Александр Зеленский

Орден Белого Орла

Буров

Свободный от приема пациентов день врач-экстрасенс Буров решил посвятить написанию давно обещанной статьи для научного журнала. Однако он продвинулся не слишком далеко, поскольку в прихожей прозвучал звонок.

— Кто там? — спросил Буров, заранее послав про себя пришедшего к черту.

— Откройте, милиция! — прозвучал мужской голос.

Виталий Севастьянович за собой никаких грехов не ведал и потому спокойно открыл дверь. На лестничной площадке обнаружилась группа людей, среди которых он знал только двоих. Первым был участковый инспектор старший лейтенант милиции Каблуков, которому Буров однажды помог перевоспитать потомственного алкоголика и буйного хулигана Ниточкина, наводившего страх на всю округу. Второй была дворничиха по имени Алла, которая заочно училась в Институте кинематографии на киноведческом факультете и работала в местном домоуправлении.

— Гражданин Буров Виталий Севастьянович? — спросил капитан милиции, возглавлявший всю эту группу.

— Да.

— Прошу принять участие в санкционированном обыске в квартире гражданина Телегина в качестве понятого. Сразу же предупреждаю вас, что вы имеете полное право отказаться от этого следственного действия, но это, замечу, не в ваших интересах. Зачем вам неприятности?

Подумав, что неприятности ему действительно ни к чему, а процедура обыска у Телегина, жившего двумя этажами выше, скорее всего, много времени не займет, Буров согласился.

Капитан милиции назвался:

— Следователь РОВД Стороженко. Вы, Виталий Севастьянович, и вы, Алла Борисовна, предупреждаетесь об ответственности за разглашение данных предварительного следствия.

— А что мы должны будем делать? — полюбопытствовала Алла.

— Только присутствовать в течение всего обыска и внимательно наблюдать за ходом всего следственного действия…

Говоря откровенно, Телегина из квартиры номер 320 Буров толком и не знал, видел раза два-три в месяц и отвечал на его поклоны. Жил Телегин тихо, соседи на него не жаловались. Да и вообще этот человек производил впечатление делового живчика, в вечной суете и спешке стремившегося объять необъятное — всюду попасть и везде поспеть. Но надо было видеть физиономию этого Телегина, когда он услышал об обыске! Его буквально перекосило от злости и страха. Однако он сумел взять себя в руки и боязливо проблеял:

— Предъявите ордер…

— Пожалуйста. — Стороженко протянул Телегину постановление, подписанное прокурором. — Можете ознакомиться. После этого вы вправе сделать любое заявление, которое мы занесем в протокол.

— Какие там заявления, — возвращая ордер, простужено прогундосил Телегин. — Никаких заявлений не будет. Коли в чем подозреваете, то ищите, вольным воля!..

— Значит, вы отказываетесь от добровольной выдачи похищенного? — снова задал вопрос следователь.

— Ничего не знаю и не ведаю! Никогда ни у кого не крал…

— Тогда приступим к делу, — кивнул Стороженко сотрудникам, а сам, пройдя в гостиную, уселся за стол и открыл свой портфель.

Телегин молча курил сигарету за сигаретой, а Буров зачем-то диагностировал его на расстоянии, применяя свою уникальную методику, как будто тот был его пациентом и ему необходима была консультация врача-экстрасенса.

«Э, да у тебя, друг любезный, налицо все признаки базедовой болезни, а поскольку ее провоцируют главным образом психические переживания, постоянные стрессы, значит, не так уж безоблачна и спокойна твоя жизнь».

Все дело в том, что доктор Буров обладал даром экстрасенсорного восприятия действительности. Откуда у него этот дар появился? Это долгий рассказ. Еще в те благословенные дни, когда учился он в медицинском институте, его однажды «постигла кара небесная», и это в прямом, а не в переносном смысле. Рядом с ним взорвалась шаровая молния, та самая молния, о которой наши ученые до сих пор имеют весьма поверхностное представление. Буров же после той катастрофы обнаружил способности получать информацию почти на любые свои вопросы прямо из энергоинформационного поля нашей планеты. Стоило ему только сказать про себя три заветных слова: «Готов принять истину!», как тут же, словно компьютерный файл, перед ним открывалась одна-единственная страничка со словом: «Спрашивай». И больше ничего. Оставалось только задать вопросы…

Один из оперов — высокий усатый парень — прервал размышления врача и пригласил его и Аллу пройтись по «телегинским хоромам». Они и впрямь заслуживали такого названия. Все пять комнат были заставлены мебельными гарнитурами лучших итальянских фирм. Гостиную украшала мебель фирмы «Турри» из дорогих пород дерева, сочетавшаяся с мраморными скульптурами. В других помещениях мебель, произведенная фирмами «Медеа» и «Гарофоли», окончательно убедила Бурова, что Телегин не зря суетился в этой жизни, кое-что стоящее он действительно приобрел. Один только спальный гарнитур в дальней комнате, созданный знаменитой «ОАК», сам по себе тянул на целое состояние.

У Аллы от всей этой шикарной обстановки глаза вообще вылезли из орбит, и она стала похожа на школьницу, впервые пришедшую на выставку модного художника и увидевшая там «ню»…

Буров не ожидал, что по соседству с ним проживает настоящий Крез. Подумав об этом, врач внимательнее пригляделся к Телегину. Почему-то очень захотелось пообщаться с ним на уровне «информационного поля», что он и не преминул выполнить, вызвав в своем воображении образ хозяина квартиры и задав ему вопрос: «Что тебя тревожит сейчас?» Ответ не заставил себя долго ждать…

Телегин

…О том, что обыкновенный фельдшер «скорой помощи» Валерий Булавин неожиданно разбогател, я проведал от одного из своих мальчишек-информаторов, тринадцатилетнего Вадика, к имени которого дворовая пацанва за постоянный насморк добавила прозвище Шмыга. Вадик-Шмыга обожал наличные и, прежде чем сообщить мне что-то интересное из жизни семей несовершеннолетних подведомственного ему района, всегда предварительно обдумывал примерную стоимость информации. Вот и при той нашей встрече он, шмыгнув носом, заявил:

— Новость обойдется вам в сто баксов.

— Рассказывай, — кивнул я.

— На улице Обручева в доме тридцать девять проживает один докторишка-фельдшеришка по фамилии Булавин. У него имеется младший братец Алешка — восьмилетний сопляк. Он-то и имел глупость похвастаться вчера перед своими дружбанами, что брат Валерик притаранил домой целую шкатулку старых орденов, и даже показал им какой-то облезлый крест, на котором сзади видна надпись: «Измаил взят декабря 11 1790…»

— Может, в той шкатулке и был только этот крестик, — сказал я, сделав вид, что это сообщение меня не интересует.

— Аванс! — тут же потребовал юный вымогатель, и мне пришлось раскошелиться на десять долларов, после чего он продолжил: — Нет, там было полно всяких орденов! Я о таких и слыхом не слыхивал. Например, на одном из них в самом центре есть слова «Польза, честь и слава», а на другом не по-нашему написано и при нем имеется какой-то красный с белым крестик прямо на двуглавом орле с короной…

— Ладно-ладно, будем считать, что твое сообщение не полная лажа. Вот тебе еще десять долларов, а остальные получишь после моей проверки. Может быть, даже добавлю… Так в какой квартире, ты говоришь, живет этот самый Булавин? В пятьдесят пятой? Ладно, служи дальше, и я тебя не забуду…

На самом деле меня очень заинтересовало сообщение Вадика-Шмыги, и потому, придя домой, я тут же подошел к книжной полке и отыскал справочник по старым российским орденам, из которого и узнал, что самым первым в России по приказу самого Петра Великого был учрежден орден Святого Андрея Первозванного. Всего же Петр при жизни учредил два ордена, а уже к 1917 году в России существовало восемь орденов, несколько десятков медалей и множество коллективных наград, жалуемых целым воинским подразделениям за особые боевые заслуги. Судя по тому описанию, которое дал мне Вадик, у Булавина находились по крайней мере два очень дорогостоящих ордена, и, скорее всего, одним из них был орден Святого равноапостольного князя Владимира первой степени и старейший польский орден Белого Орла, восстановленный Александром I в 1815 году, когда Королевство Польское было присоединено к Российской империи. Да только за эти две побрякушки их нынешнему держателю Булавину можно было отвинтить башку! Нельзя такие дорогие вещи хранить дома, ведь это музейные редкости, требующие особой системы охраны…

В общем, через пять минут я созвонился с Пашкой Прохоровым, которого в наших кругах гораздо лучше знают по кликухе Мозоль, и назначил ему встречу у «Гастронома», что на нашем кодовом языке означало: «Встретимся в пивном ресторане в Парке культуры и отдыха в 18.00».

Встреча состоялась, как я и планировал, несмотря на то, что на улице шел проливной дождь. Мозоль, дожидаясь меня, назаказывал пять кружек пива и сам же их все вылакал…

— Есть дело, — сказал я Пашке, когда выпил первую кружку. — Шкатулка со старинными орденами в жилой квартире дома на улице Обручева. В однокомнатной квартире проживают двое — фельдшер Булавин и его младший брат, школьник Алеша. Как обычно, понаблюдай за их распорядком дня, заранее подумай, где он может хранить ценности и…

— Не учи ученого, папашка, — прохрипел Мозоль, отдуваясь после шестой кружки. — Будет тебе шкатулка, не сомневайся…

Я внимательно посмотрел на Мозоля и про себя отметил, что от интеллигентного студента-историка, каким был Пашка еще несколько лет назад, когда мы познакомились, ровным счетом ничего не осталось. Передо мной сидел опустившийся забулдыга, готовый пойти на любое преступление, если оно сулило хороший куш. Так я подумал. И ошибся. Он оказался способен на большее…

* * *

…Пашка-Мозоль вместе с рябым подельником поджидал Булавина в его подъезде. Когда тот, возвращаясь после ночного дежурства, открыл дверь своей квартиры, Мозоль оглушил его электрошоковой дубинкой и, приказав рябому втащить бесчувственное тело в прихожую, стал неторопливо и методично обследовать квартиру. Шкатулку с орденами он обнаружил в шкафу под стопкой постельного белья, принесенной из прачечной. Полюбовавшись на сверкавшие бриллиантами кресты и восьмиугольные звезды, закрыл шкатулку и положил ее в полиэтиленовый мешочек.

— Сматываемся, — сказал он подельнику, сторожившему хозяина квартиры, все еще находившегося в отключке.

Буров

Когда Булавин пришел в себя и понял, что доверенные ему ценности исчезли, то первым делом позвонил в милицию. Милицейская группа прибыла через пятнадцать минут, но преступников, естественно, уже и след простыл. Милиционеры только предложили Булавину описать как можно подробнее похищенные ордена, что Валерий тут же и сделал.

Собственно, весь этот эпизод нападения на Булавина на пороге его квартиры и дальнейшие события разворачивались перед внутренним взором врача-экстрасенса уже после того, как замолчал голос Телегина. И это для Бурова было в новинку. Обычно информацию он мог получить только через контакт с какими-нибудь вещами или предметами, которыми пользовались те или иные интересующие его люди. Они, не ведая того, оставляли на этих вещах довольно устойчивый «видеоряд» своих дел, разговоров, а иногда даже и мыслей. В данном же случае эпизод ограбления квартиры почему-то был «показан» без каких-либо специальных усилий с его стороны. А это означало, что где-то рядом находится человек, знавший о происшедшем все подробности. Он только что «прокрутил» их в своей памяти.

И тут Буров вспомнил, что один из приглашенных в квартиру Телегина для обыска был очень похож на потерпевшего Булавина. Значит, «картинка» могла исходить от него.

Буров пристальнее вгляделся в черты лица Булавина и постарался наладить прямую связь с его сознанием, чтобы выяснить главный вопрос: как ордена попали к нему?

Вопрос не остался без ответа, и внутри его черепной коробки зазвучал голос Валерия Булавина…

Булавин

…Все началось с вызова к больному восьмидесяти пяти лет из микрорайона Митино. Я как раз немного расслабился под радио «Ностальжи», крутившее на своей частоте французскую песенку в исполнении дуэта Жана-Луи Мюра и Милен Фармер. И потому не сразу ответил на вызов диспетчера по рации, за что получил вполне справедливый нагоняй.

В общем, заказ я принял и сказал водителю медицинского «рафика» Олегу, чтобы он включал сирену и мигалку и гнал вперед.

Минут через двадцать мы были на месте, и я, прихватив медицинский чемоданчик с аптечкой доврачебной помощи, поднялся в лифте на пятнадцатый этаж башни-новостройки.

Дверь в квартире номер 237 оказалась распахнутой настежь, и я вошел в просторную прихожую без звонка.

— А вот и доктор приехал, — успокоительно проговорила пожилая дама с болезненным желтым лицом, выходя из комнаты. — Проходите сюда! Я соседка из 236‑й квартиры. Возвращаюсь я, значится, из магазина, а на лестнице сидит вот этот пожилой мужчина и устало спрашивает меня, не знаю ли я, где находится Лена Троицкая, хозяйка квартиры. А как же мне, значится, этого не знать, если Лена даже запасные ключи мне доверяет. Она, отвечаю, уехала с подружкой отдыхать в Сочи. Вернется дней через десять, не раньше.

«А она разве не получала телеграмму из Франции?» — спрашивает старичок опять, а самому, чувствую, плохо, он даже на ногах стоять не может.

«Я не знаю, — говорю. — Мне она не докладывала».

«Я прадед Лены, — представился наконец он. — Зовут меня Максим Семенович. Я очень долгое время жил вдали от родины и не имел известий от своих родных и близких из России. Но мои московские друзья помогли узнать адрес правнучки, и я написал ей письмо о том, что собираюсь приехать к ней в гости, а заодно напоследок взглянуть на город, где родился и откуда юнцом-юнкером уехал в 1917 году…»

«Все ясно! — сказала я. — Значит, Лена и не могла получить ваше послание. Она уже две недели как уехала на курорт».

«Что же мне теперь делать? Я тут еще прихворнул в дороге. Мне очень нужно повидать Лену — это вопрос жизни и смерти…»

«Ясное дело, не буду же я держать вас на пороге Лениной квартиры. Она и сама бы мне этого не простила. Я вам дам ключ, и живите здесь, пока она не вернется».

«Большое спасибо!»

— Все бы хорошо, — продолжила свой рассказ соседка, — да вот дедушке стало совсем невмоготу. Уже дважды «скорую» вызывали! Но ваши коллеги, молодой человек, только плечами пожимают. Говорят, что дедушка нетранспортабелен. Укол сделают и уезжают. Нет бы человека в больницу отвезти…

— Не волнуйтесь, бабуля, посмотрим, чем можно помочь Максиму Семеновичу. Сделаю все возможное! — заверил я пожилую даму, и потом сам же пожалел, что наобещал невозможного.

Троицкий — маленький, тщедушный старичок, исхудавший до невозможности, — был болен неоперабельным злокачественным новообразованием четвертой стадии. Мне ничего не оставалось, как только сделать ему инъекцию морфия, чтобы хоть как-то облегчить на некоторое время его муки.

И вот, когда Троицкому стало немного полегче, он попросил меня выслушать его.

«Видимо, я уже не смогу дождаться приезда правнучки, а я должен ей передать очень важное сообщение. Она должна унаследовать большие ценности, но не в деньгах, а, так сказать, в материальных благах — драгоценностях, если хотите… Короче говоря, я приехал сюда, чтобы взять из тайника на Пятницком кладбище хранившиеся там все эти десятилетия коллекционные российские ордена, принадлежавшие некогда моему отцу, Семену Матвеевичу, купцу первой гильдии. Он не пожелал уехать за рубеж и погиб в Самаре голодной смертью в двадцатом… Только совсем недавно мне передали прощальное письмо от него, в котором только мне понятными знаками было зашифровано сообщение о тайнике под одной из могильных плит родового захоронения семейства знаменитых русских актеров Щепкиных-Куперников на Пятницком кладбище в Москве. Мне некому было сообщить об этом, и я, несмотря на недомогание, отправился в Россию и лично убедился, что ордена лежат все еще на том месте, где спрятал их мой отец. Я побоялся изымать их и везти с собой, ведь я могу скончаться в любой момент. Надо, чтобы Лена сама взяла ордена. Они теперь принадлежат ей. Она должна сделать это побыстрее! Я узнал, что кладбище собираются перепланировать, и тайник может быть уничтожен. Поэтому ордена нужно забрать срочно. Возьмите их из тайника сами и передайте Лене. Она… знает… как… поступить с ними!..»

Последние слова дались Троицкому с большим трудом. Произнеся их, он потерял сознание и через час скончался. Мне осталось только выполнить свой скорбный долг, вызвав к постели умершего старшего врача смены для того, чтобы он официально констатировал смерть пациента, и сообщить об умершем в местное отделение милиции…

На Пятницкое кладбище, что находится неподалеку от метро «Рижская», я отправился ранним утром следующего дня. К шести часам я подходил к еще закрытым воротам церковной ограды. Но я знал, что на территорию кладбища можно проникнуть и через «черный ход», то есть воспользовавшись обыкновенной дыркой в заборе…

Конечно, найти нужное захоронение в любом некрополе — дело, заведомо обреченное на неудачу, если ты не знаком с кем-нибудь из местной администрации. К сожалению или к счастью, у меня таковых знакомых не имелось, но было другое неоспоримое преимущество: это кладбище я неплохо знал еще с детских лет, поскольку здесь были похоронены мои отец с матерью.

Семейная усыпальница Щепкиных-Куперников, где последнее захоронение было сделано в самом начале двадцатого столетия, находилось примерно через два участка от могил моих родных. Оказавшись возле усыпальницы прославленных русских актеров, я вдруг почувствовал какое-то недомогание, точно из меня внезапно выкачали всю энергию. Ноги стали ватными, руки плетьми бессильно повисли вдоль туловища, глаза сами собой закрылись, и я без чувств рухнул на песок с гравием, которым были усыпаны дорожки между обомшелыми надгробными стелами.

Пришел в себя буквально через минуту и тут же вскочил на ноги, стряхивая песок с брюк. Что со мной произошло? Необходимо проверить собственный организм, пройти всестороннее медицинское обследование. А может, то была просто обыкновенная усталость после суточного дежурства?

Так и не найдя ответа на эти вопросы, я присел в изнеможении на скамейку и стал размышлять, где же могут быть спрятаны ордена, о которых говорил перед смертью Троицкий. К сожалению, он не успел объяснить мне, как найти точное место тайника, а искать наобум возле десятка надгробий, находившихся в этой ограде, было делом долгим. Да и кто позволит мне этим заниматься? Я слышал, что на городских кладбищах из-за участившихся случаев святотатств теперь постоянно дежурили работники милиции…

Надо сказать, что когда я потерял сознание, то, падая, довольно сильно стукнулся лбом о бордюрный камень цветника и теперь невольно потер это место пальцами. В тот же миг будто что-то щелкнуло у меня в мозгах, и я совершенно точно увидел рядом с собой фигуру пожилого человека, лицо которого чем-то напоминало Максима Семеновича Троицкого. Но это был определенно не он. Да и одежда у этого человека была скроена не по современной моде. Шляпа-канотье, костюмная пара с поддевкой, желтые ботинки…

Человек прошел совсем рядом со мной, но у меня почему-то не возникло желания окликнуть его. Настороженно оглядевшись, он прошмыгнул к самой дальней стеле и, присев на корточки, что-то спрятал под фундаментом. На меня он попросту не обращал внимания, как будто меня там и не было.

Потом, вытирая руки, странный человек быстро вышел из ограды и… исчез, словно растворился в воздухе. Призрак, да и только.

«Какая-то чертовщина», — подумал я, но все же решил проверить подсказку призрака. Зайдя за самый старый надгробный памятник, я тоже присел на корточки и внимательно осмотрел фундамент стелы. На первый взгляд, здесь ничего не было, но стоило мне пощупать рукой кирпичи, как тут же один из них совершенно свободно отделился от общей цементной кладки. В образовавшуюся щель я просунул руку чуть ли не по самое плечо и нащупал там какой-то сверток. Я убрал сверток в сумку и поспешил прочь от этого места.

Дома я развернул старую дерюжку, в которой оказалась старая же деревянная шкатулка с металлическими уголками. Когда я выложил на стол содержимое шкатулки и стал внимательно изучать отлично сохранившиеся ордена, сзади ко мне потихоньку подкрался проснувшийся младший братец Алешка и восхищенно ахнул:

— Где ты это раздобыл?! Это же для игры в войнушку незаменимые вещи…

— Не выдумывай! — строго прикрикнул я на братца, лихорадочно придумывая что-нибудь правдоподобное для отвода глаз, но в голову ничего не приходило, и тогда я брякнул: — Это я на улице нашел. Иду, а оно валяется…

— Ври больше, — сказал Алешка. — Такие вещи под ногами давно не валяются. Чур, вот этот крестик будет мой!

— Бери, только отстань, — отмахнулся я от брата, а когда он, зажав в кулаке офицерский крест, попытался похитить из горки драгоценностей еще и звезду Святого Александра Невского, я не выдержал и прогнал его.

Оставшись один, я рассмотрел наградные реликвии более внимательно. В шкатулке оказалось пять восьмиугольных звезд с бриллиантами, столько же крестов к ним и штук семь разных офицерских крестиков. Я тут же решил сделать их опись. На всякий случай…

Буров

…Оперуполномоченные уголовного розыска продолжали методично простукивать стены, ощупывать пухлые перины и подушки, заглядывать в ящики шкафов и супермодных мебельных стенок. Наличные деньги в различных валютах, в том числе и в российских рублях, сваливали прямо на стол перед следователем, и он теперь, шурша купюрами, раскладывал их по принадлежности к той или иной стране. Однако по всему чувствовалось, что не деньгами интересовались оперы и следователь, да и сам Телегин особого беспокойства пока не выказывал.

Теперь-то Буров понимал, чего опасался Иван Николаевич больше всего. Он боялся, что у него отберут старинные ордена, запрятанные где-то здесь, в квартире. В этом врач теперь не сомневался. Однако лично Бурова в данный момент больше интересовали взаимоотношения, сложившиеся у Телегина с Пашкой-Мозолем, которому Иван Николаевич давал поручения весьма деликатного свойства — ограбить квартиру, например… Что же это за дружба между ними такая?

Буров вновь остановил свое внимание на Телегине и вызвал его фантомного двойника на откровенность…

Телегин

— …Дело с экспроприацией выгорело, — пошутил Мозоль при нашей очередной встрече в пивном ресторане. — Получите по счету!

Он передал мне поцарапанную шкатулку с местами облупившейся краской от некогда яркой росписи.

— Там все регалии на месте? — подозрительно спросил я, не рискуя открывать шкатулку в этом продымленном вертепе.

— Обижаешь, хозяин! — скорчил оскорбленную физиономию Мозоль. — У Пашки всегда все тип-топ, как в гробнице Тутанхамона…

— Проверю, — предупредил я. — Не здесь, а дома…

— Когда-то, Иван Николаевич, вы, извините, заглатывали любую наживку, какую я только вам поставлял, не принюхивались…

— Да, были времена, а теперь моменты… Только ведь и ты, друг ситный, был куда честнее. Студент, увлеченный археологией. Ты помнишь, как мы с тобой познакомились?

— Еще бы! Я тогда с Витькой-Шприцем дьяковскую культуру копал рядом с музеем «Коломенское»… Помнится, вы на наших находках хорошо руки погрели!..

— Это было самым началом нашего совместного бизнеса, — улыбнулся я приятным воспоминаниям. — Меня тогда поперли из армии, сказав, что я не имею перспектив по службе. Мол, тебе уже за сорок, а ты все в старших лейтенантах обретаешься. А чего ж они хотели? В военно-строительных частях, как говорится, нет места подвигу, и потому выдвинуться и выслужиться там ой как нелегко!

— Правильно, — кивнул Пашка. — А рядом с «Коломенским» ваши воины жилой дом возводили, тогда-то мы с вами и познакомились.

— Все верно! Я после получки здорово поддатый был, ну и пошел вечером со стройки через село Дьяковское. Оно тогда еще не снесено было по генпроекту застройки микрорайона у Каширского шоссе… Там-то я вас и заприметил — двух идиотов с лопатами и мешком. Вы копошились в огороде деревянного дома, предназначенного на снос.

— Ага! Вы к нам и прицепились. Говорите: «Дайте закурить!» А потом: «А что это вы тут копаете?» Мы отвечаем: «Червей для рыбалки, не видишь, что ли?»

— А сами все норовили дерюжкой укрыть находки, — усмехнулся я.

— Конечно: каждому показывать, себе что останется?

— Ладно, ладно, я же все-таки заглянул под ту дерюжку, а там какие-то черепушки, куски ржавого железа, а в самой середке настоящий меч с рукояткой, украшенной драгоценными камнями…

— Попадались в тех раскопках и дорогие вещицы, но редко, — признался Мозоль, опустошив третью по счету кружку пива. — Пожалуй, самыми дорогими оказались статуэтки из золота да еще женские украшения в виде подвесок и блях…

— За них мне потом удалось выручить немалые деньги, если помнишь… — скромно заметил я.

— Как не помнить! Весь наш антикварный бизнес с этого, по сути, и начался. Уже потом мы из любителей-гробокопателей перешли в ранг профессионалов международного класса. Но это потом. А поначалу вы профинансировали нашу первую экспедицию в Татарстан, где мы занимались раскопками так называемой ананьинской культуры. Особенно хороший навар принес нам Старший Ахмыловский могильник!.. — Пашка даже причмокнул языком.

— Кстати, ты слышал, что ваши раскопки подстегнули местных археологов? После вас на том месте было организованно раскопано тысяча сто погребений, относящихся к пятому веку до нашей эры, — просветил я Мозоля, но того трудно было чем-то удивить.

— А вы, Иван Николаевич, думаете, что я после того, как меня поперли из университета, больше ни одной книжки не прочитал? Знаю я про тот могильник. И если бы не придурок Витька-Шприц, которому не вовремя охота пришла ширнуться, и он из-за дерьмовой дозы опия золотой браслет местным барыгам продал, то хрен бы те археологи нам дорожку перебежали…

— А при чем здесь Витька? — недоуменно пожал я плечами.

— Ну как же, сучий потрох! Тех барыг загребли в ментовку, а они, само собой, настучали на Витьку и на наш промысел. Оттуда все и пошло. Сначала фельетон появился про Министерство культуры в центральной прессе, а потом и послали специальную экспедицию, организованную Институтом археологии в Москве и местными краеведами. И возле тех могильников такие милицейские посты повыставляли, что и не сунешься…

— Витька там и погиб… — горестно покачал я головой. — Хороший парень был, работяга!

— Хорошо еще, что он в руки легавых не угодил. Убежать пытался, его и пристрелили.

«Куда это Мозоль клонит?» — подумал я.

— …Не мешало бы вам, Иван Николаевич, увеличить расценки за наш труд, за те изделия, что я для вас добываю, а то ведь инфляция, сами знаете…

Только теперь до меня дошло, чего добивался Мозоль. Действительно, благодаря его находкам, привозимым из разных поездок сначала по нашей стране, а потом и из-за рубежа, мне удалось с помощью одной крупной американской фирмы создать сеть небольших мастерских по изготовлению сувенирной продукции. Основой для моих сувениров служили самые разные изделия древних мастеров, начиная от каменных скребков и наконечников для стрел и копий и кончая золотыми украшениями. По-видимому, Пашка-Мозоль собирался отойти от бесконечных командировок и осесть в тихом кабинетике фирмы, которой я руководил. Но Мозоль чересчур много знал обо мне, о моих прошлых делах, чтобы ввести его в фирму простым клерком. Придется сразу назначить на руководящую должность.

Словно в подтверждение моих мыслей, Мозоль заявил:

— Хочу поработать в центральном офисе. Как вы на это смотрите?

— Паша, — попытался я его образумить, — ты у нас лучший специалист по разъездной работе, так сказать, главный гробокопатель фирмы. Ну и не суйся ты к бюрократам, там и без тебя бездельников хоть пруд пруди… Увольнять же никого нельзя, только дай зацепку налоговой полиции! Она тебя по миру пустит. А так льготы и уважение от администрации округа, как-никак мы создаем в нашей фирме новые рабочие места, решаем вопрос с безработицей…

— Иван Николаевич, — усмехнулся Пашка, — вот только не надо мне лапшу на уши вешать! Понимаешь? Я чертовски устал, и если вы не сделаете мне хорошо, то я сделаю вам вдвойне плохо, как говорят у них в Одессе.

— Ты что же, мне угрожать вздумал? — усмехнулся я.

— Да нет, просто напоминаю, что я про вас знаю очень много. Про появление ваших капиталов, которые вы нахапали еще тогда, когда работали на военных стройках в качестве прораба. А уж про теперешние ваши счета в иностранных банках я вообще даже не намекаю. Заметьте это и оцените по достоинству. В общем, я еду в последнюю командировку, а потом вы меня официально назначаете своим заместителем по коммерции, что ли… И вводите в правление!

Я поставил недопитую кружку на стол, выплюнул шелуху от вареной креветки и как мог спокойнее ответил:

— Я подумаю над твоим предложением. Но сначала тебе все же придется съездить на недельку в Бразилию…

«Оттуда ты вряд ли вернешься живым…» Последнюю фразу я, конечно же, произнес про себя, зачем волновать человека раньше времени. И еще подумал о том, как плохо все же знает Мозоль мое положение в фирме. Дело в том, что я не являлся официальным руководителем, как он предполагал, я был теневым боссом, а это существенно меняло дело. Я не собирался навязывать подставному директору своих людей, каждый обязан знать свое место. К тому же зачем мне нарушать правила игры, которые я сам и придумал?

Вернувшись домой, я первым делом осмотрел ордена, полученные от Мозоля. Меня сразу же насторожил тот факт, что по крайней мере одного ордена в шкатулке не хватало. Я хорошо запомнил то, что говорил мне юный шалопай Вадик-Шмыга. В шкатулке должны были непременно находиться вместе с другими орден Святого равноапостольного князя Владимира первой степени и орден Белого Орла. Но если первый орден я отыскал сразу, то второго на месте не оказалось.

Стало быть, господин Мозоль все же решился на свою игру в нашем альянсе, подумалось мне. Что же, этим он сделает свою собственную кончину еще более мучительной…

Буров

Усатый опер неожиданно позвал понятых в спальню, где, торжественно помахав руками, точно фокусник, жаждущий аплодисментов, открыл заднюю панель телевизора «Панасоник», на котором стоял еще и видеомагнитофон той же системы.

— Обратите внимание на это, — сказал он, вытаскивая из телевизора бумажный сверток. — Как видите, тут находится явно чужеродная «деталь», которую японцы при всех своих талантах в электронике придумать никак не могли…

Развернув сверток, опер вынул звезду и крест.

— Это орден Святого равноапостольного князя Владимира, — с дрожью в голосе проговорил Валерий Буланов, тихо подошедший к нам вместе со следователем Стороженко.

— Я всегда говорил, что каждому «изобретателю» подобных тайников можно спокойно выдавать авторское свидетельство, — пошутил Стороженко, у которого от этой находки явно поднялось настроение. — Опишем этот орден в протоколе.

Через мгновение Стороженко опять сидел за столом и, отодвинув в сторону разложенные стопками банкноты, внимательно разглядывал знаки ордена. Потом он взял ручку, пододвинул к себе лист бумаги и начал что-то быстро записывать.

Когда среди «команды» Стороженко появился сухопарый старичок в очках и с седой бородкой клинышком, типичный представитель академической профессуры, Буров даже и не заметил. Однако чувствовал старичок себя в чужом доме довольно уверенно, видимо, не раз участвовал в подобных следственных мероприятиях. Подойдя к столу, он взял стул и без спроса уселся рядом со следователем.

— Что скажете, Илья Филиппович, относительно этих знаков? Я пригласил вас для консультации как доктора исторических наук, профессора… — проговорил Стороженко.

— Извините, что несколько запоздал. Знаете ли, читал лекцию в университете…

Только теперь Буров вспомнил фамилию этого человека, чьи выступления неоднократно видел по телевизору в программах телеканала «Культура». Это был профессор Полянский.

— Несомненно, эти знаки принадлежат российскому ордену, учрежденному императрицей Екатериной Великой в день двадцатой годовщины ее восшествия на престол, — сказал профессор Полянский, почтительно подержав в руках звезду и крест. — Ну, вы, наверное, знаете, что святой патрон этого ордена — великий князь Владимир Киевский, немало сделавший для расширения границ Древней Руси. Во времена его правления Русь приняла христианство, и потому он был канонизирован церковью как святой равноапостольный князь…

Буров не знал, чем это объяснить, но рассказ профессора все дальше и дальше уводил его от мыслей о виновниках похищения этих орденов, погружая в глубинные изыскания. Какие-то бледные образы теснились в его сознании, приоткрывая двери в давно минувшее. Видимо, знаки ордена, как и любая другая вещь, несли в себе, в своем информационном поле, интереснейший материал, знания, которые могли помочь ему более основательно и глубоко разобраться во всем этом деле. И он перестал противиться потоку информации, исходившей от орденских знаков.

Его сознание медленно погружалось в прошлое, фиксируя отдельные картинки давней московской жизни. Он видел Кремль за речной гладью, до которого можно было добраться только на лодке, видел лодочников, торговавших вразнос всякой всячиной на Кузнецком мосту, наблюдал за дракой пьяных извозчиков, не поделивших седока…

Наконец круговерть множества мелких картинок вытеснила одна большая красочная картина, изображавшая разношерстную публику в зале. Несомненно, Буров находился в зале Московского окружного суда, где с участием присяжных заседателей слушалось дело «Клуба червонных валетов». Но еще более удивительным было то, что он мог назвать с точностью до дня, когда происходило это событие. То было 1 марта 1877 года по старому стилю. Больше того! Он знал, что теперь его зовут Александром Мазуриным и находится он среди других сорока пяти подсудимых.

Странное дело, но Мазурин почему-то совсем не боялся плачевного исхода лично для себя — ведь он не пожалел денег, чтобы нанять отличного адвоката, и теперь с нетерпением ожидал его защитной речи. Однако знаменитому господину Плевако все еще не давали слова…

— Напоминаю, господа, всем присутствующим в зале, — говорил председательствующий суда, мужчина средних лет с одутловатым лицом и большими лобными залысинами, — что в августе 1871 года начато следствие о получении с дворянина Еремеева, после приведения его в состояние беспамятства, безденежных обязательств на крупную сумму. Обвинение пало на дворянина Давидовского и мещанина Шпейера. Во время расследования оного преступления обнаружились и многие другие, в которых участвовали не токмо указанные выше лица. Все они оказались между собой связанными и выступали как сообщники. Члены этой преступной группы, выдавая себя за очень состоятельных людей, за чиновников, занимавших высокопоставленные посты, мошенническими путями собирали у доверчивых большие суммы денег и обещали вернуть их с большими процентами. Кроме того, они объявляли безработным, что на якобы принадлежавших им заводах имеются свободные места, и под видом найма брали с них залоги. Кроме того, они продавали несуществующие земли, учитывали безденежные векселя, продавали чужое имущество и прочее, и прочее. Для внушения своим клиентам полного доверия они имели в своем распоряжении билеты на вклады в различных банках. Билеты эти они закладывали и продавали. Таким образом, преступная группа получила от этих мошеннических операций около трехсот тысяч рублей. Всеми этими лицами, коих на скамье подсудимых сорок пять, в течение восьми лет, то есть с 1867 по 1875 год, было совершено пятьдесят шесть преступных эпизодов в Москве, Петербурге, Туле, Тамбове и Нижнем Новгороде.

Эти каждодневные напоминания председательствующего навязли в зубах, и Мазурин пропустил их. Ожидая выступления поверенного Федора Плевако, он вспоминал свои похождения. Разъезжая по губернским и уездным городам, всеми правдами и неправдами добывал он старинные российские ордена для богатого клиента купца первой гильдии Матвея Автандиловича Троицкого, страстного любителя и почитателя старины.

Самым первым из добытых им орденов стал орден Святого Владимира первой степени. Он принадлежал генерал-фельдмаршалу графу Валентину Платоновичу Мусину-Пушкину, которого тот был удостоен в 1789 году за успешное отражение четырнадцатитысячной армией россиян нападения тридцатишеститысячной шведской армии, руководимой лично королем шведским Густавом Третьим.

Тот орден достался ему при следующих обстоятельствах…

Мазурин

С лакеем Алексашкой, прислуживавшим в загородном имении графа Владимира Владимировича Мусина-Пушкина, Мазурин познакомился в один из ненастных осенних вечеров на постоялом дворе, куда часто забегали любители выпить со всей округи. Пропустив пару стаканчиков за счет Мазурина, Алексашка разоткровенничался:

— Наша матушка-графиня, урожденная Елизавета Бекман, сожительствовала с графом Владимиром Владимировичем ажно с 1861 года. Но поскольку у нее детей от графа не случилось, то он и жениться на ней не желал. А тут вдруг она сказала ему по секрету, что готовится стать матерью. Граф, как честный человек, тотчас принял решение сочетаться с Елизаветой Иммануиловной законным браком по церковному обряду. Но уже в то время брат графа Алексей Владимирович заподозрил Бекман, как он сказал, в «инсинуациях»… Барское слово! Черт его знает, что оно означает… Только младший брат твердо заявил, что у нашей барыни-сударыни никакой беременности нет и в помине. Что, кстати, подтверждал и местный дохтур, вызванный графом для освидетельствования беременной. Тем не менее Владимир Владимирович как-то ночью разбудил всех домочадцев и прислугу и сообщил радостную весть, что его законная супруга удачно разрешилась от бремени и родила дочь. А третьего октября девочку окрестили, назвав Александрой, и занесли в метрические книги законной дочерью графа. По этому случаю граф и позволил нам отлучиться из дома и удариться в загул. А я вот решил выпить за здоровье новорожденной…

Мазурин сразу почувствовал в этой истории запах жареного и потому заказал еще штоф водки, угостил Алексашку и стал его расспрашивать о подробностях. Наконец тот признался, что барыня держала все время возле себя двадцатилетнюю крестьянку Аграфену Азаеву. Вот та действительно была на сносях…

Большего Мазурину знать и не требовалось. Вооружившись пером, бумагой и чернильницей, он вернулся в свой номер и принялся сочинять послание дворянину Мусину-Пушкину. В том письме имелись и такие слова: «…Если Вы не желаете, чтобы позорная история, связанная с появлением на свет незаконнорожденной дочери Александры, стала известна всем, то можете купить мое молчание. Цена сравнительно невелика — знаки ордена Владимира, принадлежавшие Вашему прадеду генерал-фельдмаршалу Мусину-Пушкину… Встретимся 4 октября вечером у Лебяжьего пруда. Ваш Доброжелатель».

И эта встреча состоялась. Больной граф с трудом дотащился до указанного места. При нем находились требуемые регалии. Поначалу он согласился расстаться с семейной реликвией, только бы не навредить любимой женщине и ее ребенку. Он до последнего момента не верил в то, что был обманут супругой. Завидя же Мазурина, граф переменил свои намерения. Тяжело опираясь на трость, он подошел к нему и тут же спросил:

— Почему это вы так уверены, что Сашенька не моя родная дочь?

— У меня есть серьезные основания так считать, — ответил Мазурин.

— Я не стану вас допрашивать, — печально произнес Владимир Владимирович, держась за грудь (похоже, у него сильно болело сердце). — Однако я решил ордена вам не отдавать! Хотя и собирался сделать подобную глупость в самом начале. Но меня не поймут родственники и осудят потомки. Этот орден никогда не покинет стен родовой усадьбы нашей семьи! Слышите вы меня, бесчестный человек?! — Граф, не выдержав взятого тона, уже кричал, потрясая набалдашником трости перед его физиономией.

Однако Мазурин был готов ко всему. Не торопясь, достал пистолет и, взведя курок, наставил его на графа.

Неизвестно, что больше подействовало на Владимира Владимировича — испуг ли от вида заряженного оружия, собственное ли нервическое состояние, но только сердце его не выдержало, и граф, помертвев лицом, медленно опустился на колени и завалился на бок.

Вынув из кармана графского сюртука орденские знаки, Мазурин переложил их в свой карман и быстро ретировался через лес к дорожному тракту, где его поджидала коляска.

«Купец Троицкий будет доволен подобным приобретением для своей коллекции и не постоит за ценой», — думал он, подгоняя кучера, сидевшего на облучке.

Несколько позднее Мазурин узнал, чем кончилось дело в графской семье. Смерть Владимира Владимировича была приписана естественным причинам, и специального дознания по этому поводу не проводилось. А вот с его дочерью Александрой дело вышло громкое, на всю Российскую империю. Через пять лет после рождения Александры граф Алексей Владимирович Мусин-Пушкин заявил судейским чинам, что выдаваемый женою брата за своего ребенок рожден вовсе не ею, а находившейся у нее в услужении крестьянкой Азаевой и что это сделано его невесткой в целях закрепления за собой имущества его покойного брата.

Со слов Азаевой выяснили следующее: графиня, заметив ее беременность, уговорила отдать ей будущего ребенка. Для родов молодую женщину отправили в Москву, но с дороги тайно возвратили и поместили в сенях барского дома, рядом со спальней графини, где молодая женщина находилась до тех пор, пока не оправилась от родов. Рожденный ею ребенок был тут же у нее отобран и передан графине.

После смерти графа Владимира Владимировича его вдова долго не печалилась и вскоре вышла замуж вторично за мещанина Азбукина. Она показала, что дочь Александра рождена именно ею, и что рассказ служанки Азаевой полностью вымышлен. Затем через полгода она изменила свои показания, поведав, что ребенок рожден не ею, а привезен ее первым мужем после того, как у нее в Москве за неделю до этого случая произошел выкидыш, и что муж сам уговорил ее выдать этого ребенка за своего.

И все же Бекман-Мусина-Пушкина-Азбукина неожиданно отказалась от последнего объяснения, заявив, что дала его по уговору поверенного графа Алексея Владимировича, пообещавшего ей за это сто тысяч рублей, и поддержала первоначальное объяснение.

Однако показания врача, лечившего графиню от заболевания, при котором никакая беременность не могла быть доношена, все поставили на свои места. Присяжные заседатели пришли к выводу, что бывшая графиня симулировала беременность, а значит, должна была быть обвинена в подлоге в актах о рождении ребенка по 1441 статье Уложения о наказаниях Российской империи.

Дело это слушалось в Московском окружном суде 24 января 1873 года. Гражданский иск со стороны графа А.В. Мусина-Пушкина поддерживал все тот же Плевако, который, как всегда, мастерски справился со своими обязанностями. В результате решением суда бывшая графиня была признана виновной в подлоге, и у нее отобрали ребенка, передав его Аграфене Азаевой, настоящей матери девочки…

Буров

Все-таки его профессия давала о себе знать. Получив информацию из прошлого, он сразу же попытался продиагностировать болезни членов графской семьи. И если диагноз заболевания, от которого почил граф, ему был ясен сразу — у графа была ишемическая болезнь сердца, и он умер от обширного инфаркта, — то болезнь графини, помешавшая ей иметь собственного ребенка, заставила врача-экстрасенса всерьез задуматься. Наконец он пришел к выводу, что она страдала гипертериозом, а точнее — токсической аденомой, из-за чего и не могла нормально выносить плод.

Усатый опер вновь призвал их в самую большую комнату обыскиваемой квартиры.

— Виталий Севастьянович и Алла Борисовна, прошу вас засвидетельствовать изъятие вот этих вещиц, — сказал он.

Буров увидел письменный стол, ящики из которого находились на полу. И все же именно там, в столе, сыскари обнаружили еще один тайник и извлекли из него несколько забавных фигурок, изображавших рыцаря-крестоносца на коне и пять его пеших слуг — драбантов. Статуэтки, похоже, были из чистого золота…

И опять сознание экстрасенса заполнилось образами каких-то людей в странных одеждах, картинами давно прошедших событий. Однако прошлое в его видениях было увязано с событиями совсем недавними. Вот одна-то из этих картин, изображавшая длинноволосого субъекта по кличке Мозоль, задержала его внимание…

Прохоров-Мозоль

…Поездка во Францию запомнилась мне особенно четко. Именно там я познакомился с двумя неординарными людьми, которые так или иначе сыграли большую роль в моей судьбе…

Первым был француз русского происхождения Максим Воздвиженский. Вторым — американец Джон Джонсон. Впрочем, не буду забегать вперед.

В Париж я поехал для того, чтобы наладить контакты с группой тамошних скупщиков антиквариата, которую возглавлял моложавый человек в темных очках. Его-то и звали Максимом, хотя сам он предпочитал, чтобы его называли просто Максом.

Он встретил меня в аэропорту «Шарль де Голль» и на своей машине марки «рено» повез через центр Парижа в район Латинского квартала.

— У меня свой отель, который так и называется — «Максим», — пояснил мне по дороге Воздвиженский. — Там нас уже поджидают мои компаньоны. Поговорим о делах, а потом я предоставлю вам возможность совершить прогулку по Парижу. Собор Парижской Богоматери, Лувр, Елисейские Поля, Триумфальная арка… Что пожелаете!

— Очень хорошо, — умильно произнес я, разглядывая, как в калейдоскопе, парижские улицы, мелькавшие за ветровыми стеклами автомобиля.

К отелю, длинному трехэтажному дому, увитому плющом, мы подъехали, когда на улице начинало темнеть.

— Прошу в мой дом, — несколько высокопарно проговорил Макс, помогая мне вылезти из машины. — В моем ресторанчике при отеле нас ожидают накрытый стол и приятная застольная беседа с близкими по духу людьми. Я надеюсь, что вы с нами сработаетесь! Между прочим, ваш шеф, мсье Телегин, остался доволен нашим гостеприимством и радушием…

Воздвиженский не соврал. В небольшом ресторанчике при отеле действительно был накрыт стол, и нас с нетерпением поджидало пятеро молодых людей, старшему из которых, по-моему, не было и тридцати, а младшему — восемнадцати. Кроме них, в уютном зале не было ни души.

— Знакомьтесь, — сказал Макс, представляя своих друзей.

— Пьер, Жорж, Мишель, Серж и самый младший Пти-Андрэ. Прошу любить и жаловать. Давайте нальем сразу же бокалы и выпьем за процветание нашего совместного дела.

Мы выпили. Закусили. Снова выпили. А потом пили, уже не закусывая. Откровенный разговор завязался где-то после третьей-четвертой рюмки «Наполеона». Причем никому из нас совершенно не мешал языковой барьер. Я говорил по-русски, они по-французски, но Макс оказался классным переводчиком, и потому разговор лился естественно и без излишнего напряга.

— Так вы собираетесь поработать на раскопках в Ираке? — спросил старший по возрасту, Пьер, лысоватый брюнет с протезом на месте правого глаза.

— Совершенно верно, — кивнул я.

— Нас очень интересуют результаты вашей работы, и мы даже готовы брать оттуда любой материал…

— Кроме мелочевки! — уточнил Пти-Андрэ, у которого на левой щеке обозначился рубец от ножевого удара.

— Да, мелочевку можете забрать для своих целей. Вы же изготавливаете сувениры, насколько я осведомлен? — поддержал его Пьер, раскуривая трубку. — В прошлый свой приезд мсье Телегин показал нам некоторые образцы будущих серий. Неплохо! Мы даже согласились заключить с ним контракт на продажу этих изделий через сеть наших антикварных лавок во Франции. Но это будет позже, так сказать, в перспективе. Сейчас же нас интересуют более дорогостоящие археологические находки. К примеру…

— Включите телевизор! — довольно грубо перебил старшего Пти-Андрэ.

— Да, да! — подхватил его слова Пьер. — Жорж, не сочтите за труд включить телевизор…

Толстый увалень Жорж сидел к телевизору спиной, и ему пришлось подняться из-за стола, опрокинув стул, и нетвердой походкой подвыпившего человека подойти к стойке бара, где находился телевизор с большим экраном. Он включил его и присел на вращающийся стул у стойки.

По телевизору передавали новости дня. Неожиданно на экране появились прекрасные золотые статуэтки, изображавшие рыцаря и его эскорт, — я насчитал их пятнадцать штук.

«Интерпол сообщает, — вещал диктор. — Международная банда музейных грабителей вчера ночью проникла через канализационный канал в хорошо охраняемый выставочный зал на улице Крепелинерштрассе, что в немецком городе Ростоке, и, вскрыв сейф, выкрала уникальные статуэтки из золота, некогда принадлежавшие небезызвестному ордену крестоносцев. Позже их приобрел французский миллиардер барон Давид де Ротшильд, который вот уже семнадцать лет является бессменным мэром города Понт-Эвек. За любую информацию о похищенных драгоценностях из коллекции барона он назначил сумму в…»

— Выключи, Жорж! — махнул рукой Пьер и снова повернулся в мою сторону. — Вот такие вещицы нам подошли бы… Кстати, можете полюбоваться на эти статуэтки. Не на слайде, что показывали телевизионщики, а прямо в натуральном виде, — небрежно проговорил он и щелкнул пальцами.

Кажется, это был Мишель или Серж, я точно не помню. Только кто-то из них извлек из-под стола небольшой кофр, напоминавший сумку для переноски фотоаппаратуры, открыл его и вытащил оттуда одну за другой все пятнадцать фигурок, поставив их на стол в форме боевого каре.

— Вот это да! — вскричал я.

Только теперь до меня дошло, с кем я имею дело. С такими ребятами нужно держать ухо востро.

— Эти статуэтки вам передадут в Москве, а вы отдадите их мсье Телегину. Они приглянулись ему на выставке в Ростоке… — проговорил Пьер. — К сожалению, Павел, вам придется обратно тащиться на поезде…

— Пьер, но ведь поезд Париж — Москва отменен! — опять вмешался Пти-Андрэ.

— Ничего, Павел доберется на поезде Брюссель — Москва, идущем через Париж ежедневно. В этом поезде у нас есть свои люди и свои тайники… А что касается платы за эти безделушки, то вы отработаете все до франка на раскопках в Ираке.

«Вот теперь все ясно, — подумалось мне. — Понятно, почему я оказался в Париже. Все же темнила этот Телегин! Нет бы сразу предупредить, все рассказать, а он норовит это сделать через третьих лиц, конспиратор хренов!»

Ночь прошла сравнительно спокойно. А утром Макс потащил меня показывать Париж, при этом болтая без умолку.

— Франция! О, Франция! О ее истории можно рассказывать часами. Сначала эти земли заселяли кельты, а саму страну называли Галлия. Позже сюда пожаловали завоеватели-римляне, и Франция стала провинцией в составе Римской империи. До сих пор об этой эпохе напоминает название Прованс. В третьей четверти пятого века нашей эры юный предводитель франков Хлодвиг отвоевал их последние владения. Ему же принадлежит пальма первенства в выборе религии для народа страны. Это, как вы уже знаете, христианство. Затем на политической арене появляется легендарная фигура Карла Великого…

Признаться, Макс мне изрядно поднадоел своими россказнями, и я полностью переключился на собственные мысли. А они, надо сказать, не отличались какой-то глубиной и значимостью. Просто-напросто, когда я собирался в Париж, у меня возникло одно-единственное желание посетить дорогой французский бордель. И чтобы в нем девочки были разноцветные… Не знаю почему, но картины моих любовных утех с двумя-тремя француженками сразу просто стояли у меня перед глазами. А этот придурок Макс талдычил о Карле Великом…

Но впереди меня ожидало еще более тяжкое испытание, когда Макс притащил меня в Лувр и начал водить по его многочисленным залам.

— Вот! Вот! — поминутно вскрикивал он. — Возможно, здесь, в этом самом узком помещении, Анна Австрийская благодарила будущего капитана мушкетеров, а затем и маршала Франции гасконца д'Артаньяна за вовремя доставленные бриллиантовые подвески! В этих залах, ходах и переходах вся история Франции, как подлинная, так и литературная! Здесь зрели заговоры, здесь решали, сжечь Жанну д'Арк или не стоит. А Генрих Четвертый, принявший католичество и сам же зарезанный католическим фанатиком!.. А Варфоломеевская ночь! Тогда только в Париже одномоментно было вырезано две тысячи человек! А Великая французская революция!..

— Слушай, Макс! А не пошел бы ты куда подальше! — не выдержал я. — Лучше скажи, где тут сортир в твоем хваленом Лувре. И еще… Я хочу посетить злачные места Парижа. Уловил просьбу?

Но этот тип опять меня не понял, затащив в так называемый «американский» бар. Девочек напрокат там не давали. Зато абсолютно обнаженных официанток было хоть отбавляй, и все разноцветные, у меня даже в глазах зарябило!..

— Максик, — как мог любезнее проговорил я, допив свой «бурбон» со льдом. — Ты замечательный парень!.. Но пойми, черт бы тебя подрал! Скажи честно… Ты мужик или педик? Все эти девочки только для онанизма. Я же хочу внутрь! Ты меня понимаешь?..

— А! — Только теперь дошло до моего гида, что мне было нужно. — Тогда поедем в «Галерею Сен-Дени»!

— Какая еще, к черту, галерея?! Мне бабу надо! Теплую бабу с сиськами…

— И я о том же, — усмехнулся Макс. — Поехали, не пожалеешь…

Через полчаса мы оказались в самом центре Парижа на узкой древней улочке.

— Выбирай! — сказал Макс, медленно ведя машину.

Я посмотрел по сторонам и увидел в хорошо освещенных витринах обнаженных див на любой вкус, призывно изгибавшихся и при этом столь сладко улыбавшихся, что у меня запершило в горле.

Не знаю почему, но я выбрал типичную славянку с большими грудями-шарами и здоровенными бедрами чуть ли не во всю витрину, наверное, она показалась мне как-то роднее и доступнее в этом разноплеменном вертепе разврата. Выскочив из машины, я чуть ли не бегом преодолел несколько метров, отделявших меня от вожделенного входа в блаженство, и, как ветер, ворвался в небольшую грязноватую комнату, залитую обжигающе ярким светом, как при киносъемках.

— Лямур, — только и пробормотал я первое, что пришло в голову.

— Ты что, наш, что ли? — удивленно спросила красотка из витрины.

— Ну! — ответил я.

— Тогда бери презерватив и выбирай позу. Журнал возле умывальника… И учти, красавчик, позы под названием «экзотические» у нас за дополнительную плату…

Мне было без разницы…

Расплатившись за доставленное удовольствие, я неторопливо, с чувством хорошо и плодотворно поработавшего человека, вышел из подъезда. Причем мое место поспешил занять какой-то до безобразия черный и губастый африканец…

Машина Макса все еще стояла на том месте, где я ее покинул.

— Тебе понравилось? — спросил он, когда я влез в салон и расположился там поудобнее.

— Не очень, — признался я. — Все эти развлечения мне напоминают заводской конвейер… Нет уж! Больше я сюда не ходок. Понимаешь, нет интима, психологической глубины, проникновения внутрь…

— Начитался, понимаешь, Достоевского! — буркнул Макс и, не говоря больше ни слова, завел машину.

Я потом долго смеялся над собой. Еще бы! Побывать в Париже, чтобы поиметь молодицу из рязанской деревни… Как это по-нашему, по-русски!

Смех смехом, а на следующий день Макс познакомил меня с сухощавым подвижным американцем, который назвался Джоном Джонсоном. Перед этим Воздвиженский долго и нудно просвещал меня в отношении предстоящего визита в Ирак, но я его почти не слушал, потому что лучше его знал, что должен буду там делать… В конце концов Макс заявил:

— А сейчас поедем в «Секс-центр»!

Я невольно, как говорят в таких случаях кинологи про своих четвероногих друзей, сделал стойку.

— В какой такой «Секс-центр»?

— Там всего за каких-то десять франков можно посмотреть сногсшибательную порнуху, — пояснил Макс.

— Иди ты! — поразился я.

— Поехали, сам увидишь.

«Нет, все-таки Париж — это рай для секс-туризма. Если не сдохну в Аравийской пустыне, обязательно создам туристическую фирму, специализирующуюся на этом самом секс-туризме», — подумал я.

Фильмы оказались средней руки. У Витьки-Шприца, когда он еще был жив, имелась порнуха покруче. Жаль, что все кассеты из его «берлоги» конфисковала милиция…

Американец подсел к нам в баре, куда мы вышли из душного видеозала, чтобы освежиться парой-другой коктейлей.

— Давно мечтал познакомиться с вами, — проговорил мужик с чуть раскосыми глазами, отчего было непонятно, то ли он пристально разглядывает меня, то ли зыркает по сторонам.

— Взаимно, — сказал я, даже не удивившись, что американец чисто говорит по-русски.

— Ваш бизнес нелегок, но он меня очень занимает. Пожалуй, мы сможем быть полезны друг другу.

— Каким образом? — спросил я.

Американец, не предлагая мне сигарету, закурил сам и, задумчиво пустив колечко дыма к потолку, произнес:

— Во-первых, я помогу вам в Ираке. Там у меня хорошие знакомые. После «Бури в пустыне»…

— Так вы были в составе войск США? — спросил я.

— В войсках я не был, но… поработать пришлось! Во-вторых, я помогу создать вам совместное предприятие с нами. Вы же за это… Нет, ничего! Для начала вы просто познакомите меня с господином Телегиным. Он меня очень интересует! Скажите, у него хорошие связи в научных кругах Москвы?

— Еще бы! — воскликнул я. — У Ивана Николаевича чертова прорва знакомых — от министров до гомосексуалистов. Знаю, например, что он поддерживает дружбу с одним секретным физиком. Телегин познакомился с ним, когда участвовал в строительстве инженерно-физического института, это рядом со старинным селом Дьяковское, которое потом снесли за ненадобностью. А я там, кстати, копал дьяковскую культуру. И там же с Телегиным познакомился…

Я что-то на этот раз разговорился. Возможно, тому причиной стала крепость «кровавой Мэри», но я болтал без умолку, а американец только слушал и не перебивал до тех пор, пока мои воспоминания не иссякли.

— Итак, вы представите меня в Москве вашему шефу, а я вам хорошо заплачу…

Я хотел спросить: за что? Но потом передумал. В конце концов, вольно ему платить, когда хочется!

— От денег я еще никогда не отказывался, — улыбнулся я Максу. Тот тоже усмехнулся и хлопнул меня по плечу.

Три дня в Париже промелькнули незаметно. Провожая меня на Северном вокзале, Воздвиженский предупредил:

— В Москве подойдешь к Центральному телеграфу на Тверской в пятницу на этой неделе ровно в 14.00. У входа тебя будет ждать наш человек, который передаст посылку для Телегина.

— Как я его узнаю?

— Он сам тебя узнает… Ну, все! До встречи под палящим солнцем Ирака!

— Будь здоров, не кашляй! — помахал я ему рукой из открытого окна вагона. Поезд Брюссель — Париж — Москва, отойдя от перрона, уже набирал скорость…

Буров

…Следователь Стороженко описывал найденные золотые фигурки. Профессор Полянский, восхищенно закатив глаза, что-то пояснял следователю о монахах-воинах, немецких рыцарях, называвших себя «крейц-херами». Но до Бурова не доходили произносимые им тирады, в данный момент он усиленно наблюдал за поведением Телегина, одновременно прислушиваясь к тому, о чем повествовал его голос, будто отделившийся от своего хозяина и живший теперь самостоятельной жизнью только в экстрасенсорном сознании врача.

Телегин

…Эти золотые штуковины мне переслали контрабандой из Парижа. Вообще-то, все пятнадцать статуэток я должен был вручить большому человеку из правительства Москвы, который в свое время помог мне наладить антикварный бизнес в России, взяв на себя хлопоты по созданию сети малых предприятий для работы с надомниками. Они-то, эти самые надомники, и приносили нашей головной фирме основной доход — ведь за сувенирную продукцию, которую они производили, мы потом получали хорошую валютную выручку.

С Алексеем Федоровичем мы встречались раз в месяц в тех местах, где он сам назначал. Обычно наши встречи происходили по пятнадцатым числам каждого месяца. И если два месяца подряд я передавал ему толстые конверты с долларовой наличкой, то на каждый третий месяц должен был доставлять дорогостоящие экзотические сувениры.

Вот и ранним утром пятнадцатого марта наши пути с Хозяином вновь пересеклись в районе Поварской улицы. Его черный «БМВ» стоял у здания Театра киноактера, и я, свернув с Кудринской площади, носившей долгое время название площадь Восстания, сразу увидел его через ветровое стекло.

Припарковав свою «девятку» рядом с машиной Алексея Федоровича, я невольно подумал: вот кого Пашка-Мозоль мог бы звать-величать Хозяином! По сути дела, именно Алексей Федорович заправлял всем в наших делах. И даже мне отводились, что называется, только вторые роли.

— Приветствую вас, — поклонился я Хозяину. — Привез специально для вас уникальные игрушки…

— Садитесь, Иван Николаевич, в мою колымагу.

Когда я оказался в салоне машины, он продолжил:

— Последний раз, помнится, вы вручили мне какую-то ерундовину на цепочках…

— Это уникальные изделия из кости исчезнувших пород рыб. Они были изготовлены еще до нашей эры… Им же цены нет!

— Об этом вы расскажете своей бабушке! Или тем придуркам иностранцам, которые готовы платить вам за любую хреновину валютой… Мы с вами уговорились, подарки должны быть очень и очень дорогими, только тогда я гарантирую вашему бизнесу полную безопасность как со стороны правоохраннительных органов, так и со стороны криминального элемента. Прошу считать это серьезным предупреждением! Ладно-ладно, не обижайтесь! Скажу вам по секрету, я познакомился с одной очень приятной молодой особой. Сами понимаете, я не могу подарить ей ваши костяные крючки и наконечники для острог, хотя бы даже и на цепочках! Надо что-нибудь эдакое… Понимаете меня? Эта девушка со вкусом и из очень высокопоставленной семьи!..

— Вот посмотрите, что я привез на этот раз, — сказал я с некоторой дрожью в голосе, подумав, если уж это ему не понравится, тогда точно лавочку надо закрывать…

Поначалу я хотел отдать Алексею Федоровичу сразу все пятнадцать статуэток, но в последний момент передумал и отдал только девять.

Хозяин долго их разглядывал, чуть ли не пробуя на зуб, а потом не выдержал и, поцокав языком, восхищенно проговорил:

— Это да! То, что надо! Видите, можете работать, если захотите…

Он живо убрал статуэтки в «бардачок» и, повернувшись в мою сторону, добавил:

— Вот теперь и я хочу сделать свой взнос в наш маленький бизнес… Запомните! Михалев Никита Серафимович. Это специалист, я бы даже сказал — знаток старой Москвы. Он руководит бригадой «альтернативных археологов», которые практически живут в московских подземельях… Вот вам номер его телефона. У него ваш тоже есть. Работайте!.. Дальше. На меня вышел руководитель из Липецкой губернии. Его зовут… Впрочем, это неважно! Он рассказал о деятельности группы ребят из так называемого «Военно-исторического клуба». Пошлите эксперта в Елец. Пусть он там отыщет Игоря Костомарова. Он этим клубом руководит. Я думаю, ребят надо использовать, направить их молодую неуемную энергию в нужное нам русло… ну, вы меня понимаете!

— Безусловно, Алексей Федорович! — ответил я.

— Да, чуть не забыл, — стукнул себя по лбу Хозяин. — Старайтесь сообщать мне о том, куда вам нужно послать людей в командировки за месяц. Это касается зарубежных поездок. Сейчас стало сложнее с визами.

— Я вам говорил, что необходима командировка в Ирак…

— Помню, помню, — нахмурился Хозяин. — Не очень-то там сейчас жалуют европейцев и американцев. Не то, что было раньше! Какие там раскопки вели наши археологи, приятно вспомнить! Ладно, оформим через Институт археологии… Это не проблема! Куда еще?

— В перспективе — Бразилия! Но это ближе к осени…

— Будет вам и Бразилия. Надо расширять дело! Обрастать связями со специалистами в разных странах… Да! Не забудьте предупредить вашего эксперта, который поедет в Бразилию, что для получения визы ему будет необходимо сделать прививку от желтой лихорадки. Иначе не пустят.

— Это я учту. Скажите, Алексей Федорович, как вы смотрите на то, что мы попытаемся сделать нашу фирму совместным предприятием? — спросил я. — Ну, скажем, российско-французским или российско-американским… Как вы считаете? Стоит овчинка выделки?

— Это, вообще-то, неплохая мысль. Лучше, конечно, чтобы предприятие было российско-американское. Тогда многие проблемы решатся сами собой… Хорошо! Подготовьте ваши соображения на этот счет к нашей следующей встрече. Я думаю, что дело выгорит…

Что же, на этот раз я неплохо прокрутился, нахваливал я сам себя, сидя дома и с чувством глубокого удовлетворения разглядывая шесть золотых статуэток, оставшихся у меня. Не все же отдавать Хозяину! Он сглотнет и не подавится, а мне даже малая часть — большое подспорье.

Первым делом после встречи с Алексеем Федоровичем я решил срочно наладить контакты с очередной бригадой московских «гробокопателей». Под моей дланью их и так было немало. Все знали, что найденные под землей сокровища надо тут же, не мешкая, тащить «дяде Ване», то бишь мне. Дядя Ваня за них хорошую цену отвалит, даже авансирует новые раскопки. Дядя Ваня вообще человек добрый и отзывчивый. Ну а если какая-нибудь сволочь поведет с дядей Ваней двойную игру или не захочет играть вообще в мои игры, с теми разберутся крутые молодцы, состоящие в личной охране Хозяина. От них пощады не будет.

Посмотрим, что это за Михалев такой. Пощупаем его на предмет сотрудничества.

…Однако что-то у меня с Михалевым не заладилось поначалу. То ли я дурак, то ли он чересчур умный — одно из двух!.. Во всяком случае, первая встреча с Михалевым чуть-чуть не стала последней…

Мы договаривались о встрече возле музея «Коломенское», напротив действующей церкви. Туда я и пришел ровно в 11.00 в субботу. Михалев заявился чуть позже, держа на поводке здоровенного королевского дога мраморного окраса. Насколько я знал, щенок этой породы стоит на Птичьем рынке бешеные деньги. Говорят, с такими псами индийские махараджи охотились на львов и леопардов…

С первой же тирады Никиты Серафимовича, произнесенной в районе «Домика Петра Великого», я почувствовал, что чего-то не понимаю…

— Хочу сразу заметить, чтобы между нами не возникло недомолвок, что я с ума схожу от теории исторического круговорота итальянца Джанбаттисты Вино, жившего в прошлом столетии, — начал говорить белобрысый человек лет тридцати пяти с бородкой-шкиперкой и стрижкой под «ежик». — Каждый народ, по его вящему убеждению, проходит в развитии три этапа, или, точнее, эпохи — божественную, героическую и человеческую. Это как периоды человеческой жизнедеятельности, юность и зрелость. Так вот, уважаемый Иван Николаевич, все государства появляются только в героическую эпоху и представляют господство аристократов духа. В человеческую же эпоху на смену ему приходит демократическое государство, в котором должны торжествовать свобода и так называемая «естественная справедливость».

— И что же дальше? — удивленный таким началом нашей беседы, пожал я плечами.

— Это все! Это вершина развития человечества, его зрелость, после чего обязательно следует упадок. Общество возвращается к своему первоначальному состоянию… Фу, Султан! Сидеть! Он неравнодушен к молоденьким девушкам в мини-юбках… Да! Так вот. Все повторяется вновь — опять наступает божественная эпоха, и так без конца, по заведенному кругу. По-моему, итальянец Вино гениален в своих выводах!

— Мне кажется, что до зрелости общества нам еще далеко…

— Кто знает, кто знает…

Мне бы сразу же перевести разговор на более знакомые темы, а меня черт дернул лезть в дебри философии, в которой я не особенно-то и разбирался.

— И все же ваш итальяшка, на мой взгляд, авантюрист и волюнтарист…

— Не надо так облыжно! Вы напоминаете мне персонажа Юрия Никулина по кличке Балбес из кинокомедии «Кавказская пленница». Он тоже употреблял слово «волюнтаризм», не зная толком его значения… Волюнтаризмом называют целое направление в идеалистической философии, для которого воля — это первооснова, первопричина всего сущего. Причем существуют два вида волюнтаризма: первый — как форма объективного идеализма, — тут сразу вспоминаются труды Шопенгауэра и Гартмана, второй — как форма субъективного идеализма, — тут хорошо потрудились Штирнир и Ницше. Шопенгауэр проповедовал буддистскую доктрину отречения от индивидуальной воли к жизни и растворения индивидуального в космической мировой воле. А вот у Ницше первопричиной, движущей силой выступает свободная индивидуальная воля — «я». В результате, если в том или ином царстве-государстве преобладает политический волюнтаризм, то мы имеем на выходе самые сногсшибательные формы анархистского авантюризма или фашистской диктатуры. Ни то ни другое к добру не приведет. Так что остается только изучать «немецкую идеологию» Маркса и Энгельса, где волюнтаризму дается решительный и бескомпромиссный бой… О! Опять! Фу, Султан! Кому сказано! Лежать!

Не знаю, сколько бы еще Михалев продолжал свое философское просвещение, если бы его громадный пес, видимо, как и я, озверевший от заумных речей, не вырвал поводок из руки хозяина и не помчался к стайке молоденьких девчушек у «Братского острога». Представляете себе сцену из «Собаки Баскервилей»? Здоровенный пес молча несется на девчонок!.. Визгу было столько, что проходивший мимо милиционер выхватил табельное оружие и, толком не разобравшись, что к чему, сделал предупредительный выстрел вверх. Однако королевский дог умел держать себя в дамском обществе и заигрывал с девушками в пределах допустимых правил приличия. В конце концов девчонки перестали его бояться и даже позволили себе некоторую вольность, погладив пса.

Короче говоря, Михалев полностью переключился на женский пол, которым он, похоже, увлекался не меньше своего Султана, и мне так и не удалось обсудить с ним деловые вопросы.

Михалев позвонил мне вечером того же дня и, спросив: «Куда это вы запропали в Коломенском? — не дожидаясь ответа, предложил: Хотите посмотреть на Москву подземную?.. Тогда завтра в четыре утра подгребайте на Остоженку в район Зачатьевских переулков. Ориентируетесь? Мы вас будем ждать. Да, форма одежды рабочая…»

…Этот полуразрушенный двухэтажный дом, подготовленный к капитальному ремонту и реконструкции, находился неподалеку от Зачатьевского монастыря. И вообще весь этот район старой Москвы напоминал город после вторжения Мамая. Дома стояли нежилыми, брошенными, в некогда уютных теплых квартирах гулял теперь ветер да ютились бомжи.

Бригада Михалева состояла из пяти человек. Все это были люди серьезные, хорошо знавшие дело, которым занимались. Их имена Михалев не назвал, сказав, что привык обращаться к друзьям по кличкам.

— Вот этот — кандидат исторических наук, которого мы зовем Оглобля. Тот, что натягивает на себя резиновый костюм и запасается противогазом, — кандидат физико-математических наук, которого мы называем Молекула. А вот те двое — братья-близнецы, они же являются кандидатами филологических наук и, как ни странно, женаты на сестрах-близняшках, потому мы и зовем их Близнецами в квадрате. Видите, они выбирают кирки и лопаты?

Представление своих коллег по «гробокопательству» Михалев проводил, как я уже заметил выше, в подвале полуразрушенного дома. Одновременно он облачался в «доспехи» исследователя подземелий.

— Как видите, Иван Николаевич, все мы тут люди грамотные и прекрасно понимаем, что наш бизнес — дело малоуважаемое, — проговорил Никита Серафимович, который, как я узнал позже, был кандидатом философии. — И все же мы каждое воскресенье, а иногда будни и праздники встречаем за работой в подземельях и выуживаем из этих клоак весьма ценные находки. Да вы надевайте вот этот прорезиненный плащ, сапоги и каску с фонарем… Без нее нельзя! Техника безопасности. А что делать? На наши официальные заработки семью не прокормишь. А тут, пожалуйста, три-четыре дня в месяц поползаешь по ходам-переходам, покопаешь земельку — и наберешь кое-что на продажу…

— Кстати, я хотел бы посмотреть на «товар», — сказал я, влезая в старательские доспехи.

— Посмотрите, — пообещал Михалев. — Внизу у нас тайничок имеется. Кое-какие ценности там припрятаны. Так что, вы готовы? Тогда пошли!

По подвалу мы дошли до самого дальнего помещения, забитого всевозможным хламом. Никита Серафимович отодвинул пустые пластмассовые ящики из-под пива и, вооружившись гвоздодером, поддел крышку люка, почти не видимую глазом. По деревянной лестнице один за другим мы спустились в подземный ход, где пахло сыростью, а стены, выложенные кирпичом из обожженной глины, стали хорошим грунтом для прижившихся здесь бесчисленных колоний плесневого грибка.

— Сегодня, друзья, покопаетесь без меня в районе Коробейникова и Молочного переулков, — распорядился Михалев. — А мы с Иваном Николаевичем подскочим на базу…

Четверка «гробокопателей» двинулась вперед, и вскоре лучи от их фонарей исчезли за поворотом.

— А нам в другую сторону, — проговорил Михалев и споро зашагал-зашлепал по воде. — Осторожно, тут бездонный колодец… Чтобы научиться ходить по подземельям, нужны определенные навыки и тренировка.

Примерно минут через двадцать, если я, конечно, не ошибаюсь, поскольку время под землей течет совсем не так, как на земле, мы оказались у входа в большую трубу, по которой ливневые стоки, собиравшиеся со всех улиц этого участка города, стекали в Москву-реку.

— Мы сейчас в районе Пречистенской набережной. А у входа в сливную трубу имеется небольшое помещение…

И действительно, после слов Никиты Серафимовича я сразу обратил внимание на закрытую стальную дверь. Михалев, проговорив что-то вроде «Сим-сим, откройся!», как-то по-особенному надавил ладонью на кирпич у порожка, и тут же, звякнув запором, дверь отворилась.

— Прошу! Только не ударьтесь о притолоку…

К сожалению, предупреждение Михалева несколько запоздало, я успел со всего размаху садануться головой. Спасибо каске — если бы не она, то трепанация черепа мне была бы обеспечена.

Немного придя в себя, я с любопытством огляделся. Помещение представляло собой длинный прямоугольник с довольно высоким потолком. Здесь находилась старинная мебель — два кожаных дивана, стол, кресла и шкаф, на полках которого хранился довольно приличный чайный сервиз.

— Как мы тут обжились? — спросил Михалев. — Вам нравится?

— Как на даче! — невольно вырвалось у меня. — Здесь и вентиляция хорошая. А главное, черный ход имеется. Можно успеть уйти в случае опасности… Лихо! И где же ваши «запасники»? — спросил я, сгорая от нетерпения.

— А вы на них восседаете!

Я невольно подскочил на диване, на который только что присел. Никита Серафимович легко отодвинул диван, и я увидел очередную крышку люка. Я тут же наклонился и хотел открыть его, но Михалев предупредил мое желание.

— Погодите! Я еще блокировку не снял… Тут, знаете ли, килограмм динамита заложен на всякий случай. Если кто-то полезет из чужих, то наши запасники разлетятся в пыль и никому не достанутся. Это по моей просьбе один знакомый изобретатель сконструировал, младший научный сотрудник одного оборонного НИИ. Светлая голова!

Только после набора определенной комбинации цифр на специальном радиоустройстве люк сам собой откинулся в сторону, и я заглянул вниз. Там оказалось еще одно помещение — копия верхней комнаты, только в миниатюре.

— Спускайтесь первым, — сказал я Михалеву, подумав о том, что слишком много секретов он мне раскрыл и, возможно, теперь жалеет об этом. Возьмет да и замурует меня внизу. Сдохнешь, а никого не дозовешься…

Михалев, будто почувствовав мои сомнения, усмехнулся и проговорил:

— Да вы не бойтесь! Пока еще вы нам нужны больше, чем мы вам.

Эти слова меня несколько приободрили и успокоили. Конечно, этот «гробокопатель» был прав. И я, не опасаясь подвоха, полез вниз, цепляясь за скобы. За мной тут же спустился Михалев.

— Тут мы наши богатства и держим. Смотрите! — С этими словами Никита Серафимович зажег электрическую лампочку, осветившую узкое длинное пространство из конца в конец.

Первым делом я увидел глиняный кувшин, доверху наполненный старинными монетами. Рядом находилась деревянная шкатулка с полуистлевшими углами, в которой лежали шахматные фигурки, изображавшие мифических диковинных зверей. Потом я обратил внимание на десятки удивительно красочных изразцов, на которых также изображались какие-то зверушки, а кроме них, богатые орнаменты с экзотическими растениями. Все это сохранилось в довольно хорошем состоянии и практически не нуждалось в реставрации. Другое дело — находки, лежавшие навалом в отдельном пластмассовом ящике. Там было полно каких-то черепков от керамики, деталей от женских украшений; здесь же грудились круглые каменные пули, небольшие металлические ядрышки, перекрестье рукоятки сабли с тонкой серебряной гравировкой и другие находки.

— Обратите внимание на это! — проговорил Михалев, отвлекая меня от разглядывания «золотых россыпей». — Здесь, в металлическом сейфе, мы храним самые ценные находки…

— Да! — невольно вырвалось у меня. — От этого может закружиться голова…

Из сейфа появился сначала боярский топор с золотой инкрустацией, а затем панагия с резным костяным крестом.

— Беру все оптом! — стараясь скрыть охватившие меня чувства, проговорил я. — О ценах договоримся. Во всяком случае, я своих поставщиков не обижаю.

Чуть позже, когда первые волнения от увиденного прошли, я принял приглашение попить чайку. При этом внимательно слушал рассказ Михалева, где и при каких обстоятельствах были сделаны уникальные находки, которые пополнят теперь мои «закрома».

— Несколько кладов монет мы отыскали на Большой Никитской и Пятницкой улицах. Один из них лежал со времен правления Иоанна Грозного. На том месте как раз в прошлом располагалась Новгородская слобода. Монеты эти были отчеканены в Новгороде Великом. А на Пятницкой обнаружен клад Смутного времени. В нем много уникальных золотых монет польской чеканки. Есть там и российские деньги времен Василия Шуйского. Шахматы найдены на Большой Ордынке, на территории бывшего авторемонтного завода. Там же было обнаружено много фрагментов драгоценных украшений. Побывали мы и на Гончарной набережной, где находилась Гончарная слобода. Там нашли множество изразцов. Можно было взять куда больше, да сбыта нет.

— Будет вам сбыт! — пообещал я, отхлебывая из фарфоровой чашки глоток густого горячего чая. — А где сделаны основные находки?

— Топор найден под Трубной площадью у стен так называемого Белого города, а панагия с крестом обнаружена в колодце бывшей усадьбы Пашковых.

— Неаккуратные оказались хозяева эти Пашковы, — пошутил я. — Взяли и уронили в колодец драгоценную вещь…

— Что бы мы делали без подобных потерь! — почему-то невесело покачал головой Михалев и добавил уже о другом: — Трудно стало работать в Москве. Если раньше никому дела не было до наших изысканий, то теперь приходится конспирироваться. Муниципалы создали специальную службу под названием Центр археологических исследований при Управлении охраны памятников Москвы. Просто житья от них не стало!

— Ничего, — успокоил я Михалева. — И на них управу найдем. Есть еще большие люди в нашем государстве, заинтересованные в том, чтобы русская старина и за рубежами была в фаворе… Сейчас там большой спрос на ваши находки. У меня есть связи, не беспокойтесь!..

Буров

— …Черт возьми! Неужто отыскали еще орден?.. — Последняя фраза явно принадлежала Телегину, но относилась она не к недавнему прошлому, а к настоящему.

— Понятые! Прошу вас пройти в маленькую комнату, — пригласил нас усатый оперуполномоченный.

«Ну-ка, — подумал Буров, — что там за очередная находка?» Он начинал входить во вкус и самого обыска, и той интереснейшей информации, которая открывалась ему после каждой находки.

Все-таки опер неплохо знал свое дело. Очередную находку он сделал в диване, разобрав его до основания. Орденские знаки, завернутые в чистую белую тряпицу, лежали в одной из пары новеньких кроссовок, приобретенных хозяином квартиры впрок.

Следователь Стороженко тут же принялся описывать орден в протоколе, но прежде профессор Полянский подсказал ему:

— Это орден Александра Невского.

— Так и запишем! Знаки ордена — звезда и крест. А что добавит уважаемый профессор? — повернул голову следователь к Полянскому.

— В конце августа 1724 года из Владимира в Санкт-Петербург доставили гробницу с прахом великого русского полководца Александра Невского. Ее захоронили в церкви во имя Александра Невского, которая положила начало знаменитой Александро-Невской лавре в России. Тогда же у Петра Великого, присутствовавшего на церемонии, возникла идея учреждения специального военного ордена. Награждала этим орденом уже Екатерина Первая. В 1797 году Павел Первый постановил жаловать знаки этого ордена с «бриллиантовой добавкой», что явилось как бы высшей степенью этого ордена. Такими знаками были пожалованы, например, адмирал Ушаков за взятие крепости Корфу, генерал-лейтенант Кологривов за отличие в сражении при Аустерлице, генералы от инфантерии Милорадович и Дохтуров за отличия в Бородинском сражении…

Как и в первый раз, голоса людей, производивших обыск в квартире Телегина, ушли в сознании врача на второй план, а вскоре и совсем исчезли. Их место занял сначала далекий, а затем зазвучавший совсем рядом голос Александра Мазурина — человека, которого должны были осудить в далеком марте 1877 года…

Мазурин

…Хорошо говорил адвокат Плевако, прямо заслушаешься!

— …В числе оправдавшихся, бесспорно, первое место принадлежит Мазурину. Он — более чем невиновен: он — лакомая жертва в руках тех, кто, подобно древней распущенной римской черни, за хлеб и наслаждение поступаются всеми правами и обязанностями, поступаются тем легче, что приносят в жертву не свои, а чужие права, не свои, а чужие карманы…

…Если бы только господин Плевако знал о том, какую роль играл Мазурин в деле о похищении орденов для коллекции купца Троицкого, то вряд ли бы он уверовал столь безоглядно в его невиновность. На чем же ему и состояние сколотить, как не на преступном промысле? Однако Бог ему судья! Пускай сам отрабатывает свои тридцать сребреников…

Об орденах графского семейства Каменских Мазурин проведал довольно давно, но вот все руки не доходили заняться ими всерьез.

По его сведениям, первые ордена в семейную копилку внес сам генерал-фельдмаршал Михаил Федотович Каменский. Он обучался в Сухопутном кадетском корпусе с 1751 года по 1756‑й. Тогда же был выпущен поручиком сначала в инфантерию, а затем перевелся в артиллерию. Через два года он был пожалован чином капитана. Затем служил во французской армии волонтером. Через год вновь вернулся в русскую армию и участвовал в походе против Пруссии, и тогда же за боевые заслуги был досрочно пожалован чином полковника, а затем и генерал-квартирмейстер-лейтенанта. На двадцать девятом году жизни стал бригадиром и крупным землевладельцем (в его родовом имении находилось до трех тысяч душ крестьян).

Свои ордена будущий генерал-фельдмаршал получал в следующей последовательности:

— орден Святой Анны — за военную кампанию против Порты Оттоманской в 1769 году. Тогда Каменский, будучи генерал-майором, участвовал во взятии Хотина;

— орден Святого Георгия третьего класса он получил за штурм Бендер в 1770 году;

— ордена Святого Георгия второго класса и Святого Александра Невского получил в 1774 году за блистательную победу при местечке Козлуджи, наголову разбив сорокатысячную турецкую армию, взяв с боя сорок пушек и восемьдесят знамен.

С 1783 года Каменский являлся генерал-губернатором Рязанской и Тамбовской губерний. Затем Михаил Федотович был пожалован орденом Святого Владимира первой степени за военную кампанию 1789 года.

По восшествии на престол императора Павла Первого Каменский был пожалован должностью командира Финляндской дивизии, а также стал шефом Рязанского мушкетерского полка. В 1797 году был награжден высшим орденом Святого апостола Андрея Первозванного, фельдмаршальским жезлом и графским достоинством.

Уволился из армии Каменский с правом ношения воинского мундира в 1806 году и поселился в деревне Остреленки. Там он и погиб при довольно странных обстоятельствах. Это случилось 12 августа 1809 года во время конной прогулки по лесу. Неустановленный злоумышленник подстерег его на переезде через мосток, перекинутый через малую речушку. Выскочив из-за деревьев, он ударил графа топором по голове, раскроив ее до самых плеч…

Но это еще не все! У графа подросли два сына, которые позже стали генералами от инфантерии и тоже внесли свой вклад в «семейную копилку».

Граф Сергей Михайлович Каменский стал кавалером орденов Св. Александра Невского, Св. Георгия второго класса и Св. Анны. Он скончался в 1835 году. Меньшой, граф Николай Михайлович, награжден орденами Св. апостола Андрея Первозванного, Св. Александра Невского, Св. Георгия второго класса, Св. Владимира первой степени и Св. Анны. Он скончался после тяжелой болезни в 1811 году, на тридцать пятом году жизни.

Останки фельдмаршала и его младшего сына преданы земле у церкви принадлежавшего ему села Сабурово, что в Орловском уезде оной губернии.

Старший же сын успел обзавестись семьей и прижить сына. Именно этот самый Алексей Сергеевич, внук фельдмаршала, и интересовал Мазурина больше всего. Насколько он знал, слыл тот Каменский вертопрахом, записным дуэлянтом и картежником, пустившим дедовское наследство по ветру. И все же надеялся, что граф Алексей Сергеевич еще не совсем проигрался в пух и прах, кое-что приберег и для него.

Встреча с внуком фельдмаршала у Мазурина произошла ранней весной 1862 года, когда он поставил на кон в карточной игре свою последнюю деревушку. Это было Сабурово, где находились могилы его предков…

…Их было четверо за карточным столом, покрытым зеленым сукном. За окнами деревенского дома выкатилась полная луна, как рождественский блин со сковородки, но увлеченные игрой в «очко» мало обращали на это внимания.

Мазурин держал банк. Сдав всем по две карты, он не забыл и про себя. На этот раз понтеры ставили на кон не деньги, которых у них уже не было, а закладные документы на недвижимое имущество, принадлежавшее им.

Кстати, его карточными соперниками оказались местные господа — граф Каменский и его приятель барон Дебург. Обыграть в карты Мазурина им пришла охота после того, как до них дошли сведения, распространенные его доверенным человеком, что Мазурин — богач и плохо играет. Понятное дело, они не могли пропустить случая, чтобы не обчистить до нитки проезжего миллионщика, дабы тем самым поправить свое материальное положение.

Играли почти всю ночь напролет. Поначалу Мазурин и его приятель мещанин Стародубцев стали проигрывать, как и было задумано. Когда же их противники сорвали крупный куш, Мазурин пустил в ход «тузов из рукавов» и быстро возвратил свои деньги с лихвой. Тогда-то дворяне, вошедшие во вкус игры, начали делать особенно высокие ставки. В тот вечер Мазурин со Стародубцевым ободрали их до нитки, и, поставив на кон деревню, в которой и велись карточные баталии, граф практически неимоверно рисковал — либо пан, либо пропал!

Мазурин неторопливо раздал карты. В том, что у него было «очко», он и не сомневался: ведь подменить две разномастные восьмерки, доставшиеся ему при игре, на червонную даму и крестового туза из рукава ему ровным счетом ничего не стоило. А вот граф изнервничался, аж побелел весь, бедолага.

— Я прикупаю! — заявил он. — Одну… Еще одну! Перебор! — Каменский в отчаяньи швырнул карты на стол. Село Сабурово больше ему не принадлежало.

— Отыграться желаю… — севшим голосом проговорил он.

— Опомнись, Алексей! — попытался образумить его барон. — Ты же рискуешь всем! Да у тебя и нет больше ничего…

— Врешь! У меня еще знаки ордена имеются. Я отыграюсь!

— Что за орден? — поинтересовался Мазурин, так как давно отчаялся увидеть на кону заветные награды.

— Это дедовский орден Святого Александра Невского… Это мое последнее достояние!

— Играем! — решил Мазурин.

— Вы банкуете, — Каменский раздал карты и, посмотрев на свои, улыбнулся.

«Сколько там у него?» — подумал шулер. И тут же шлепнул по столу дамой пик и тузом бубен.

— Очко! — сказал он.

— У меня только двадцать… Ваша взяла! Орденские знаки вам принесут поутру. Прощайте, господа! Спокойной ночи…

Выстрел, раздавшийся из графских покоев, переполошил слуг. Когда Мазурин, ночевавший в комнате по соседству, вбежал в графские покои, то все уже было кончено — граф лежал на полу с пулей в виске, сжимая в правой руке рукоятку дуэльного пистолета.

Мазурина мало озаботило это самоубийство, гораздо больше интересовало то, принесут ли ему выигрыш. Но он напрасно тревожился: граф оказался верен данному слову. Ранним утром Мазурин получил из рук барона Дебурга орденские звезду и крест. Заодно шулер прибавил к своим пока еще скромным капиталам графскую деревушку. Кстати, надо бы съездить туда на месяц, немного отдохнуть после суда…

Буров

…Такое с Буровым происходило не впервые. Стоило ему только узнать о той или иной смерти, последовавшей после тяжкой болезни, как его подсознание само собой, не ожидая приказа, проводило диагностическую работу и выдавало ответ на еще не заданный вопрос.

Случай со смертью графа Николая Михайловича Каменского не стал исключением. Несмотря на минимум объективной информации, полученной от Александра Мазурина, касающейся смерти Каменского-младшего, я уже через минуту обладал диагнозом болезни, унесшей молодого генерала в расцвете сил в гроб. То был туберкулез! Или, как раньше называли эту болезнь, — чахотка.

Сразу за этим диагнозом последовал вроде бы немотивированный контакт с психофизической сущностью фельдшера Валерия Булавина. На самом же деле контакт произошел, видимо, из-за того, что Булавин, находясь совсем рядом с Буровым, думал или вспоминал о каком-то эпизоде из медицинской практики. И это сыграло решающую роль…

Булавин

…Как-то мне попалась на глаза тонюсенькая книженция, носившая название «Диагностика кармы». Она принадлежала перу экстрасенса Сергея Николаевича Лазарева. Первые же фразы из нее захватили меня целиком и полностью, покорив довольно точными ответами на те вопросы, о которых я и сам давно размышлял. Он писал: «Сейчас перед человечеством стоят очень серьезные проблемы, и от того, решит оно их или нет, зависит наше будущее. Принято считать, что основные проблемы порождены неблагополучной экологией, угрозой ядерной войны и десятками других внешних причин. В действительности главная причина неблагополучия заключена в самом человеке, ибо для того, чтобы изменить мир, сначала должны измениться мы сами. Изменить себя намного сложнее, чем окружающий мир, мы не имеем сейчас рычагов, средств, систем для радикального изменения своего мышления, мировоззрения, своей духовности. Пути, предлагаемые сегодняшними философами и учителями, являются в лучшем случае попыткой переосмыслить багаж накопленных знаний, в то время как главные силы необходимо направить на понимание мира, на поиски путей саморазвития. Чтобы изменить мир, воздействовать на него, его нужно понимать, ибо понимание мира — это начало его изменения».

Как ни странно, но именно эта книжка помогла мне найти общий язык с одним из моих пациентов.

Дело было так. Вызов от больного поступил в диспетчерскую телефонной службы «03» в ночь с воскресенья на понедельник.

— Вызываю «девяносто пятого»! — прорычала рация почему-то мужским басом.

— «Девяносто пятый» слушает! — ответил я.

— Говорит главный врач подстанции «скорой помощи» Новиков…

— Внимательно слушаю вас, Евгений Васильевич!

— Придется вам, Валера, срочно выехать на вызов по адресу улица Профсоюзная, дом 10, квартира 81. Пономарчук Федор Петрович, 1918 года рождения. Боль в области груди, инградиирующая под левую лопатку и в левую руку. В анамнезе имеется недавно перенесенный инфаркт миокарда.

— Все ясно, уже летим!

Мой водитель и сам все слышал, поэтому тут же развернул машину и, включив сирену и мигалку, помчался по указанному адресу.

— Это очень известный боевой генерал в отставке, — все еще не отключился главный врач. — Так что вы с ним там поаккуратнее…

— А что, Евгений Васильевич, нельзя заслуженному человеку специализированную кардиологическую бригаду послать? — делано наивным тоном спросил я.

— Валера!.. Все нарасхват. Вы же знаете, что сегодня день и ночь повышенной солнечной активности…

— И даже ночь?

— …и люди с сердечно-сосудистыми заболеваниями мрут как мухи.

— Я в курсе, Евгений Васильевич!

— Ну так не задавайте глупых вопросов! Не будем перегружать эфир. Скажу только, что кардиологическую бригаду я направлю по указанному адресу при первой возможности. А пока вся надежда, Валера, на вас.

— Все ясно! Постараюсь оправдать оказанное доверие. Отбой!

«Ишь ты, — подумалось мне, — наверное, пациент весьма серьезный, раз сам главный им занимается лично». То, что Новиков оказался на рабочем месте в столь поздний час, меня удивило меньше всего, поскольку я знал, что он готовит докторскую диссертацию на тему «Воздействие ПСА (повышенной солнечной активности) на обострение хронических заболеваний». Конечно, практические данные ему были просто необходимы, и потому наверняка он не отстанет от меня и непременно будет расспрашивать о моих ночных пациентах после дежурства. Так бывало уже не раз. Будет и теперь.

На звонок в дверь тут же ответил женский голос:

— Кто там?

— «Скорую» вызывали? — привычно спросил я.

Дверь тут же распахнулась, и передо мной предстала молодящаяся женщина в роскошном халате.

— Проходите! Федор Петрович в комнате налево.

Седой как лунь старец был в сознании.

— Проклятая кардиофобия! — проговорил он, тяжело дыша. — После инфаркта я так страшусь любых неполадок в работе своего «мотора», что даже незначительные сбои принимаю чуть ли не за катастрофу…

В том, что у пациента была острая сердечная недостаточность, сомневаться не приходилось. Об этом свидетельствовало и его полусидячее положение в кровати. К тому же я довольно быстро установил, что вены шеи переполнены, количество циркулирующей крови повышено, но при этом наблюдается понижение артериального давления, сочетающееся с повышением венозного. Дыхание учащено, усилено и затруднено…

Узнав, что в течение нескольких дней больной не принимал препаратов наперстянки, я медленно ввел внутривенно строфантин с сорокапроцентным раствором глюкозы. Затем сделал подкожную инъекцию кардиомина.

Облегчение у больного наступило почти сразу же после уколов. Теперь я мог спокойно дождаться приезда специализированной бригады «скорой помощи» и передать пациента им.

Разговор о трудах Лазарева возник по инициативе Пономарчука.

— Мне кажется, что я сам виноват в своей болезни, — сказал он, беспокойно оглаживая одеяло поверх груди правой рукой. — Недавно прочитал книжку Лазарева и выписал для себя причины, которые, по его мнению, приводят к тяжелым недугам. Вот они: обида на кого-то, убийство любви, злословие в адрес родственников. Всего этого в моей жизни было предостаточно. Отсюда делаю вывод, что все это и явилось причиной моего наказания высшим разумом…

— Основная мысль в трудах Лазарева сводится к одной очень весомой фразе: «Человечество подошло к тому рубежу, за которым либо духовное возрождение, либо гибель», — заметил я, укладывая свой медицинский инструментарий в переноску, и тут же добавил: — Спасаться будет каждый в одиночку. И спасти нас может только осознание того, что каждый ответственен за судьбы всех людей и даже за всю Вселенную.

— Красиво! — с трудом улыбнулся Федор Петрович. — Стоит только об этом подумать, тут же становится как-то легче дышать, и сердце болит куда меньше…

Так мы беседовали около часа, пока меня не сменили у постели больного приехавшие кардиологи.

Когда я уходил, Пономарчук попросил:

— Знаете что, от госпитализации я все равно откажусь… Навестите меня как-нибудь! С вами очень интересно разговаривать…

Спускаясь вниз по лестнице, я неожиданно столкнулся с каким-то подозрительным типом с бегающими глазками. Он явно интересовался тем, что происходило в восемьдесят первой квартире, и в то же время старался этого интереса не показывать…

К старому генералу я смог заехать через неделю, но его уже не было в живых.

— Он убит, — просто сказала мне та же молодящаяся дама, впустившая меня в первый раз.

— Как убит? — не понял я.

— Из-за его боевых наград… — пояснила она, горестно покачав головой. — Убийцы забрали три ордена Ленина, орден Великой Отечественной войны первой степени, три ордена Боевого Красного Знамени и орден Красной Звезды… Там были польский крест и еще несколько ценных наград…

«Постой-постой, — подумал я тогда, — уж не тот ли парень с бегающими глазками повинен в смерти старого генерала? Ведь он явно следил за квартирой Пономарчуков…»

…Я вспомнил того парня, которого приметил на лестничной площадке в доме отставного генерала. Он же участвовал и в нападении на меня, когда в моей квартире находились старинные ордена… Все сходится! Как же я не подумал об этом раньше?..

Буров

…Переход в экстрасенсорном восприятии от рассказа фельдшера к исповеди Пашки-Мозоля на этот раз произошел настолько незаметно, что Буров даже спутал их поначалу и только чуть позже переориентировался…

Прохоров-Мозоль

…Думать никогда не мешает. Но со мной иной раз происходит черт знает что, я сначала делаю, а потом думаю… Примерно так же получилось и во время моего недолгого пребывания в провинциальном Ельце.

С командой Костомарова я познакомился по распоряжению Телегина. Именно для встречи с ними я и отправился в глушь на самом медленном в России пассажирском поезде Москва — Елец, который останавливается почти у каждого телеграфного столба.

Мало того, что я из-за бессонной ночи, проведенной в обществе беспокойных попутчиков, которые зачем-то тащили с собой грудного младенца, пребывал в полной прострации, так еще и ранним утром поезд простоял битых два часа на каком-то забытом Богом полустанке и прибыл в Елец в полдень с приличным опозданием.

В общем, в городском Дворце культуры, где по воскресным дням собирались на посиделки члены местного военно-исторического клуба, я оказался в тот момент, когда все уже расходились по домам.

— А мы вас ждали-ждали… — проговорил высокий детина с бритой головой и серебряной серьгой в ухе, встретивший меня у входа. — Вы Павел Прохоров? Нам сообщили о вашем приезде из Москвы…

— Где бы нам пообщаться? — спросил я, намекая на то, что не против был бы пообедать в каком-нибудь местном ресторанчике, и тут же задал второй вопрос: — Вас как звать-величать?

— Фамилия моя Костомаров. Зовите просто Игорем…

— Игорек! Эй, Игорь! — позвал женский голос из зрительного зала.

— Прошу прощения. Я отлучусь на секунду…

Я прошелся по фойе Дворца культуры, осмотрел выставку картин самодеятельных художников и наконец оказался в большом зрительном зале. Он был пуст, и только на сцене стоял бритоголовый Игорь, а вокруг него танцевали под новомодную музыку две премилые девицы в самых что ни на есть настоящих гусарских мундирах.

— Ольга! Ты зачем сшила два одинаковых мундира? — поймав за руку одну из «кавалерист-девиц», строго вопрошал Костомаров. — Оба мундира белого цвета, а это, насколько я помню, цвет Елизаветинского гусарского полка. А ты должна была полностью воспроизвести мундир малинового цвета, принадлежавший Воронежскому гусарскому…

— Да нет у меня такой материи! Чего привязался? — довольно небрежно буркнула девушка по имени Ольга. — Нет бы поблагодарить свою будущую супругу за изящную работу, а он только ругается… Нет, Игорек, не пойду за тебя замуж, и не надейся!

Однако лично мне гораздо больше понравилась вторая «кавалерист-девица» — рослая, кровь с молоком, грудастая, с большими черными глазами, у которой ноги, казалось, произрастали прямо от самых ушей.

— Между прочим, твоя сестра Инна очень даже одобрила мое решение сшить два одинаковых мундира, — закончила Ольга.

— Кто тут, черт побери, командует парадом, я или Инна?! Почему у меня никто ничего не спрашивает? Все делают, что кому вздумается, а я должен за вас отвечать… — негодовал Костомаров, воздев руки вверх.

— Игорь! — позвали руководителя клуба из-за кулис. — Там Митрофанов на милицейской «Волге» подъехал! Тебя разыскивает…

— Сам Митрофанов?.. — перепугался Игорь. — Чего это мной сам начальник милиции интересуется? Не к добру… Девочки! Совсем забыл! Возьмите на себя гостя из Москвы. Он где-то в фойе должен меня ждать… Инна, тебе особое поручение. Будь радушной хозяйкой! Пригласи гостя на вечер, постарайся понравиться. Он нужный человек. А ты, Ольга, если будешь москвичу глазки строить, убью!.. Ты меня знаешь… Все! Убегаю! Действуйте без меня.

Костомаров испарился, оставив невесту и сестру на сцене.

— Ну что, Олюшка, пойдем обаять москвича? — с улыбкой спросила Инна, не замечая меня в зрительном зале.

— Сначала пойдем переоденемся, а то москвич не поймет, с кем имеет дело, — это, по-моему, уже было в фильме «Гусарская баллада»…

— Точно! Придумаем что-нибудь пооригинальней!..

«Какие милые девочки, — подумал я, — хотят меня развлечь. Что же, я возражать не стану».

Не торопясь, я вышел из зала, поднялся на второй этаж и пошел по длинному пустому коридору, дергая за ручки закрытых дверей. Открытой оказалась только одна в самом конце коридора. Туда я и зашел, услышав знакомые голоса и смех.

— Ольга! Давай скорее, а то гость заждался… Неудобно!

— Подождет! Надо же марафет навести…

— Ну, ты теперь полдня будешь красоваться перед зеркалом. Смотри, Игорек узнает, точно убьет…

За первой дверью оказалось две других, причем голоса раздавались из-за левой, над которой сквозь стеклянную перегородку лился мощным потоком электрический свет.

— Не балуй, Инна! Выключи осветительные приборы сейчас же! А то тебя наши кинолюбители линчуют, как преступного негра…

— А что, из меня получилась бы очень симпатичная негритоска, — дурачась, проговорила Инна.

Сам не знаю, как это получилось. Наверное, черт попутал. Только я, придурок, подставил стул и, взгромоздившись на него, заглянул в помещение, где переодевались девушки…

Когда я в последний раз занимался подглядыванием за женским полом? Давно, еще в школе, после занятий физкультурой. Но сейчас передо мной открылась совсем иная картина — спелая и сочная, готовая к употреблению Ольга в одних тесных трусиках телесного цвета крутилась у зеркала, пудря носик, а затем и маленькие груди с оттянутыми сосками. Инна, потушив лампы накаливания, предназначенные для киносъемок, лениво стягивала с себя гусарский мундир. Ментик, доломан — все это оказалось аккуратно развешенным на «плечики», и они заняли место в шкафу. Наступила очередь облегающих лосин… Тогда это и произошло. Оглядев налитые груди Инны и особенно высоко оценив ее сочные соски, похожие на спелую черешню, я неловко переступил с ноги на ногу и со всего размаху грохнулся со стула…

Как ни странно, визга особенного я не услышал, больше было гомерического хохота. Я смотрел на милых девушек снизу вверх, а они, совершенно меня не стесняясь, разглядывали меня, лежащего на полу в несколько фривольной позе…

— Чего же вы не постучались, мужчина? — прорыдала сквозь смех Ольга. — Мы бы вас и так пустили.

— Особенно если вы тот самый человек из Москвы и у вас отдельная квартира и прописка, — добавила Инна, успевшая накинуть легкое короткое платье.

— Девушки, вы мне нравитесь! — честно признался я, поднимаясь с пола. — Никогда таких не встречал, ни в Москве, ни в Париже… Так что, если Игорь не будет возражать, я на вас женюсь, на обеих сразу!

Возражений не последовало.

Всю вторую половину дня мои новые знакомые таскали меня, голодного, по городу, показывая местные достопримечательности. Вообще-то Елец мне понравился, при ближайшем рассмотрении он совершенно не соответствовал понятию «провинциальный город». Здесь немного было деревянных одноэтажных домов, преобладали трех-, а то и пятиэтажки, и все каменные. На века строили! Понравился мне городской парк своей несуетностью и тенистостью аллей. А местный краеведческий музей оказался выше всяких похвал, в нем меня особенно заинтересовал зал с археологическими экспонатами. Много там было старинного оружия и различных боеприпасов.

— Вот из таких пистолетов стреляли елизаветинские гусары, — мечтательно проговорила Инна, указывая на полку стенда, где лежал отлично сохранившийся длинноствольный кремневый пистолет.

— Нет, милая, это оружие в те века называлось иначе, — проявил я свои глубокие познания.

— Знаю, знаю, — влезла в наш с Инной разговор несносная Ольга, которая явно становилась третьей лишней в нашей компании. — Это пистоль!

— Какая ты умная! — недовольно проворчала Инна, презрительно оглядев подругу с ног до головы.

— Вы знаете… Мне, оказывается, надо спешить! — наконец заявила Ольга. — У меня отец придет с работы, а ключей у него нет. Так что, адью! И не скучайте. Желаю хорошо повеселиться!

Так мы остались с Инной одни.

Я плохо помню, как мы оказались под крышей дома Костомаровых, о чем говорили, что делали. Помню только, что пришедший Игорь застал нас в объятиях друг друга. На что философски заметил: «Вот так всегда! Заставь девчонку Богу молиться, она, дура, обязательно лоб расшибет… Либо себе, либо другому!»

После ужина Игорь предложил мне перебраться в гостиницу.

— Я снял для вас вполне приличный одноместный номер. Пошли, провожу до гостиницы. Заодно обсудим ситуацию…

Да, это назрело, потому что во время ужина поговорить с Игорем о делах мне так и не удалось — его постоянно отвлекали телефонные звонки, а между ними он успевал только выпить очередной стаканчик водки, на закуску времени не оставалось.

— Давайте напрямик, что вы хотите нам предложить? — сразу взял быка за рога Костомаров, когда мы очутились на улице.

— Я представляю крупных бизнесменов от антиквариата, — сказал я. — У нас имеются связи со многими коллегами в зарубежных странах, отлаженная система реставрации и сбыта различных древностей. Платим мы хорошо. Берем все, что только можно найти под землей в культурных слоях. Я имею в виду вещи, к которым прикасались руки древних.

— Да, я вас понял, — кивнул бритой головой Игорь. — Но мы-то занимаемся несколько другим. Нас интересует история русской армии. Мы по возможности восстанавливаем военную амуницию, оружие. Для нас какой-нибудь эполет или перевязь с офицерского мундира легких кирасир или драгун — это восторг! К тому же постоянно ездим в экспедиции по местам боев русской армии. Копаем…

— Вот именно! Копаете… — перебил я. — Это нам и нужно. Вы же можете часть своих находок сдавать нам. Почему нет?

Костомаров почесал нос и, остановившись, посмотрел на меня осоловелыми глазами.

— Почему не можем? Мы все можем! Ладно, черт с тобой! Я открою тебе коммерческую тайну, так и быть. Только тс-с! — Игорь перешел на «ты», даже не заметив того. — Видел того, кто сегодня приезжал на «Волге»? О, брат! Это сам Митрофанов! Полковник милиции, замечу… А теперь пошли! Здесь недалече…

— Куда еще? — спросил я недовольным тоном, отстраняясь от Игоря.

— Не в милицию, не боись! Посмотришь, на чем мы деньгу зашибаем. Да такую, какая твоим бизнесменам от антиквариата и не снилась.

— Может, не надо? — попытался я отыграть назад, почувствовав в этих откровениях некую опасность для себя.

— Нет уж! Ты моей сеструхе приглянулся. Это даже Ольга подметила! Значит, без пяти минут родственник… У нас, у Костомаровых, все всерьез! Если понравились друг другу — женитесь. Только так, и никаких гвоздей! Родственник, я тебе все покажу, не сомневайся… — и Игорь полез ко мне целоваться.

— Лучше я пойду в гостиницу, — утеревшись, сказал я.

— Кровная обида! Да мы уже пришли. Видишь эту сараюшку? Ничем не примечательная, так? А вот от замка ключ…

Покачиваясь на нетвердых ногах, Костомаров кое-как после нескольких неудачных попыток вставил ключ в замочную скважину и распахнул дверь.

— Заходь сюда!

Это был на самом деле обыкновенный сарай, в котором валялась всякая всячина — от садово-огородного инвентаря до каких-то старых флагов и дорогих багетовых рам для картин.

— Наш цех во втором ярусе, — пробормотал Игорь и откинул крышку люка. — Там сейчас темно — лампочка перегорела… Да и нечего тебе там высматривать! Пошел ты к черту! Мы тут оружие восстанавливаем, понял? Оставшееся после боев. Взрывчатку добываем и делаем СВУ. Знаешь, что такое СВУ? Самодельное взрывное устройство… Спрос, как понимаешь, превышает предложение… Вот чем надо заниматься, родственник! И пошел ты к черту со своим антиквариатом!..

Это были последние членораздельные слова, произнесенные Игорем, после чего он упал. Упал прямо на крышку люка, словно прикрыл ее своим телом от недоброжелателей, и тут же захрапел. Я, решив, что концерт окончен и в сарае мне больше делать нечего, ушел в гостиницу с твердым намерением утром отправиться восвояси…

Возле гостиницы я увидел Инну. «Поздновато для уважающей себя девушки», — подумал я, невольно взглянув на часы. Была полночь. И намерения Инны мне стали ясны сразу же, как только подошел к ней, взял ее за руку и заглянул в жгучие глаза. Она потянулась ко мне, поцеловала в губы и, как мне показалось, полностью растворилась во мне, в моем естестве. Больше того, она стала частью меня до такой степени, что я даже услышал ее сокровенные мысли, будто бы она шептала мне их на ушко, почувствовал те же желания, что и она…

— Не провожай меня, — сказала Инна, застегивая лифчик, который, на мой взгляд, был ей несколько тесноват.

— Не боишься, что тебя увидит дежурная внизу?

— Почему же когда мы заходили сюда, ты об этом не думал? Дежурная — моя подруга.

— Понятно! Значит, ты часто здесь бываешь…

— Успокойся, не очень часто.

— Понятно! Значит, гостиница — это тут у вас вместо дома секретных свиданий. А как же пуритански строгие инструкции гостиничного хозяйства?

— Я пошла! И учти, я прилипчивая! Теперь ты от меня никуда не денешься.

— Это я уже слышал от твоего братца, что мы с тобой, оказывается, понравились друг другу… — сказал я в пустоту — Инны уже не было в номере.

«Ага, — подумал я, — раскатала губы… Утром меня здесь уже не будет, прыгну в первый попавшийся поезд — и привет!»

Инна ушла, а я не мог оставаться один в душном квадратном помещении. Быстро одевшись, спустился на первый этаж и увидел дежурную лохматую накрашенную девицу, спавшую прямо на диване в фойе. Услышав шаги, она приподняла голову и, не открывая глаз, проворчала: «Не захлопывайте дверь!» Затем снова уснула.

Я шел по пустому городку и ни о чем не думал. Сам не заметил, как оказался на городской окраине. Там еще протекала какая-то речушка, и мне очень захотелось окунуться в ее прохладные струи, наплаваться до одури. Я начал раздеваться, но успел снять только куртку. Сзади кто-то окликнул:

— Эй, москвич! А мы тебя всю ночь шукаем…

Обернувшись, я увидел на пригорке трех крепких парней, которые на фоне начинавшего светлеть неба казались тремя богатырями с картины Васнецова, только без коней.

— Есть разговор, — сказал тот, кто меня окликнул, и, быстро сбежав с пригорка, встал напротив меня. — Тебе не кажется, москвич, что ты развил у нас слишком бурную деятельность? В день приезда успел все разнюхать… А теперь вот я не могу тебя отпустить, если бы даже и очень хотел. Но я и не хочу! Как говорится, он слишком много знал!

— Кончай балаболить, Шеремет! — проговорил хриплым голосом другой «богатырь». — Дай я его шлепну и весь разговор!

Здесь, под довольно-таки крутым берегом, тьма была особенно густой, и потому я плохо различал лица говоривших, но звук передергиваемого в автомате затвора я услышал, и очень даже хорошо.

— Получай, москвич! — прорычал парень с автоматом и полоснул очередью как-то странно сверху вниз. Меня спасло только то, что в самый последний момент я, сделав шаг назад, ушел с линии огня и, схватив поперек туловища третьего парня, стоявшего прямо за моей спиной, прикрылся им, как щитом. Так что все автоматные пули, предназначенные мне, достались ему.

В следующее мгновение в моей руке оказался пистолет, вырванный из ослабевшей руки убитого. Судя по габаритам, это был двадцатизарядный «Стечкин». В Москве, в укромном месте, у меня был спрятан точно такой же… Первые два выстрела я сделал почти навскидку, толком даже не прицеливаясь. В ответ из темноты вырвалась огненная россыпь трассеров.

«Совсем ополоумели, — подумал я, — трассирующими пулями заряжают… Тем хуже для них — легко вычислить автоматчика».

— Шеремет! Держи его! Падла! Он побежал в сторону города! — заорал хрипатый, полосуя из автомата черноту ночи.

Но он ошибся. В ту сторону я бросил кусок кирпича, попавшийся мне под руку, сам же, тихо ступая на мысочках, побежал в противоположную сторону, туда, где проходило шоссе.

На мое счастье, далеко бежать не пришлось. Из темноты вырвался трейлер, ехавший прямо по бездорожью, и осветил меня мощными фарами. Я пропустил машину вперед и увидел, что, проехав несколько метров, она остановилась. Из кабины тут же высунулась взлохмаченная голова водителя, и он спросил меня:

— Тут что, военные учения? Я только на ночевку устроился, а тут такую стрельбу подняли, мама милая, будто опять в Чечне оказался!.. Слушай, я на Москву правильно иду?

— Я покажу дорогу, — предложил я и, не дожидаясь приглашения, обежал машину сзади и вспрыгнул на подножку.

— Залезай, земеля, — сказал водитель. — У тебя, кажись, кровь на руках…

— Ерунда, — быстро нашелся я, — это портвейн из разбитой бутылки… Только хотел выпить, какие-то недоумки счеты решили сводить между собой, ну я и дал тягу, а то крайним окажешься…

— Это точно! — успокоился молодой водила, перестав на меня подозрительно коситься.

А я тем временем быстро вытер руки, воспользовавшись собственным носовым платком, который тут же выкинул в открытое окно машины.

— Сейчас направо и прямо, — сказал я, указав пальцем на придорожный указатель. — Вон она, дорога! Не возражаешь, если я составлю тебе компанию до Москвы?

— Поехали! — беспечно улыбнулся молодой водитель. — Веселей будет.

— А ты почему без напарника?

— Срочный груз, а напарник в отпуске. Сезон отпусков…

— И откуда путь держишь?

— Из Краснодара. Помидоры везу в столицу…

В общем, водила оказался парнем разговорчивым и бесхитростным. Сначала поведал о неприятностях на работе, потом рассказал о своей девчонке, которая вместо занятий любовью занимается с ним «петтингом», а попросту крутит динамо. Закончил же он анекдотом:

— Слышал новинку из серии «Про Вовочку»? Нет? Тогда слушай. Учительница говорит: «Вовочка, сделай разбор предложения: «Саша и Маша пошли в лес за грибами». Вовочка отвечает: «Это, Мариванна, просто. “Саша” — над лежащее, “Маша” — под лежащее, “лес” — место имения, а “за грибами” — это только предлог…»

Я хохотал долго и смачно, вместе со смехом скинув с себя все напряжение этого дня и этой ночи…

Телегин

…Пока Пашка-Мозоль наводил «мосты дружбы» в Липецкой области, я хорошо поработал с пацанами из подмосковного Зарайска. На учащихся местной школы меня вывел юный «агент» Вадик-Шмыга, который побывал в деревне у бабушки и заодно познакомился с ровесниками, которые, между прочим, на протяжении нескольких лет работали во время летних каникул на раскопках в Зарайском кремле, помогая московским археологам.

«Зарайская стоянка», или «Культура охотников на мамонтов» — так называли археологи эти места. С помощью добровольных помощников они отыскали множество орудий труда, сделанных руками людей около двадцати тысяч лет назад, поделки из костей мамонта.

Вадик-Шмыга уверял меня, что местные школьники отыскали куда больше ценностей, чем отдали археологам. Поняв, что правила игры при рыночной экономике несколько иные, чем при социализме, они готовы были кое-какие древности продать за хорошие деньги.

Встреча с двумя белобрысыми мальчуганами из Зарайска у меня состоялась в Кузьминском парке, где мы и обсудили наши дела.

Расстались мы, довольные результатами нашей встречи. Ребята вернулись в Зарайск с двумястами евро в карманах, я же заполучил уникальные фигурки животных, вырезанные из бивня мамонта. В следующий раз, думаю, ребятки притаранят мне скелет ископаемого в полную величину…

После встречи с мальчишками я отправился на другое деловое свидание, на которое меня пригласил американский предприниматель Джон Джонсон. Еще вчера вечером он позвонил мне и, вежливо представившись, передал привет от французских коллег.

— Вы знаете, — сказал он, — меня должен был представить вам наш общий друг Павел Прохоров, но его почему-то не оказалось дома…

— Он в служебной командировке, — объяснил я.

— Я так и подумал. Вы не против, если мы встретимся с вами без него?.. Вас устроит ресторан «Прага»?.. Тогда завтра, во второй половине дня…

Джон Джонсон оказался точным и ждать себя не заставил. Через несколько минут мы уже сидели за столиком, пили аперитив и, ожидая заказанные блюда, вели неторопливую беседу.

— Вы, насколько я знаю, хотели бы создать совместное американо-российское предприятие, — без тени сомнения проговорил американец. — Я мог бы помочь вам в вашем начинании. Тем более что являюсь представителем одной очень крупной корпорации, заинтересованной в самых тесных контактах с единомышленниками из Москвы.

— Так в чем же трудности? — насторожился я, почувствовав в словах Джонсона некую недоговоренность.

— Так, мелочь… Вы должны будете кроме своих интересов удовлетворять и наши…

— Каковы же ваши интересы?

— Давайте сначала закусим, а то мясо остынет…

Бифштекс оказался прожаренным в самую меру, а темное бархатное чешское пиво придало мясу непередаваемый вкус.

— Да, так вот, — вернулся к прерванному разговору Джонсон, утерев губы салфеткой. — Наша корпорация заинтересована в притоке свежих светлых умов из стран Восточной Европы, в том числе и из России. Мы помогаем крупным ученым, специалистам, изобретателям получить достойную их гения жизнь в Штатах. Обычно проблем с переездом не бывает. Мы заключаем годичные контракты на чтение лекций в наших крупнейших университетских центрах, делаем вызов, а затем ваши умники сами решают, стоит им возвращаться на родину или лучше остаться у нас… Как видите, ничего плохого мы не делаем…

— Э! Да я вам могу поставлять таких клиентов пачками! — похвастался я, махнув одним духом стопку коньяка.

— Нет, Иван Николаевич, — сдержанно заметил американец. — Нам нужны только те люди, кого мы сами вам назовем. На первый раз мы с распростертыми объятиями приняли бы у себя вашего доброго знакомца из МИФИ — физика-ядерщика…

— Вы имеете в виду профессора Серебровского? Это серьезный человек и крупный ученый. Только ведь мне к нему и на два метра не приблизиться, так его охраняют…

— Не надо себя запугивать! — поднял руку ладонью вперед Джонсон. — Что было, то прошло. Сейчас ваши ученые влачат весьма жалкое существование. Поверьте мне, вы не только сможете подойти к нему, а даже и поговорить, передать наши приглашения.

— Вы думаете? — неуверенно спросил я, припоминая, как мне в свое время делали втык особисты за то, что я позволил себе роскошь раскланяться с профессором Серебровским при случайной встрече в фойе Театра Российской Армии…

— Я в этом убежден! Передадите профессору из рук в руки вот этот конверт и больше ничего. Поручение пустяковое…

— Когда и где я смогу это сделать? — спросил я.

— Уже завтра. Профессор Серебровский — председатель приемной комиссии. Завтра в 15.00 он будет обходить помещения общежития, где поселились абитуриенты. Вы подойдете к нему, когда он, выйдя из корпуса, направится к машине. Скажете, что вас просили передать некоторые документы друзья из Америки…

— Так открыто? — поразился я. — А КГБ? То есть ФСБ…

— А чего вам их бояться? Америка — друг России. Она поможет… Ну а потом, как только профессор окажется у нас, мы сразу же в торжественной обстановке подпишем договор о сотрудничестве. Будет банкет и так далее. Без проблем!

— Совместное предприятие?.. Ну что же… — согласился я, махнув еще сто граммов коньяку и блаженно закатив глаза.

— Именно так! — похлопал меня по плечу Джонсон. — Эй, официант! Счет…

Профессора Серебровского в Америку я провожал лично. Он даже всплакнул в «Шереметьево-2» и обнял меня на прощание. И улетел, слава Богу! А через пару дней мы подписывали договор о международном сотрудничестве и прочие документы. Об этом, кстати, подробно писалось в ряде газет. Это событие подняло мое настроение, испорченное неудачной поездкой Паши-Мозоля в Елец. Теперь ту неудачу можно было не принимать в расчет. «Все хорошо, прекрасная маркиза! Все хорошо, все хорошо!» — пропел я про себя…

Буров

Третий по счету орден был обнаружен в ходе обыска помощником усатого оперативника — совсем еще молоденьким лейтенантом, которого следователь называл запросто «Гришей». Он отыскал орденские знаки в ванной, в коробке из-под сладких лимонных долек, которая находилась в стиральной машине.

Снова понятые засвидетельствовали находку, и доктор Буров подметил, что студентка-дворничиха Алла, уже без особого интереса выполняла свои обязанности. Она устала — ведь обыск продолжался третий час и ему не видно было ни конца, ни края…

Капитан Стороженко сразу же передал орденские знаки профессору Полянскому, и Илья Филиппович, водрузив на нос очки в массивной оправе, принялся рассказывать:

— Вообще-то орден Святой Анны появился в России из Голштинии. Он был учрежден в 1735 году голштейн-готторпским герцогом Карлом Фридрихом в память скончавшейся в конце двадцатых годов того же восемнадцатого столетия его супруги Анны Петровны, дочери Петра Великого. В России же этим орденом стали награждать с 1742 года, когда сын Карла Фридриха Карл Петр Ульрих был объявлен наследником российского престола. Первыми кавалерами ордена в России стали четыре камергера: Воронцов, Разумовский и братья Александр Иванович и Петр Иванович Шуваловы.

…Профессор истории продолжал свою лекцию, но Буров его уже не слышал, голос адвоката Плевако из девятнадцатого века заполнил его сознание…

Мазурин

— …От свидетелей вы знаете, что он — не дисконтер, что он, учитывая векселя Попову, учитывал лишь по приязни, не скидывая ни рубля. Вы знаете от Петрова, что, едва Мазурин узнал, что Шпейер обманом выманил у Еремеева вексель, как он уничтожил вексель и даже не искал вперед данных две с половиной тысячи рублей…

…Мазурин невольно улыбнулся — слушать оправдательную речь всегда приятно. Он даже начал отбивать пальцем левой руки какой-то бравурный победный марш на перилах перегородки, отделявшей его от общего зала. Но потом перестал слушать Плевако, углубившись в свои воспоминания.

Надо сказать, что семейством графа Петра Ивановича Шувалова Мазурин интересовался довольно-таки давно. Еще бы! Ведь он знал, что в «красном углу», на каминной доске московского особняка Шуваловых, хранился целый «иконостас» драгоценных орденов. И к этому-то особняку, находившемуся на Большой Никитской улице, он и искал подходы в конце 1868 года.

Поначалу он сделал ставку на лакея Ферапонта из графского дома, но тот оказался такой продувной бестией, что выманил у Мазурина задаток, напился как свинья и в тот же день утонул в Москве-реке. Правда, Мазурин успел вытянуть из него сведения о внутреннем расположении комнат дома и даже начертил что-то наподобие плана, указав на нем, как лучше и быстрее пройти к месту хранения семейных реликвий. Узнал он от Ферапонта и всю историю наград, полученных членами этой фамилии в разные годы.

Граф Петр Иванович Шувалов, меньший брат графа Александра Ивановича, служил камер-пажом при высочайшем дворе в самые последние годы царствования Петра Великого. Потом он был камер-юнкером при великой княжне Елизавете Петровне, чем, конечно же, был обязан своей супруге Мавре Егоровне, пользовавшейся особым расположением царственной особы. Поскольку в 1741 году Шувалов принимал самое деятельное участие в доставлении престола цесаревне, то он был тут же произведен в действительные камергеры, подпоручики лейб-кампании и генерал-майоры. Вслед за этим Шувалов получил два ордена — Святой Анны и Святого Александра Невского.

Младший Шувалов никогда не довольствовался тем, что имел. К 1748 году, например, он являлся генерал-адъютантом, получил дворянство, значительные земельные наделы в Лифляндии. Но ему все было мало. Он чертовски ревновал фортуну, благосклонную к некоему выскочке Никите Бекетову, который по выпуску из Кадетского корпуса в один год благодаря своей красивой внешности был произведен в полковники и поступил в генерал-адъюнкты к могущественному графу Разумовскому.

Втершись в доверие к неопытному в житейских делах Бекетову, Петр Иванович рекомендовал ему пользоваться мазью для утренних и вечерних притираний. В результате лицо Бекетова превратилось в сплошную маску из-за воспалившейся угревой сыпи. Тут же графиня Мавра Егоровна присоветовала императрице удалить Бекетова от двора, как человека легкого поведения, подцепившего дурную болезнь…

Ха-ха-ха! Определенно Мазурину нравился этот Петр Иванович, делавший карьеру не на полях сражений, а интригуя при императорском дворе.

Правда, впоследствии он несколько исправился. В 1756 году, став конференц-министром, директором монетного двора и управляющим артиллерийской канцелярии, он улучшил боевые свойства некоторых орудий и даже изобрел первую гаубицу для стрельбы разными боеприпасами, от ядер до картечи. И все же ордена он продолжал получать исправно. Например, орден Святого Андрея Первозванного получил благодаря личному участию в небезызвестном деле устранения претендента на престол Иоанна Антоновича…

Графиня Мавра Егоровна почила в бозе в июне 1759 года. Сам же граф Петр Иванович скончался в январе 1762 года. Тогда же его гробницу украсил маршальский жезл.

Сын Шуваловых Андрей Петрович заслужил четыре высших ордена и скончался в чине действительного тайного советника в апреле 1789 года. Он оставил после себя двух сыновей и двух дочерей.

Один из внуков Петра Ивановича, Павел Андреевич, стал полной противоположностью своему деду. Он честно воевал под началом Суворова, командовал стрелками во время сражения при Сент-Готарде, где и был тяжело ранен, отличился в Отечественной войне 1812 года, лично сопровождал Наполеона на остров Эльбу. Однако орденов он выслужил куда меньше своего деда-прохиндея. Умер внук скоропостижно в 1823 году.

И все же Мазурина в данном случае больше интересовали внучки Петра Ивановича. Одна из них вышла замуж за князя Голицына, другая — за князя Дидрихштейна. Именно их дети унаследовали большинство наград предков по материнской линии. Но до них Мазурину было не добраться, поскольку все эти ценности давно хранились где-то далеко от России. Оставалось одно — обчистить дом Шуваловых в Москве. И сделать сие должны были братья Урусовы, руководившие всей воровской братией в Белокаменной. Они были кое-чем обязаны Мазурину и потому не могли отказаться от его предложения.

О том, как они справились с поставленной задачей, Мазурин узнал, когда вернулся из очень важной поездки. Вот что ему поведал Матюшка Урусов, старший из братьев:

— Барин! Придется тебе накинуть четвертной — братка угорел вусмерть… Понадеялись мы на пожар с браткой. Ведь оно как бывает? Подожжешь хибару, она и полыхнет. Хозяева первым делом тащут из огня самое дорогое, что есть в доме, — спасают, стало быть. Так мы и с графским домом сделали. Петрушка — братка мой — подпалил дом с правого угла, а я, само собой, с левого — это для того, чтобы не сразу могли погасить. Тут же в доме суета началась, как только дымком потянуло. Окна, двери все пораспахивали настежь, а нам только этого и надобно. Мы с Петрушкой в дом проникли под видом добровольных помощников. Быстро отыскали хозяйские хоромы по твоей указке, но несколько припозднились. В том помещении уже находились графские люди. Они нас с браткой заподозрили и давай руки вязать. А я этого не люблю! Пришлось нам обороняться. Петрушка хромого дворецкого сразу пришиб, но и сам от кистеня не уберегся. Тут уж я разозлился и так расшвырял пятерых, что они вряд ли теперь подымутся. Только-только я успел схватить с каминной доски наиболее ценные вещи, как потолок затрещал и стал рушиться. Пришлось мне удирать без оглядки, так что и Петрушку в огне оставил. Его, сердешного, даже пожарники не смогли спасти, когда приехали… Судьба! Так что гони, барин, четвертной на помин души братки моего Петрушки!..

Двадцать пять рублей ассигнациями Мазурин выдал Матюшке тут же, и он, будучи честным вором, выложил перед ним звезду и крест ордена Святой Анны. Дело и здесь выгорело!..

Прохоров-Мозоль

…После моего возвращения из Ельца я встретился с Телегиным и обстоятельно обсказал ему то, что там со мной приключилось. Иван Николаевич остался недоволен результатами моей поездки, но мне на это было наплевать. Я все чаще и чаще стал подумывать о том, что пора наконец-то выйти из-под его опеки и начать свое дело. А тут еще и удобный случай подвалил.

Через курьера, проводника международного поезда Брюссель — Москва, мне передали просьбу французских друзей добыть для их богатенького клиента советские ордена, чем больше, тем лучше. Разумеется, я ничего не сказал об этом «спецзаказе» Телегину. Перебьется! А то ведь опять моими руками начнет каштаны из огня таскать.

Ко времени поступления заказа я имел неплохую наводку на квартиру одного отставного генерала, обладавшего большим количеством орденов и медалей. Эту квартиру мне отдал мой напарник Влад по кличке Струг. Он прибился ко мне после отсидки — мотал срок в Красноярском крае за квартирные кражи. Взял я его только потому, что к тому времени лишился своего постоянного напарника Витьки-Шприца, убитого по дури в Татарстане. Да и потом, этот Струг неплохо брал квартиры. Право же, у него было чему поучиться даже мне!

Итак, Струг навел меня на квартиру генерала, но брать ее мне пришлось с другим напарником, точнее, напарницей, и вот почему. В самый последний момент Струг куда-то запропастился. Это меня не очень встревожило, поскольку я знал, что мой напарник большой любитель женского пола и в любой момент мог променять серьезное денежное дело на временную связь с какой-нибудь вертихвосткой. Так с ним уже бывало.

Короче говоря, не найдя Струга в условленном месте, я начал подумывать, а не пойти ли на дело в одиночку, как вдруг услышал громкие голоса с кавказским акцентом и истерические женские вопли. Это происходило неподалеку от Павелецкого вокзала, на Шлюзовой набережной. Женский голос мне показался очень знакомым, и я решил взглянуть на то, что там случилось. Каково же было мое изумление, когда я увидел Инну Костомарову, из последних сил отбивавшуюся от двух толстых лысых кавказцев, недвусмысленно пытавшихся запихнуть ее в кабину новенького белого «мерседеса».

«Совсем обнаглели», — подумал я, решив их немного проучить.

Я подбежал к насильникам сзади и тут же врезал первому попавшемуся по подбритому затылку рукояткой пистолета. Второго угостил тем же самым, но только по лбу. Оба сразу же вышли из игры — хлипкие оказались толстяки, они расслабленно растянулись у колес шикарной тачки. Я же, схватив ничего не соображавшую Инну за руку, хотел уже вместе с ней дать деру, но неожиданно заметил четверых амбалов, бегущих к нам со всей мочи со стороны Кожевнического проезда.

«Не удрать!» — промелькнуло у меня в голове. Устраивать перестрелку среди белого дня тоже не лучший выход. И тогда мой взгляд упал на приборный щиток «мерса», в котором торчали ключи. Вот он, выход!

— Садись в машину! — крикнул я Инне и толкнул ее на заднее сиденье, а сам, быстро обежав «мерс» сзади, прыгнул на водительское сиденье и тут же повернул ключ зажигания.

Мотор завелся почти мгновенно, и я, развернувшись и по дороге сбив подвернувшегося под капот амбала с черными закрученными усами, направил машину в сторону Зацепского вала. Хорошо еще, что эти недоумки не стали стрелять вдогонку…

— Ты как тут очутилась? — спросил я Инну, когда мы оказались далеко от места схватки.

— Я приехала к тебе… — сказала Инна и заплакала.

— Какого дьявола? Ты же не знаешь ни моего адреса, ни где я провожу время… — повернулся я к ней, предварительно остановив машину на Профсоюзной улице, как раз напротив дома отставного генерала.

— Я думала, похожу по улицам, зайду в магазины и в конце концов тебя встречу…

— Дурдом! — усмехнулся я, пересаживаясь на заднее сиденье, поближе к Инне. — Ты хоть понимаешь, как трудно в Москве встретиться? Это ж тебе не Елец!

Инна плакала, и так беззащитно, по-детски, что я не выдержал взятого менторского тона, притянул ее к себе и принялся просто целовать без всяких слов.

Когда у нее высохли слезы, она поведала, что в Москве уже третий день — сбежала из родного дома на следующий день после моего исчезновения, ночует на Павелецком вокзале, а днем гуляет по городу в надежде встретить меня.

— А сегодня утром, — сказала она, — ко мне подошла в зале ожидания какая-то разбитная бабенка и предложила непыльную работенку с хорошим заработком. Я и пошла с ней сюда, а тут эти жирные подонки… «Молодец! — говорят той бабенке. — За такую кралю получишь вторую бутылку “Распутина”!» Такие вот дела…

— Значит, если бы я не оказался рядом…

— То меня бы похитили, изнасиловали и, скорее всего, убили, — спокойно сказала Инна. — Но ты всегда ведь будешь оказываться в нужном месте и в нужное время, правда? — Она уже улыбалась.

— Нет, я этого не понимаю!.. — развел я руками.

— Просто я тебя люблю, — объяснила Инна. — А влюбленным Бог помогает.

— Глупости! — сказал я. — Женский наив! И вообще все это невероятные совпадения!.. Такого со мной еще не бывало…

— Поедем куда-нибудь, — попросила Инна.

И тут мне в голову пришла удачная мысль.

— Слушай, раз мне сегодня так везет, то давай провернем одно дельце.

— Если тебе так хочется, давай, — нехотя проговорила Инна.

— Значит, так, — начал я ее инструктировать. — Мы с тобой журналисты и интересуемся боевой биографией отставного генерала Федора Петровича Пономарчука. Для этого нам необходимо… О! — Тут мой взгляд упал на дорогую фотокамеру японского производства, лежавшую в футляре за спинкой кресел. — Это нам может пригодиться! Ты будешь делать вид, что записываешь его воспоминания, а я его сфотографирую… У тебя есть блокнот и шариковая ручка?

— Есть в сумочке. Зачем тебе все это надо? Ты разве журналист? — удивленно вскинула вверх брови Инна.

— Ага! Писатель… — пробормотал я. — Делай, что я тебе говорю, и очень скоро будешь купаться в роскоши. Это я могу тебе гарантировать.

— Хорошо! — согласилась Инна.

— Итак, мы — журналисты… — снова повторил я придуманный на ходу повод для визита в квартиру генерала.

Инна оказалась прирожденной актрисой. Она так быстро и естественно вошла в образ деловой женщины, приняв предлагаемые обстоятельства, что я только диву давался, наблюдая за ее перевоплощением.

В квартиру Пономарчуков нас впустили без опаски, стоило только Инне представиться:

— Мы из «Красной звезды»… Как себя чувствует Федор Петрович?

— Получше, — ответила молодящаяся дама, как видно, супруга генерала. — А почему вы не предупредили о своем визите?

— Не могли дозвониться, — нашлась Инна. — С утра названиваем, а материал требуется срочно в номер.

— Федя! К тебе корреспонденты… — крикнула жена и, оставив нас в прихожей, ушла на кухню, откуда доносились вкусные запахи.

— Очень, очень приятно! — проговорил пожилой мужчина в пушистом персидском халате. — Извините, я вас не ждал и потому одет не по форме. Чему обязан?

— Требуется ваш портрет на первую страницу. Так сказать, ветеран при полном параде! — сказал я.

— Это мне не трудно. Машенька, достань мой парадный мундир, пожалуйста!

— Сию секунду, только газ в духовке убавлю, — ответила дама.

— Ого! — невольно вырвалось у меня, когда жена генерала принесла в небольшую комнату, оборудованную под рабочий кабинет, мундир с большим числом орденов и медалей.

— Да, — заметив мое восхищение, улыбнулся Пономарчук, — пришлось повоевать. Сейчас вот пишу мемуары и редко выхожу из дома. А раньше частенько надевал парадную форму, потому что постоянно приглашали выступать то в школах, то в ПТУ. К сожалению, сейчас военно-патриотическое воспитание сведено на нет. Почему-то новые власти как огня боятся самого слова «патриотизм»…

— А за что вы получили орден Ленина? — спросила Инна, присаживаясь на кожаный диван.

— Первый за оборону Москвы, второй за освобождение Гомеля, а третий за бои под Кенигсбергом.

— В какой должности прошли войну?

— Начиная от командира полка и кончая командиром дивизии.

— И все в пехоте?

— В ней самой, в матушке-пехоте! — покачал седой головой Федор Петрович. — Тяжело вспоминать, но от личного состава полка, с которым начинал воевать под Москвой, осталось меньше трети, остальные выбыли…

— Это как? — не поняла Инна.

— Кто по ранению, а большинство убитыми…

— Часто видитесь с однополчанами? — не унималась Инна.

— Ежегодно! На Девятое мая, у Большого театра.

Пономарчук поправил волосы и сел на стул.

— Ну, как будем фотографироваться? — спросил он, взглянув на меня.

Я начал расчехлять аппарат.

— Садитесь спиной к окну, а лицом повернитесь к двери, — предложил я.

— Вам же свет из окна в объектив попадет!.. — вскричал отставной генерал. Похоже, он соображал в фотоделе больше меня.

— Ничего страшного! У меня такая аппаратура, что при любом освещении вытягивает негативы…

— Да?.. — В голосе бывшего генерала послышалось плохо скрытое недоверие. — А может, вы вообще будете снимать меня «тридцать третьим» объективом?

«Что он имеет в виду?» — пронеслось у меня в голове. Это гораздо позже я узнал, что «тридцать третьим объективом» фотографы называют аппарат без пленки.

— Не волнуйтесь, снимаю! — крикнул я, но руки у меня ходили ходуном, и я никак не мог отыскать кнопку затвора.

— Э! Голубчик, да вы не на ту кнопку жмете… — Генерал стал медленно подниматься со стула. — Послушайте, а вы вообще-то кто?

Больше притворяться я не мог. Подскочив к генералу, я врезал ему японским аппаратом прямо по голове. Затем, подхватив обмякшее тело, начал неловко сдирать с него китель с наградами.

— Чего сидишь?! — прошипел я на Инну. — Отвлеки генеральшу от выхода!..

— Не могу… — выпучив на меня глаза, прохрипела девушка. — Только не это…

Наконец совладав с металлическими пуговицами, я кое-как снял китель с тела генерала.

— Пошли к выходу!

Мы оказались у двери, и я, сунув китель с наградами Инне, прошептал:

— Спускайся к машине, а я чуть-чуть задержусь…

Хорошо понимая, что оставлять в живых свидетельницу нельзя, я, однако, не мог заставить себя прикончить ее. Зачем мне лишняя кровь? Вполне достаточно будет, если она просто полежит без сознания минут тридцать.

— Сфотографировали? — спросила женщина, повернув ко мне голову, но не отходя от газовой плиты, где булькало в кастрюле какое-то варево.

— Закончили, — выдохнул я и, подскочив к женщине одним прыжком, схватил ее за горло. Я видел, как глаза у нее округлились и стали вылезать из орбит. Она захрипела, взмахнула руками и сбила с плиты кастрюлю с супом, опрокинув ее на пол. Хорошо еще, что я вовремя посторонился, а то бы кипящее варево могло меня здорово ошпарить.

Убедившись, что хозяйка в ближайшие минуты вряд ли сможет добраться до телефона, я спокойно направился к выходу и, спустившись по лестнице, вышел во двор.

Инна, трясясь от страха, ждала меня в машине.

— Зачем только я сюда приехала? Зачем?.. — причитала она.

— А что, в Ельце тебе было лучше с твоим братом-алкашом и его дружками-убийцами?.. — хмыкнул я, заводя мотор. — И запомни: теперь ты — королева! А на днях мы вообще отсюда слиняем…

— Куда еще? — устало и безразлично спросила девушка.

— Сама увидишь…

Телегин

…На этот раз Алексей Федорович поджидал меня в переулке Сивцев Вражек, ближе к Гоголевскому бульвару.

— Что там у вас произошло с группой Костомарова? — недовольно спросил Хозяин, брезгливо взяв двумя пальцами конверт с долларами из моих рук и небрежно швырнув его в «бардачок» под щитком управления.

— Не смогли найти общий язык… К тому же они там занимаются черт знает чем!.. Это, знаете ли, чревато осложнениями с властями.

— Конкретнее! — прикрикнул Хозяин.

— Куда уж конкретнее? Они оружием промышляют… На нашего человека покушались… Вооруженное нападение!

— Жив?

— Кто? Наш человек? Жив, что с ним сделается… Они там впопыхах своего дружка замочили…

— Ладно! Разберемся… Ваш человек в состоянии отправиться в Ирак?

— В состоянии, только… — замялся я.

— Что там еще, договаривайте!

— Условие у него…

— Чего-чего? — не понял Хозяин.

— Условие, говорю, выдвигает… Требует, чтобы вместе с ним туда отправилась его невеста…

— Он у вас что, с придурью? — пристально поглядел на меня Алексей Федорович.

Я тяжело вздохнул и отвел глаза, не выдержав его взгляда.

— Что делать? Посылать пока больше некого. Готовлю замену, но это будет к концу года…

— Да черт с ним! — вдруг проговорил Хозяин, махнув рукой. — Приготовьте мне ее данные. Проверю, что за птица, а там пусть улетает…

— У меня тут все записано… — Я протянул листок Хозяину.

— Ну-ка, ну-ка… Костомарова Инна. Год рождения 1977‑й. Место рождения… Понятно! Это что же, родная сестра Костомарова? Из Ельца?.. Вот так номер!

Алексей Федорович немного помолчал, обдумывая сложившуюся ситуацию, потом сказал:

— Пожалуй, есть смысл поиграть с группой ее братца, используя ее саму как приманку. Я это поимею в виду. И очень хорошо, что ее не будет в России… Ладно! Пусть отправляется со своим милым в гости к верблюдам и ослам. Заодно мир посмотрит… У меня ведь, Иван Николаевич, две свои дурехи на выданье имеются. Не успеваю им путевки на заморские курорты приобретать… Скорее бы уж их замуж спихнуть, а там пусть у мужей головы болят…

Когда я вылезал из салона шикарного авто Хозяина, он сказал мне на прощание:

— Учтите, Иван Николаевич, в Ираке не должно быть никаких срывов. А что касается наших американских партнеров, то держите с ними ухо востро. Мне почему-то кажется, что для них наш бизнес — только ширма. По-моему, у них совсем другие интересы…

«Это точно, — подумал я, оказавшись в салоне родной “девятки”. — Американцы, что характерно, работают на Америку…»

Подтверждением моего последнего вывода стало очередное предложение Джона Джонсона, сделанное вечером того же дня в ресторане Дома кино.

— Не хотите ли слетать в Ле-Бурже, на международный авиасалон? — задал вопрос после первого блюда, ухи с расстегаями, американец.

— А что я там забыл? — усмехнулся я, дожевывая пирожок с вязигой.

— Сейчас объясню… Считайте это нашим очередным поручением. Да, я совсем забыл вам передать! Пожалуйста, возьмите…

— Что это вы мне суете? — взяв пластиковую карточку, спросил я.

— Ничего особенного! Это два миллиона долларов в «Манхэттен-банк» на счет вашего отделения нашей корпорации.

— Что-то я не пойму… Как это?.. — У меня челюсть отвалилась от неожиданности, и кусочки пирога выпали изо рта на модный пиджак.

— Это всего лишь первый доход от реализации товаров из Москвы на нашем рынке. И что характерно, ваших товаров! Что это вы так удивились?

— Значит, сбыт налаживается, — удовлетворенно проговорил я, облегченно вздохнув и пряча пластиковую карточку поближе к сердцу.

— Да. Эти деньги можете получить в любое время дня и ночи в коммерческом банке «Веста». Он является московским представителем нашего крупнейшего банка. Так как? Вы готовы лететь в Ле-Бурже?

— Хоть сейчас! А что я должен буду там делать?

— Ничего особенного. Просто войдете в контакт с одним видным российским авиаконструктором и как бы невзначай представите ему меня… Все очень просто!

Поездка в Ле-Бурже не отняла у меня слишком много времени. Утром следующего дня я был во Франции, а вечером уже сбегал по трапу «боинга» в аэропорту «Шереметьево-2». За день я успел хорошо прокрутиться — познакомился с генеральным авиаконструктором из ОКБ имени Сухого, под благовидным предлогом представил ему Джонсона, который от щедрот своей фирмы презентовал генеральному модерновый микрокалькулятор. Тогда еще я не знал, что в нем окажется вмонтирован микропередатчик, передающий все расчеты авиаконструктора сотрудникам Джонсона… Так я оказался замешан еще и в техническом шпионаже… Впрочем, если бы я даже знал об этом заранее, что бы изменилось?..

Буров

Из коридора, куда Буров вышел, чтобы немного отдышаться, поскольку в комнате, где сидел следователь Стороженко, плавали клубы сизого табачного дыма от его крепких сигарет, ему хорошо было видно, как усатый опер двигает туда-сюда холодильник на кухне. Рядом с ним он увидел Телегина, который спрашивал:

— Вам не надоело надрываться? В десятый раз передвигаете с места на место холодильный агрегат…

— Послушайте, у вас есть отвертка? — неожиданно спросил оперуполномоченный.

— Все же решили холодильник доломать? Но учтите, за все придется платить… — сквозь зубы процедил Иван Николаевич.

— Значит, нет отвертки? Ну и не надо! Мы и так откроем…

Опер поскреб ногтем уплотнительную резинку на массивной дверце, а затем, достав складной нож, быстро и сноровисто стал откручивать винты, крепившие заднюю стенку. Первый винт, второй…

И вдруг я заметил, как Телегин изменился в лице и, подойдя поближе к усатому, прошептал чуть слышно, но так, что я мог разобрать каждое его слово:

— Погоди, старшой, не гони волну. Твоя взяла. Здесь самый дорогой из орденов. Я тебе дам десять, нет, двадцать тысяч долларов. Никто и не догадается. Слышишь, старшой? Не будь идиотом… Тебе столько в жизнь не заработать…

Но старший лейтенант милиции, отодвинув хозяина квартиры в сторону, как неодушевленный предмет, позвал:

— Понятые, ко мне! Прошу засвидетельствовать очередную находку.

Телегин, схватившись за голову, уселся на стуле с гнутыми ножками. Больше он не издал ни звука на протяжении ближайшего часа.

Понятые не отрывали глаз от рук оперуполномоченного, который отвинчивал последние шурупы. Наконец задняя стенка дверцы была снята, и они смогли разглядеть груду старинных золотых монет и орденские знаки.

— Это знаки, принадлежащие ордену Святого апостола Андрея Первозванного, — сказал подошедший профессор Полянский, поправляя очки, стекла которых у него отчего-то запотели.

— Так и запишем, — по-ученически склонив голову набок, сказал Стороженко, начиная описывать очередную находку в протоколе.

— Да, это старейший российский орден! — как перед зрительской аудиторией, заговорил старый профессор. — Он учрежден Петром Великим предположительно в 1698 году и просуществовал до 1917 года как самая высшая награда Российской империи. Этим орденом награждались как за военные подвиги, так и за отличия на гражданском поприще. Орден не был разделен на степени и имел следующие знаки: золотой крест, голубую ленту, восьмиконечную звезду и золотую цепь…

И вновь Буров почувствовал себя в шкуре подсудимого Мазурина. И это произошло так естественно, что он этому даже не удивился.

Мазурин

А в зале суда, теребя бородку, продолжал витийствовать адвокат Плевако:

— …Предприняв геркулесову работу — перечитав десятки тысяч листов, описывающих десятки лет распущенной жизни, по меньшей мере распущенной юности, и не встретив на пути ни одного светлого лица, светлого факта, обвинитель поддался чувству брезгливости… Так в притоне разврата силою захваченная честная женщина краснеет от стыда при входе постороннего человека, а он считает этот румянец непорочности средством обольщения блудницы…

…Адвокат продолжал отрабатывать свой гонорар, а мысли Мазурина витали далеко от зала судебных заседаний — в Санкт-Петербурге, где удалось раздобыть, пожалуй, самый ценный из трофеев. Достался он ему, скажем прямо, нелегко, потому-то и уступил он его купцу Троицкому гораздо дороже, чем другие ордена, добытые раньше.

За последними представителями графского рода Чернышевых Мазурин следил неусыпно целый месяц. Знал, что брат и сестра Чернышевы, оставшись без попечения родителей, умерших в одночасье от тифа на своей вотчине на Орловщине, решили распродать движимое и недвижимое имущество и отбыть на постоянное местожительство в Париж.

Городской дом в Северной столице удалось продать довольно легко и быстро, а вот свое орловское поместье граф поручил сбыть доверенному лицу — бывшему гусарскому ротмистру Кожеедову, который, разумеется, не преминул здорово надуть хозяев. Дом-то он продал, а вот денежки за него пропил… Ну да Бог ему судья.

Двадцатилетний граф Андрей Васильевич Чернышев, судя по портрету прадеда, был точной его копией. Вот только не унаследовал он от Захара Григорьевича боевого характера. А ведь род Чернышевых всегда был известен на Руси боевыми генералами. Взять хотя бы Григория Петровича Чернышева — генерал-аншефа, прославившегося в битвах против шведов. За мужество и доблесть он был пожалован двумя портретами Петра Великого, украшенными алмазами, званием сенатора, графским титулом и орденом Святого апостола Андрея Первозванного. А третий его по счету сын, Захар Григорьевич! Тот вступил в военную службу тринадцати лет от роду, пользовался благоволением императрицы Елизаветы Петровны, а затем и Екатерины Великой, которая пожаловала его званием генерал-аншефа и орденом Святого апостола Андрея Первозванного. Кстати, одно время он даже являлся московским градоначальником и был удостоен за эту службу ордена Святого Владимира первой степени.

Но куда уж графу Андрею до его славных предков! Ему бы сытно поесть да сладко поспать. Вот младшая сестрица его Вера — боевая барышня. В свои пятнадцать лет и на коне скачет, и из пистолета не промахнется. Огонь-девка! Да только вряд ли ей удастся стать второй кавалерист-девицей, такой же бедовой, какой была Надежда Дурова…

Нет, нет и нет! Мельчают отпрыски некогда славных генеральских родов.

Итак, Андрей и Вера вознамерились отбыть в Европу. Их отъезду Мазурин мешать не собирался. Его, как можно догадаться, интересовал только их багаж. Потому-то он и нанял известного в округе вора Игнашку, для того чтобы тот выкрал знаки ордена Первозванного. Игнашка, помогая грузить графский багаж на корабль, «случайно» уронил небольшой саквояж в воду, рядом с пристанью. На это никто не обратил особого внимания. А зря! Ведь именно там находилась коробочка с орденскими знаками — сие Мазурин знал наверняка.

Но что за народец пошел нынче! Так и норовят облапошить, объегорить, обскакать брата во Христе… Вот и Игнашка туда же, сукин сын! Ночью потихоньку достал саквояж из воды и, вместо того чтобы принести его к Мазурину и получить на водку, как было уговорено, сразу же отправился в ближайшее питейное заведение и заложил все содержимое саквояжа кабатчику…

Нашел Мазурин мерзавца на следующее утро в невменяемом состоянии. Кабатчик, сволочь, клялся и божился, что ничего не знает и не ведает. Пришлось его малость припугнуть, а потом и пуще застращать, после чего он выложил всю правду-матку, как на исповеди.

— Не губи, — говорит, — барин! Пожалей детушек-малолетушек. У меня их двенадцать человек мал мала меньше… Продал я тот клятый орденок одному человечку. Он давно просил какой-никакой орденишко ему достать, хоть самый невзрачный. Озолочу, говорит. Вот я ему этой ночью и сбыл…

— Где он проживает? — тут же спросил Мазурин, схватив кабатчика за грудки. — И учти, если соврешь, быть тебе битому до смерти, а детушки твои спиногрызы станут сиротами…

— Упаси Господи! Все для них, маленьких, стараюсь. Даже краденое скупаю… Все для них!

— Не скули, сволочь! Говори как на духу! — Мазурин ткнул кабатчику в толстое рыло пятерней, а сам полез за пистолетом.

— О Господи! В доме мещанки Карапузовой на набережной Мойки комнаты снимает… Коллежский секретарь Портупеев. Только Христом Богом молю, не выдавайте… Охти, смертушка моя!

Портупеев слыл в департаменте продовольствия первым взяточником. Об этом Мазурин узнал после того, как навел о нем кое-какие справки. Был он человеком рисковым, и потому на арапа его было брать небезопасно. И все же Мазурин отыскал к нему подходец. Он нежно любил и чуть не боготворил свою десятилетнюю дочь Шурочку и, конечно же, отдал бы все на свете, чтобы только с ней ничего плохого не случилось.

Выкрасть барышню во время прогулки с гувернанткой для Мазурина большого труда не составило. Девчонка оказалась довольно глупенькой и с удовольствием пошла с Мазуриным взглянуть на пушистого персидского кота, якобы живущего в подвале лавки «У самовара», куда отлучилась за сдобой гувернантка.

— А кот не блохастый? — спросила Шурочка, держась за руку мошенника и спускаясь по каменным ступенькам в подвал.

— Да нет, его помыли, — успокоил Мазурин девочку, осторожно взяв ее на руки и сбежав с ней вниз.

Дверь в подвал была не заперта, и потому, не выпуская девочку из рук, он быстро миновал подвальное пространство и, поднявшись наверх с другой стороны дома, сел вместе с ней в поджидавшую пролетку.

— Куда мы едем? — удивленно таращилась на похитителя Шурочка.

— Папа просил тебя покатать по городу, — опять соврал Мазурин.

— Вот здорово! — Девочка засмеялась и даже задрыгала ножками от удовольствия.

Короче говоря, через сорок минут Шурочка была надежно спрятана в доме на окраине города, а Мазурин, пообедав в ресторане, дождался темна и отправился к Портупееву с «визитом вежливости».

В квартире Портупеевых, когда он туда наведался, царило беспокойство и даже паника. Отец Шуры вместе со своей худосочной супругой на чем свет стоит ругали гувернантку. Но француженка плохо понимала по-русски и поэтому на все эскапады родителей своей ученицы только недоуменно пожимала плечами и произносила: «Шер ами!..»

— Василий Трофимович, — сказал Мазурин, когда его проводили к взволнованному до крайности главе семейства из передней в гостиную. — Я знаю причину ваших беспокойств и мог бы вам помочь…

— Как?! Вы видели того негодяя, который украл нашу девочку? — вскочил со стула лысоватый господинчик в вицмундире.

— Случайно. Проходил мимо, вижу, здоровенный такой мужик с бородой тащит куда-то маленькое невинное дитя. Думаю, наверное, он ее украл и хочет продать цыганам, чтобы те ее танцевать и клянчить деньги у прохожих обучили.

— Так это был цыган?! — воскликнула супруга Портупеева, хватаясь за голову. — Тогда нам уже вовек не увидать нашу крошку… Увезут ее в далекие края, в дальнюю губернию и…

— Не успеют! — успокоил Мазурин женщину. — Я сумел, рискуя жизнью, проследить за бородатым мужиком. Он увез вашу девочку в пролетке, и я знаю, в какое место…

— Так что же мы стоим? Скорее в полицию! — забегал-засуетился коллежский секретарь.

— А вот полицию как раз впутывать и не надо, — покачал Мазурин головой. — Что полиция? Поймает двух-трех цыган, а остальные тем временем удерут вместе с вашей дочкой. Тогда ищи ветра в поле.

— И что же вы предлагаете? — нервно переминаясь с ноги на ногу, спросил Василий Трофимович.

— Мы подъедем к тому тайному дому и выкупим ваше дитя из неволи.

— Сие очень опасное предприятие!..

— Ничего, не в таких переделках бывали. К тому же вы можете, если боитесь, взять с собой вооруженных слуг.

— Да, да! Отличный совет! Эй, Дашка, одна нога здесь, другая там! Покличь со двора Федота и Егоршу. Пусть топоры захватят и мою коляску закладывают! А я сам вооружусь пистолетами…

— Не забудьте захватить с собой еще и орден Первозванного… — посоветовал Мазурин, хитро щурясь.

— Какой такой орден? — опешил Портупеев.

— А тот, что у кабатчика прошлой ночью приобрели.

— Это какое-то недоразумение! Я не приобретал ничего подобного!

— Не ври, Вася! Как ты можешь врать, когда жизни нашей дочки грозит опасность! — взмолилась жена, хватая мужа за руки.

— Зачем орден-то? — севшим голосом спросил Портупеев.

— Да так уж! Цыгане сказали, что отдадут вам дочку только в обмен на этот орден… Мне-то без разницы, а с ними вы без ордена не договоритесь.

— Черт побери! Откуда им известно об ордене? Небось, сам кабатчик и растрезвонил!..

— Вася! Отдай им то, что они требуют. Пожалей единственное дитя!

— Хорошо, хорошо! Я захвачу его с собой!

Вскоре вчетвером тряслись по булыжной мостовой, направляясь к городским окраинам.

— Вот этот дом, — шепотом проговорил Мазурин, когда они оказались на месте. — Я пойду один и переговорю с цыганским бароном, а вы ждите меня здесь и ни гу-гу! Потому что цыгане везде, они нас окружают! Цыц!

Мазурин, притворно пугаясь и оглядываясь по сторонам, дошел до покосившегося одинокого домишки, где его приятель Пафнутьевич жег лучину и развлекал Шурочку, показывая ей карточные фокусы.

— Сейчас папа за тобой придет, — успокоил похититель девочку.

— Не хочу к папе! Я буду жить с милым Пафнутьевичем! Он такой добрый и веселый! А дома скука смертная. Чего там делать? Не желаю!..

Знала бы она, что Пафнутьевич не такой уж добрый, как могло показаться, что на его совести была смерть двух стражников и один побег с этапа…

Вернувшись к дрожавшим от страха в коляске Портупееву и его слугам, Мазурин сказал:

— Давайте орден! Я готов помочь вам в передаче его цыганам…

— Не знаю, как вас и благодарить… А что Шурочка?

— Ребенок страдает без отцовской ласки. Плачет, бедная, ручонки к отцу протягивает…

Василий Трофимович всхлипнул и утер набежавшую слезу.

— Как я вам благодарен, добрый вы человек! Приходите к нам всегда запросто! Обращайтесь с любой просьбой…

— Да уж, конечно, не премину… Давайте сюда орден, и девочка спасена…

Орденские знаки перекочевали в руки мошенника, и он, весело насвистывая, отправился за ребенком. Однако спровадить Шуру к отцу оказалось совсем нелегко. Она истерично рыдала, прижимаясь к Пафнутьевичу, и напрочь отказывалась уходить из дома. Только пообещав ей, что Пафнутьевич всенепременно ее навестит в ближайшие дни, они кое-как избавились от нее. Сами же, не мешкая, поспешили исчезнуть из славного города на Неве…

Прохоров-Мозоль

…Инна по-настоящему поверила в то, что стала участницей самого настоящего «романтического приключения» только тогда, когда мы вышли из салона самолета и ступили на бетонное покрытие аэродрома в Багдаде.

— Не может быть! — говорила она чуть слышно. — Это же сказка из «Тысяча и одной ночи»!..

Я не знал человека, который должен подойти ко мне в зале аэропорта, и поэтому поначалу никакого внимания не обратил на полноватого приземистого мужчину с плечами атлета. Он сам подошел к нам и на хорошем русском языке представился:

— Омар Тарик. Мне описали вашу внешность, господин Прохоров. Приветствую вас в Ираке! Сейчас мы отправимся ко мне домой, если не возражаете, а завтра с утра займемся нашими делами. Девушка, как я понимаю, с вами? Ну что же… Не будем искушать местную полицию! Она в последнее время пристально наблюдает за американцами, а страдают от этого и европейцы. Не надо забывать, что мы на пороге новой войны либо с Кувейтом, либо с Саудовской Аравией. Хорошо еще, что по-русски здесь мало кто понимает, а то бы я не был с вами столь откровенен… Поехали!

Жил Омар Тарик сравнительно недалеко от международного аэропорта, и потому до его дома мы добрались довольно быстро, без каких-нибудь приключений.

Город вовсе не поразил моего воображения. Он мало чем отличался от Ташкента или Бишкека, хотя, безусловно, в нем была и своя специфика, присущая Ближнему Востоку. Но для человека, побывавшего хотя бы в одном восточном городе, остальные покажутся копией.

Багдад ничем не напоминал сказочный город султанов и халифов. Шумные улицы, разномастные автомобили, современные здания — все это, как я заметил, не приглянулось и Инне, которая даже перестала глазеть по сторонам и с гораздо большим интересом слушала рассказ Омара о его учебе в России.

— Вы можете мне не поверить, но я четыре года провел в Москве, когда учился в Военной академии бронетанковых войск имени маршала Малиновского…

— Так вы танкист? — изумился я.

— Бывший… Жизнь так сложилась, что после войны с Ираном и наших неудач в Кувейте многих военных специалистов погнали из армии. Наш лидер предпочитает кадры, подготовленные в наших собственных военных учебных заведениях. Я командовал соединением, бронетанковым соединением! Когда началась операция «Буря в пустыне», я потерял сразу половину танков, а остальные оказались без топлива… Бесхозяйственность, доведенная до абсурда!

— А вы хорошо говорите по-русски, почти без акцента, — похвалила его Инна.

— Я, знаете ли, часто встречаюсь со своими друзьями, учившимися в России. При этих встречах мы говорим только на русском языке, чтобы не потерять навыка…

Оказавшись в одноэтажном доме бывшего танкиста, мы первым делом познакомились с женой Омара и двумя его дочерьми, а затем уселись за обыкновенный обеденный стол.

— Не удивляйтесь, — улыбнулся Омар, заметив мое недоумение, — мы привыкли в России к вашим традициям и стараемся у себя дома поддерживать их. Никаких ковров, подушек не будет! Только стулья, стол и обыкновенная посуда. Но одному правилу мы все же никогда не изменяем — женщины не должны сидеть за одним столом с мужчинами!..

Как говорят, намек понял. Я тут же посоветовал Инне не нарушать местных обычаев и присоединиться к трапезе, только когда мы ее закончим и за стол сядут женщины. Похоже, моя девочка осталась недовольна, обиделась и на Омара, и на весь Ирак, но спорить не стала, а отправилась с дочками Омара полюбоваться экзотическими растениями, произраставшими во дворе дома.

— Теперь мы можем есть и разговаривать вполне свободно о деле, — сказал Омар, выпроводив из гостиной и свою супругу.

Я не стал деликатничать и тут же набил рот мясом, приготовленным по какому-то малоизвестному у нас рецепту.

Сам Тарик насыщался неспешно, успевая при этом инструктировать меня.

— Сначала мы отправимся на север страны в Синджарскую долину. Это рядом с сирийской границей, километрах в пятистах от Багдада. Затем посетим древний город Ур и окончим наше путешествие в Хатре. Там же нам предстоит встреча с вашими людьми. Так меня предупредили… Моя задача — оказывать вам содействие и охранять. Поэтому не удивляйтесь, что за нашей машиной всегда и везде будет следовать автомобиль с охраной.

— Вы бы еще танк к нам приставили, — пошутил я, не ожидая, что выпущу джинна из бутылки — поток воспоминаний о Москве и об академии.

— Таких людей я больше не встречал… Помню, когда меня принимали в академию, ее начальник, генерал-полковник Николай Васильевич Малинин, посмотрел мне в глаза, пожал вот эту самую руку и сказал: «Вы будете хорошим командиром, танкист! Я верю в это». И эти простые слова русского генерала до сих пор звучат в моих ушах. Запомнились мне и несколько преподавателей. Скажем, начальник кафедры истории военного искусства Демиденко. Как сейчас, помню его лекции, которые он читал прямо в танковом музее академии. Кстати, это он убедил меня, что танки российского производства, начиная с Т-34, — лучшие в мире по боевым характеристикам… А профессор Павлишин Ким Федорович! Чудесный человек, умница! Какой у него кругозор!..

Я почувствовал, что Омар будет еще долго разглагольствовать о своей московской жизни, и попробовал перевести разговор в русло проблем, интересовавших меня в настоящее время.

— Послушайте, уважаемый, а вы убеждены в том, что наши дела здесь пойдут успешно?

Но Омар, казалось, даже не слышал моего вопроса. Полузакрыв глаза, он откинулся на спинку стула и, раскачиваясь из стороны в сторону, продолжал вспоминать так, словно медитировал:

— …Учебным планом занятий с нами, слушателями первого курса командного факультета, было предусмотрено выездное показное занятие на базе вашей танковой Кантемировской дивизии. Занятие должно было проводиться методом показа оборудования танкового парка, учебно-методической базы соединения… Нам и показали все, ничего не утаили — танковый парк, учебный корпус части, склад боеприпасов… Но это были, как у вас там говорится, только цветы, а ягоды потом. В учебном центре дивизии, на полигоне, я увидел, как водят танки настоящие асы своего дела. Машины с изображением скрещенных дубовых листьев на башнях летали, будто птички. Говорят, что немецкие фашисты, видя на танках эмблему кантемировцев, бежали от них со всех ног… Когда же я сам сел за рычаги управления танка Т-72, то сначала не мог даже сдвинуть боевую машину с места. Разве такое забывается?

Тарик немного успокоился, пристально посмотрел на меня и извинился:

— Вам все это, конечно, неинтересно… А для меня это лучшее, что я видел в жизни…

Больше он ничего не говорил весь вечер. Молчал как рыба. Видно, обиделся, что я прохладно отнесся к его ностальгическим излияниям. Но что делать, мне было на самом деле наплевать на его прошлое. Я жил сегодняшним днем и не собирался крутить башкой и восхищенно причитать: «Как это здорово!» Никогда ни под кого не подделывался и теперь не буду. Так я решил, укладываясь спать прямо на полу, — кроватей у этого иракца, любившего все европейское, почему-то не нашлось…

Проснулся я среди ночи оттого, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо. Открыв глаза, я чуть не вскрикнул от неожиданности. Надо мной склонился человек, с головы до ног закутанный в белое одеяние, чем-то напоминающее покойницкий саван. Вообще-то я не из пугливых, но тут пожалел, что не помню ни одной подходящей молитвы.

— Не бойся, русский! — тихо проговорил мужской голос. — Тебе нужно бежать…

— Это еще зачем? — спросил я, вскакивая с ковра, служившего мне постелью.

— Некогда объяснять! Опасность! Омар Тарик агент спецслужб Ирака. Я должен спасти вас…

Не понимаю, почему я поверил незнакомцу, каким-то чудом сумевшему проникнуть в чужой, хорошо охраняемый дом, но, быстро одевшись, последовал за человеком в белом. Сначала он провел меня через гостиную, где мы совсем недавно славно поужинали, затем вывел в коридор и направился в противоположную от входной двери сторону. Коридор оказался довольно длинным и извилистым. Вскоре мы подошли к маленькой дверце, распахнутой настежь.

— Черный ход, — прошептал незнакомец и первым шагнул за порог.

Я последовал за ним и оказался в небольшом дворике, огороженном высоким забором. Незнакомец собрался было уже перемахнуть через него, но я придержал его за локоть.

— Я не один. Со мной женщина…

Незнакомец покачал головой:

— Женщину не спасти. Она на женской половине, и ее охраняют…

— Ну и что из этого? Я ее выручу!

— Женщина — приманка! Головорезы будут пытать ее на ваших глазах, и вы все расскажете!

— Не верю! — пробормотал я.

— Тогда можете остаться и проверить. Но на мою помощь не рассчитывайте…

В доме уже спохватились. Раздались выстрелы, послышались чьи-то возбужденные голоса. И я перестал сомневаться. Тем более что незнакомец произнес пароль, переданный мне проводником поезда Брюссель — Москва при нашей последней встрече: «Пти-Андрэ желает тебе счастья»…

— С этого нужно было и начинать, — пробормотал я и быстро перелез через забор.

Я хорошо запомнил, что Омар, когда нас встречал, пароля так и не произнес…

— Называй меня просто шургатец, — сказал человек в белом, когда мы оказались в кабине джипа. — Для начала мы должны выбраться из города.

— На север? — спросил я, когда машина тронулась с места.

— Нет, на юг. Мы поедем туда, где работает группа моих родственников. У нас есть для вас интересные находки…

— Послушай, шургатец, откуда ты знаешь русский язык, и кто тебя прислал мне на выручку? — спросил я.

— Долгий разговор, — произнес он, беспокойно оглядываясь по сторонам. — Разговаривать будем позже, а сейчас… Вот они!

Я увидел, что наперерез нашей машине сразу с двух сторон несутся две легковушки, выкрашенные в защитный цвет. Это произошло на самом перекрестке. И если бы шургатец не прибавил газу, нас взяли бы в клещи.

Обернувшись, я заметил, что машины преследователей, визжа тормозами, повернули следом за нашим джипом. Но они уже поотстали.

Шургатец так крутанул руль, что меня сильно мотнуло, я здорово саданулся виском о ветровое стекло, чуть было не выбив его. От удара я на какое-то время потерял сознание и пришел в себя только на городской окраине.

— Мы оторвались от ищеек Саддама, — сказал шургатец, заметив, что я открыл глаза. — Слава Аллаху, обошлось без стрельбы! Я отвезу тебя в древний город Ур. Оттуда недалеко до границы с Кувейтом. Устрою встречу с родственниками, а потом помогу переправиться через границу. Если, конечно, нас раньше не убьют…

Нет, такая перспектива меня совсем не устраивала!

— Расскажите же наконец, что тут у вас происходит?! — воскликнул я.

— Кто-то сообщил армейским спецслужбам о приезде в Багдад резидента крупной банды контрабандистов, промышляющих вывозом древностей из страны. У нас за это положен расстрел на месте… Мои родственники издавна занимаются раскопками. Все мы из поселка Шургат и всегда зарабатывали свой хлеб только добыванием древних сокровищ, скрытых в подземных глубинах. Но во время войны к нам перестали пускать археологические экспедиции из других стран, и для нас теперь нет работы. Мы голодаем… Я учился в России. Окончил исторический факультет МГУ. Там же познакомился с Омаром Тариком, заканчивавшим бронетанковую академию. После войны с Ираном он стал офицером в свите самого Саддама. Большой человек! Но шургатцам он не помогает. Нам вообще никто не помогает, и поэтому мы вынуждены рассчитывать только на себя. С французами я познакомился совсем недавно, побывав в Париже. Они меня и попросили встретить вас в аэропорту, но это оказалось невозможным. Вас уже ждали полковник Тарик и его люди. Кстати, один из его телохранителей шургатец. Он и помог мне проникнуть в дом, где вас держали…

Выслушав сбивчивый рассказ шургатца, я задал вопрос, волновавший меня больше всего:

— Что будет с девушкой?

— Повторяю, она будет приманкой. Ее используют, чтобы попытаться захватить вас с поличным и сорвать наши планы. Женщина здесь — вещь, как кинжал, ковер, автомат. Дорогая вещь, и только. И зачем вам было ее сюда тащить?..

Я лишь почесал затылок и виновато пробубнил:

— Без нее отсюда не уеду.

— Ладно, мы что-нибудь придумаем…

До Вавилона мы доехали без происшествий. Затем, миновав город, помчались по прямой, как стрела, автомобильной трассе, ведущей строго на юг.

— По-моему, Омар Тарик и его люди играют с нами в поддавки, — задумчиво проговорил шургатец, которого, как оказалось, звали Камиль. — У Вавилона нас могли спокойно остановить…

— А может, наш общий друг решил проследить за нами и взять при встрече с вашими родственниками? — предположил я.

— И это не исключено. Мы сможем это проверить очень скоро, когда будем ехать через города Эд-Дивания и Эс-Самава. Там созданы крупные соединения частей самообороны. Если нас пропустят через них, то сомнений не останется.

Нашу машину так никто и не остановил. В результате к концу дня мы оказались в некогда прекрасном, а ныне полностью разрушенном городе Ур, показавшемся мне в свете закатного солнца бесконечной цепочкой холмов.

Насколько я помнил историю этих мест, жизнь здесь зародилась и развивалась весьма бурно на рубеже IV и III тысячелетий до нашей эры. Было построено целое созвездие городов-государств, которые ученые знают под общим названием Шумер. Жизнь здесь процветала вдоль рек и каналов. Так что «колыбель цивилизации», как любят называть эти места историки, представляла собой длинную и узкую полосу земли, протянувшуюся до гнилых болот, «украшавших» берега Персидского залива. Всю эту территорию делили между собой около пятнадцати городов-государств, среди которых находились Умм, Лагаш, Урук, Киш, Ур… Последний из названных являлся крупным и богатым центром в этих местах.

Новые сведения об Уре мне предоставил Камиль.

— Город этот был потерян на многие века. Еще в середине девятнадцатого столетия о нем знали только по нескольким весьма туманным цитатам из Библии. Его отыскал английский консул в Басре Тейлор в 1854 году. Сначала он обнаружил скопления древних руин, которые мои земляки называли Телль-аль-Муккаийр, что значит Смоляной холм. А чуть позже найденные глиняные таблички с клинописными текстами подтвердили, что это и есть древний Ур. Но раскопки начались только в двадцатых годах нашего столетия. Тогда-то и появились из-под земли некогда пышные дворцовые ансамбли, башни храмовых сооружений и, наконец, прекрасные царские захоронения. Основная часть сделанных здесь находок хранится в Багдаде, в специальном Шумерском зале, но в последние годы официальные раскопки здесь прекращены. Не до того нашим руководителям, воевать надо! Однако мои родственники копают потихоньку…

Разговор наш происходил на вершине крутого глинистого откоса за петлявшим невдалеке руслом Евфрата. Отсюда открывался прекрасный вид на древние руины.

— Я представлял себе остатки древнего города более внушительными, — сказал я разочарованно. — А мы видим только холмы, впадины да ямы. Где же городские укрепления? Где купола царских гробниц, раскопанных знаменитым Леонардом Вулли?

— Со времени раскопок минуло без малого шестьдесят лет… — пояснил Камиль и тяжело вздохнул, но тут же воспрянул духом и с улыбкой добавил: — И все же тут остался еще превосходный памятник городу и его жителям. Это знаменитый зиккурат Ур-Намму, постамент для главного городского храма, воздвигнутого в незапамятные времена в честь бога луны Нанна. Он отреставрирован в начале нашего века и все еще в хорошем состоянии…

Машину мы оставили у откоса и больше к ней не возвращались. Камиль повел меня по некогда цветущему городу, а теперь пустыне, ископанной шургатцами вдоль и поперек.

Стемнело. Приходилось передвигаться с особой осторожностью, чтобы не переломать ноги. Камиль же и в темноте видел как кошка, двигался куда ловчее меня и вскоре ушел вперед настолько, что я мог лишь различать белый силуэт его одежд.

— Сюда! — позвал он. — Мы пришли.

Вслед за прытким провожатым я взобрался на ближайший холм и от неожиданности замер на месте, заметив у своих ног в самый последний момент огромную яму, в которую чуть было не сорвался.

— Спускайтесь вниз! — Голос Камиля звал меня прямо из этой ямы.

Приглядевшись, я обнаружил каменные ступеньки, круто сбегающие вниз, и, больше не раздумывая, стал спускаться. Насчитав двадцать ступенек, я оказался в мрачном подземелье, освещавшемся только несколькими фонариками в руках людей, одетых как Камиль.

— Это мои родственники, — сказал мой провожатый. — Еще несколько человек охраняют нас наверху.

Затем Камиль заговорил по-арабски. Ему ответил самый пожилой из шургатцев, человек с перебитым носом и натруженными лопатообразными ладонями рук.

— Это мой отец, — гордо сказал Камиль. — Он хочет знать, какие древности вас интересуют?

— Мы купим все, что вы сможете нам продать, — быстро сказал я. — Торговаться не будем. Просто вы называете свою цену, а мы сразу платим. Точнее, платят мои французские коллеги, с которыми нам нужно будет встретиться в пограничном городке Фао.

— Отец доверяет вашему слову. У нас есть много статуэток богов и богинь, каменные орудия труда, драгоценные украшения. У нас есть древняя керамика. У нас есть глиняные таблички с письменами, а также «пули» для пращи, древние печати, грузила для рыбной ловли, литейные формы. У нас есть… У нас много чего есть! Вы возьмете все или только часть?

— Мы возьмем все, — заверил я Камиля, и тот, удовлетворенно кивнув, перевел мои слова отцу.

— Отец доволен нашей беседой и хотел бы показать вам наши находки, но на это нет времени. Наши родственники заметили приближающихся военных. Это люди Омара Тарика!

Сразу же за этими словами я услышал наверху пальбу из автоматов и пулеметов. Тут же у окружавших нас шургатцев появилось в руках оружие, и все они побежали по лестнице вверх, где уже разгорался нешуточный бой.

— Надо уходить, — сказал мне Камиль. — Отец проводит нас по подземному ходу… Подождите! Кажется, выстрелы стихли…

Действительно, на какое-то время наверху воцарилась тишина, а затем до нас донесся голос Омара, усиленный мегафоном:

— Русский Прохоров, слушай меня! Это я, Омар Тарик! Я люблю русских, но не люблю тех, кто пытается обкрадывать мою страну! Русский Прохоров, пока не поздно, сдавайся! У меня твоя женщина. Я отпущу ее к тебе с ультиматумом. Советую сделать так, как она скажет, а иначе я не могу гарантировать жизнь вам обоим! Женщина уже пошла!

— Не стреляйте, — сказал я Камилю. — Пропустите женщину и проводите ее сюда.

Камиль нехотя проговорил что-то по-арабски и, услышав согласие отца, приказал совсем еще юному гонцу передать шургатцам, чтобы они пропустили женщину. Потом он что-то добавил к прежде сказанному и только после этого выпустил руку мальчика из своей руки. Тот умчался, как мотылек, поднятый порывом ветра с цветка.

Инну привели минут через десять. Она была в полуобморочном состоянии, но тем не менее старалась держаться и даже улыбнулась мне.

— Я должна вам передать, чтобы вы прекратили бессмысленное сопротивление. Армейские части окружили весь Ур, отсюда не ускользнет даже мышь. Если вы не сдадитесь, утром вас всех уничтожат… А если вы согласны сдаться, то сложите оружие и выходите на вершину холма с поднятыми вверх руками…

— Где они нас расстреляют без суда и следствия, — добавил Камиль. — Не бойтесь! Отец выведет нас из ловушки Омара.

— Но… — попыталась что-то возразить Инна.

— Замолчи, женщина! Твое мнение тут никого не интересует. Мы и так тебя слишком долго слушали! А теперь ты будешь слушать и делать то, что скажем тебе мы, мужчины!

Инна замолчала и, как побитая собачонка, опустила голову.

— Пора уходить, — повторил Камиль. — Наши люди прикроют отход.

Минут через двадцать-тридцать мы так глубоко залезли в какой-то древний подземный ход, что даже взрыв, прогремевший сзади, показался только безопасным хлопком. По-видимому, входа в подземелье больше не существовало. Шургатцы знали свое дело.

— А как же выберутся из окружения твои родственники? — опасливо оглядываясь, спросил я у Камиля, догнав его в извилистом подземном переходе, по которому можно было передвигаться, даже не пригибаясь.

— Не волнуйся за них. Они знают много ходов, и военным их никогда не взять. Шургатцы живыми не сдаются! Да и боятся военные лезть под землю. Там десятки ловушек…

И все же я вздохнул с облегчением только тогда, когда почувствовал приток свежего влажного воздуха и понял, что мы вплотную приблизились к выходу. И точно, еще минут через пять мы один за другим вылезли из небольшой расщелины, зиявшей на середине высокого обрывистого берега.

И вот мы стоим, сгрудившись на небольшой площадке, вокруг которой, куда ни глянь, плещутся воды Евфрата, а вверху отлого поднимается гранитная стена. Деваться нам, четверым, просто некуда.

— Отец говорит, что нам придется искупаться, — сказал Камиль.

— Я плохо плаваю, — испуганно ответила Инна.

— Ничего. Долго плавать не придется… Внизу нас ждет лодка. Смотрите на отца и повторяйте за ним каждое движение…

Отец Камиля поднял руки вверх, помолился Аллаху, затем снял с себя чалму и бросил ее вниз. После этого он сиганул вслед за своей чалмой.

— У меня нет чалмы, и молитв ваших я не знаю, — сжалась от страха в комок Инна.

— Помолчи! — приказал я и легонько подтолкнул ее к краю уступа. От моего толчка Инна полетела вниз. Этого она, видимо, не ожидала и потому даже не успела вскрикнуть. А затем прыгнул в воду я сам.

Вода обожгла разгоряченное тело, когда я «солдатиком» вошел в нее вперед ногами, вздыбив мириады брызг над своей головой. Я еле успел отплыть в сторону, как в то же самое место врезалось тело Камиля.

Поддерживая Инну на поверхности воды, я огляделся вокруг и тут же увидел темное пятно моторной лодки, колыхавшейся на легкой волне под самым берегом. Туда мы и поплыли.

Первой на борт взобралась с нашей помощью Инна, за ней старый шургатец, а потом и мы с Камилем.

По-видимому, эта лодка простояла здесь несколько дней, — на ней успел осесть слой пыли. Держалась она на самодельных якорях — на двух толстых веревках с привязанными к ним большими кусками гранита. Но самым интересным было то, что в лодке прямо у нас под ногами оказались небольшие ящики и мешки с упакованными археологическими находками, обещанными шургатцами. Да, этому грузу цены не было!..

Мотор заводить не стали; наша лодка отплыла от места стоянки и заскользила вниз по течению, не производя практически никакого шума.

Мы тихо сидели в лодке, пока Инне не вздумалось поделиться со мной пережитым в доме Омара Тарика. Но едва она произнесла первую фразу, как Камиль оборвал ее:

— Ничего не говори. Звук голоса по воде разносится далеко.

Так мы и молчали до самого рассвета. А когда стало достаточно светло, чтобы различать отдельные предметы на берегу, Камиль все так же вполголоса проговорил:

— Где-то здесь должна быть полуразрушенная постройка из глины. Вот она! Теперь мы подойдем к берегу…

Камиль и его отец взяли в руки длинные шесты и принялись, отталкиваясь от дна реки, гнать утлое суденышко к берегу. Тут-то я и приметил знакомый джип возле глинобитной постройки. Кто его сюда пригнал? Видимо, шургатцы составляли весьма серьезную и мощную организацию…

Лодка с размаху выскочила на прибрежный песок, и нам навстречу вышли из постройки пятеро шургатцев, среди которых я сразу же признал подростка, служившего кем-то вроде адъютанта при старейшине рода.

Они не сказали ни слова. Сразу принялись разгружать лодку и со всеми предосторожностями, на какие были только способны, перетаскивать ящики и мешки на тележку прицепа, появившуюся возле джипа. Закончив работу, они соединили ее с машиной.

— До полного рассвета нам необходимо подальше отъехать от реки и добраться до укрытия, где мы сможем провести дневку. А следующей ночью двинемся прямо к морской границе, — пояснил Камиль, садясь за руль джипа.

Место для дневки Камиль выбрал весьма успешно. Это была довольно густая роща из финиковых пальм и других экзотических растений неизвестных мне названий, окружавшая небольшой водоем. У самого берега отец Камиля тут же отыскал известный только ему грот, невидимый с берега. Зайдя под своды грота, я обнаружил довольно просторную пещеру. Похоже, старейшина шургатцев знал все расщелины, сделанные когда-либо людьми или природными силами в этой земле.

Для машины с автоприцепом тоже нашлось подходящее укрытие — ее загнали в заросли какого-то колючего кустарника, кишевшего змеиными клубками. Я заметил, что эти страшные змеи совершенно не обращали внимания на шургатцев в белом, будто принимали их за своих. Зато за мной они пристально наблюдали злобными немигающими глазами, словно собирались загипнотизировать и заглотить не разжевывая. Хорошо еще, что Инна не видела этого жуткого зрелища, а то вряд ли бы она смогла вот так беззаботно уснуть в пещере, положив голову на мои колени.

Постепенно и я задремал, но сумел поспать не больше часа. Меня разбудили чьи-то громкие голоса, выкрики команд и топот подкованных ботинок по земле.

— Тихо! — прошептал Камиль, держа наготове автомат. — Это солдаты…

У меня душа ушла в пятки. Честно сказать, за время моего недолгого пребывания в Ираке я еще не успел как следует испугаться. Происходящее со мной здесь я воспринимал до настоящего момента как некий сон. Вот проснешься в своей постели в доме на Белореченской улице, удовлетворенно потянешься и, вспомнив перипетии сна, только усмехнешься, пробормотав про себя, что такого со мной никогда не случится…

Я изъездил Россию вдоль и поперек, бывал в разных переделках, но вот только теперь, находясь за границей, в какой-то пещере, открыл для себя чувство страха. Говорят, что боятся все, даже Герои Советского Союза. Испытывал его в тех или иных критических ситуациях и я, но вот такого утробного, первобытного ужаса почувствовать мне еще не доводилось. Теперь я твердо знал, что до самого конца жизни не смогу отделаться от этого кошмара — клубки змей под ногами, кованые солдатские ботинки и автоматы, направленные мне в живот…

Слава Богу, солдаты ушли, не найдя следов нашего пребывания. Правда, кто-то из наиболее ретивых служак сунулся было в кустарник, кишащий змеями, но тут же выскочил оттуда как ошпаренный, что-то испуганно вереща.

Итак, солдаты ушли. Над прудом раза два пролетел вертолет, и затем все стихло.

Я посмотрел на шургатцев. Они как ни в чем не бывало трапезничали, а у меня сейчас кусок хлеба встал бы поперек горла. Вот тогда-то я и решил для себя: «Укатали сивку крутые горки. Все! Хватит! Пускай-ка господин Телегин сам ищет собственную смерть в экзотическом обрамлении чужих стран. Меня он на это больше не уговорит. Пусть и не пытается».

Инна же так и не проснулась…

Как только стемнело, шургатцы зашевелились. Камиль отправился в змеиный кустарник и вскоре вывел оттуда машину.

— Пора отправляться, — сказал он. — Проскочим Басру, а там и до Фао рукой подать.

И вот опять из-под колес убегают дорожные километры. Инна все еще дремлет на заднем сиденье. Видимо, ей здорово досталось в руках врагов. Но об этом она подробно расскажет мне в России, в нашей уютной семейной квартирке в спальном районе Москвы. А сейчас…

— По-моему, нас заметили, — сквозь зубы процедил Камиль, лихорадочно вцепившись в баранку.

Это случилось сразу за Басрой, которую мы объехали по пригородным дорогам. Совершенно непонятно, что могли делать на пыльной проселочной дороге солдаты. Однако мое недоумение развеял Камиль.

— Это не солдаты, — облегченно вздохнул он, приглядевшись к подходившим людям. — Это пост самообороны, созданный для борьбы с бандитизмом и беспорядками.

Молодой шургатец высунулся из кабины и что-то сказал троим пожилым бородачам с автоматами наизготовку. Те ответили и указали дулами автоматов на автотележку, предлагая нам показать, что в ней находится.

Камиль нехотя вылез из кабины и, подойдя к старшему поста, протянул ему какие-то бумаги. Тот долго их разглядывал, вертя и так и сяк, чем напомнил мне мартышку, которая никак не могла справиться с очками. Наконец, что-то уразумев, старший вернул документы и разрешил проезд.

— Что это вы ему показали? — спросил я у Камиля, когда мы отъехали от поста.

— Ничего особенного… Это удостоверение сотрудника безопасности, — ответил Камиль.

— Липовое? — опять спросил я.

— Что? — не понял Камиль.

— Я спрашиваю, удостоверение настоящее?

— Нет, конечно. Это очень удачная подделка. Мои родственники изготавливают любые документы любой страны. Необходимы только образцы…

«Вот, значит, чем теперь промышляют шургатцы помимо археологических раскопок. Видимо, не от хорошей жизни», — подумал я.

Погоню за нами первой заметила Инна, когда мы вплотную приблизились к прибрежному городу.

— В «Тойоте», которая едет за нами, полно вооруженных людей, — заявила она.

Я посмотрел назад и убедился в правоте слов девушки. Заметил преследователей и Камиль.

— Интересно, где это они к нам прицепились? — подумал он вслух сперва по-арабски, а потом по-русски.

— Прибавьте скорость, — посоветовал я. — Может, удастся оторваться…

Камиль безнадежно покачал головой и взглянул в зеркало на отца, сидевшего вместе с Инной на заднем сиденье. Тот подал ему какой-то знак; Камиль вместо того, чтобы увеличить скорость, остановил машину и, подождав, пока отец, захватив автомат, выйдет на обочину, резко взял с места. Все это произошло на повороте дороги, скрытой холмом, и потому преследователи не могли заметить наших маневров.

Не успели мы отъехать и ста метров, как сзади рванула граната, а потом зачастил автомат. Ответной стрельбы не последовало.

— Слава Аллаху! Я еще увижу отца на этом свете, — уверенно проговорил Камиль, и впервые за время нашего знакомства на его мрачном обветренном лице появилась легкая, едва заметная улыбка.

В окрестностях Фао мы оказались минут через двадцать после инцидента с преследователями. Камиль подъехал к самой береговой черте и указал мне пальцем на моторную яхту, курсировавшую недалеко от берега.

— Нужно подать сигнал, — сказал он и, порывшись под сиденьем, вытащил армейскую ракетницу, зарядил ее и выстрелил вверх. Тут же в небе, прямо у нас над головами, расцвел зеленый «цветок», медленно опускавшийся вниз.

На яхте его заметили. Она изменила направление и направилась в нашу сторону. Подойдя поближе, французы, которых я узнал сразу, спустили с борта шлюпку; в нее спрыгнули Пти-Андрэ, Пьер и Мишель. Втроем они сноровисто подвели шлюпку к полосе прибоя, где мы уже поджидали их.

Для дружеских излияний не было времени, и потому, ограничась рукопожатиями, мы начали погрузку ящиков и мешков в шлюпку. Работали все, даже Инна, и потому на это много времени не потребовалось. Когда же весь груз оказался в шлюпке и французы начали мусолить тысячедолларовые купюры, передавая их Камилю, я заметил в небе точку, быстро выраставшую по мере приближения к нам.

— Это вертолет! — предупредил я.

— Скорее! — засуетился Камиль, не считая, сунул пачку долларов в небольшой кейс, переданный ему Пти-Андрэ. Краешком глаза я заметил, что он полон точно такими же пачками. — Прячьтесь под берегом, а я постараюсь увести вертолет за собой.

Он махнул нам рукой и прыгнул в машину. Заведя мотор, Камиль повел ее вдоль берега, в противоположную от города сторону.

Мы успели спрятаться под прибрежными камнями и укрыть шлюпку так, что сверху ее было не заметно.

Вертолет дважды облетел яхту, а потом припустил за уносившейся по берегу машиной, которую вел шургатец. Как только вертолет оказался вдали от нас, мы забрались в шлюпку, и Пти-Андрэ завел мотор. Но даже тарахтенье нашего мотора не смогло заглушить пулеметные очереди, которыми били с вертолета по петлявшему по дороге джипу. То ли пулеметчик оказался слишком плохим, то ли водитель машины очень хорошим, только вертолету поразить цель удалось далеко не сразу. За это время мы успели отплыть от берега, добраться до яхты, подняться на ее борт, и только тогда вертолет, расстреляв машину, вплотную занялся нами.

— Прячемся в трюме! — Схватив за руку Инну, я потащил ее к открытому люку.

Мы бежали по колеблющейся на мелкой волне палубе, но добежать явно не успевали. Вертолет начал обстрел раньше, чем мы оказались в безопасности. Слыша свист пуль над головой, я рыбкой нырнул в люк, а затем, высунувшись оттуда, подал руку Инне, но она почему-то не спешила в укрытие. Стояла и как-то странно раскачивалась, глядя на вертолет. Потом у нее подогнулись ноги, и она плавно, как в замедленной съемке, опустилась на палубу, из-под ее пышного жаркого тела начала растекаться дымящаяся струйка темной крови.

По вертолету открыли огонь из счетверенного зенитного пулемета, оказавшегося на корме. Я заметил, как несколько крупнокалиберных пуль разодрали бортовую обшивку, и вертолет убрался с нашего горизонта. Яхта между тем, набирая скорость, уходила мористее.

А вечером мы, сидя в крохотном кубрике, поминали погибшую Инну. К тому времени тело ее, завернутое в полиэтиленовую пленку, уже покоилось на илистом дне Персидского залива…

Телегин

…Тот телефонный звонок полностью вывел меня из душевного равновесия.

— Слушай внимательно, Телега! Дважды Батоно не повторяет. — Грубый мужской голос говорил с явным кавказским акцентом. — Нам нужен твой дружок Пашка и его телка. Если отдашь их, тебе ничего не будет… Ну, заплатишь сто тысяч зеленых за моральный ущерб, нанесенный нам твоим человеком. Но это так себе, мелочь. Завтра я с тобой свяжусь в это же время. Если не скажешь про тех, кто нам нужен, в тот же вечер сгорит один фирменный магазин в центре Москвы, торгующий какими-то глупыми сувенирами. Во второй…

— Постойте! Давайте договоримся по-хорошему… — начал я, но ответом мне были гудки отбоя.

«Начинается, — подумал я. — И что там опять этот Пашка натворил? Что тут думать! Так или иначе, необходимо обратиться за подмогой к “крыше”. А ею, как известно, командовал Алексей Федорович. Значит, необходимо внеочередное свидание с ним».

Я набрал номер телефона, который Хозяин велел использовать только в самом крайнем случае.

— Необходима встреча на высшем уровне, — сказал я электронному секретарю, стандартно отвечавшему: «Хозяина квартиры нет на месте. Оставьте вашу информацию на магнитофонной ленте после третьего сигнала».

Еще я добавил:

— Повышенная срочность!

Тем же вечером Хозяин позвонил мне по заранее условленному коду: три звонка, а затем еще два звонка. На третий раз я снял трубку.

— Это я, — сказал Хозяин. — Встречаемся в 22.00 у входа в ночное кабаре «На Тверской». Знаете, где это?

— Разумеется.

— Тогда не опаздывать!

В назначенное время я остановил свою «девятку» у переливавшегося рекламными огнями кабаре и огляделся вокруг. Машина Хозяина подъехала чуть раньше и стояла теперь в нескольких метрах от места моей парковки.

Выйдя из «Жигулей», я неторопливо, будто прогуливаясь, подошел к иномарке и, открыв заднюю дверцу, уселся на сиденье.

— Что стряслось? — нетерпеливо спросил Алексей Федорович, глядя на меня через зеркало заднего вида. Одет он был в шикарный черный костюм, видимо, готовился к встрече весьма основательно, да только не со мной.

— Опять Мозоль наследил. Перешел дорожку каким-то крутым кавказцам. Иначе как бы они смогли выйти на меня, вычислить мой телефон и всю систему нашего бизнеса?..

— Это становится любопытным. Посоветуйте официальному директору фирмы тряхнуть весь персонал на предмет связи с нацменами.

— Они грозятся завтра вечером устроить поджог нашего фирменного магазинчика на Котельнической набережной… Это для начала!

— Совсем обнаглели! Я попробую им помешать, но напоминаю поговорку: «На Бога надейся, а сам не плошай».

Поговорка в данном конкретном случае мне совсем не понравилась. Получалось, что Хозяин был не уверен в своих силах и открещивался от нас.

Говорить больше было не о чем, и я тут же откланялся. Ночь я провел в своей шикарной спальне без сна, но так ровным счетом ни до чего и не додумался, заработав лишь головную боль.

Выпив кофе без всякого аппетита, я поплелся на заранее договоренную встречу с американцем. Опять начнет давать разные дурацкие задания, размышлял я, вливаясь в поток уличного автотранспорта на своих «жигулях». Как же мне все это осточертело! Поневоле вспомнишь добрым словом золотые денечки моей прорабской житухи. Тоже, конечно, не мед, но такой головной боли никогда не было…

Джон Джонсон поджидал меня в центре ГУМа, у неработавшего фонтана.

— Почему не улыбаетесь, мистер Телегин? Надо улыбаться всегда, даже на электрическом стуле… — ощерился в вечном американском «чи-и-зе» Джонсон.

— Не до улыбок! Одни неприятности… — обреченно махнул я рукой.

— Тем более надо улыбаться. Что у вас случилось? Рассказывайте…

— Наехала на меня какая-то кавказская группа. Собирается весь бизнес порушить или взять под свой контроль.

— Конкретно! Кто?

— Если б знать! Звонивший мне сказал в самом начале: «Дважды Батоно не повторяет…» Точно! Их босса зовут Батоно!

— Но ведь так в Грузии обращаются к уважаемому человеку, насколько я знаю… Ладно, я попробую кое-что разузнать. Ждите моего звонка. Возможно, эти грузины просто не знали, что вы работаете на нас, а то бы не осмелились!

Что-то уж больно американец уверен в возможностях своей организации! Конечно, они могут многое, особенно теперь, но этих кавказских отморозков вряд ли можно задавить авторитетом даже такой могущественной организации, как ЦРУ. Ну да посмотрим. Надежда умирает последней… Черт возьми, что-то я одними пословицами и поговорками начал мыслить! Не к добру…

Не очень-то я поверил Джонсону, что он сможет помочь приструнить кавказскую группировку, но все же от его моральной поддержки стало как-то поспокойнее. Я даже смог продолжить занятия с Владом Стругом, которого решил подготовить на смену окончательно зарвавшемуся Мозолю.

Со Стругом я должен был увидеться во второй половине дня в той же пивной, в которой мы частенько беседовали с Пашкой. Туда я отправился на городском транспорте.

В метро я сразу почувствовал, что за мной наблюдают. Шел за мной, совершенно в открытую, молодой грузин в малиновом пиджаке. Он все время норовил держаться рядом со мной, нахально наступал на ноги, пихался, всячески вызывал на взрыв. Но я терпел…

На переходе на кольцевую линию я было решил, что мне удалось оторваться от плотной опеки, однако ошибся. На станции «Таганская» мой преследователь опять оказался рядом. В этот момент я как раз подошел к самому краю платформы и заглянул в тоннель, проверяя, не идет ли поезд. Когда я оглянулся, грузин стоял рядом и, издеваясь, уколол меня в зад острым концом пилки для ногтей. Больше я сдерживаться не мог. Хотел наорать на него, ударить, но тут послышался лязг приближающегося поезда, и я еще раз пересилил себя, подумав, что смогу избавиться от преследователя, выскочив из вагона перед самым закрытием дверей. К этому маневру мне, однако, прибегать не пришлось.

Поезд уже влетел на станцию и, замедляя ход, готовился к полной остановке, когда тот, на кого я раньше вовсе не обращал внимания, блондин невысокого роста, подскочил к грузину сзади и сильно толкнул его на железнодорожные пути, прямо под колеса первого вагона.

Визг тормозов, ужасный вопль, людское многоголосье — на все это я не обратил внимания, отыскивая взглядом блондина, но того уже и след простыл. Тогда я решил перейти на противоположную сторону станции и ехать до «Парка культуры» по более длинному маршруту. Так было надежнее.

Встречей со Стругом я остался доволен. Он устраивал меня, к тому же как на духу выложил всю подноготную о тех делишках Пашки, которые тот проворачивал без моей санкции. Так я узнал о хищении парадного кителя с наградами у генерала Пономарчука. Жаль, что Пашка находился далеко, а то бы я его и грузинам выдавать не стал, просто пристрелил, как собаку. Ну да его счастье, что не попал мне под горячую руку…

Вечером мне опять позвонили. На этот раз говорил другой голос, более интеллигентный.

— Господин Телегин? Мы больше не имеем к вам претензий. Просим извинения за доставленное беспокойство… Всего доброго!

Вот так-так! Похоже, господа американцы слов на ветер не бросают и действительно многое могут в нашей стране.

Буров

В последующий час никаких новых находок оперативниками сделано не было. Именно тогда следователь Стороженко еще раз предложил хозяину добровольно сдать то, чего пока еще не нашли. На это Телегин только пожал плечами и развел руками. Он оставался верен тактике, избранной в самом начале, которую можно было сформулировать следующим образом: «Все, что найдете, ваше!»

— Ничего не поделаешь! Придется поднимать паркет, ломать стены, уродовать потолок… А что делать? Вы сами вынуждаете нас… — как бы невзначай проговорил следователь, ожидая ответной реакции подозреваемого. Не дождавшись, приказал: — Поднимайте паркет!

Тут же в руках у усатого опера и двух его коллег откуда-то взялись ломики, и они начали действовать прямо в гостиной, подняв целый столб пыли.

— Стойте! Погодите! — возопил хозяин, не выдержав зрелища разгрома своей жилплощади. — Я все скажу, что знаю, про те чертовы ордена… Надо было мне с ними связываться!.. Жадность!

Стороженко мановением руки приостановил ретивых помощников и предложил им пока перекурить. Затем пододвинул бланк протокола допроса, приготовившись писать.

— Рассказывайте, — разрешающе кивнул он Телегину, усевшемуся рядышком с историком.

— В коллекции был один орден, который назывался орденом Белого Орла, но лично я его не видел. Тот человек, который достал для меня эту коллекцию, Белого Орла мне не отдал…

— Орден Белого Орла?.. — перебил Телегина историк, вскакивая со своего стула. — Это прелюбопытная вещь! Он является старейшим польским орденом. А с 1815 года…

— Извините, Илья Филиппович, но об этом позже, — поднятием руки остановил профессора следователь. — Сейчас меня больше интересует то, что скажет в свое оправдание гражданин Телегин…

Но Бурова откровения хозяина квартиры в настоящий момент совсем не занимали. Гораздо с большим интересом он вновь прислушался к тому, что нашептывало ему собственное подсознание, державшее «прямую связь» с некогда жившей личностью с неблагозвучной фамилией Мазурин…

Мазурин

…Его утомило многословие адвоката, но, наверное, так было нужно. На то он и Плевако.

— …Задача защиты и ваша — идти далее, еще поискать в этом деле ошибок и возвратить его на строго законную почву. Мазурину же, а чрез него и всему обществу, да послужит его привлечение уроком!.. Мазурин ждет вашего слова, вашего разрешающего слова, как возмездия за отравленную жизнь и за безвозвратно погибшую юность!..

«Ах, чертушка! Хорошо излагает! — думал Мазурин. — Вот я и ни при чем! Другого и быть не может до тех пор, пока существует власть денег. Она сильнее любой законодательной, исполнительной и судейской власти, вместе взятых. Она правит!.. Итак, что там с пятым орденом, доставшимся мне от графа Салтыкова?.. Эта история сама по себе могла бы стать сюжетом для целого романа…

Около ста лет назад, а точнее — в холодный декабрьский день 1772 года, из Санкт-Петербурга в Москву тащился длиннющий обоз. Среди прочих саней в самой середине находились три повозки, особенно охраняемые десятью вооруженными людьми. Они спешили, а обоз тащился еле-еле. Им же необходимо было срочно доставить имущество графу Салтыкову. Ведь, посылая своих людей, граф Петр Семенович уже был прикован к постели тяжелой болезнью и мечтал только об одном — еще раз перед смертью подержать в руках драгоценные награды, заслуженные им за долгие годы ратных трудов.

Командовавший охраной егерский поручик, не выдержав медлительности мужиков-обозников, плюнул в сердцах на безопасность и приказал охране вывезти повозки из общего строя и гнать в Москву как можно быстрее.

Вскоре обоз остался далеко позади, зато впереди смелого поручика ждала разбойничья ватага, скрывавшаяся за придорожными деревьями.

Бой был смертельным. Молодой поручик успел застрелить двоих заросших косматыми бородами грабителей, а с третьим схватился на саблях. Он бы с ним справился, если бы главарь шайки — здоровенный, обрюзгший от беспробудного пьянства мужик, подкравшись сзади, не раскроил ему череп бандитской булавой. Вскоре и вся охрана оказалась перебитой, и разбойники, славя атамана, поворотили лошадей с дороги в лесную чащобу…

Как уж там делили добычу лиходеи, бог весть. Известно было одно: что не прошло и ста лет, как деревенские мальчишки из Торжокского уезда откопали разбойничий клад на заброшенном лесном кордоне, где когда-то скрывалась ватага знаменитого в тех местах атамана по кличке Хомут.

Мальчишки, разумеется, проболтались взрослым, а те, в свою очередь, прибрали драгоценный клад к рукам, что в понимании российских простолюдинов является синонимом слов “прогулять, пропить”…

Мазурин долго шел по следу орденов, но все они, кроме одного, затерялись. А вот знаки ордена Белого Орла, похоже, должны были оказаться у него.

Хранил знаки ордена некий еврей Финкельштейн, которому досталась сия награда в наследство от отца — Матвея Ароновича, державшего в Твери ювелирную лавку. Отец рассказывал Мойше, что драгоценный орден заложил ему какой-то дурной сиволапый мужик за “синенькую”, хотя стоила такая вещь куда как дороже.

К закромам Финкельштейна Мазурин нашел простую отмычку: предложил ювелиру “мильон” рублей. От такой суммы любой уважающий себя иудей никогда не откажется. Тем более что никто и никогда не предлагал Финкельштейну за орден больше. И все же он немного посомневался: стоит ли расставаться с отцовским наследством? Пришлось Мазурину припугнуть его тем, что он донесет на него в полицию, и за незаконное хранение царского ордена бедный Мойша отправится по этапу. В общем, орден перекочевал в его руки, а “мильона” Финкельштейн все еще дожидается…»

Хороший человек купец Матвей Автандилович Троицкий! Слову своему купеческому завсегда верен. Сказал, что не постоит за деньгами, — сколько пожелает Мазурин, столько и даст ему за орденскую коллекцию, — и точно, дал.

Теперь Мазурин — обеспеченный человек, хватит и ему, и его потомкам, если таковые появятся. Вот только выпутается из неприятной истории, связавшей его с группой старых знакомых, «червонных валетов», и заживет по-королевски. Первым делом поедет проведать, как там живет заграница. А дальше видно будет… Денег хватит на все!

Но вот и последнее слово присяжных заседателей. Все двенадцать признали Мазурина невиновным, что и требовалось доказать…

Булавин

…Наш медицинский «РАФик» выехал на узкую улицу под названием Большая Дмитровка и, задерживаясь на светофорах, покатил в сторону Страстного бульвара. Меня почему-то клонило в сон, так что водитель принялся теребить меня свободной рукой за плечо и рассказывать пошлые анекдоты, но они что-то плохо доходили до моего сознания, и я, стараясь быть вежливым, смеялся невпопад.

Знакомое лицо я подметил у пивного погребка на углу Столешникова переулка и тут же, вздрогнув, окончательно проснулся.

— Это же один из грабителей, которого я видел дважды. Первый раз на лестничной клетке у квартиры отставного генерала Пономарчука, а во второй раз этот тип вместе с подельником ограбил мою собственную квартиру…

— Что ты там бурчишь себе под нос? — не расслышал водитель.

— Это я про себя! Слушай, притормози возле магазина мехов. Я, кажется, знакомого встретил…

— Пожалуйста, мне нетрудно, — понимающе подмигнул мне водитель. — Небось, пивка хочешь употребить? Давай, до конца дежурства недолго осталось…

Я, не обращая внимания на его слова, вылез из кабины и уставился на знакомца, узнавая и не узнавая его. Он был сильно пьян. Какие-то типы помогли ему подняться из подвала пивной и теперь усаживали в остановленную черную «Волгу». Машина и пассажир удивительно не подходили друг другу, как не подошел бы черный смокинг к обтрепанным джинсам. Но хозяину «Волги» сунули приличную сумму, и он согласился доставить пассажира, куда тот пожелает.

Я подождал, пока приятели моего знакомца вернутся в пивную, а «Волга» проедет мимо нас, вскочил в кабину «РАФика» и сказал водителю:

— Следуй за черной «Волгой»!

— Зачем?

— Потом объясню!

Водитель не стал больше ни о чем спрашивать, а с места в карьер рванул за «Волгой». Догнав ее и пристроившись сзади, он скинул скорость и поехал не торопясь, повторяя маршрут ехавшего впереди водилы. Так мы выбрались на Страстной бульвар, свернули на Тверскую и вскоре оказались на Ленинградском проспекте.

Я заметил, что «Волга» свернула на улицу Расковой и въехала под арку жилого дома.

— Давай за ней! — опять приказал я.

Мы остановились у третьего подъезда, и я, выйдя из машины, стал наблюдать, как мой знакомец пытается преодолеть ступеньки первого подъезда. Наконец дверь парадной за ним захлопнулась, и я направился туда. «Волга» к тому времени уже уехала.

Войдя в подъезд девятиэтажки, я увидел, что лифт остановился на шестом этаже. Тогда я вскочил в грузовой лифт: хотелось посмотреть, в какую квартиру зайдет поднадзорный.

Он стоял, покачиваясь на нетвердых ногах, у квартиры 155. Увидев меня, попросил:

— Слушай, дрюг! Открой мне эту чертову дверь, а то я по-маленькому хочу…

Я взял ключ из его рук и открыл замок. Пробормотав: «Мы где-то встречались…», — «дрюг» умчался по своему неотложному делу.

Все ясно. Он меня тоже чуть было не признал. Захлопнув дверь, я побежал по лестнице вниз, думая о том, где поближе найти телефонный автомат, чтобы поведать следователю Стороженко об этой неожиданной встрече. Именно Стороженко вел дело о похищении орденов из моей квартиры…

Телегин

…Когда Пашка рассказал мне о своих приключениях в Ираке, у меня сразу же зародилась идея: а не попробовать ли в дальнейшем привлечь офицера иракской разведки Омара Тарика к нашей работе? Иметь такого человека в странах Ближнего Востока — золотая жила! Ладно, для начала посоветуемся с американским партнером, послушаем, что он скажет, а сделаем так, как нам будет нужно.

При очередной встрече с Джоном Джонсоном, в баре ресторана «Тройка», я выложил ему все о деятельности моего посланца в Ираке и о скрытом содействии ему старшего офицера контрразведки. Мое сообщение заставило американца призадуматься. Однако размышлял он недолго. Заказав «кровавую Мэри», сказал следующее:

— Об этом мы позаботимся. Омара Тарика мы запишем в ваш личный послужной список. Но я хотел спросить вас о другом. Вы поняли наконец, с кем имеете дело?

Я взял из пачки сигарет, лежавшей на стойке бара, одну штуку и стал разминать ее.

— Мне все понятно. Благодарю за реальную помощь в деле с наездом кавказцев…

— Для нас это пустяк, — скромно пожал плечами Джонсон.

— А что мне прикажете делать с собственным Хозяином, который только вид делал, что что-то может?..

— Главное, не горячитесь, Иван Николаевич, — остановил мою эмоциональную речь американец. — Алексея Федоровича мы хорошо знаем. Пока рано его сбрасывать со счетов. Он со своими боевиками может нам пригодиться. Скажите лучше, вы подготовили замену вашему специалисту по командировкам?

— Мозолю, что ли? — уточнил я.

— Его фамилия Прохоров…

— Он и есть. Замену-то я подобрал. Это Владислав Никитович Чуканов по кличке Струг.

— Что вы о нем знаете?

— Сидел в тюрьме. Вор. Специализировался на квартирных кражах.

— И что вас все к уголовникам тянет? — недовольно нахмурился мой собеседник. — Вам бы наладить связи с добропорядочными людьми, без этого криминального хвоста… Мы проверим вашего протеже по своим каналам.

Мне показалось, что американец чего-то недоговаривает. Чего же ему еще нужно от меня? Снова лететь на какой-нибудь авиакосмический салон?

— Я хочу предложить вам важное дело, — наконец решился Джонсон. — Но учтите, цена слишком высока.

— Говорите, чего уж там!

— Дело, в общем, простое. Вам нужно будет встретиться кое с кем и забрать у него кое-какие вещи.

Слово «вещи» меня сразу насторожило.

— Чревато, знаете ли!..

— А чего вы, собственно, боитесь? Вы уже столько для нас сделали, что это вам уже не повредит…

— И все же, таскать вещи даже для вас я не намерен!

Джонсон допил коктейль.

— Мы же не предлагаем вам таскать мебель. Это будет крохотная металлическая коробочка, похожая на спичечный коробок. К тому же я не хочу вам лишний раз напоминать, что нам не отказывают. Ваш отказ может повлечь за собой траурный марш и похоронную процессию. Вам это нужно?

Да, весьма недвусмысленное предупреждение. Мне ничего не оставалось, и я согласился. Тогда-то Джонсон и проинструктировал меня, когда и как произойдет наша встреча с человеком по кличке Инженер…

Операция по добыванию старинных российских орденов прошла более или менее успешно. Это несколько повысило престиж Мозоля в моих глазах. И все же я чувствовал, что он становится все более неуправляемым. «В Бразилию он все-таки съездит, — решил я. — Хотя это станет его последней командировкой. Струг-то еще не готов к выполнению подобных заданий…»

А орден Белого Орла, который Мозоль явно пытался заиграть, наводил на определенные мысли. Но меня сейчас снедали другие опасения.

Предстоящая встреча с Инженером чрезвычайно волновала меня. Совсем недавно я посмотрел доперестроечный фильм, как комитетчики брали с поличным резидента американской разведки на операции, подобной той, что предстояла мне. Потому-то я и трусил по-черному, когда ранним утром следующего дня отправился на Казанский вокзал, где ко мне должен был подойти нужный человек.

Я поехал на метро. Несколько раз проверялся на всякий случай, выходя из вагона перед самым закрытием дверей. Все было спокойно, никто за мной не следил. И все равно я нервничал.

На Казанском к назначенному месту я подошел не сразу, постояв несколько минут возле большого окна, через стекло которого хорошо просматривалось все кассовое помещение. Там тоже все было спокойно. И я, решившись, прошел в зал.

Ждать долго не пришлось. Точно в назначенное время возле меня словно невзначай остановился невзрачный человек среднего роста в офицерской фуражке без кокарды.

— Не разменяете тысячную купюру? — спросил он меня.

— Разменяю, — ответил я и полез за портмоне, где лежали заранее приготовленные разменные деньги.

Вместе с тысячной купюрой невзрачный человек сунул мне в руку небольшую металлическую коробку, которую я тут же положил в карман плаща.

Когда возвращался домой после «шпионского свидания», меня колотила нервная дрожь. И хотя я всячески убеждал себя, что все прошло удачно, чувство страха не проходило. Дома я снял плащ и, повесив его в прихожей, пошел в ванную мыть руки. В этот момент и раздался телефонный звонок.

— Иван Николаевич? — услышал я. — Это от вашего знакомого… Ваш новый протеже погорел. Вам очень рекомендуют срочно поменять квартиру. Лучше уехать из города совсем. Как только окажетесь на новом месте, подайте о себе весточку. Только не задерживайтесь в Москве! Слышите меня? Это не в ваших интересах…

— Слышу… — еле выдавил я из себя и положил трубку. «Все бросить и уехать?» — промелькнуло в голове. Ну уж нет! Один преуспевающий бизнесмен давно просил уступить ему мои пятикомнатные хоромы за хорошие деньги. Надо срочно позвонить и сказать, что согласен на продажу…

Я набрал номер покупателя.

— Семен Васильевич? Это я, Телегин!.. Вашими молитвами. Я согласен на продажу, но о сумме нужно подумать. Дешево я не уступлю даже вам, старому доброму приятелю. Да… Секунду, кто-то ко мне в квартиру трезвонит. Сейчас отважу неурочного посетителя, и продолжим беседу.

Я положил трубку на телефонный столик и пошел открывать входную дверь…

Прохоров-Мозоль

…Я и не думал, что так люблю Инну. Понимание этого пришло только после ее гибели.

Вернувшись в Москву, я первые дни был сам не свой. Слонялся без дела, ходил по кабакам, напиваясь до чертиков. Не знаю, сколько бы все это продолжалось, если бы Телегин не предложил верное дельце со старинными российскими орденами. Я согласился взяться за него без особого желания. Но мысль о том, что мне необходимо встряхнуться, заставила меня действовать.

На следующее утро, когда ордена были в моих руках, я с пристрастием рассмотрел их. Особенно мне приглянулись звезда и крест с белым эмалевым орлом. Это позже я узнал, что орден так и назывался, а в то утро мне почему-то страшно захотелось оставить его у себя. И я оставил. Правда, Телегин каким-то образом пронюхал, что я отдал ему не все ордена, но прямых доказательств у него не имелось.

Максим Воздвиженский, бывший моим гидом в Париже, говорил, что у него имеется богатый коллекционер. Именно для него я доставал награды советского периода. Но он заплатил бы гораздо больше за старинные российские ордена. В этом я нисколько не сомневался, потому решил прокрутить операцию по продаже ордена Белого Орла самостоятельно. Но дело не выгорело. Нашего курьера, проводника в международном поезде Брюссель — Москва, пощипали пограничники. Узнал я об этом от него самого при нашей очередной встрече у Центрального телеграфа.

— Принесли орден? — спросил меня полный лысоватый мужчина средних лет в безукоризненно сидевшем на нем новеньком костюме в полоску.

— Принес. А как с деньгами?

— С этим хуже. Доллары находились в моем тайнике в туалетной комнате вагона. Обычно туда никто и носа не совал, а в этот раз русские пограничники оказались особенно дотошными. Какой-то сержант отыскал тайник и конфисковал деньги. Наверно, сейчас гуляет во внеочередном краткосрочном отпуске. А вы, милейший, остались без аванса. Советую вам передать мне орден без денег. Их вы получите позже, в Рио-де-Жанейро.

— Будут деньги — будут и ордена! — жестко ответил я. — Я сам привезу Белого Орла в Бразилию. Так и передайте нашим друзьям.

Конечно же, я хорошо понимал, что рискую, затевая подобную аферу. Мне было куда сложнее провезти контрабандой орденские знаки через таможню. И все же я пошел на это, поскольку в голове мелькнула, как мне показалось, стоящая идея. Я вспомнил о своем друге детства Эдике Каминском, ставшем довольно-таки известным художником-медальером. А не попытаться ли мне уговорить его сделать копии орденских знаков? С ними мне будет не страшно распрощаться на таможне, если их вдруг обнаружат. Да и продать лучше подделку. Подлинник же мне еще пригодится.

С Эдиком мы повидались мимоходом. Он назначил мне свидание у проходной киностудии «Мосфильм».

— Спешу, спешу! — проговорил он, пожимая мне руку. — Срочно улетаю в Бишкек. Там есть для меня хороший заказ…

— А от старого школьного друга заказ примешь? — спросил я с ходу.

— Смотря какой, — улыбнулся Каминский, поправляя съехавшие на нос очки.

— Взгляни, — сказал я, протягивая жестяную коробочку из-под леденцов, в которой держал орденские знаки.

— Ого! — удивленно воскликнул Каминский. — Да они, никак, настоящие… Слушай, продай, будь другом! Сколько хочешь? А, черт, у меня же свободных денег сейчас нет — дом строю в Подмосковье… Ты пойми! Только что подписал договор с киноконцерном «Мосфильм» на большую работу. Я должен буду сделать для исторического кинобоевика несколько комплектов старых русских орденов. Нужны образцы. Они у меня почти все есть. Не хватает только двух — ордена Святого Иоанна Иерусалимского и вот этого. Такая, понимаешь, закавыка…

— Уговорил! Как образец я тебе орденские знаки дам, но только на время и с условием…

— Каким?

— Ты быстренько сделаешь копию для меня. Идет?

— Без проблем!.. Хотя подожди. Для полного сходства мне потребуется изрядное количество времени. Делать-то копии придется не из папье-маше…

— Полного сходства и не требуется. Главное, чтобы похожи были на настоящие, только и всего, — успокоил я художника-медальера.

— Дело чести! По рукам! Я владею одной уникальной технологией… Орден я забираю! Через три дня позвоню. Привет!

— Погоди! А телефон-то ты мой помнишь?

— Само собой…

— Хорошая у тебя память! — позавидовал я школьному другу. — Мне бы такую…

Подготовка к отлету в Бразилию заняла у меня около недели. К моменту выезда в аэропорт я получил от Эдика свой заказ и остался им доволен. Предупредив художника, что настоящий орден мне потребуется дней через десять, когда вернусь из командировки, я собрал вещички и стал дожидаться Телегина, который обычно отвозил меня в аэропорт. Однако сам он почему-то приехать за мной не соизволил, прислав вместо себя какого-то невысокого белобрысого незнакомца. Чем-то мне этот парень не понравился. Сам не знаю чем. Может, циничной ухмылкой, может, бесцветными рыбьими глазами, какие бывают только у хладнокровных убийц.

Мои опасения в отношении водителя начали сбываться сразу за Москвой. Миновав по Ленинградскому шоссе район Сходни, белобрысый зачем-то резко свернул с магистрали и повел машину прямо в лес.

— Куда мы едем? — осведомился я.

— Надо тут завернуть кой-куда… — как-то неуверенно ответил он.

— Я очень спешу! — начал я втолковывать водиле. — Через час у меня самолет на Рио!..

— Знаю! — коротко бросил белобрысый и остановил машину.

— Что?.. Что такое?! — возмутился я.

— Выйдем на минутку! Разговор есть…

Я открыл дверцу «Жигулей» и вылез из кабины. Водила, однако, выходить не спешил. Почувствовав неладное, я резко обернулся. На мгновение увидел кривившийся в злобной ухмылке рот, холодные бесчувственные глаза и протянутую ко мне руку, будто для рукопожатия, но в ней блеснул удлиненный предмет, похожий на пистолет с глушителем.

— Зачем?.. — только и успел вымолвить я.

Раздирающая нутро боль родилась где-то в районе живота, затем она поднялась вверх, запылала огнем, от которого загорелось изнутри все тело. Казалось, я прожил сто лет с этим адским пламенем. Но затем пришло облегчение.

Посмотрев вокруг, я заметил, что мое тело, скорчившись, валяется у колес машины без движений. Над ним склоняется белобрысый и начинает нахально обшаривать карманы. Я хотел подкрасться сзади и хорошенько стукнуть его по затылку, но из этой затеи ровным счетом ничего не вышло. Мой кулак прошел через его череп, не встретив сопротивления. Я больше ничего не мог поделать…

Белобрысый между тем преобразился. Достав из машины кейс, он открыл его и вынул оттуда парик, очень похожий на мои длинные космы. Через пять минут он выглядел точной моей копией. Теперь понятно, для чего ему понадобились мои документы. Он собирался улететь в Бразилию вместо меня…

Мне хотелось кричать, выть, ругаться — все одновременно, но какое дело было убийце до того, кого он только что пристрелил!..

Буров

Телегин говорил без умолку минут тридцать, раскрывая «тайны мадридского двора». Смотреть на него без сожаления сейчас было просто невозможно. Этакий гусь-фанфарон в недавнем прошлом, теперь он являл собой вид весьма печальный, больше подходивший образу кающегося грешника.

Но следователь Стороженко вовсе не собирался играть роль святого отца, отпускающего грехи. Он задавал Телегину очень неприятные вопросы.

— Скажите, Иван Николаевич, кому вы поручили ограбление квартиры потерпевшего Булавина?

— Павлу Прохорову… Но его сейчас нет в Москве! Он улетел по своим делам за рубеж.

— Куда именно?

— Даже не могу вам точно сказать… Куда-то за океан.

— Вы утверждаете, что орден Белого Орла находится у Прохорова?

— Утверждаю!

— Распишитесь в протоколе допроса на каждой странице… Я вынужден вас задержать как подозреваемого по уголовному делу…

В этот момент Бурову показалось, что Телегин доволен исходом дела. Он опасался чего-то гораздо более страшного. Но почему?.. И тут экстрасенсу припомнились откровения его психофизического двойника. Он говорил, что в кармане его плаща лежит некая металлическая коробка, а в ней… Буров напряг свое воображение и представил эту самую коробку и то, что могло находиться в ней.

Это была небольшая кассета с микропленкой. Не проявленной. Но благодаря своему экстравидению Буров смог различить на ее эмульсионном слое негативы каких-то непонятных чертежей и документов…

Сыщики уже готовились покинуть квартиру Телегина, когда Буров будто бы случайно сбросил плащ Ивана Николаевича с вешалки. Шедший следом за ним усатый оперуполномоченный уголовного розыска поднял плащ с пола и, машинально пошарив в его карманах, извлек оттуда металлическую коробку. Повертев ее в руках, опер ее открыл и удивленно присвистнул.

— Товарищ капитан! Взгляните на это…

Стороженко, готовившийся опечатать входную дверь, посмотрел сначала на опера, потом на Телегина. Похоже, его поразила происшедшая перемена в подозреваемом. Тот ойкнул, схватился за голову и заголосил, как деревенская баба по покойнику.

— Лишенько-лихо!.. Что же они со мной сделали!.. Сволочи проклятые!.. Что же они со мной сделали!..

То, чего пуще всего опасался Иван Николаевич, стало неотвратимой реальностью. Теперь он не догадывался, а знал твердо — ему грозит куда более серьезная статья Уголовного кодекса, чем раньше. Называется она «Измена Родине»…

— Кажется, это по части другого ведомства, — покачал головой капитан милиции. — Попрошу понятых засвидетельствовать и эту находку…

Написать заказанную журналом статью в тот день Бурову так и не удалось. Вернувшись в свою квартиру, он никак не мог отделаться от мыслей о судьбе подлинника ордена Белого Орла. Он знал, что знаки ордена Мозоль передал своему школьному другу Каминскому. Тот сделал копии. Но ведь Павел так и не забрал у него подлинник. Как распорядился художник-медальер знаками этого ордена?

Узнать об этом ему удалось только через год.

Как-то друзья-киношники затащили Бурова в Дом кино на премьерный просмотр отечественного исторического кинобоевика. Ну, как и положено, перед нами выступили члены творческой группы, работавшей над созданием фильма. Представили нам и художника-постановщика. Его короткий рассказ очень заинтересовал Бурова.

— Особенно хочется отметить вклад в общую работу художника-медальера Эдуарда Каминского, сумевшего отыскать уникальные образцы медальерного искусства прошлого. Он каким-то непостижимым образом добыл даже орден Белого Орла. Кстати говоря, наш известный, всеми любимый актер, присутствующий здесь, исполнявший главную роль, носил самую настоящую награду, без всяких подделок. После съемок Каминский подарил орден Белого Орла Центральному историческому музею. И теперь его могут увидеть все, кто интересуется нашей военной историей.

Ну а господин Телегин, как оказалось, легко отделался. Учитывая «чистосердечное раскаяние», суд приговорил Ивана Николаевича к десяти годам лишения свободы с конфискацией имущества. Его хоромы? Они перешли в собственность к другому человеку. Неугомонные соседские пенсионерки тут же окрестили его «спекулянтской мордой». За что? В этот вопрос вникать мне было недосуг. Впрочем, разве «спекулянт» в наше время воспринимается как оскорбление?..

Content

Александр Зеленский
Орден Белого Орла

Буров

Телегин

Буров

Булавин

Буров

Телегин

Буров

Мазурин

Буров

Прохоров-Мозоль

Буров

Телегин

Буров

Мазурин

Буров

Булавин

Буров

Прохоров-Мозоль

Телегин

Буров

Мазурин

Прохоров-Мозоль

Телегин

Буров

Мазурин

Прохоров-Мозоль

Телегин

Буров

Мазурин

Булавин

Телегин

Прохоров-Мозоль

Буров