощущение суеты в пустой комнате. Через минуту входит Маша, следом за ней муж. Маша достает из кармана кусок бумаги и быстро скручивает папироску. Она смачно плюет на пальцы и аккуратно приклеивает конец бумажки. Туго затянув махровый пояс халата, она усаживается на подоконник. Ее ступни касаются ребристого облицовочного камня, она наклоняет голову вниз и затягивается.

— Дура. Перестань. Ты упадешь.

— Если судьба — упаду.

— Да, мой отец тоже так говорил.

Маша задерживает дыхание и передает папироску мужу.

— Они там все так говорили.

— И как его мать отпустила.

Артем затягивается, задерживает дыхание и молчит. Маша с разбегу прыгает на кровать, оставляя на матрасе ямы, и снова залезает на подоконник.

— А маме похер. Она себя страстно любит.

— А зачем же ей муж тогда?

— Чтоб был. Меня же бабка воспитывала, а не она. Бабка и отцу вместо жены была, он у нее жил. Помню, как-то рассказывала: однажды, мне тогда полтора года было, приходим домой, а на кровати отец спит; проходим дальше в комнату, смотрим — а под кроватью гранатомет. Отцу, оказывается, просто лень его сдавать было.

Тема снова затягивается, замолкает и выставляет два пальца. Через минуту он продолжает и протягивает косяк Маше:

— Прикинь, он дважды в какого-то урода целился, но тут же, короче, приходил приказ не стрелять.

— Почему?

— Вот и пойми попробуй. Ну, типа, это никому не выгодно.

— А зачем тогда его на работу взяли?

— Чтоб был.

Маша начинает звонко и беспрерывно смеяться, мотылек громко ударяется о лампочку, отлетает назад и снова повторяет попытку проникновения.

— А потом его выгнали, когда он автобус с людьми перевернул.

Родители Артема познакомились за пять лет до его рождения. Потом отца забрали в армию, и два года он писал маме письма: «Здравствуй, любимая! Что же со мной произошло! Выдали, наконец, мне носки и берцы, на призывном тоже выдавали, но совсем не такие, вообще неудобные, а эти удобные. Те, когда я приехал в часть, заставили меня выбросить. Пришлось прямо в портянках ходить, кстати, когда зима, в них гораздо теплее и мозолей меньше натираешь, но это только если правильно намотаешь. А потом нам в подразделении снова разрешили носки, а вот сапоги уже не достать было. А как твои дела? Скучаешь по мне? Всё будет хорошо. Жди солдата».

Поначалу все пассажиры дремали. Им снились молочные реки, кисельные берега, обетованная земля и обитель блаженных. Они ехали семьдесят километров в час, покачиваясь и пробуждаясь. Среди одинаково темного пейзажа наблюдали за тем, как полыхали нефтяные зарева. Эти факелы горели на буровых, будто огнедышащие драконы выясняли свои отношения. Днем и ночью в пурпурных отсветах кипели здесь эти схватки.

Затем окончательно наступила ночь. Коля впервые вез кого-то в темноте. Среди пассажиров были и дети, и они тихо посапывали, взрослые каноном храпели и успевали ворчать во сне.

Он мчался и не замечал, как один за другим просыпались люди, как мгла становилась рассветом. Ему казалось, он верил, что он один среди всего этого пространства, что он растворился в нем и завидел бесконечное зарево. Всплыли все воспоминания: о семье, о сыне. Самые яркие: как впервые вернулся из школы с расквашенным носом и не от боли плакал, как любимая встретила его из армии, кинулась ему на шею и, кажется, провалилась в обморок. Он вспомнил о жизни, которую прожил и еще не до конца. Всё это стало чем-то очень маленьким и неважным. Чем-то, что не могло сравниться с этим бесконечным заревом.

Следом за заревом Коля увидел свет. Желтый свет обыкновенной лампочки. Те же самые лица, одно за другим, появлялись и исчезали. Тонкое белое платье жены и черная кружевная косынка на ее голове, чей-то вой и детские всхлипывания. Голоса входили из коридора и проходили в комнату, смешивались, звучали, скрипели, давили и утопали в одном общем звуке. Звуке тишины.

Между стволами деревьев отдыхают от солнечного полудня волчьи ягоды. На вкус они чуть кисловаты, красные прожилки выдают их вязкость, а гладкая кожица — наличие яда. Все сухие ягоды летят в овраг. Там они сгнивают, смешиваясь с черноземом. Машенька держит на руках Мишеньку, рядом идет Артем. Они идут вдоль тропы, где растет металлическое ограждение. Оно защищает надгробья, у которых тоже есть свои имена, в быту гранитных мастерских называемые «ступенька», «плечики», «арка», «волна». Бабушку идут поминать. Давно померла, сразу, как узнала, что зять много людей угробил.

Итак, начались длинные суды, на которых Коля присутствовал, но давать показания отказывался. С повязкой на голове и шрамом возле пупка, он был невозмутим и спокоен. Заседание то удаляло, то возвращало в зал суда его жену, длилось около двух часов, хандрящие «кивалы» обсуждали, кто, где охотился и какая была добыча. Затем судья встал, чуть наклонился вперед и объявил Коле приговор, вспомнил, что не все жертвы еще опрошены, понял, что только в тюрьме подозреваемый не сможет оказать на них давление, отказал адвокату выпустить Колю под залог. Коля сидел тихо, вспоминал полыхания нефтяных зарев среди одинаково темного пейзажа, ругал огнедышащих драконов, что в пурпурных отсветах устраивали вдоль дороги схватки. Потом к нему подошла жена, поцеловала его в мокрый лоб и пообещала что-нибудь предпринять.

Жена его, Люся, первое время была вымышленным персонажем для сослуживцев. Она писала ему раз в неделю и ничего не обещала — ни совместной койки, ни тещи и ни детей, ни пятнадцати годов брака и уж тем более верности. Еле-еле, как сама рассказывала, дождалась, и чуть замуж за первого встречного-поперечного не вышла. Однако в обморок все же провалилась и лицо Колино ночью зацеловала.

У Люси были свои планы на жизнь. Она с завистью поглядывала на заграницу, на тамошних женихов, да и вообще на женихов. Она любила все самое лучшее, чтоб было не просто зарево, а чтоб бесконечное. Потому, наверное, Люся и была художницей. Полосы и полосочки сползали с ее мольберта, они напоминали тощих и жирных червяков. Цветные твари расползались по всей поверхности в разные стороны. Темный пол их квартиры был всегда усыпан листами белого ватмана, напоминал пятнистое туловище далматинца, словно пес был живым и кусачим. Левая сторона ее комнаты принадлежала чертежам — детальным проекциям башен-конусов. Правая — пестрым портретам, портретам ретушью и углем. Самой первой шуткой Коли над будущей женой был вопрос: «А ты художник от слова „худо“?» Тогда, довольный собой, Коля мягонько прикусил губу и хитро-хитро зажмурился.

Когда служить оставалось год, за Колей закрепили снайперскую винтовку. Тут же он опробовал ее на полигоне, а потом стал готовиться морально. Нужно было уложить в голове, каково это, стрелять исподтишка, по факту — поступать подло. Стрелять в того, кто не видит тебя, бить в голову или, хуже того, — в спину. Какая тут может быть справедливая бойня, когда ты не оставляешь шанса выжить врагу? Знаешь себе — цели отстреливаешь.

Так и остался Коля на пять лет службы, маскировался и выслеживал дичь. «Себя наконец нашел, такое ценить надо, — рассуждал Коля. — Есть стрелок, а есть снайпер. Оба вооруженные, однако солдата, у которого указательный палец на правой руке всегда при деле, который шустро соображает, — найти сложнее. Тут тебе и не всякий подойдет. А я подошел вот!» Люся сидела в приемной, готовая ко всему. Она собиралась уговорить прокурора отпустить мужа и даже не понимала, зачем он ей на свободе. Наверное, чтобы был.

Детский сад

Каждое утро здесь кто-то кричал. Радовался. Прямо за окнами находился детский сад, и все визги малышей, различные сопения и жужжания оказывались прямо в комнате. Звуки эти перемешивались с птичьим пением и лаем собак. От периодических криков и визгов «Мама, смотри!» прохожему тоже хотелось оказаться в песочнице и лепить пирожное из мокрого песка, стуча лопаткой по дну формочки.

Через пару домов стоял храм Кришны. Люди в простынях прохаживались по кривым улочкам и предлагали торты. По воскресеньям они устраивали шествия с пением молитв и заговариванием погоды, усаживали на пол и давали благотворительные обеды для стариков, кормили их кашей.

С наступлением зимы крики умолкали, и вся поляна за домом становилась черной — полынь высыхала и обретала оттенок падали. Деревья с каждым днем сливались с подтеками на старых пятиэтажках. Кришнаиты прятались в храме и пекли торты, орали на грязное небо: «Харе Рама — Харе Рама».

В приземистой «сталинке» неподалеку от храма в то время оставалось довольно мало жителей, однако и среди них находились старики. Две пожилые женщины жили через квартиру — в тридцать четвертой и в тридцать шестой. К одной из них приходила раз в месяц дочь, заполняла холодильник, выбрасывала из него нетронутое и сидела на кухне на табурете, напевая что-то себе под нос. Мать в это время вскарабкивалась на подоконник и долго-долго смотрела вниз. По ночам из двух квартир доносились похожие звуки, что-то среднее между стонами и детской истерикой. Иногда это походило на восторг, хотя откуда ему было взяться в квартире старого человека.

Этот поселок всегда был своенравным: тут тебе и кислотный завод, тут тебе и вечно удивленные метровой ботве дачники. Тут же и орава подростков возле ночного киоска с конфетами и водкой. Мало кто уезжал отсюда, все только рождались и подрастали, затем отсюда же попадали на кладбище.

Софья Павловна прожила тут всю жизнь и вряд ли представляла себя сидящей на какой-нибудь другой лавочке, в другом районе или в другом городе. Ее дежурным местом стал щербатый стул у окна, где она уже мало чего видела и мало кого ждала, зато ее силуэт в окне на фоне зеленоватых обоев стал главной частью этого пейзажа. Ничего не менялось в ее жизни вот уже десятки лет, но последний год она стала ежедневно где-то пропадать. Первый уход случился, когда однажды дочь решила обновить ее жилище, спасти маму от бесконечных подтеков под подоконником. У матери началась истерика, когда немецко-фашистский пластик заменил крашеное раз в десятилетку окно. Пустой и беззвучный пласт сменил ее привычный и звонкий подоконник — не было больше боя дождевых капель, стука воды, когда соседи сверху развешивали сушиться белье. И на минуту ей показалось, будто дождь барабанит по глухой деревянной поверхности ее гроба, ей сухо в нем, и всё вокруг ладно, красиво, бархатно.

— Мам, дыши еще две минуты, и я закрою. Идти надо.

— Иди, а я танцевать пойду.

Софья Павловна опустилась на колени и ладони ее стали быстро-быстро биться об пол. Откуда были у нее силы на такие удары — оставалось загадкой, ровно как и то, что значили эти разговоры о танцах. Это был полый, пустой звук, такой же издавал ее новый пластик.

— Не уходи-и-и-и-и-и! Ли-и-и-и-и-илька!

Она то подымалась, то опускалась обратно на колени и неистово дергала дочь за подол.

Зато у Любы Герман была совсем другая старость. Когда-то она ходила в полковничьих женах, а после смерти мужа стала ходить в доме для престарелых и перестарелых. Тут все делились на два разряда, одни получали прогулки, другие — нет, и потому куда разумнее было изобразить нормальную и уехать домой.

Вскоре она и сама поверила, что ей всего лишь пятнадцать, и тогда она снова стала ждать встречи с будущим мужем Павлом Сеечем. История ее старости была заполнена разного рода подробностями, о которых никто из соседей не знал, зато все поздравляли ее в день рождения, когда ей снова исполнялось двадцать. Наверное, именно поэтому зеркал в этой квартире не вешали, были только лакированные трюмо и тумбочки, которые отражали двадцать.

Любу не очень-то уважали соседи — во-первых, она была не в меру зажиточной «старушенцией» и хранила в шкатулке какие-то камушки, нитку аквамаринов и серьги, сапфировые резные розочки. Еще там лежал маленький отколовшийся цветок от колье, бусинки со свадебного наряда и мелкий-мелкий обмылок в пять сантиметров росту. Шкатулочку она берегла как живую и каждый день проверяла ее сохранность, постоянно, и когда муж был жив, и теперь, когда мужа во второй раз не стало. Ни с кем она никогда не делилась даже воспоминаниями и только сама про себя знала всю правду. Она знала, что сейчас она государственная жена. Раз в неделю обязана отворить дверь прислуге с ведерками, раз в неделю упаковать Сееча: парадные брючки цвета морской волны с лампасами крапового цвета. Снять аккуратно с вешалки галстучек и проследить, чтоб оставался как лезвие. Ну и конечно, не забивать голову Павла Сееча мелочами.

Вечер случился тихий, с легким паданьем снега, видимым лишь под фонарными столбами. Начался вечер где-то в половине шестого с момента, когда кто-то из соседей заметил, как одинокая старуха справлялась с сугробами, перешагивала их и что-то все причитала.

— Стойте, где вы живете?

— Мыть надо школу, а потом к Лильке. Одна она дома.

— Да стойте же вы, покажите, где вы живете?

Старуха начала тыкать пальцем в обросшие инеем пятиэтажки, одну за другой, и крутиться вокруг себя, вертеться по сторонам. Затем она вырвала ситцевый рукав из чужой варежки и пошагала вперед. Подолы ее запутывались в сугробах, тапки скользили по льду и тут же проваливались. «А вот тут она всегда подпрыгивает, — радовалась Софья Павловна, — любит она у меня качели. Как усядется да как заведет „Покача-а-ай! Ну один разок всего!“ А горка, да будь она… Раньше же как было — на шубе и до самого низу, а сейчас? Опасно стало, машин много нынче. Они же несутся и не глядят. Так я Лильку крестить стала перед выходом, „Харе Рама“ говорю, „Харе Рама!“»

Софья Павловна воспитала Лильку в одиночку. В сорок шестом ее мужа объявили без вести пропавшим и только спустя десятки лет его обнаружили в числе четырехсот пятидесяти тысяч перемещенных советских, которые так и не вернулись с войны. Нелегко было, но усядется, бывало, на пол, Лилькину голову на колени уложит, и уже хорошо. Так и жила, пока дочка не выросла и не съехала от нее.

— Куда?!

— Так танцевать пора, мил человек!

Когда прохожий проводил Софью Павловну до дома и отворил ей незапертую дверь, навстречу ему вышел сладкий знакомый запах. Ванильный и очень добрый. Аромат этот источало огромное цветастое изображение божества Кришны на стене. Его источала серая светящаяся девочка на камне и крошка-теленок, облизывающий ей ладони. Эти ладони не видывали русских войн, не видывали парадных брючек цвета морской волны, сапфировых резных розочек, зато они знали свое. Резную раковинку, полумесяц, булаву, наконечник копья, свастику и, главное, чакры. Все это было на кончиках пальцев, умещалось в ладонях всего одного божества.

— Харе Рама, проводил, мил человек, благослови вас Харе Рама!

Вечер случился тихий, с легким паданьем снега, заметным лишь под фонарными столбами. С редкими прохожими на протоптанных тропах. Начался он где-то в половине шестого с того момента, когда Люба Герман впустила к себе гостя:

— Вечер добрый! Вы женщину из соседней квартиры знаете?

— Кого? А где Павел Сееч?!

На лестничной площадке звонко ударилась дверь. По ступенькам спускалась Софья Павловна. Спускалась спешно, накидывая поверх намотанной простыни шерстяной плед, укутывая голову толстой шалью. Она что-то шептала себе под нос и даже тихонечко напевала. Старуха бежала босой по снегу, размахивала руками, неслась, гонимая одной единственной мыслью — перед выходом она опять забыла перекрестить дочь.

Сырки

Первой родилась Галя. Самостоятельной она стала еще в зародыше, в тот самый момент, когда в материном брюхе начала запутывать и распутывать живые петли. Молодой маме врачи сразу определили обвитие пуповины и тут же, не отходя от кушетки, посоветовали становиться на карачки и стоять по двадцать минут в день. До пузырей она натирала колени о войлок паласа. Так и проходила всю беременность — в тревоге, на четвереньках — до самого отхода вод.

Со временем эта история утратила ценность — спасенная малютка быстро окрепла, у нее появились свои синяки. И теперь только хитрый бомбажный пупок напоминал ей о родственной связи с матерью.

Галя сидела на том же табурете, что и всегда. Приземистом, обитом в восемьдесят седьмом голубым гобеленом, в восемьдесят девятом облитом воском во время первого рождественского гадания. В ту ночь они нагадали себе хороших мужей: во-первых, богатых — в саду у них будут расти красивые яблони, во-вторых, добрых — они откроют приют для собак, и, в-третьих, мужья обязательно будут дружить. Двумя семьями они построят огромный дом и назовут детей одинаковыми именами.

Со скрипучими ножками и сломанной поперек рейкой, табурет этот был необходимым атрибутом их бесконечных игр. Когда несколько стульев и одно оборонительное кресло накрывались одеялом, всегда наступала его пора. Это он, опрокинутый набок, завершал крепость, пускал в шалаш свет и не пускал врагов.

— А вдруг Вера не нашла дом? — почти со стоном спросила Галя.

— Нет, — отвечала тетка, — Вера дорогу знает, к тому же ее всегда кто-то водит.

— А вдруг они вместе заблудились, а потом их встретил по дороге маньяк и изнасиловал?!

— Боже мой, детка, ты откуда таких ужасов понахваталась? — и тут тетка всплескивала руками и краснела.

— А что тут такого, обычное дело.

— Нет, с ними всё хорошо.

— Тогда позвони еще.

Тетка подтянула к себе телефон и снова повторила прежний набор.

— Нет. Не отвечают. Завтра давай.

Вот уже несколько часов они ждали Веру. Ждали ее на пороге квартиры, выглядывали по сторонам и прислушивались к шагам. Ждали на улице.

Одну за другой Галя сжигала осиновые спички. Как только огонь пробегал серную головку, она тут же звучно их задувала. Балахонистые взрослые наряды, потертая кроличья шуба, чинная каракулевая шапка-кубанка и замшевые сапоги с широким раструбом делали ее фигуру приземистой и громоздкой.

Вернувшись домой, Галя схватила тетку за вафельный подол, уселась на пол и поставила рядышком телефон: «Теть, ну позвони в интернат, ну позвони…» После семи гудков тетка повесила трубку, взглянула на часы и повела Галю на кухню.

Глухие капли кротко ударялись о дно раковины и мерно совпадали с секундной стрелкой. Немощный свет фонаря сквозил в большое окошко и прерывался тенью. Точно повторяя характер рамы, он укладывался на диван, дотягивался до пола и обрывался на середине кухни.

В той же темноте в углу на табурете сидела Галя. Плотно поджав колени, она глядела на тетку. Как та, не спеша, наполняла чайник и затем поджигала газ стрекочущей зажигалкой. Она смотрела на теткин живот, где синий отблеск плясал на белом кармане. Сияние палящей конфорки, меняющийся отлив каждой вафельной клетки.

— Как думаешь, она придет? — в десятый раз спрашивала Галька.

— Придет.

А потом Галя уснула, и Вера все же пришла к ней — приснилась среди разноцветного хлама прежних кадров. Как всегда на полу в коридоре они вместе ждали маму. Все как всегда, но крупней и причудливей. Поочередность сцен, метраж и даже численность событий походили на часы затяжной спячки. Будто облупленные глиняные черепки, они собирались воедино и становились одним искусным творением сна. Одиннадцать лет сжались в какие-то пять часов, а этот день стал короткой третью всего лишь одной минуты.

Второй родилась Вера. Родилась без казусов и происшествий, однако весь следующий год, пока кормилась она материным молоком, маму пожирала тоска по былой привлекательности. Без того невысокая фигура ее ссыхалась изо дня в день, чахли черты лица, грубел и характер. С крошечной Верой пришла к ней топорность и худоба.

По выходным к ним ходили мужчины. Высокие материны друзья пили чай и много смеялись. Затем Гальке с Веркой всучивалась коробка конфет и велелось стлать свежую постель для нового «папы». Каким-то удивительным образом все «папы» точно угадывали с едой и сладостями. «Главное в шоколадных зайцах, — говорили сестры, — чтоб ушки не были пустые и чтоб хрустели еще». В зависимости от места, откуда прибывал новенький гость, привозились и лакомства: мягкая сайка ехала с Украины, казахстанцы возили чай и литровые пакеты со сливками.

А как-то раз прибыл к ним визитер, который привез на гостинец сырков. Совсем не из творога, правда, как ждали девочки, а из чешуи и кишок. Приехал он с озера Чалкар, и до того оказались вкусными эти чалкаровские рыбешки, что уже вскоре в длинном письме мама спрашивала, как Гале живется у тетки, как Вере в ее интернате. Она рассказала в письме, как через Кустанай приехала она в Кокчетавскую область, как пересекла Петуховскую таможню и увидела, наконец, эти озера. Сидит нынче на берегу и дивных рыбешек удит. А с каждым пойманным сырком она вспоминает о них, о старшенькой Гале и младшенькой Вере.

— Тет, на´ телефон, позвони еще разочек. — Галя протянула аппарат и уселась рядом.

— Давай, твердолобая, позвоним еще раз… нет… нет, опять гудки сплошные!

— А я надеялась, что, когда проснусь, Верка уже тут будет. Значит, что-то случилось.

— Если бы что-то случилось, они бы уже сами сто раз нам сообщили.

— А пойдем еще на улице подождем.

— Твою мать! Пойдем!

Дворники массивными щетками отбрасывали прохожих за бровку и обильно «солили» землю. С самого утра шел снег. Сугробы росли с каждым часом, пухли и сбивались в сплошные непробиваемые стены. Одна за другой ревели снегоуборочные машины. За ночь улица сильно подтаяла и почти тут же замерзла. Температура сменилась несколько раз, и потому крыши, сухая мерзлая трава, сухие стволы и ветки деревьев — все покрылось коркой. Теперь ни один уличный предмет не был простым — он обязательно таил под кромкой обледенелость. Шагая по тротуару, можно было легко растянуться и расквасить нос, поймать макушкой увесистую сосульку и лишиться напрочь памяти. В конце концов можно было даже стать жертвой аварии, например, угодить под машину. Случиться могло все, что угодно.

Выбежав на улицу, Галя принялась за снежки. Один за другим она лепила комья, в момент рассыпающиеся, они оставались на варежках и никуда не летели. Тетка молча сидела на скамье и смотрела по сторонам, поглядывала на часы и зевала.

— Домой пойдем, холодно мне.

— Маленечко давай еще.

— Тебе уроки, случайно, не надо делать?

— А Вера?

Сквозь скребки дворничьей тяжелой лопаты, сквозь детский смех и сквозь чьи-то рыдания послышался наконец телефонный звонок. Он надрывно звучал из форточки, прерывался и начинался снова. Звучал, пока тетка поднималась по лестнице, пока она отворяла дверь, пока шла по комнате.

Толстый снегоуборщик гонял по тротуарам и жмурился. «Если зажмуривать один глаз, — размышлял он, — рост людей не превышает даже полметра, а если оба… оба нельзя, опасно. Можно засандалить так, что никого в живых не останется».

Проехав еще пару метров, увидев посреди дороги маленькую Галю, он притормозил. Достал мятую пачку и вытащил сигаретку. Зажав зубами фильтр, он оторвал его и тут же сплюнул себе под ноги, потянулся за огнем и замер. За спиной у него появилась крохотная, если зажмуриться, не более пяти метров в длину, черная машина. Ее таскало по льду, будто мелкую шавку, будто шустрый хозяин таскал ее по полу за поводок, переворачивал и снова таскал. Трепал ее до тех пор, пока вдруг она, ударившись о трактор, не оказалась на спине и окончательно не обнажила весь мост. Еще минуты три она продолжала жить, пока не всполохнула и не окочурилась, и снег под ней стал черным.

Галя видела такое впервые. Впервые кто-то скользил так близко, переворачивался и сгорал живьем. Она зашла домой, стянула мокрые варежки, сапоги, тяжелую шубу, села на пол и тихонечко застонала.

— Тет, а может, Вера тоже сгорела?

— Усыновили Веру. Всё, усыновили англичане. Не придет она больше.

Первый праздничный день в английской жизни Веры выпал на День святого Патрика. Тут его праздновали с размахом, потому что это был не просто весенний день, а день покровителя Ирландии. Вера сразу же начала его уважать: во-первых, ей подарили цветастые джинсы и повели смотреть костюмированный парад, где много мужчин с кисточками на голове громко дудели в трубы и просто шагали по улице. А во-вторых, святой Патрик показался ей хорошим парнем. Он изгнал всех змей и сделал всех людей верующими.

За полгода Вера выучила английский и теперь вполне могла разговаривать с новыми родителями, могла рассказывать им о своей жизни на родине, однако они почему-то не слушали. Они вообще не были ей друзьями, хотя бы уже потому, что хотели вернуть ее обратно в Россию, где она стала бы опять соответствовать всем нормам приличия.

Однажды ей снилась мама. Они с Галькой снова сидели на коврике у порога — ждали ее с работы и занимались какими-то важными вещами. Потом они вышли на улицу, на площадь, где в центре стоял бюст Крупской. Вера помнила это место и помнила, как голову Крупской потом кто-то унес и остался один только бюст, две пышные груди, где паслись голуби. И вот они снова вместе, втроем с мамой на этой площади. Все образы, что появлялись, смешивались с «дневными остатками», яркими метрами пленки, где Вера знакомится с соседской девочкой Джейн и у нее некрасивый брат. И вот опять мама, стоящая почему-то на четвереньках, и снова двор, где Гальку сбивает машина.

Галька училась теперь в старших классах, отличницей не была, и школа к тому особо не располагала. Не гналась за успехами учеников и отличалась от остальных только новым спортивным инвентарем, шведской стенкой и плотными, кряжистыми кустами шиповника вдоль забора. В кусты эти не раз попадали бунтари, попадала и Галька, когда связывалась не с теми. Иногда одноклассницы забивали ей «стрелки», малейшая грубость — и Галька снова лежит посередь школьного двора рядом с новеньким инвентарем. В грудь ей врезаются острые шпильки, она поднимается и снова получает смачные пощечины. Лучшими в таких разборках считались девочки, которые умели бить кулаком, а еще лучше — коленом. При этом держать жертву нужно было за волосы, держать ближе к своим ногам и, конечно, с открытым ртом. Распахнуть его так широко, чтоб земля застряла поглубже в глотке.

А когда во дворе зацветала сирень, школа казалась необыкновенно красивой. Будто заповедник, она расцветала яркими платьицами и ожидала каникул. Сектор для прыжков в длину снова заполнялся песком, круглый рукоход — переходящими с кольца на кольцо руками. Ближе к лету он тоже становился красивее — светился на солнце, вытертый до блеска мальчишескими ладонями.

Как-то раз все старшие классы собрали в актовом зале и в принудительном порядке усадили смотреть документальный фильм про Америку. Это были яркие кадры с кока-колой и рекламой McDonald’s: Макдоналд гуляет по красочной стране, и все люди — его друзья. Потом показывали улицы Хиросимы и Нагасаки, обгоревшие, но еще живые тела людей. Следом показали вручение президенту Нобелевской премии мира, и снова — красивых жителей Уолл-стрит. Это было внеклассное воспитание, инициатива директора школы, после которой весь Галькин класс поделился на две части: одни мечтали съесть гамбургер, а другие — защититься от американских бомбардировщиков. Зато Галя ни о чем не мечтала: с того момента она еще больше стала думать о Верке. О том, как гуляет она по этим улицам — пришлая и красивая.

В Лондоне ночь такая же темная, как в России. В Великобритании, как и в России, полно странных законов, понятных только родному народу. По закону восемнадцатого века рыцари могут заниматься любовью, не снимая доспехов, зато без доспехов не могут являться в парламент; полиция, соответствуя нынешним правилам, никогда не ворвется и не нарушит идиллии полового акта, часами будет стоять в прихожей и ждать приглашения.

Лондонские фонари также выборочно освещают город, загораются в положенный срок и не гаснут до окончания сумерек, ночь в Лондоне заползает в узкие улочки и владеет людьми до рассвета.

Весь день Вера расклеивала объявления в красных телефонных будках «о снятии стрессов», рассылала в газеты и одно даже умудрилась разместить в «Daily Sport». Она вышла из дома в первом часу ночи, нацепив парик приемной матери, спустилась в подземку и приехала в самый центр лондонского Вест-энда. Пестрый район Сохо знали все англичане, тут жили французы, индийцы, турки и итальянцы. Открывали здесь зрелищные заведения, ресторанчики и кафе, держали в них поэтов, философов, художников и психов, бесприютных воров и разносортных проституток. Днем эти заведения становились дорогими ресторанами, клубами и кафе, однако лавки с порнографической литературой продолжали работать, продолжали дарить англичанам праздник.

Вера прошла дальше и около витрин с «голыми» фотографиями встретила своего зазывалу. Возле него уже стояла предыдущая смена, уставшие девушки потирали дрожащие ноги и повыше подтягивали чулки. Вера сняла плащ, подошла к первому клиенту и, скромно, по-русски улыбнувшись, взяла его за руку.

А в Москве уже было четыре часа утра. Галя прощалась с сухопарым господином в клетчатой рубашке, благодарила его и складывала рубли в сумку. Сегодняшний клиент был немногословен, он оказался хорошим и ласковым. Молча и однообразно двигался, не лез целоваться и просто тихонько постанывал. Галя возвращалась домой к тетке.

За эти несколько лет тетка сильно сдала. Она больше не выходила на улицу, не стелила постель. Она сидела в кресле и много смотрела телевизор, громко зевала и сладко спала. Галька шла медленно и представляла, как уютно сейчас Вере. Она вспомнила маму и зиму, хруст шоколадных зайцев и коврик возле двери, вспомнила вкусные спинки сырков.

А в это время увесистый полумесяц бился о голую Веркину грудь. Шепотом на английском клиент просил ее прочесть молитву — сделаться ему женой. «Тогда, — говорил он, — ничто не будет для нас грехом».

Тигр

Дядя Саша всегда казался очень хорошим человеком, уж куда лучше отца. Он никогда не изменял жене и всё всегда выполнял молча. Даже если это была не его воля. Папа же всему противился. Он не выполнял маминых поручений, не приходил вовремя с работы, опаздывал на ее дни рождения, мои дни рождения и дни рождения брата, даже бабушки. Зато папа всегда дарил на Восьмое марта цветы, а дядя Саша — он в этот день ничего не дарил, зато даже не напивался.

Это был зоопарк, который назывался у них семейной жизнью, зачем далеко ходить — соседка колотит мужа и смотрит на прохожего, мол, вон какой знатный мужчина, а я что выбрала? Те, что слева и справа, — куда лучше. Точно так же дела обстоят со случившейся, прожитой жизнью и будущим. Прошлое — цветные фото, позапрошлое — сепия, а будущее — уже хорошо, если они черно-белые. Дядя Саша сидит у окна и вздыхает: «Теперь жизнь другая, пошто живешь — непонятно».

Почему он так тосковал — сначала Лиля позвонила из аэропорта и властным тоном просила его не опаздывать. Он и не опоздал. Потом в четыре руки несли ее вещи, она накупила себе подделок и теперь крутилась у зеркала, ко всем старым тряпицам прикладывала новые. Зато сэкономила пять тысяч. «А осталась бы дома, — ворчал дядя Саша, — вообще бы нисколечко не потратила». Чему же тут радоваться — встретил жену из Турции.

Дядя Саша давно уже был немолод, впрочем, как и Лиля, а когда только встретились — она казалась его моложе. У него не было своих детей, он, может быть, и хотел бы, чтоб остался ему какой-нибудь плод ранней связи, однако не вышло. Та самая ранняя связь распалась, когда ему еще тридцати не было. Прекрасный, практически ювенильный возраст, вполне годящийся на то, чтобы сходиться и расходиться. Однако только сейчас ему стало понятно, что она и была той самой, с кем не нужно, нельзя было быть молодым. Словом сказать, Фатя была полной женственности и теплоты, бархатной девушкой.

В середине лета в Березниках провалилась земля. Провалилась линия федеральной железной дороги, жилые дома и стройки. А потом еще и на вокзале появилось зияние глубиной в двадцать метров, шириной в пятьдесят, протяженностью — в пятьдесят два. Туда провалился вагон и много-много ненужного хлама, провалился и дядя Саша. То есть ему казалось, что он теперь там, среди корзинок, картонок и маленьких собачонок, среди неверных мужей и пятидесяти семи подстаканников. До армии Саша не ходил даже в местный клуб, зато, когда седина покрыла всю голову, смог не только разочек спрелюбодействовать, но и сделать это на семейном ложе.

А действо это происходило так: когда Лиличка впервые отправилась в Турцию, дядя Саша решил сразу же, не откладывая, уйти в запой. Но не такой, как у всех, — без депрессий и белой горячки, на них времени не хватало. После этого оставалось у него всего несколько дней, и нужно было срочно планировать, как их истратить во благо. Тогда дядя Саша вышел на улицу и дошел до скамейки, стоящей около дома. В жестоко натопленном городе пропотел он и промучился в результате до самого вечера, пока не подошла к нему длинноногая и не познакомилась, пока не предложила измерить длину ее ног.

В допотопной армейской жизни, строевой и бранной, наступательной, с притягивающими магнитами возле деревянной столовки и железных коек, не было более теплого занятия, чем разговор о любимых. Не было даже обыденных бытовых разговорчиков, поскольку любые детали дня приводили в уныние всякого и тут же отправляли всех спать. Обостренность, отзывчивость, ощутительность и переимчивость соседствующих жизней происходила еженощно и неизбежно. Благодаря этому и выдерживали — рассказам о красавицах, которые дожидались дома. А потом Саша вернулся, когда совсем созрел и уже точно знал, что пора жениться. Остановился возле чужой ограды перекурить и не успел еще достать папироску, как распахнулась калитка и вышла она. Она прошла мимо, поправила волосы — и скромненько-скромненько ему улыбнулась. Томно и даже, может быть, кисловато. В тот же момент старухи стали приглядываться, выпорхнули из окон и в одинаковых позах принялись наблюдать: «Кто таков и чё к нашей Фатюшке лезет».

В июле сыграли свадьбу, а в августе он уехал в студенты биологического факультета в Пермь. В описываемый момент он был точно отпущенным с каторги, снял, наконец, колодки, выкинул газету «Березниковский рабочий». А Фатя осталась под Березниками, устроилась в школу и стала учить детей рисованию. Ждала его на вокзале каждые выходные, он приезжал, потом уезжал, она бежала за электричкой и умоляла остаться. И стоял он у той же ограды спустя год, важно расправив плечи, уложив руки в брюки, пытаясь отгородиться навсегда от всех этих пресных драм. А навстречу ему сквозь заросший сад, перешагивая, перепрыгивая сорняки, выходила прощаться Фатя. Трава задирала тонкий подол, Фатинья мазала по щекам слезы, она была пасмурнее обычного, тише и почему-то красивее, чем раньше.

После полуночи в их квартире всегда становилось пусто. И даже электричество не могло этому помешать. Столб света стоял в комнате и казался рентгеновским жирным лучом. Он указывал на пустоту — так бывает, когда в течение дня ничего не меняется. Вернув длинноногую на улицу, улыбнувшись соседям, дядя Саша шагнул в подъезд, затем вошел в квартиру и увидел, как преступно теперь смотрелась его зияющая, «провалившаяся» постель. Свет спускался на глубину двадцати метров, указывал прямо на койку, на упавший вагон, подстаканники и все лежащие там головы. Дядя Саша шагнул вперед и наступил на каждую из них, прошел на кухню и сел рядом с собакой. В этот момент она почему-то очень его раздражала, ему хотелось вцепиться в нее, схватить за горло, а потом удушить или сломать ей шею. Но он не стал. Потому что знал, что и это скоро пройдет. Что и это скоро станет обыкновенной сепией.

Русалка

Больше всего дед любил бабушку. Иногда, правда, случалось, и ее он обвинял в какой-то своей неразрешенности, порой даже злился на нее и тогда мог запустить бадажком. Но мы-то все знали: несмотря ни на что, он всегда был благодарен ей за те пять десятков, которые они прожили бок о бок.

Земля наша в ту пору принадлежала татарам, впрочем, как и все земли в окрестностях. Она сдавалась в аренду раскулаченным мещанам под житье. Прадед Михаил с женой и моей пятилетней бабушкой на том берегу сами построили мельницу и небольшую бревенчатую избу. Ставни покрасили синькой, крылечко сделали невысоким, с двумя ступенями, с расчетом на старость и слабину ног. Уже с первых доходов от нового предприятия семья стала зажиточной.

Дед давно умер, но склонность к подвигам точно успел передать своим детям. Поэтому, когда родителям вконец наскучил город, папа тут же купил квартиру в Уинске, в поселке явно не городского типа. В пятнадцать коробок уложилась вся наша прежняя жизнь, и мы уехали обживать новый дом в глухую-глухую провинцию.

Наш дом был в два этажа росту, стоял в самом центре Уинска. В часе езды находилась деревня, где выросла мама и откуда очень рано уехала. Теперь каждые выходные мы заводили наш пятьдесят девятый газик, который, кстати сказать, папа собрал из металлолома, и гнали в деревню. Летом — за ягодами и молоком, зимой — за свежим мясом и снова за молоком. Мы всегда просили растопить для нас баню, почти всегда брат бежал оттуда зареванный. По дороге он запинался и часто даже угождал в навоз, затем снова возвращался в баню и попадал прямо в папины ручищи. Он уже дожидался, готовил полок и продолжал поддавать, жарко распаривал веничек и улыбался.

Возвращались мы всегда за полночь в понедельник, когда всего пару часов оставалось до новой рабочей недели. Жили от выходных и до выходных, мерзли в нашей новой квартире, по очереди таскали воду с колонки и спорили, кто пойдет следующий. Этот дом был тонкостенный, и потому мы называли его карточным, и только для папы он был самым прочным. Мама выходила на работу и каждый день задирала голову кверху, оценивала козырек и причитала, мол, каменная глыба когда-нибудь обязательно на нас свалится. «Обвалятся наши карты, — нервно повторяла мама, — эх, не доиграем».

Затем, когда наступило лето, отец снова усадил нас в машину. Закинул нам на колени пару мешков с мукой, парочку с макаронами, придавил их охотничьим ружьем, десятком пачек патронов и, наверное, для надежности, чтоб мы не сбежали, уложил сверху контрольный палас. Непонятно когда, он приобрел еще жилище, но теперь уже дом, не большой, но зато в деревне. К домику прилагались и восемь соток нашего собственного огорода, которые отец незамедлительно стал заполнять всеми возможными овощами. Он взрыхлял чернозем до самого края, где начиналось болото, засаживал его десятью ведрами картошки, затем судорожно искал новый участок и тут же снова принимался за дело.

По вечерам, когда нам становилось совсем скучно, мы собирались в кружок и вспоминали город. Так наступала ночь, и мы отправлялись спать. А потом отец откуда-то откопал доски и соорудил для нас во дворе столик. Теперь каждый вечер мы усаживались все вместе, растапливали дедовский самовар болотным сапогом, пускали дымы на полдеревни, заваривали какую-нибудь муравку и долго, откармливая каждого комара, пили из блюдечек чай.

Во всей нашей деревне оставалось только несколько настоящих старух. Остальные были подделками — доживали до сорока и тут же надевали на голову платок. Будто нарочно, чтобы покрепче шамкать, с того же момента они больше не вставляли, не чистили и не лечили зубов. Самыми славными настоящими старухами были Валентина, Марья, Дина и, конечно, моя бабушка Катя. Баб Валя, у которой единственной не было семейства, продавала молоко, сметану и творог, баб Марья любила слушать чужие рассказы, у Дины был самый знатный погреб, латаная крыша и внучка, которая ни с кем не разговаривала. А у баб Кати было все не так как у них. Ничего она не продавала, у нее всегда было семейство, которое наезжало как Мамай, а дочка ее, Валька, была, напротив, даже слишком общительная.

В тот день, укрыв худые плечи байковым цветастым халатом, баб Катя дожидалась нас в гости. Нащупав валенки с утра, нырнув в них, она уже до вечера из них не вылезала. Неспешно выбралась из сетки железной кровати, ухватилась за кочергу и стала тревожить угли в печи. Ограда скрипнула, заслон заскользил, вошла Валька. Шуршание кульков, медленные шаги, и вот она уже входит в дом. Перебирается по застенкам, вытянутые колени гамаш промелькнули в чулане, затем в спальне. Закрыв занавески, Валька стянула пальто. Взглянула в зеркало, вытаращила темные глазенки, оценила мешки под глазами, захлопнула ящик комода и натянула штаны повыше.

Когда стрелка часов перешагнула, наконец, полдень, мы пришли в гости. В городских куртёшках и блестящих удобных калошах, красных изнутри, снаружи черных. Принесли покупных печений. Бабушка сразу же выставила их на стол и за весь вечер к ним не притронулась. Пока мы все сидели за столом, Валька намывала посуду. Она выглянула с кухни, все посмотрели на нее вопросительно, и она сразу же вернулась обратно. Глазенки ее были настолько малы, что, казалось, сквозь эти зияния она не видела даже света.

Не выходила, потому что, видимо, злилась на нас за то, что мы переводим ее молоко, другие продают и деньги получают, зато вот мы своим скармливаем. Всегда так было — она за скотиной ходит, доит корову, а потом наведываются какие-нибудь родственнички и разоряют. Видимо, она все же просматривала возможность баб-Катиного скорого конца, и потому нужен был строгий расчет, куда она потом денется и на что будет жить. Урожаем особо не проживешь, работать — не хватит духу, во-первых, не молода, а во-вторых, станет ли кто-то брать на работу алкоголичку. Если только дрова колоть. Летом можно еще сено обметывать, но за это в деревне тоже платили бутылкой. Так Валька уже заранее сердилась на мать, на нас, родственничков, которые съедали ее беспечную старость. Не простые это были размышления, но обычные по меркам деревенских старух — речь шла о главном, о благополучии, о том, как выжить. И только выжить, а не нажиться — об этом и речи быть не могло.

Но баночку сметаны у Вальки мы с мамой все-таки купили. Она так растрогалась, что мы втроем даже пошли прогуляться и проведать баню. Молча стояли около бани, Валька ворочала угли, а затем вышла и разревелась: «Помощь мне нужна! Очень нужна, лечиться хочу!» Жаловалась, мол, у многих баб меры нет, но только ее так в собственном доме ненавидят. Она просила найти для нее врача, готова была сохранить для этих целей пенсию, и мама с баб Катей в тот вечер сами на радостях за это дело по стопке выпили.

Стали ушивать баб-Катин плащ и устраивать Вальке примерки. «Мне-то он уже куда, — рассуждала баб Катя, — я уж, может, и на улицу-то больше не выйду». Мой неугомонный папа, когда увидел наше занятие, сразу нашел ключи от дедовского сарая и отправился на поиски необходимых ему вещей — топора, пилы, тачки. Вернулся он только после полуночи с прялками и лаптями, чугунками и разными часиками. Теперь дом напоминал музей ваяния и зодчества, а у папы восторженно сияли глаза. Мы знали, что у всего этого барахла были когда-то свои хозяева, и потому с этих пор лучшим занятием было воображать судьбы этих предметов.

— Шуточки, думаете? — Бабушка взяла прялку и стала стирать с нее пыль.

— А чё, призраков надо бояться? — мы с мамой стали изображать прядущих девиц.

— Сядьте-ка ближе, расскажу вам чего.

С того дня мы стали бережнее относиться ко всему хламу, который папа притаскивал в дом. В каком именно году, бабушка уже и не помнила, поселилась в нашей деревне приезжая Павла. Местные хлопцы, женатые и не женатые, во главе с красавцем Костей сразу стали утаптывать садик под ее окнами. Таскали ей на гостинцы подсолнухи и зазывали на свидания. Но Павла песен не пела, кос не плела и на свидания не ходила. Целыми днями она пряла и вскоре по селу поползли слушки: мол, девка — ведьма, и если спрядет что да на тебя наденет — тут же и подохнешь!

Однажды в Иванов день Павла не пришла в церковь. Люди стали браниться: молодая, а порядкам не следует. Потом, под вечер, к Павле пришла Аннушка, тучная старуха, вскормившая своих семерых и соседских четверых. За это ее в деревне и уважали, хотя чаще боялись. Похотливого мужа Костю она так могла коромыслом отделать, что тот потом неделю не глядел на баб. Пришла и давай угрожать. А Павла, рассказывала бабушка, девица не из пужливых была.

В ту пору деревня наша была в составе Осинского уезда. Там же образовалась и Иштеряковская волость, где собаки и сегодня только на татарском и лают. Ни одного русского там не было. Зато Воскресенск наш был только русским, собрал в себе жителей берегов Ирени и Тулвы, отколупнулись они от всех прочих татар и даже сумели свою церковь построить. С тех пор, кроме одного на всех участкового, ничего нашу деревню с Иштеряками, Бикбаями, Барсаями и Мерекаями не связывает.

Вечером по берегам высыпали все жители уезда. Жгли костры и, взявшись за руки, прыгали через огонь. Увидев тут же и Павлу, все вдруг заохали и зашептались, и только моя бабушка, ей было тогда не больше десяти лет, взяла Павлу за руку и повела в хоровод. Песня тут же стихла, за ней появились ряженые. Из воды выскочил одетый в русалку мужик, выскочил и давай девок пугать. Затаскивает их в воду, а они его матом и визгом. Толкают русалку: «Убирайся, нечисть, мужа испортишь, урожай нам погубишь!» А пуще всех Аннушка навалилась, колотит русалку по башке и прикрикивает: «Ты, нежить, проказу-то тут не сей, не дадим тебе надругаться над мужиками!» Так русалка и повалился на землю, скрючился и застонал. А Аннушка сразу к Павле: видишь, Пашенька, как с нечистью мы справляемся?!

Вся деревня той ночью не спала. Мужики Костю искали, а бабы занимались одним общим делом: тушили Павлину избу. А когда потушили — поняли, что зазря. Павлы в избе все равно не оказалось. Будто она в ней и не жила.

После нашего ухода пришла Дина с баночкой варенья, и они с бабушкой остались вдвоем. Мы быстро забрали Вальку с собой, чтоб напоить ее чаем в нашем дворе из нашего «сапожного» самовара. Выложили в тарелку купленную у нее сметану, достали магазинного печенья и снова сели кормить комарье. Мы с папой, правда, не очень-то разговаривали с Валькой, тем у нас как-то не находилось, зато мама сидела с ней всю оставшуюся ночь.

— Валь, я в детстве была точно как ты, — мама грустно грызла печенье и пыталась рассмотреть в Валькин взгляд, безучастный, пустой.

— Помню-помню.

— А потом ты уехала в город, и каждый приезд твой был для меня праздником. Как-то на Новый год привезла мне маленькие лакированные шашки, и в первый же вечер мы посеяли четыре штуки. Я начала рыдать, а ты взяла и заменила их колпачками от маминых лекарств.

— Помню-помню, — снова повторила Валька.

— А потом ты подарила мне первый бюстгальтер и первое взрослое платье из парчи. Оно вообще не походило на те, что я раньше за всеми донашивала.

— Ты надевала его еще? — оживилась Валька.

— Нет, так потом и берегла. Только один раз на школьный бал. Ты тогда вскипятила воду, опустила бигудюшки, и, помнишь, как ты обжигалась и хохотала, каждый раз доставая их голыми пальцами!

— Помню-помню.

— А потом ты стала меня разочаровывать. Никак я не могла понять твоих поступков. Почему ты, такая женственная, пила с мужиками, такая добрая, а так обижала мать. Чё ж ты такая умная, а таскалась с женатым.

— Куда уж тебе понять — бежала в большой город. Сейчас приезжаешь сюда за романтикой. А мы здесь живем. Как получается, так и выживаем. А если что, и сжечь можем.

Лето выдалось жаркое. Папа продолжал притаскивать хламчик: патефон, поварешки, расчески, валенки, лапти, а однажды даже икону приволок. Напрасно я считала деревню скучнейшим на земле местом: тут тебе и призраки, и русалки на каждом шагу. Но мы русалок не боимся — в случае чего у папы есть ружье. И палас.

Когда наступило утро, Вальки у нас не оказалось. Будто ее здесь и не было. Она шла домой и радостно теребила деньги, которые вытащила ночью из палаты сестры. Соображала, на сколько же бутылок ей хватит.

С дороги послышался зов «скорой помощи», старухи на лавках вздрогнули и стали друг друга пересчитывать.

Цеце

Таниной лучшей подругой была Цеце. Так она сама себя называла и очень, надо сказать, вжилась в роль.

Можно ли принять такую жизнь, где муж раз в неделю до чертиков напивается, а потом приходит домой и, не дойдя до кровати, низвергается на пол? Да-да, размышляла Цеце, именно низвергается. Сто тридцать килограммов жира и где-то глубоко среди них затерялась душа. А потом он проснется в их общей спальне, которая за сутки его сна провоняет заношенными до блеска носками, немытым туловом и даже, наверное, легкими. «Как такого любить», — думала Цеце, когда он, проснувшись, потянулся к ней за поцелуйчиком. Опять ест и не наедается. Вот, берет со стола книгу и отправляется с ней в туалет. Разве можно быть таким натуральным, думала Цеце и снимала очки. «Ну что от него теперешнего родишь, бежать от него надо и успеть родить. Пока не старая, пока мужики вьются».

Потом Цеце приготовила для дочери завтрак, уселась перед телевизором, убрала со стола крошки, села обратно, снова нарезала хлеб и наделала крошек, снова их убрала, а потом вдруг неожиданно встала и надела очки. Она всегда их снимала, когда дома был бардак, и надевала, чтобы увидеть его снова, принять как данность и взяться-таки за уборку. Надо же было разложить все вещички, каждую на свое место, выстирать все белье, вымыть посуду, поснимать с подоконников садинки и выкупать их в ванной, стереть, наконец, с них всю пыль. «А потом Боря проснется. Потянется целоваться, а я ему — фигу! И снова — бардак. Выходит, совершенно бесполезное это дело, уборка».

Тогда Цеце снова сняла очки и снова присела к телевизору. «Надо что-то делать, надо срочно что-то предпринимать», — опять терзала себя Цеце. И тут она вспомнила про свою лучшую подругу Таню. А почему бы не взять и не наведаться к ней в гости? Просто прийти и широконько так улыбнуться, принести в ее дом праздник. «А для чего же еще друзья? — размышляла Цеце. — Чтобы быть маятниками. А если еще по пути коньячком угостят…» Довольная собой, Цеце скоро умылась и подкрасила губы, надела широкое декольте и уже собралась выходить, как вдруг ее посетила мысль: а что, если у Тани уже гости, наверняка все съели, чем же тогда они смогут заняться? И мысль тут же ее отпустила: нет, она всегда что-нибудь сообразит. «У нее, наверное, безотходное производство», — подумала Цеце, и от этой мысли ей даже повеселело.

Дорога на Танину дачу была выстлана сугубо благими намерениями. Субботним весенним утром тут прогуливалась малышня, дети катались на льдинах и строили запруды, играли в «Титаник», изображая тонущих пассажиров и громко выкрикивая: «Джек, комбак!», падали на спину и «отходили в мир иной». Эта цепочка повторялась у них каждые несколько минут, и чем дальше, тем лучше у них получалось разыгрывать смерть.

Субботним весенним утром на улице было тихо. Капель, похрустывание сырого снега и крошечные цветки мать-и-мачехи на проталинах, где под землей пряталась теплотрасса. Вся эта дорога до Таниной дачи всегда почему-то казалась тоскливой. Наверное, потому, что она пролегала мимо чужих участков, откуда вечно попахивало шашлыком и похмельем, чьей-то кипящей жизнью и даже баней. Да еще эти лужайки, небо, которое не пачкается даже осенью. Здесь они с Борей проводили все выходные, Боря привязывал к тополю колесо и мог часами катать ее на бешеной скорости. А еще этот цыганский поселок и их печальные песни. Цыгане всегда, сколько Цеце себя помнила, ездили на том же автобусе. Они все время куда-то спешили. Садились всегда на Чапайке и из хвойных лесов ехали в самый центр города. В отличие от других жителей, они не стеснялись тереться о людей в переполненном салоне и не брезговали общим воздухом, будь то перегар или гнилость. И, конечно, на черный цыганский взгляд, запихнув кошелек под бюст, они не лепили в кармане фигу.

Сегодня Цеце повезло, и был выходной, к тому же была весна. Тане не так везло, и она попадала сюда ежедневно и чаще — с утра. Когда все лица в автобусе были одинаковыми. Старухи забивались в углы и зябли, еле-еле читали книжки. На каждом абзаце они засыпали, просыпались и в пятый раз перечитывали абзац как в первый. На колдобинах книга падала с колен, кидалась в талую грязь и пачкалась. Впитывала черноту и повторяла орнамент пола. Куда страшнее были лица молодых: беспробудная тревога оставалась на них до самого обеда, и казалось, ни о чем хорошем эти люди уже не думают. Да, вряд ли они могли думать о Боге, когда чужой локоть был вогнан в самую их селезенку, когда чужой грим терся о новый бурнус, когда чужая стариковская сетка норовила порвать дорогой капрон. Вряд ли Боженька мог ехать с ними в тот момент, когда все в жизни хочется пережечь, бежать на Фиджи и сонливо облизывать соль. Жрать соль и фигу в кармане разжать.

К лобовому стеклу липло солнце, от мокрых колес хрустела земля. Автобус миновал кряж, где седьмую весну строилась церковь. Гнилые стропила гнулись, балки скрипели от ветра, сверху, покрытый мхом, слезоточил ржавчину купол. Внезапный рывок отодрал руки от поручней и швырнул пассажиров наземь. Громоздкие окна выбросились из рамы и звучно хрустнули, они разбились в воздухе, ударились о пол и рассеялись. Кусочки запотевали и подрагивали, красиво блестели на холоде и отливали утренним светом. «Простите, — объявил водитель, — это был столб». Цеце вылетела из автобуса, быстренько осмотрела широкое декольте, затем руки и ноги и, спокойная и целая, выпрыгнула на дорогу, чтобы поймать машину.

На примере Цеце Таня знала, что если она поможет другу в беде, друг непременно потом вспомнит о ней, когда опять попадет в беду. И тем не менее она продолжала встречать ее у себя на даче, кормить, поить и давать деньги в долг. Выслушивать рассказы о Боре и о том, что Цеце обязательно еще хоть разочек родит. И не от Бори. В своих мечтах Цеце гуляла с колясочкой по аллейкам, пальтишко ее вздувалось и приподнималось от сочного ветра. В мечтах она была хороша собой и свежа, несмотря на свои сорок, несмотря на младенца в коляске, который почему-то фигурировал только как младенец в коляске. «А потом, — говорила Цеце, — подъедет ко мне белый автомобильчик, выйдет из него что-нибудь похожее на Аль Пачино, усадит меня на переднее сиденье и увезет далеко-далеко». — «Цецегова, — говорила Таня, — опомнись! Какой Аль Пачино, какой, к черту, автомобильчик?! Кто на тебя, с коляской сорокалетнюю дуру, смотреть станет?» Таня всегда любила проговаривать людям очевидное, хотя на Цеце и это не действовало. И тогда Таня просто улыбалась ей, поила чаем, кормила и давала в долг.

Своего первого и на тот момент единственного в жизни мужчину Цеце лобызала будто ребенка. Пряно любила шептать ему просьбы на ухо, после чего он тут же подскакивал и куда-то бежал. Она сама наряжала его в рубашки, но только первое время. Повязывала ему нарядные галстуки на толстую шею, давила прыщички на спине, а он, как избалованное дитятко, постанывал и кряхтел, отгонял ее от себя, а потом тут же шел извиняться. И длился бы этот их бессмысленно-радостный быт еще не один десяток лет, если бы Цеце не начала внезапно взрослеть. Она перестала быть улыбчивой и спокойной, любила теперь всплакнуть и обидеться, рассердиться и даже ударить маленьким кулачком Борю в самое сердце. Но всё это лишь для того, чтобы муж снова принес ей тортик и снова повез прогуляться. Тетя Галя, наблюдая за дочерью и ее внегенными повадками, с горечью думала о том, каким сильным ребенком росла эта девочка, каким хрупким и в то же время уверенным, и что сейчас с ней сотворил Боря. Разбаловал, испортил и размягчил.

Когда родилась Цеце, тетя Галя решила — девочку надо тешить, но все же держать в строгости. Она не хотела рожать от супруга, которого никогда не любила. Она только верила, что полюбит, — верующей и померла. Однако Цеце родилась, и тетя Галя, сама того не заметив, юркнула под мужний каблук. Забросила свой вокал, перестала думать о млечных путях, облаках и приметах, рассматривать фото и крутить обруч, кормить бездомных собак и любить лес. До этого тетя Галя могла рассказать много важных вещей. Определить без труда, когда будет дождь, к чему нахохлились птицы, зачем так низко летают вороны, куда летят пчелы так поздно, как червяки слиплись в клубок, почему щавель — конский, и, наконец, объяснить, зачем она все это знает.

В двенадцать лет в Цеце проявился отцовский характер, а вместе с тем легкость, понятная только им с папой. Институт был окончен с красным дипломом, и вот повстречался ей Боря. Только пришел из армии, работал слесарем на заводе, сразу сделал ей предложение, и она согласилась. Были, конечно, и колебания, мол, если рабочий — значит, сопьется. Однако в противовес Тане Цеце в приметы не верила.

Единственной неприятностью оставались родители — мать истерила, поняв, что дочка живет бедно, папа поддакивал и совал деньги. И тогда отрадой Цеце стала рыхлая грудь свекрови. В нее она зарывалась и могла часами рассказывать умной женщине о вздорности стариков, сидела на даче и била мух своей персональной хлопушкой. Свекровь тем временем внушала Цеце, что Боря у нее молодец и не сегодня так завтра притащит домой кучу продуктов. Боря надежды оправдывал, сам приходил в дугаря пьяный, однако всегда с мешочком.

Но все волшебство их единства окончательно растаяло, когда он изредка стал пропадать. Оставлял их с дочерью как придется, зато потом приносил подарки. Жене — денежку на консервы, дочке — какую-нибудь куколку-одевалку. Игрушка всегда актуальная, особенно когда корчмарь может в любую минуту пропасть: картонная куколка с кучей нарядов. А лучшее в этой куколке — ее приспособленность к жизни. В случае если гардероб поизносится, девочка сама сможет нарисовать себе платьице, вырезать его и надеть как настоящее…

Локтистая тропка продолжалась до самой дачи. Цеце шагала по сухой растрескавшейся глине, улочки продолжали множиться, заборы расти вверх. Откуда-то слева донесся густой мертвичинный запах, которого раньше Цеце почему-то не замечала. Она подошла к забору и посмотрела в щелку — полураздетые мужики, скинув куртки и майки, выкачивали выгребную яму и тут же сливали весь перегной на гряды. «Вот что такое безотходное производство», — подумала Цеце и пошагала дальше. Еще метров двести ее догонял смрад, который теперь напоминал лишь о голеньких крепких спинах, она улыбнулась на секунду и тут же вспомнила Борю: «Бежать от него надо, бежать без оглядки…»

Когда Цеце наконец добралась до дачи, первым делом она прислушалась — гостей у Татьяны не было, она толкнула дверь, но дверь оказалось запертой. Из соседней калитки вышла старуха, что-то прошамкала, Цеце подошла ближе и переспросила.

— Уехала, говорю.

— Куда? Зачем? — возмутилась Цеце.

— К сыну уехала, дите у него родилось.

Всю дорогу Цеце ругала себя, что не позвонила и не уточнила у Тани, будет ли она дома. Ругала Таню за то, что ее не было дома. «До этих пор всегда была, а тут дите, видите ли, — злилась Цеце, — всегда ждала меня, а тут на´ тебе». Она снова преодолевала тот же путь, извилистый и долгий, зато с маленькими историями, которые делали ей приятно: щелкой в заборе, откуда был лучший из лучших вид, тополь, где катал ее Боря, но это уже куда скучнее. Цеце успешно двигалась мимо цыганского поселка, сегодня там было тихо, везде было тихо сегодня. Затем она резко свернула в лес и пропала.

Эти два дня, пока ее не было, Боря обзванивал всех знакомых. За это время сонная болезнь у него прошла, Боря успел проспаться. Теперь ему нужно было одно — срочно вернуть жену. Наконец Цеце объявилась. На все вопросы отвечала странно, рассказывала про поляны и пущи, про вырубки, гущи, дубняк и ельник, про просеки, осинники и редколесья. Затем Цеце сняла очки и уснула. Она снова оказалась возле забора, откуда поддувал гнилостный ветерок. Во сне Цеце улыбалась: она давно не чувствовала себя такой живородящей.

Хребет

Каждую секунду один процент населения Земли мертвецки пьян.

Каждую секунду он возглавлял этот процент. Начинал с утра мизерными шажочками и к обеду уже уверенно в него ступал. «Таких, как он, мало, — повторяла его женщина, — у всех душа грифелёк, а у этого…» А потом сама же била его всей душой. Больно колотила по щекам, швам на подбородке и шее, шрамам на самом темени. И как паук-крестовик каждое утро ест свою сеть, а потом плетет ее заново, так она каждый вечер гнала его из дому, а потом с рассветом заново отпирала дверь.

Красив он был, как черт, и если из обычного человека, пустив его на мыло, можно получить семь кусков, то из него получились бы все десять. Одни только плечи да кулаки. И всё без толку: чтобы на таком дубе выросли желуди, ему должно исполниться как минимум пятьдесят лет, а этому с натяжкой можно было дать тридцать.

Такой он был человек, жил как многие здешние на болоте. И после того как вернулся с пятилетней отсидки, никуда больше не выезжал. Раз только собрался с духом и выполнил обещание своему «семейнику» тунгусу-охотнику. Таково было правило — отказать можно кому угодно, но только не этому, кто всю пятилетку делил с тобой камеру. Кто был вторым дырявым носком в паре, не соглашался на предложения «за кипяток — бычок».

Начал готовиться за полночь: насадил на черемуховую дугу бересту, обтесал, привязал ременное кольцо, порище для топора, вырезал деревянную пуговицу… А к обеду остановился. Замер перед размером защелки, перед ружейным погоном — пять, или семь, или девять, и к вечеру уже всё завершил. Решил понягу в точности как планировал, сложил припасы и лег дожидаться утра.

Прошагав по курумам всю горную ось Северного Урала, он достиг заповедника «Вишера». К северо-востоку от горы Ишерим добрел до хребта Муравьиного Камня. Шел тихонько, алчно хватал вибрацию, свист и жужжание проползающего ужа, гадюки или медянки. Ловил треск от собственного бурого ботинка на медных теменных щитках, на темной полосе, лежащей от змеиных ноздрей через глаз и угол рта к шее. Так и добрался до Молебного Камня.

Зачем ему было восхождение длиною в тысячу метров, а тем более на вершину, куда простым смертным, не говоря уж о зеках, путь обыкновенно всегда закрыт, — знал только он. Так происходило с любыми вершинами, что попадались ему после Кизеловской: ни на одну зону, будь то даже равнина, он не решался взобраться снова. А теперь он шел несколько дней. Стоптал сперва кеды, затем бивачные шлепанцы, затем посиневшие сухожилия, и всё это с одной-единственной целью. Здесь, на высокогорье, вторым названием которого было Жертвенная седловина, он и планировал застрелиться.

Всё, что ни намечал Даня — охота на боровую дичь, попойка, починка, покупка, потеха или же элементарная ловля на живца, — всё требовало точного плана. Любая оплошность могла окончиться крахом. Первым его объектом стала тощая городская улица. Начиналась она с застенчивого «Разгуляя», тащилась через весь центр и упиралась в самую «грудь» Хохрякова. Эта улочка изобиловала ракушечными продуктовыми и нарядными нефтяными конторками. Здесь была рассыпана единственная, редеющая из года в год десятка горожан-миллиардеров, здесь совершались лучшие купли-продажи и заключались браки.

Двадцать единиц огнестрельного, гладкоствольного еженедельно изымались участковыми, сдавались гражданами и тут же перекупались Даней. Всё стекалось в одну воронку. Процесс циклического перемещения. Круговорот Марьиванны в природе, соломы и кокаина, укропа, ярких сердцебиений и смачных ударов. Годы сочных вливаний, конденсаций и испарений минутных богатств. День за днем, всё по плану. А затем никакого наличия смягчающих обстоятельств и малолетних детей, пассивная помощь раскрытию преступлений и назначение срока наказания. Кизеловские харчи — кормушка захлопнулась.

И затем въедливый перебор мелких и безобидных воспоминаний. Кажется, буквально вчера, испачканный густым деревенским солнцем, он нюхал гнилое пьяное сено на кромках покоса, разглядывал хлюпкие ямки от дедовских громоздких галош. Буквально вчера он впервые увидел нелепые пятна на лягушачьих мордахах, те, что тянутся от глаза и до самого плечика, хрупкого, состоящего, кажется, из одного лишь хряща. Увидел неистовых самок, которые метровыми скачками спешат избавиться от тучных беременных брюшек, но тут они встречают его. Данила жадно сжимает в ручонках соломину, подготовленную и заточенную, и тут же, не медля, одним скользким рывком проталкивает ее в лягушачью клоаку. Таким же быстрым рывком Данила дует в соломину. Шпарит, пока хватает сил, надувает лягуху, как обслюнявленный воздушный шарик, перехватывает ее и ловко удерживает. Затем резко бросает ее на землю и прыгает сверху, будто заскакивает лягухе на спину. Даня громко и добродушно гогочет.

«А может, во всем виноват мой нарушенный клапан? — размышлял Даня. — Тот, что отвечает за переваривание молока у младенцев. У меня он вполне мог быть поломан от рук какой-нибудь акушерки. Может, когда я был маленьким, я впитывал всё что ни попадя, а лишнего не отрыгивал…»

Даня задирает подошву, оценивает налипшие кишковые хитросплетения, брезгливо морщит обгорелый «картофельный» нос и смазывает гранатовые внутренности об яично-желтые полевые корзинки осота.

Спустя пару десятков лет он будет срывать те же корзинки. Будет драть сорняки и составлять неуклюжий лубочный букет. А потом устроит салют: будто вязанку дров станет зашвыривать неряшливый пук в Лизину форточку. Он будет улыбаться, как никогда еще не улыбался: по-настоящему, смело, хитро. Будет ощущать малейший проплывающий аромат с ее кухни — недоеденный ею омлет, петрушка, кислый крыжовник — вчерашняя зелень с его огорода, растекшееся дегтярное мыло, оставленное им возле мойки. Всё привычно, тепло, как он любит. Настолько тепло, что томит и тут же подбрасывает, заставляет Даню тянуться все выше, закидывать больше цветов. Солнце ложится на пол и оставляет тень от Данилиных рук, оно греет спину и постепенно обжигает лицо, еще, и еще, и еще… С каждой охапкой Даня становится всё блаженней, соединяется с этой травой, с этим окном, с воздухом. Он наконец снова там, где ему хочется быть. Там, где ему хорошо впервые за пять лет.

Словно в цветочную клумбу улягутся на пол цветы. Лягут в кухне вместе с землей, бабочками и шмелями. Расцветут, пожухнут, завянут, останутся зимовать между рамами… Лиза придет с работы усталая, стянет с отекших ступней лодочки и поплетется на кухню. Но вдруг остановится в оцепенении и опустится на пол. Закроет лицо руками и станет зычно рыдать. Задерет подол под самую грудь, накрепко закрутит его узлом и с протяжным «с-с-с-с-сука» станет собирать землю в ладони. Потом она выйдет на улицу и встретит его. Он кинется к ней за наградой, гордо расправит плечи и тут же получит в грудь кулачком: «Сука, ты зачем накидал в кухню грязи, хочешь, чтоб я к земле привыкала?!» Лиза высвободится из Данилиного обхвата, дернется, рванет, но снова уже не ударит. Да так и уйдет. А с рассветом заново растворит форточку… Таких у нее еще не было. Когда-то был муж, подполковник милиции — теперь нет. Теперь у нее вообще кроме сына нет никого.

Даня входил в тот короткий список исчезающих видов русского мужика, что впору хранить в музее. Он был из тех, что лазали в окна, пускай даже по ночам. Из тех, что из окон выкидывались. Еще Даня дарил цветы, хотя ей и раньше дарили цветы, но эти… эти были иного происхождения. Их бичевал дождь и сёк ветер, рубали термиты и рвали Данилины пальцы — их особенно нравилось уважать. И только с ним Лиза превращалась в первоклассницу. Замерши перед доской, она слушала, как вымачивают носки в героине, как всей камерой, будто играя в лото, взрослые дядьки ищут в двух килограммах чая сто двадцать сверточков гашиша. Только у него Лиза могла и хотела учиться незаметно вскрывать сигаретные пачки.

Но Лиза не была первой, кого так нежно сумел полюбить Даня. Она была следующей после Маруси. То был роман длиною в пять лет.

Маруся не тяготила его, как это умеют женщины, сидела тихонечко за баулами, не гадила по кобу´рам. Она любила рыхлые ласки, дарила их всем арестантам, однако всегда возвращалась к Дане. Маруся не сочиняла на заказ маляв эротического содержания, как обыкновенно делали заключенные бабы, свои конфеты и папироски она получала и так.

Жизнь с Марусей никогда не была скучной, она умела любить, ненавидеть, заботиться и скандалить. Стянуть без разрешения сигарету или оставить какой-нибудь смачный след на чужой спине. Просто так, без причины — вообще она не курила и была верной, — просто так, чтобы доказать свою суверенность. На протяжении пяти лагерных лет Марусе доставалось всё. Варенье, сало, кусок курицы… Даня часами подстерегал у столовой своих товарищей, отбирал последки еды. Таскал за собою страждущий куль и ждал его заполнения. Зазорно было нести Марусе короткий завтрак, и, кровь из зубов, Даня всегда добывал десерт. Отыскивал туберкулезника, которому полагалось сладкое, шел на любые сделки. На протяжении пяти лагерных лет тварь Маруся стала для него больше чем кошкой: стала образом, ликом, стала теплым куском свободы.

А потом истекли пять лет. Горка без первых пяти ступенек, бревенчатая избушка, ночью — дежурный туалет. Кривые гномы с большими ушными раковинами, с паучьим рассадником в носопырках, землистые, бледные, постаревшие. Ничего не упало, не выросло, не сломалось. Домов не снесли, собак не задрали. В город всё так же едут шатры без клоунов, пасутся копченые работяги. Спертый воздух, налипшие на траву шавки. Железные трубы растут из земли, играют в резиночку. На резиночке — радужные семейники, колготы детские лысьвенские, бюстгальтер «прощай молодость». Тот же порядок всякого беспорядка, где лягушка оказывается пуста, без единого органа, без единого хитросплетения. Лето снова пахнет истлевшим мясом.

Рядом нет ни Маруси, ни решки. Нет Веселого, с кем Даня сроднился. Сроднился, как в яслях — горшки по соседству, малютки держатся за руки: на ощупь, нутром, инстинктивно. Остались одни обрывки: тунгус Веселый, который любит свободу. Он любит сношаться, плодиться, множиться. Тунгус любит женщин, что в прошлой жизни латали шкуры, стегали покрышки для чума, шили посуду из бересты. Веселый живет наготове — чтит традицию предков влезать дымоходом, искать драгоценные камни. На все бараки один медпункт, одна фельдшерица. Одно лекарство от всех болезней — запрещенный антибиотик «Рэф». Такой способен очистить всё человечество, рафинировать от микробов, дистиллировать, выскоблить. Зеки становятся в очередь, ждут его. По пять-шесть часов с поносом и рвотой, с сорокоградусной температурой. Их примет поддатая фельдшерица Катя. Катя протянет пилюлю и выпалит вслед: «Всё имитируешь, скот!» В ненависти к Гиппократу, к Кате, в любви к скоту, к барачным микробам сойдутся Даня с тунгусом, и с первой же кизеловской холеры станут друг другу «семейниками».

Тут много «семейников», есть Рыжий с Махровым, есть Гога Безухий с Виталиком. Виталя из них самый семейный. Его и посадили, можно сказать, за бережность «очага». За то, что высвистнул с пятого этажа третьего лишнего из своей койки. Жена от него тут же ушла, на свиданки не приезжает. Писем она ему тоже не пишет, зато пишет теперь другая. Поджарая Ира с трехлетним дитем, мать-одиночка, пришлась ему очень кстати. Нашлась сама, посылать за ней не пришлось: за краткосрочным свиданием последовало длительное, за звонками — яркие фотокарточки. Когда Ире тяжко, она достает высокого и плечистого Виталика из поваренной книги и долго-долго, будто с иконой, с ним говорит. «А вот Виталик на фоне пальм, — знакомит Ира сына с будущим папой, который раскорячился на фоне ядовитых рисованных пальм. — Какие это деревья, сыночек?» — «Паймы», — отвечает ей сын. «Вот и мы с тобой к этим паймам поедем».

Казалось бы, ей уже восемьдесят, а она до сих пор собирает стекло. Она улыбается, ей тепло, всё потому, что пришло лето. И потому, что можно опять без варежек — бутылочки снова горячие и не кусаются, лежат на дне урны, поблескивают, собираются. Бутылочки крупные, и тоже, кажется, улыбаются. Тут же на лавке женщина задремала. Выцветшая, будто дремлет она так уже третье лето подряд. На голове у старухи опрятный платок, старуха льёт монотонную песню и старческим хрипом выводит: люблю, мол, женатого.

Дома ждет ее дочь, смотрит в глазок, ей нужны позарез деньги — заурядная поселковская летопись. Лишь бы старуха подольше жила, не разложилась вот так, прямо у мусорки, нищая, с песней во рту. Бог ее сохрани.

Сюда же вернулся и Даня после отсидки. Вернулся, стал отмечаться у Галочки. У участковой с синими волосами и похотливым водянистым голосом. Она вела прием по субботам. Томно приглашала войти и принять удобную позу. В этой же интонации читала лекцию детям о табаке. За невнимание платила вниманием. Но Дане уже было не до нее, он ежедневно протаптывал колею к Лизе и караулил ее с работы. Притащил дверь с помойки, уложил в траву под окно — и теперь у него свой парадный вход в Лизину кухню. Выглядит диковато, будто путь в преисподнюю, в землю к червям. Отворишь — и дороги назад не будет. Так и случилось.

Каждую ночь Лизу будили шаги. Металлический степ на подоконнике. Ритмичный толчок — форточка бьется в чечетке. Возня, копошение, треск. Заерзали, посторонились горшки — шаги уже на полу, сменяются поступью. И вот Даня снова спит рядом и смотрит какие-то сны. Наверное, видит Марусю. А вот Веселый, снова как наяву: печет «Муравейник». Мешает чёрные с серыми сухари, добавляет варенье, зовет это тортом. Да, это праздничный торт. Липкий, пахучий, уложенный горочкой. Совсем не тот, что был в день рождения Лизы, когда Даня привычно вошел и привычно разулся на кухне. Увидел вино — откупорил. Залпом сразился с третью бутылки, но ничего не почувствовал — букет остался на этикетке. Затем налил еще и еще, пока наконец всю не прикончил. Вторую он пил уже из горла, точно пил из сифона: брызги хлестали повсюду, плевали на скатерть и на пол. Стекались за воротник, меловую рубаху превращали в перевязочный бинт.

Затем Даня притянул к себе пузатую коробку и стал развязывать ленты. Запутался, быстро опомнился, сорвал украшения и взялся за дело. Надо было закончить вино и успеть расправиться с тортом. Чтоб не достались они врагу, чтоб Лиза не смогла скормить их вонючему любовнику, которого, по всему видно, сегодня ждала. Всё это походило на операцию, где кровожадный хирург Даня даже не воспользовался ножом, не говоря уж о скальпеле. Запустил всю ладонь и запястье в раскромсанное брюхо теплого еще пациента. Елозил до тех пор, пока не раздавил каждый орган, пока все мертвые потроха не остались лежать на скатерти. Захмелев спустя час, он свернулся калачиком и задремал. А Лиза ждала в этот день сына… Ночью она вернулась домой, не одна, с подругами. Уже вставив ключи в замок, она думала только о Дане. Наверняка он снова на полпути к ней, повис в запале где-нибудь в форточке. И наверняка, даже точно, послышится с улицы, а может, из кухни: «Прости, что не вовремя!» Он подарит охапку пухлых цветов и станет просить прощения: «Я идиот, днем не было денег…» Но, провернув ключ, совершив два резвых щелкающих оборота, Лиза снова била его всей душой. Больно колотила по щекам, швам на подбородке и шее, шрамам на самом темени. А Даня не закрывался. Он снова вернул свой покой: блаженно смотрел Лизе в глаза, преданно улыбался и в перерывах между ударами успевал шустро и кратко целовать ее в губы.

А потом он ушел, снова напился и был где-то рядышком. Они с Лизой были накрепко связаны. Так же, как связаны были в Дане страх и жестокость, которые взаимно кормились, рождали друг друга и по щелчку так же вместе и умирали. Лиза не видела Даню уже третьи сутки. Только через окно. Тогда она собиралась ложиться, но отчего-то внезапно остановилась. Услышала визг, будто бы снизу, из-под лежащей в траве двери. Это снова щенилась Фатя, второй раз в этом году, снова в подвале, опять бессчетным пометом. Хрупала галька от чьей-то ходьбы, хрупала ближе, всё ближе… хрупала мимо.

А утром пошел дождь. Металлический степ и стрекот, но танцевали уже, казалось, наглые лилипуты. Даня так и не пришел. «Наверное, — думала Лиза, — спит где-нибудь крепко. Крепче, чем все остальные люди. Преступники это умеют: не мучиться, засунуть вину глубоко, мнить себя жертвой… сложившихся обстоятельств…» Но Даня не спал. Он вообще не умел спать без нее. Стоял ночь под окном, тихо, еле дыша. Так он часами стоял в ШИЗО. Так же сверху лилась вода. И именно в этот момент он решил — всё, последнее дело. Добудет денег, купит Лизе цветов: розы, ирисы, что там еще… Привычное послевкусие: никого не убил, не зарезал. Не стирал с себя крови — крови вообще не было. Грехи иного, скрытого рода: их не увидишь и не услышишь, их не пощупаешь. С ними можно прожить всю жизнь, жениться, плодиться, умереть стариком…

…но всякий раз, выходя за порог, истошно искать свою жертву: на зоне, на детской площадке, у мусорки. Под окнами у любимой.

В то время, когда Даня был заводчанином, из здешней дородной земли еще не сосалась тоннами нефть, деревья не вырубались лесами. Голоштанные уральские города неистово занимались покупкой спирта, топаза, металлов — всего, что случится. И потому где-то раз в месяц Даня обязательно брал отгулы. Он гонял в соседние местности за товаром и барыжничал здесь, у себя. Схема проста: горожане — майдан — доллары. Всё больше новых друзей, целый воз. Повозка возможностей, караван. Так он начал свою торговлю. Именно на наркотиках получилось хорошо заработать, «подняться», хочешь — уехать в Америку. Много чего на них получилось… Но главное — на них получилось бы исполнить мечту. Она была у него в ту пору всего одна. Одна, но какая — блаженная, бурная, буйная. Такая, с которой можно пуститься на подвиг без флага, без знамени. Он очень хотел увидеть египетские пирамиды. «Да что по сравнению с ними выблядок наркоман, — размышлял Даня, — он уже конченый, и всё равно никогда не слезет. Какая тогда разница, кто будет его снабжать, я или менты. Те завербуют, заставят за дозу „сливать“. Будут снабжать, пока тот совсем не издохнет, пока не сгниет, пока не разложится его печень. Пока не выполнит для них ежемесячный план».

В этот день надо было встать раньше. Где-нибудь в пять. Впереди была шишковатая трасса Пермь — Екатеринбург. Ёбург, как зовут его местные. Звучит и произносится он у них так, будто это роскошное место на юге Австрии.

Трасса началась с узенького тоннеля, где наверху всегда тихонько шевелятся поезда. Если повезет, если прыткости и времени хватит, можно успеть загадать желание, которое точно сбудется. А можно остаться в тоннеле и просто ждать, когда сверху начнут монотонно шагать грузовые, мчаться скорые, зловеще передвигаться почтово-багажные. Тогда можно успеть не одно желание загадать — сразу несколько, так, чтоб хватило до старости. Самых неисполнимых, чтобы исполнились. Тех самых, с которыми можно на подвиг без флага, без знамени.

Но Даня миновал этот тоннель, пропустил следующий, и всё это в считаные секунды. Оказался на магистрали. Через речку Мулянку (в народе Говнянка), развилку налево-направо в Лобаново, деревню Бершеть, оттуда в Кояново. По мосту через речку Юг, где Дане хотелось остановиться, спуститься к реке. Поудить, найти котелок, сварганить много наварной ухи. Простого прозрачного супа, где не будет ни лавра, ни перца, ни даже картошки. Но он будет самым вкусным и самым перчено-лавровым из всех, что пробовал Даня раньше. Мог и мяты тут же нарвать, много мяты, самой зеленой и самой свежей. Много, чтоб хватило на всю болезнь и на всё здравие. Приехать к Лизе, накормить ушицей, напоить чаем. Кинуться, наконец, к ней в ноги, просить прощения за свой неудел и обещать исправиться, стать хорошим, самым лучшим. А еще можно было поймать вверху проезжающий мимо автомобиль и не упустить-таки момент загадывания желаний. Но Даня не остановился, не спустился, не поймал, не сварил, не нарвал, не приехал… Потом на карте был Кукуштан, Кунгур, Крылово, еще чего-то на «к», Чайковский, Чернушка, еще чего-то на «ч», но мостов и тоннелей впереди больше не было.

При въезде в город здорово обшмонали. Ощупали прямо возле больших синих букв. Выпотрошили спортивную сумку — пусто, ничего. Дальше был тихий парк на Чкалова, вещи, которые можно скинуть, главное, не промешкаться. Героин по две с копьем тысячи за кило. Умножаем на два — в Перми можно сбыть тысяч по шесть. В розницу будет слишком опасно, нужен посредник. По плану — привычное послевкусие… Продал, избавился — снова живой. Женщине этого не понять, даже Лизе. Хотя и она могла подобное испытать, если бы дурно, нежелательно забеременела, решилась бы делать аборт, а тут на´ тебе — выкидыш. В десятки раз крепче, но что-то похожее сейчас было у Дани. Сумка, полная героина, — чаемое избавление. Изнутри раздирающее, невыносимое порой, когда ломота пытает всё тело, каждую мышцу. Хватает, дерет, вымучивает. От живота ниже и ниже, заполняет руки и ноги до кончиков, до ногтей, смакует, жует, пережевывает — выплевывает, наконец. Постепенно все исчезает, остаётся крошечный прах и ненужное знание. Белый налет по периметру сумки.

Возле дома Даню встретил парнишка лет двадцати пяти, уже с проседью на висках, видимо, родовой. На указательном пальце он крутил связку бренчащих ключей. С каждым взмахом время, казалось, тут же начинало ускоряться. Ускорялись Данилины шаги, и вот он уже почти бежит. Торопится за деньгами, торопится занять бывалое положение под окнами Лизы. «Розы, ирисы, что там еще…» Этих денег вполне могло бы хватить на первое время, пока он будет искать работу, становиться законопослушным. Пока он будет становиться хорошим, самым лучшим. Вошли в ближайший подъезд, застыли у лифта. Парнишка заметно волновался, потому, наверное, часто стирал испарину и морщил нос. Раз в десять секунд он широко раскрывал глаза и вытягивал поутячьи губы. Он будто бы проверял, на месте его лицо, не сползло ли оно на футболку, и, удостоверившись, что лицо на месте, переходил обратно к ключам. Когда раздался протяжный гулкий звук «вверх», ключи почему-то остановились, замерли в одном положении. И вместе с ними, показалось, остановился и лифт. «Нас, наверное, сдали, Данила, — пробубнил парнишка, — мать говорит, меня сегодня уже участковый искал». Даня нажал на кнопку, лифт замер: слететь прямо сейчас вниз, удариться о пружину и разбить грубым толчком две селезенки или пуститься наверх, сквозь крышу, открыться где-нибудь в небе и уронить этих двоих об землю, наотмашь. «Но ты можешь сдать этого перца, который тебе продал, — продолжал тем же сипом парнишка, — тогда нас точно не возьмут». В тишине слышались глубокие Данилины вдохи, лифт продолжил стоять между седьмым и восьмым: «Нет, я никого не буду сдавать. А ты?» Парнишка нажал на кнопку, и лифт двинулся вниз: «На, короче, держи деньги, пакет давай. Посмотрим».

искал». Даня нажал на кнопку, лифт замер: слететь прямо сейчас вниз, удариться о пружину и разбить грубым толчком две селезенки или пуститься наверх, сквозь крышу, открыться где-нибудь в небе и уронить этих двоих об землю, наотмашь. «Но ты можешь сдать этого перца, который тебе продал, — продолжал тем же сипом парнишка, — тогда нас точно не возьмут». В тишине слышались глубокие Данилины вдохи, лифт продолжил стоять между седьмым и восьмым: «Нет, я никого не буду сдавать. А ты?» Парнишка нажал на кнопку, и лифт двинулся вниз: «На, короче, держи деньги, пакет давай. Посмотрим».

Лиза сидела на табурете и смотрела вниз под окно, на лежащую дверь и безжизненный, палый клевер. На вытоптанную Даней землю, на прошедшие несколько месяцев. Даня любит горячие пироги. Неважно, с какой начинкой, Лиза бы разных настряпала. Хрустящих с тоненьким тестом, кислых с капустой, говяжьих. Почему-то только сейчас ей подумалось, что таких, как Даня, больше нет. У всех душа грифелёк, а у этого…

Если бы снова услышать: «Открывай шампанское, пироги остывают!» И с этих пор она бы любила Даню, и с этих пор с каждыми новыми сутками Даня стал бы снова взбираться на ее подоконник. Будет она так сидеть еще часов пять, пока не заметит сухую траву между рамами, пока не поймет, что незачем больше смотреть.

Даня стоял на самой вершине хребта. Он выполнил обещанье тунгусу-семейнику, поднялся к Молебному Камню. Взамен песков Ливийской пустыни он увидел тундру кустарничков, вместо Хеопса и каменной кладки — гору Ойкачахл. Покой Тошемки с Вижаем, что вливаются в Лозьву и даже не мыслят о реках других, шире и глубже. Не знают о Ниле, Вади-Хаммамат. О том, что можно еще куда-то свернуть.

Content

Полина Клюкина
Дерись или беги

Замерзая от внутреннего холода и согреваясь внутренним жаром

Карниз Моноспектакль на двоих

Про нас

Про Москву

Про лужи

Про пузыри

Про футбол

Про цветы

Про Димку

Про сон

Про гангрену

Про Ибсена

Про писателей

Про лимиту

Про ночь

Про Инессу

Про аквариум

Про глухонемых

Вместо финального монолога

Zippo

Вацлавский постамент

Осенняя жигалка

Полухвея

Оттепель

Свобода

Туфли

Яблоки

Нахес

Кюветы

Кто есть ху

Пунцовые пятна

Теорема

Реснички

Воля моя

Танюшка

Зарево

Детский сад

Сырки

Тигр

Русалка

Цеце

Хребет