Надежда Зорина, Николай Зорин

Окрась все в черный

Пролог

Возможно, я просто ошибся дверью: из темноты беспамятства, в которой я пребывал, попал в темноту реальную. Нужно вернуться назад — уснуть и снова проснуться, тогда все встанет на свои места. Так я подумал вначале и потому не испугался, не запаниковал, закрыл глаза и стал дожидаться сна… Но сон не вернулся.

Сон не вернулся, мешала тревожная неопределенность моего положения, ясность сознания не давала уснуть. Я вдруг отчетливо понял, что лежу в абсолютной темноте, что такой темноты не бывает, если ты жив и не слеп. По моим глазам словно провели густой черной краской. Напрягаю до боли веки — и не могу разорвать этот мрак! Я — художник, и это — самое страшное, что могло со мной произойти. Хочу поднять руку, чтобы ощупать ослепшие глаза, — и не могу. Невозможно пошевелиться. Значит, я не просто слепой, я мертвый художник?

Если я умер, то тот человек — не я. Он жив, он боится, он в истерике ужаса. Он просто обезумел, когда осознал, что очутился в абсолютной, непробиваемой темноте и не может даже пошевелиться. Я — не боюсь, значит, для меня все кончено.

Итак, это не я, а какой-то другой человек — возможно, тоже художник — вдруг оказался обездвижен и слеп. Когда истерика стихла и появилась возможность мыслить, он попытался вспомнить, как умер. Но вспомнить не смог. Из черной темноты беспамятства он просто вынырнул в новую темноту. Тогда он напряг воображение, как до этого напрягал веки. Он хотел сочинить историю, которая, возможно, осчастливила бы его благополучным концом. Но воображение рисовало один кошмар ужасней другого: его связали и сбросили в глубокий колодец, колодец накрыли крышкой и завалили для верности камнями; его поместили в тесный гроб и похоронили, не удостоверившись в том, что он действительно мертв. Заживо погребенный! Ужас ужаса.

Или, может быть, это все-таки я? Ужас подкатывает, но останавливается на полпути, не достигнув цели. Как волна, разбитая волнорезом. Прислушиваюсь и не понимаю, доходят ли до моего сознания звуки, или тишина здесь тоже абсолютная? Прислушиваюсь и ловлю себя на бессознательной оговорке «здесь». Где это здесь? И кто это здесь — он или я? Наверное, все-таки он. Ведь если бы это был я, то просто умер бы от ужаса. Но страха нет, совсем нет, есть только раздражающая неопределенность: он или я — как когда рассматриваешь старую, плохо сохранившуюся картину (один неясный силуэт накладывается на другой, тоже неясный) и хочется немедленно снять, соскрести мешающий слой. Прислушиваюсь… Слепой мертвый художник прислушивается… Ему начинает казаться, что он что-то слышит. Но скорее всего, эти едва уловимые звуки производит он сам: своим дыханием, биением сердца, движением крови в сосудах. Значит, он жив?

Он или я?

Он жив, он находит спасительную лазейку для своего сознания. Кома. Он лежит в коме — отсюда все странности. В коме, в стерильной белой палате, где-то здесь, поблизости, заботливая медсестра. Ему нечего бояться, стоит только позвать… Это она дышит, ее сердце бьется, ее кровь пульсирует в сосудах… Стоит только позвать — она непременно ему поможет!

Но почему он не чувствует ее запаха, почему он не чувствует боли? Почему я ничего этого не ощущаю?

Уснуть! И тогда все получится. Тогда все встанет на свои места. Уснуть… Я чувствую, как по лицу ползут слезы от невероятного напряжения, — напрягаю все силы, чтобы уснуть.

Глупый, слепой, мертвый художник! Разве ты еще не понял, что уснуть не получится? Нужно позвать на помощь ее, медсестру. Она — единственная надежда.

А если это не кома? А если и крик не получится?

Но что мешает проверить? Позови, выкрикни…

Стон. Тихий, протяжный, жалобный. Почему она стонет? Или это он стонет?

Или я?

— Помогите! — зову я на помощь, а в ответ слышу крик. Крик обезумевшей от дикого страха. Женский истерический крик. Я — он — мы присоединяемся к этому крику. Крик обретает новые голоса. Мужчины и женщины — узники ужаса — кричат, просто исходят криком. Я не один, мой мертвый художник здесь не один. Нас много — их много. Мужчины и женщины… Здесь…

Где это здесь? Где медсестра? Почему она не приходит нам на помощь? Крик длится и длится, а темнота не проходит. Попытаться снова позвать? Но в общем хоре мой голос затеряется, она не услышит.

Жду, когда стихнет крик. Стихает. Слышны лишь всхлипы и стоны. Сколько нас здесь? Плачет мужчина, что-то рядом бормочет женщина… Мне кажется, что я почему-то ответствен за этих людей. Художник… Он тоже за них отвечает. Я уже знаю, что звать медсестру бесполезно — нет здесь никакой медсестры, но все же зову, чтобы пробудить надежду в них, моих сотоварищах.

— Помогите!

Ошибся. Никакой надежды я в них не пробудил, а вызвал новый виток безумия. Крик не смолкает долго.

… Черная, черная загустевшая краска, без единого блика. Такой темноты, такой черноты не бывает. Безумный художник на черном холсте черной краской пишет черную смерть. Шесть человек. Нас здесь шестеро — их на картине шестеро. Он по очереди всматривается в лицо каждого слепыми глазами и приказывает: умри! Плачет женщина… Отвратительно тонким голосом кричит мужчина. Там, дальше, девушка бормочет жалобно, что мать не переживет ее смерть. Кому она говорит, кого умоляет сжалиться? Художник работает.

Черное забытье сменяется черной явью. Ужас густеет, как черная краска, ужас прочно поселяется в теле, как хроническая болезнь. Мужчина, тот, что кричал тонким голосом, жалуется на насморк. Надрывно кашляет женщина рядом, а этот нудит и нудит: рассказывает, долго, подробно, историю своего давнего гайморита и не дает уснуть. Впрочем, сон ничего не меняет. Сон и явь, явь и сон — черная бесконечность. Женщина задыхается от кашля.

Первая смерть. Женщина больше не кашляет. Ей больше не страшно. Как и мне. Страшно художнику. Первая смерть. Прошу минуты молчания. Не слышат, не слушают. Мужчина хрипит простуженным носом, другой тихо, жалобно бредит. Кто будет следующий? Художнику страшно — кому теперь он заглянет в лицо?

Или первым был я?

Я не знал, что страх — это смертельная болезнь. Следующим оказался мужчина с простуженным носом. А тот, другой, все еще бредит. Плачет девушка в дальнем углу — по детским всхлипам, совсем молодая. По детским всхлипам, по детскому голосу. Плач ребенка звучит у меня в голове. Я не помню ребенка. Я… Я имею право забыть, потому что и сам теперь умер.

Забытье. Пробуждение. Даже сны не расцвечены красками. Третья, четвертая смерть. На черном полотне черной краской искаженные ужасом мертвые лица. Я кричу, но не чувствую ужаса. Я кричу и кричу — я хочу испугаться. Напрягаю все силы, чтобы обезуметь от страха. Может, тогда все встанет на свои места…

Тишина. Больше нет никого. Мы одни — я и художник.

Глава 1. Вечер шести мертвецов

(Филипп Сосновский)

Кошмар отступил, но осталась картина. «Шесть мертвецов» — так я ее назвал. Написал, назвал и сбыл поскорее с рук, надеясь, что теперь-то все закончится. Ничего не закончилось! Она не желала меня отпускать, навязчивая стерва. Моя случайная связь обернулась длительными невыносимыми отношениями. Она, как ревнивая, назойливая любовница, таскалась за мной повсюду, занимала мои ночи и дни, требовала внимания и устраивала безобразные сцены, стоило мне только посмотреть в сторону. Целый год я ничего не писал, не мог написать — она не давала: выдворяла взашей мои простые мирные фантазии, просачивалась в самые невинные сюжеты. Я не мог смотреть в зеркало: оттуда выглядывал мой мертвый двойник с картины. Как я ее ненавидел! Все время, пока писал, ненавидел, но тогда еще надеялся, что напишу и закрою тему, а когда дописал и она не пожелала убраться, ненависть моя приобрела характер навязчивой идеи.

По злой иронии именно эта картина сделала меня знаменитым. Именно она в глазах публики придала зловещий оттенок моим прежним невинным полотнам. В моем «Мальчике с котенком» стали видеть чуть ли не подрастающего маньяка, а мой «Пастушок» превратился в будущего осквернителя праха. У меня появилась бездна поклонников и, черт возьми, даже подражателей. Картина, которую я продал за бесценок (лишь бы поскорее избавиться), в конечном счете обогатила меня. Мои почти детские «Гимнастка», «Прыжок», «Растерянность» ушли — страшно сказать! — каждая за сто тысяч евро. Я теперь не просто знаменитый, я модный художник. За глаза поговаривают, что я гениальный.

Гениальный, знаменитый и модный, за весь год не набросавший ни одного этюда. Разрушенный, отравленный, сумасшедший, больной. Меня осаждают журналисты. Я делюсь с почтеннейшей публикой своими творческими планами, при этом вру, безбожно вру, и ненавижу, ненавижу свою картину! Я больше никто.

* * *

Выздоровление произошло внезапно. Я гулял по городу рука об руку со своей неотвязной любовницей и случайно забрел в этот район. Наитие ли случилось, или судьба наконец сжалилась, не знаю, но я остановился именно возле этого дома, моя стерва недовольно заворчала, но вдруг осеклась, стушевалась и потихоньку вытянула руку из моей руки… Мне стало легко-легко. Я понял, что делать. И тут же забрезжил сюжет, и Она не предъявила на него свои права, а тихонько заковыляла прочь.

Через неделю я переехал. Тайно, под покровом ночи, в этот необитаемый дом и начал писать картину. Простую картину, без всяких дьявольских заморочек. Вечер, уютная комната освещена мягким домашним светом, мужчина моего возраста — немолодой и нестарый — сидит в кресле. Его взгляд обращен к двери, его улыбка — предвкушение счастья. Вот-вот должна появиться женщина, его жена (сейчас она в детской укладывает спать их сына). Счастливый семейный вечер. Все это видит случайный прохожий с улицы через освещенное окно и не завидует, а тихо сопереживает их счастье.

Я и сам был счастлив, я влюбился в мой «Вечер». Я бродил по своей огромной комнате, превращенной в мастерскую, и сочинял вслух сказку — с этого всегда и начинался первый этап работы. Теперь все было как раньше.

Когда история жизни этой семьи сложилась окончательно, я приступил к собственно написанию. Но вот тут-то и начались неприятные моменты. Личность подсматривающего в окно мне категорически не нравилась. Он отказывался проникаться тихим семейным счастьем, он видел все совсем в другом свете, чем я, да он вообще не смотрел, а что-то высматривал! Высматривал и прислушивался. К чему он прислушивался? Лично я ничего не слышал. Мужчина в комнате один, голоса женщины не слышно. Ребенок… В его голове плачет ребенок. Как когда-то… Нет, нет! Просто в его голове почему-то звучит плач ребенка. Очевидно, это его недавно умерший маленький сын. Но что же мне делать? Он не сможет проникнуться чужим счастьем, пока не избавится от воспоминаний, пока эти воспоминания его мучают. Как же его отвлечь?

Я ходил по комнате, по огромной своей мастерской, уговаривая его забыть, умоляя не завидовать, обещая, что все будет хорошо, жизнь наладится. Он сосредоточенно прислушивался к тому, что звучит в его голове, и моих слов не услышал. Я заговорил громче, я уже почти кричал, но не смог пробиться сквозь этот жалобный плач.

Несколько дней прошли в бесплодной борьбе. Я уже думал от него отказаться и изгнать из картины. Начал писать все сначала… Не вышло! Мужчина в комнате, оставшись без «присмотра», повел себя не лучше этого осиротевшего отца. Он то и дело поворачивался к окну, исподтишка проверяя, не вернулся ли его сотоварищ, и лицо его принимало какое-то зловеще-непристойное выражение. И хуже того: плач ребенка теперь переместился в мою голову. Он звучал и звучал, и я ничего не мог с этим поделать.

В конце концов я сбежал. От них, от себя, от своего теперь уже совсем не любимого «Вечера». Я жутко на всех разозлился — был в бешенстве. Что же это в самом деле? Так хорошо начиналось — и на тебе! Бешенство сменилось отчаянием. Я долго, бесцельно бродил по городу, присаживался на скамейки и снова бродил, бродил. Если теперь не напишу эту картину, не напишу уже ничего никогда. Весь год не писал. И вот… Неужели я исчерпал себя, неужели перестал быть художником?…

Больше всего в этой яростной прогулке меня раздражали витрины. Не знаю почему. Хотя люди тоже раздражали. Лица их казались тупо самодовольными и агрессивными. И все они отражались в витринах. И было их бесконечно много — и людей, и витрин. И душила жара. И ужасно тянуло разбить хотя бы одну из витрин, и кружилась голова, когда отступала ярость.

Измученный, в предобморочном состоянии, совершенно обессиленный, я рухнул на белый пластиковый стул возле какого-то магазина. Наверное, его поставил сюда охранник и сейчас он вернется, или продавщица предусмотрела перекур с удобствами — во всяком случае, меня немедленно прогонят, может быть со скандалом. Но мне все равно. Я сидел, тяжело дышал и отражался в витрине. Ребенок в голове не плакал, а монотонно, без всякого выражения скулил, где-то там, на заднем плане. И вдруг… Я понял, почему меня так раздражали витрины — они ассоциировались в подсознании с моим ненаписанным окном. Мне стало легче, но не это главное. Я понял, чем заглушить плач ребенка, чем нам всем можно помочь. Музыка. Моей картине не хватало музыки. Мужчина в комнате слушает… Что он слушает? Я прислушался: музыка, тихо-тихо, звучала в магазине, возле которого я притулился на стуле, знакомая музыка, моя музыка, — ну да, конечно! — он слушает Перголези.

Это оказался никакой не магазин, а частная музыкальная библиотека. Очень современная, даже модерновая по оформлению, с прекрасной аппаратурой, с обширной фонотекой, с разнообразным перечнем услуг. Часа через два я вышел оттуда с тремя дисками. Кроме Перголези, мне удалось найти и записать тридцать восемь минорных концертов Вивальди, всего скрипичного Баха, обеих «Ифигений» и «Орфея» Глюка и даже редкого Ридинга.

Домой я вернулся в прекрасном настроении. Теперь мне было чем укротить своих строптивых героев. Остаток вечера мы слушали музыку. Немного поспорили относительно репертуара для картины, но в конце концов пришли к соглашению. Звучать будет Stabat mater Перголези.

* * *

Музыка изменила сюжет картины. Вернее, не столько сюжет, сколько его предысторию. Из-за этого смещался акцент — подсматривающий становился главным героем, он — центр, а не тот, кто сидит в комнате. Семейную идиллию, которую он себе вообразил, подглядывая в окно за сидящим в кресле мужчиной, писать нужно для него, а не ради самой этой идиллии. Собственно, дело было так. У этого человека умер сын, шестимесячный младенец. Не вчера, а год или, может быть, даже больше назад, но он все никак не может смириться с потерей. Особенно тяжело ему становится к вечеру. Неприкаянный, бродит он по городу, а в голове все звучит и звучит плач ребенка. И вот однажды он случайно забрел на эту улицу. А может, и не случайно — судьба наконец сжалилась и привела его сюда, чтобы излечить от недуга. Итак: поздний вечер, пустынная, плохо освещенная улица, одноэтажные дома, он идет, гулко раздаются его шаги в тишине. Останавливается, бессознательно к чему-то прислушивается и идет дальше. И вот он начинает различать: где-то тихо-тихо звучит музыка. Он идет на звуки, все идет и идет — музыка приближается, музыка отчетливо слышна. Свет в окне, в единственном окне на этой темной улице. Он заглядывает (сначала украдкой, потом — понимая, что его не видно, — не прячась). Уютная комната, мужчина сидит в кресле, его взгляд обращен к двери, вот-вот появится его жена, а пока он слушает музыку. Теперь они слушают вместе: тот, что в комнате, и тот, что подсматривает в окно, но действует она на них по-разному. Для одного это просто приятное дополнение к его и так счастливой жизни, для другого… Мальчик Перголези пытается успокоить плачущего ребенка, юный гений, рожденный под знаком смерти, утешает несчастного страдальца. Подсматривающий стремится отдаться музыке — она рождает надежду, пока неясную, смутную, но он верит музыке, да и, в конце концов, он так устал, он не может больше носить в себе эти страдания… Он отдается ей, как женщина, потерявшая любимого, случайному любовнику, он течет, наслаждаясь преступной, предательской лаской, — лицо сидящего в кресле расплывается от слез его наслаждения… Боль уйдет, все обязательно наладится, все будет хорошо, этот юноша с печатью смерти обещает, его музыка обещает…

Я видел его так ясно, словно он стоял напротив, здесь, в этой комнате. Или я стоял рядом, там, на той тихой улице. Я готов был писать, я любил его и был благодарен.

— Прекрасно, мой друг, — сказал я ему вслух, словно он был живым натурщиком, — а теперь постарайтесь некоторое время не двигаться.

Я очень спешил, но не успел — лицо его поплыло, черты исказились. Пронзительно закричал ребенок в его голове, жалобным плачем переносясь в мою голову.

Я сделал музыку громче, чтобы заглушить этот крик. Не помогло. Ребенок плакал и плакал. Вывернул звук на полную мощь, бросился на кушетку и так, оглушенный, долго лежал. Громкий звук подействовал опьяняюще. Я ни о чем не думал, не слушал (и даже почти не слышал) музыки, ничего не чувствовал. Образ подсматривающего ушел, но меня это сейчас совсем не волновало. Это было похоже на крепкий сон без сновидений, на беспамятство. Возможно, так чувствуют себя люди под наркозом.

Из прострации меня вывел звонок — долгий, настойчивый звонок в дверь. Я не сразу понял, что это такое, а когда понял, испугался. Кто мог звонить в мою дверь? Никто не знал о моем местонахождении. Соседи? Не может быть. Все жильцы давно выселены, так как дом шел под снос. Мне с большим трудом удалось снять здесь квартиру. Я так радовался, что от всех сбежал, и вот, видно, меня кому-то удалось найти. Черт возьми!

Я поднялся, подошел к двери, прислушался, но ничего не услышал: музыка заглушала все звуки. Может, мне показалось, что звонят? Наверняка показалось: не должен я был расслышать звонок. Открыл дверь, чтобы удостовериться — и почувствовал одновременно раздражение и облегчение: звонок мне не почудился — на пороге стояла девушка, но, слава богу, не одна из моих знакомых. Впрочем, где-то я ее раньше видел.

— Что вам нужно? — спросил я раздраженно, надеясь, что она обидится, стушуется и уйдет.

— Выключите музыку! — потребовала она и не думая стушевываться.

— С какой это стати? — Я был искренне возмущен ее наглостью. — Разве это кому-нибудь мешает?

— Еще как мешает! Ваша музыка так орет, что не дает уснуть моему ребенку.

Не могла она этого сказать — мне показалось.

— Ребенку? — испуганно переспросил я. — У вас есть ребенок?

— Ну конечно, и он хочет спать, а вы не даете. Разве не слышите, как он плачет?

Бред, бред, бред! Это все от перенапряжения. Воображение сыграло со мной злую шутку. Я внимательно посмотрел на девушку — где я ее мог раньше видеть?

— Кто вы такая?

— Ваша соседка. — Девушка махнула рукой в сторону соседней квартиры.

Врет она все! Нет и не может быть у меня никакой соседки!

Я захлопнул дверь у нее перед носом, бросился в комнату, выключил музыку, пробежал в другую, смежную, совсем крошечную комнатку, даже не комнатку, а выгородку, служившую мне спальней. Правая стена ее была общей с соседской квартирой. Вбежал и остановился. Я уже слышал, все слышал, но не захотел верить. Прижался ухом к стене — да, так и есть: плачет младенец.

Я долго стоял, слушая плач, я так обессилел! Ноги подкашивались, но я стоял, упорно стоял. Соседка (откуда, откуда она могла здесь взяться?!) уговаривала своего малыша перестать, потом запела песенку (не колыбельную, а какую-то странную). Я слышал чуть ли не каждое слово. Отвратительная звукоизоляция! Но ведь не было никакой соседки, когда я сюда вселялся. Не было ее. И вчера еще не было.

Наконец я смог отлепиться от стены. Сел на раскладушку — мне было не то что страшно, но как-то не по себе. А она все пела и пела, ужасно фальшивя. Ребенок как-то вдруг успокоился, замолчал, словно его выключили. Он замолчал, а мать его петь не перестала.

Она еще долго пела, а я сидел на раскладушке и безуспешно пытался вернуть образ подсматривающего. Он так хорошо тогда вошел в то нужное мне состояние, такое верное у него было выражение лица, а теперь все потеряно. Чертов ребенок! Если бы он не помешал, я бы успел сделать хотя бы эскиз. Придется начинать все сначала. И музыку громко включать нельзя. И настроение совершенно испорчено. И… жутко раздражает это пение за стеной.

Понимая, что работа моя сегодня накрылась, я решил прогуляться — нужно было как-то развеяться. Но оказалось, что уже наступила ночь. Тогда я разделся, выключил свет и лег. И как ни странно, уснул быстро.

* * *

Разбудил меня плач ребенка. Я зажег лампу (старые жильцы оставили за ненадобностью, а мне она понравилась: потуги на роскошь сороковых — почти раритетная вещь), посмотрел на часы — ровно два. Голова туманилась от внезапного пробуждения, в груди было больно, как при сильнейшей депрессии. Откинулся на подушку, закрыл глаза. Почему он никак не уймется? Чем еще его отвлечь?

Лицо подсматривающего исказилось страданием. И тут я понял, что плач не в голове, а за стеной. Понял и вспомнил: ну да, у меня ведь теперь есть соседка. Мадонна с младенцем. Стерва с отвратительным крикуном. Черт бы ее побрал! Почему она поселилась в «моем» доме? Зачем заняла именно эту квартиру — здесь сколько угодно других свободных: выселенный пятиэтажный дом… И ведь наверняка заняла, а не сняла, как я. Кто она такая? Беженка? Рассорившаяся со своей семьей мать незаконнорожденного? Просто бомжиха? Где-то я ее видел раньше. Где и когда?

Я сбежал — возможно, она тоже сбежала. Я — чтобы написать картину, она — чтобы спокойно вырастить своего ребенка. Оба мы беженцы. В пустом доме ей было одиноко и страшно, вот и притулилась поближе к живому, ко мне.

Для того чтобы изводить меня плачем, для того чтобы помешать. Как и чем теперь отвлечь подсматривающего, если даже музыку нельзя включать громко? Надо ей сказать, чтобы убиралась. Утром и скажу. Вселилась в мой дом без спросу, нахально, а теперь еще отстаивает свои права. Нет у нее никаких прав. Пусть выметается!

Я так раздражился, что о сне не могло быть и речи. Не высплюсь, не смогу завтра работать, еще один день пройдет впустую. Из-за какой-то дуры, которой, видите ли, страшно жить в одиночестве. Вскочил, в ярости стукнул кулаком в стену. Потер ушибленную руку и раздражился еще больше. А ребенок не замолкал.

Нужно было что-то срочно сделать. Мне хотелось распахнуть окно, разбежаться и броситься вниз, закричать, завыть, придушить соседку, растоптать свою непокорную картину. Мужчина в комнате, мужчина за оконным стеклом — тупые уроды — вызывали болезненную ненависть. Скрипя зубами (в самом прямом смысле слова), я ринулся на кухню (подальше от детского крика), постоял, придумывая, чем бы спастись, распахнул холодильник (старый, вся дверца в черных отбитинах, тоже от прежних жильцов), долго растерянно созерцал его нутро. Ничего там спасительного не нашлось: ни бальзама для моих ран, ни яду, ни даже простой валерьянки. Вывернул кран на полную мощь, умылся, когда вода стала совсем ледяной, — но не успокоился, только замерз. Непьющий, некурящий художник, мне совершенно нечем себя реабилитировать. Ни разрядки, ни подпитки, как же я вообще работаю? Раньше мог, раньше мне и нужна была абсолютно трезвая голова, для того чтобы мочь, почти по желанию, войти в транс, и твердая рука, для того чтобы этот транс зафиксировать. А теперь… Тогда я писал простые картины. Моими героями были счастливые люди, не познавшие страха, — блаженные младенцы… Младенцы.

Я опустился на табуретку возле окна — оббитые края ДВП неприятно царапали кожу. Отразился в черном стекле, отвел испуганно глаза, чтобы не встретиться с собой взглядом. В такие моменты, как сейчас, я боюсь и ненавижу свое лицо, а еще больше — свой взгляд: он мне напоминает самый жуткий автопортрет, когда-либо написанный художником, тот самый автопортрет с картины «Шесть мертвецов». Шестым был я, единственный выживший.

Выживший из ума. Выживший из своего такого человеческого, такого почти бытового таланта. Шестым был выживший мертвец. Я бы отдал все на свете, чтобы воскреснуть… вернуться в себя и к себе. Но для этого нужно написать эту картину! Вечер счастливого человека — обычный вечер обычного человека. Если я ее не напишу…

Не напишу — помешает подсматривающий. Почему он не хочет видеть то, что вижу я, почему не может пересилить свою боль — жить дальше? Эгоист и подлец. Нельзя так долго носиться со своим несчастьем, нельзя отравлять жизнь другим. По-моему, он просто упивается своей болью, получает от нее удовольствие. Перестань плакать ребенок, так он повесится.

Нет, я к нему не совсем справедлив — человеку действительно больно. Но как ему помочь? Музыкальная терапия вначале оказала благотворное действие, а потом он отвлекся. Но ведь это же был только первый сеанс. Может, если действовать постепенно, а главное — непрерывно, он в конце концов излечится? Завтра надо снова попробовать. Завтра. А сегодня все же постараться уснуть. Тем более что я вот уже и совсем успокоился.

Это было неправдой, во всяком случае про «совсем». Совсем-то я уж точно не успокоился. А когда подумал о том, чтобы уснуть, раздражение опять подкатило. Я сидел на жесткой, колючей табуретке и не мог заставить себя встать и пойти в спальню, туда, где за стеной плачет ребенок. От нервного напряжения и недосыпа совсем закоченел, спина болела от неудобной позы, и руки, вцепившиеся в подоконник, затекли. Я не смогу завтра работать! Что же мне делать?

Мне все-таки удалось себя пересилить и пойти в спальню. Страхи оказались напрасными — ребенок успокоился, все было тихо. Успокоился и я, выключил свет, лег в постель, завернулся в одеяло и вскоре уснул.

А в восемь часов проснулся от грохота.

* * *

Моя жизнь подчинена расписанию стрессов. Каждую ночь ровно в два я просыпаюсь от плача ребенка, с трудом засыпаю, чтобы проснуться в восемь утра от грохота — соседка вывозит из своей квартиры коляску. Ровно в девять она возвращается с прогулки (снова грохот, но я уже не сплю), в двенадцать дня плачет ребенок, в шесть вечера вечерняя прогулка, в восемь он снова плачет. За целую неделю ни разу не было сбоя: ровно в два, ровно в восемь, в девять… Это постоянство сводит меня с ума, эта запланированность просто убивает. Ну хорошо, прогулки, но разве может ребенок плакать по расписанию?

В этих условиях я упорно пытаюсь работать. Ору на подсматривающего, когда ровно в двенадцать он начинает прислушиваться, но сам выискиваю предлог, чтобы посмотреть на часы. Сегодня я разбил часы. Грохнул о стену, но ничего не изменилось — часы во мне, теперь могу определить время без всяких часов до минуты.

Музыку я выключаю только ночью. И упорно пишу. Интерьер комнаты, слегка искаженный оконным стеклом, почти готов. Но чего-то ему недостает… Впрочем, так думаю не я, а подсматривающий. Он ищет, пристально всматриваясь, в отсутствующий предмет, рыскает глазами по комнате, нахально, без грана такта. Я ему совсем не сочувствую, плевать на его боль. Он меня просто бесит. Спекулирует своим положением, заражает меня своей болью.

Сегодня я понял, кто он такой и кем подослан. Я писал и вдруг почувствовал очень сильную головную боль. Это было такое забытое состояние! Странно, а ведь у меня действительно давно уже ничего не болело. На этом-то я его и поймал: моя голова болеть не может, значит, болит она не у меня, а у него, у того человека из моего кошмара, который умер от страшной головной боли. Подсматривающий — лазутчик «Шести мертвецов». И подсматривает он не за мужчиной в комнате, а шпионит за мной. Он хочет перекинуть мост между этими картинами, его цель — заставить меня написать продолжение. Мой «Вечер» должен стать второй частью «Шести мертвецов». Не вылечить меня, а отравить еще больше, закабалить безумием окончательно.

Я раскусил его, понял его тактику и выработал свою. Не сдамся, не заставит он меня плясать под его дудку. Мой «Вечер» не будет иметь ничего общего с той ненавистной картиной.

Включаю музыку — громко! — плевать на соседку и ее ребенка. Всматриваюсь в написанный интерьер: все хорошо, все правильно, только стоит немного развернуть кресло — чуть-чуть боком к окну. Закрываю глаза. Мой счастливец в кресле потрясен и растроган, мой неугомонный страдалец за окном потрясен и растроган — теперь они слушают в унисон, воспринимают музыку одинаково. Я знаю, что это продлится недолго: лицо подсматривающего исказится страданием, страдание передастся счастливцу — нужно спешить. Я и спешу, работаю с бешеной скоростью — недочеты подправлю потом, сейчас главное — записать… Плач врывается — я не даю ему все испортить, заботливо и нежно, преодолевая злость, уговариваю: тише, тише, мой маленький, тише, тише, мой дорогой, спи, малыш, баю-бай. Колыбельная. Я напеваю ему странную колыбельную на мотив Перголези — и он замолкает, а я продолжаю петь. Пою и пишу с бешеной скоростью. Да, да, слышу, что звонят в дверь, но не прерываю работы. Моя музыка мешает уснуть ее ребенку, а ее ребенок мешает мне жить. Который час: двенадцать? шесть? два часа ночи? Не важно, не прервусь, допишу…

Я писал, пока просто не свалился от изнеможения, под торжественный хор пастухов и пастушек (Перголези перетек в Вивальди, Вивальди в Глюка). Мой «Орфей» тоже будет со счастливым концом, кто бы мне что ни навязывал. Весь в поту, перемазанный красками, лежал на полу — правая рука совсем затекла и стала бесчувственной, в голове клубился туман, но я торжествовал: победил, вопреки всевозможным препятствиям, прибрал своих строптивцев к рукам.

Диск доиграл, и наступила тишина, почти такая же, как в моем кошмаре. Повернул голову к окну, чтобы узнать, какое время суток (часы ведь я разбил). Оказалось, ночь. Поднялся, размял затекшее тело, кое-как отмылся, выпил чаю и побрел в спальню.

Я проспал до позднего утра крепким сном, не слыша ни плача ребенка, ни грохота коляски. Но все равно встал совершенно разбитым и потому решил устроить в этот день выходной. В конце концов, я его заслужил. Принял душ — холодный, в моем выселенном доме горячую воду не подают, — позавтракал остатками то ли вчерашнего, то ли позавчерашнего обеда. Оказалось, что продукты кончились, надо идти в магазин. Что ж, заодно прогуляюсь, проветриться мне не помешает.

Не спеша собрался, надел чистую рубашку, что в моем положении почти роскошь — со стиркой здесь туго: ни машины, ни горячей воды. Но день был праздничный — заслуженный выходной после адской работы, — так что я должен был его как-то отметить. Начистил туфли одноразовой походной щеткой, обулся. Подумал, не надеть ли куртку — немного познабливало, — и не надел: все-таки июнь на дворе. Проверил карманы брюк: не забыл ли чего? Снял с вешалки сумку. Чем дальше, тем медленнее становились мои движения, словно я чего-то боялся и оттягивал выход. Понятно чего, вернее, кого — соседки. Сообразив это, разозлился сам на себя и решительно открыл дверь. Что-то прошелестело и спланировало мне под ноги. От этого звука я вздрогнул, разозлился на себя окончательно, нагнулся и поднял то, что меня испугало. Открытка. Самая обыкновенная открытка: улыбающийся зайчонок с букетом каких-то неизвестных в ботанике цветов. Что за глупые шутки?

Открытка оказалась приглашением на день рождения соседского ребенка — ему исполняется полгода. Сегодня в пять часов дня. Значит, вчера приходила соседка не для того, чтобы склочничать по поводу громкой музыки, а пригласить на день рождения. Конечно, я не пойду (чего ей вообще вздумалось меня приглашать, я ее совсем не знаю), но нужно хотя бы предупредить и извиниться.

Позвонил в соседскую дверь — никто не откликнулся. Прислушался, ожидая, что заплачет ребенок, — все тихо. Наверное, ушли гулять в неурочное время. Одумались, решили больше не изводить меня своей почти мистической пунктуальностью. Ладно, зайду, когда вернусь.

На улице было жарко, хорошо, что не надел куртку. Прошел двором с полуразрушенной детской площадкой, надеясь и одновременно опасаясь встретить соседку. Извиниться, предупредить, что не буду, — и с плеч долой. Но ее нигде не оказалось. Вздохнул с облегчением (ворчливо посетовал, кривя душой: не встретил) и пошел дальше. Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, стал сочинять дальнейшую судьбу моих подопечных. Все у них сложилось в жизни хорошо. Ребенок вырос, муж и жена жили в любви и согласии до самой старости. Подсматривающий абсолютно исцелился, женился, обзавелся кучей детей, здоровых и крепких. Знаю, все это неправда — так не бывает, но мне было приятно сочинять счастливую жизнь счастливых людей. Шел по улице, машинально передвигаясь, смутно радовался горячему солнцу (несмотря на жару, меня все еще немного познабливало) и придумывал все новые эпизоды: милые, смешные, трогательные. Я заставлял их смеяться, легким смехом людей, не знающих беды и страха, я принуждал их умиляться друг другом, я требовал от них всепоглощающей любви. Я смеялся, умилялся с ними вместе и любил их, невероятно любил.

И вдруг обнаружил, что уже четыре часа. И понял, что нахожусь очень далеко от дома, что ничего не купил, что нужно торопиться, чтобы успеть на день рождения ребенка. Конечно, я туда пойду — не могу не пойти, хочу пойти, слишком счастлив и переполнен любовью, чтобы оставаться в одиночестве.

Я зашел в супермаркет, закупился всем необходимым, а сверх того выбрал самый красивый и дорогой торт, огромную коробку конфет, бутылку вина и букет цветов (белые полураспустившиеся розы, влажные и упруго-колючие). Со всем этим еле всунулся в маршрутку, но в такси не поехал, с некоторых пор у меня отвращение к этому виду транспорта.

Прибыл как раз вовремя — без пятнадцати пять. Занес домой продукты и не удержался, зашел в мастерскую. Мне просто необходимо было посмотреть на своих героев. Я предвкушал радость, счастье, удовлетворение работой — и разбился о полную неудачу: лица на картине были абсолютно неживые. Настроение стремительно стало портиться, но я срочно взял себя в руки, сделал вид, что сейчас все это совершенно не важно, накинул на мольберт кусок старой простыни, быстро вышел из комнаты, захлопнул за собой дверь и позвонил в квартиру соседки.

* * *

Я представлял, как она удивится подаркам, как возьмет смущенно букет и не будет знать, что с ним делать: вазы у нее, конечно, нет, — поблагодарит виновато (конфликт по поводу музыки). Я ей скажу, нарочито развязно, чтобы подбодрить и скрыть свое собственное смущение: ну, и где наш виновник торжества? Она улыбнется, поведет меня в комнату — торжественная, но чуть на цыпочках поступь по коридору двух взрослых малознакомых смущенных людей, — наклонится над кроваткой — лицо ее осветится нежностью (немного показной, оттого что я смотрю на нее, а ей по роли полагается выразить нежность)… Я умилюсь, тоже не очень искренне (по той же причине), возьму на руки малыша, наговорю комплиментов и вдруг почувствую — ощущу всем сердцем настоящую нежность. Источником раздражающих звуков окажется это очаровательное дитя. Интересно, у нее сын или дочь? А потом мы, смеясь, положим цветы в детскую ванночку — никаких других подходящих сосудов у нее не найдется, — сядем за стол, откроем бутылку вина, она снимет крышку с коробки конфет, с неловким смешком протянет мне: угощайтесь. Мы немного выпьем за здоровье ее ребенка, и тогда она расплачется и расскажет свою печальную историю — как оказалась здесь, в этом доме.

На звонок мой, однако, никакой реакции не последовало: ни торопливых шагов, ни плача ребенка. Я позвонил снова, начиная заводиться: что же это такое, пригласила в гости, а сама куда-то ушла. Ни ответа ни привета. Растерянно потоптался у негостеприимного входа, с тоской оглянулся на свою дверь: подождать ее дома? Увидел себя со стороны: немолодой раздраженный мужик с букетом и яркими подарочными пакетами нелепо топчется у порога. Черт бы ее побрал, эту дуру с ребенком! Я нервно развернулся, чтобы уйти, ткнул в сердцах в дверь локтем, но тут меня что-то остановило. Звук. И ощущение в локте: я должен был почувствовать удар при столкновении с деревом — его не было: дверь из-под локтя ушла. Ушла и скрипнула.

Я обернулся: ну так и есть — не закрыта. Какое дурацкое положение! И что мне теперь делать? Если соседка куда-то ушла, предварительно пригласив меня в гости, и не заперла дверь, значит, предполагает, что я просто войду в квартиру и подожду. Как неприятно! Терпеть не могу таких ситуаций. Но с другой стороны, раз она думает, что это в порядке вещей, почему и не войти?

Еще немного помявшись на пороге, я вошел. Коридор с голым крашеным облупившимся полом, потрепанные обои на стенах — все почти как у меня. Люди, которые здесь жили, знали, что их вот-вот переселят, и не делали ремонт, а переезд все откладывался. Я подумал: а вдруг она в квартире, просто не слышала звонка — спит или в ванной, — а тут на тебе, гость с букетом. Надо бы предупредить о своем появлении. Вот только как? Окликнуть? Но я даже не знаю, как ее зовут. Кашлянув и выждав несколько секунд, приоткрыл дверь в комнату и просунул в щель голову — нет ничего нелепей!

— Простите! Вы дома? Это ваш сосед, — проговорил я приглушенным тоном, чтобы не испугать ее, — и просто взбесился от всего этого идиотизма.

Конечно, мне никто не ответил. Ушла на прогулку с ребенком и оставила меня в дураках в качестве мести за громкую музыку. Нисколько уже не церемонясь, вошел в комнату — и тут увидел ее. Соседка лежала на кровати, в углу, за дверью, укутанная двумя толстыми стегаными одеялами, и крепко спала. Что-то меня во всем этом встревожило, я не мог понять что: не по сезону теплые одеяла? слишком крепкий сон? Да, все это странно, но есть нечто еще… Ребенок! Ребенка нигде не было видно, и детской кроватки тоже. Смутно вспомнилось, что в коридоре стояла коляска. Да, точно, стояла. Пустая. Да это и понятно: не оставила бы она ребенка у порога в этом грязном коридоре. Но где же он? Может быть, вместе с ней, под одеялами? Но ведь он там задохнется! О чем вообще думает эта нерадивая мамаша?

Я подошел к кровати и резким движением откинул одеяла — ребенка не было. Ребенка не было, а его мать…

— Она заболела, — вслух проговорил я, — простудилась, приняла лекарство, но озноб не прошел, закуталась в одеяла и крепко уснула. Она заболела и крепко уснула! — громко повторил, почти прокричал я, понимая, что это чушь собачья. И положил ладонь ей на лоб, чтобы проверить, прошел ли жар, чтобы опровергнуть свою догадку. Догадка не опроверглась — лоб был совершенно холодным, неодушевленно холодным, как любой другой неживой предмет в комнате. Из идиотского упрямства для сравнения я дотронулся до стены — вот именно, точно такой же.

Соседка моя умерла. А ребенок пропал. Я обошел всю квартиру: комната, кухня, ванная совместно с туалетом, — но так его и не нашел. Нужно было срочно что-то предпринимать, куда-то звонить. Но вместо этого я вернулся к ней и сел на кровать рядом, будто она в самом деле больна и просто уснула. И долго смотрел на нее. При первой встрече лицо ее мне показалось знакомым, теперь я был абсолютно уверен, что видел ее. Я видел ее мертвой, раньше, когда-то. Видел именно это мертвое лицо, только там (я не помню где) оно было искажено ужасом предсмертных мук. На этот раз ей повезло больше: она была спокойно, почти умиротворенно мертва.

Но нужно было звонить. Я достал телефон и вышел в коридор — в присутствии мертвой сообщать милиции о ее же смерти мне показалось кощунственным, все равно что при умирающем обсуждать, как и в чем его похоронят. Набрал номер — и тут чуть не выпустил телефон из рук: в дверь позвонили. Я нажал на отбой и замер. Человек за дверью подождал немного и позвонил опять. Я знал, что сейчас произойдет: устав звонить, он в раздражении начнет стучать, незапертая дверь откроется, он войдет и увидит меня, стоящего посреди коридора с телефоном в руках, — но поче му-то не мог даже пошевелиться. На меня словно ступор напал.

Стучать он не стал, а просто толкнул дверь. Увидев меня — неясно, нечетко, если судить по тому, как я увидел его (в коридоре был полумрак), — он в удивлении застыл, но очень быстро пришел в себя, дружелюбно рассмеялся, протянул руку и пошел мне навстречу (я тоже сделал несколько неуверенных шагов).

— Станислав! — представился мужчина. — Станислав Иващенко, Инга вам, наверное, рассказывала. — Он крепко пожал мне руку.

Тут я увидел, что пришел он тоже с букетом (маленький, скромный букет маргариток), и зачем-то стал судорожно вспоминать, где оставил свои розы.

— Филипп Сосновский, — пробормотал я, так и не вспомнив.

— Вы, очевидно, Ингин муж?

— Нет, я сосед.

Это почему-то его очень обрадовало. Станислав хлопнул меня по плечу, словно мы были сто лет знакомы, а я к тому же сообщил ему какую-то дружески приятную новость.

— Ну и где же наша мамочка? — Он рассмеялся и двинулся к комнате.

Этого я допустить никак не мог, но так растерялся, что не нашел ничего умнее, как грубо схватить его за плечо.

— Ты чего? — возмутился Станислав, с подозрением посмотрел на меня, оттолкнул и вошел в комнату.

Я за ним не последовал, остался в коридоре. Мне захотелось уйти, скрыться в своей квартире, запереться на все замки, включить музыку и забыть о том, что произошло, представить, будто никакой соседки и не было и ребенок не доводил меня своим плачем — да, кстати, где он все-таки? — вернуться к своей картине и не помнить, не помнить… Желание было настолько острым, что я пошел к двери, подчиняясь только ему, как гипнотизеру, не слушая доводов рассудка, и, наверное, ушел бы, если бы не Станислав. Я о нем уже начал забывать, вытеснил из своего сознания: лишний, ни для чего мне не нужный, просто некий незнакомец с букетом низкорослых цветов. Но он существовать не перестал, вдруг оказался рядом со мной, в коридоре, зачем-то зашарил рукой по стене. Свет резанул по глазам — вот зачем он шарил: искал выключатель.

— Это ты ее убил? — спросил равнодушно. — А что ты сделал с ребенком?

— С ребенком?

— Да. Где ребенок?

— Не знаю.

Я повернулся к нему, он странно, растерянно-зловеще улыбался. Мне не понравилась его улыбка. И не понравилось что-то еще в его лице. Мы смотрели друг на друга в упор и проникались обоюдной враждой и каким-то нездоровым, извращенным любопытством: он всматривался в лицо убийцы, я узнавал в его лице то, другое, очень похожее лицо — мертвое лицо. И ждал, что вот сейчас раздастся звонок — пожалует новый гость, — я уже догадался, кем он окажется — одним из тех… оставшихся троих. И очень надеялся, что ошибся, больше никто не придет. Но звонок прозвучал, ужасно громко и резко — мне показалось, гораздо громче, чем когда звонил Станислав. Он вздрогнул, схватил меня за руку, взгляд его совершенно изменился — теперь это был растерянный, испуганный человек, и смотрел он на меня словно ища поддержки. Ну да, все правильно. Станислав обвинил меня в убийстве, но я-то не признался, не подтвердил его обвинения, значит, теперь могу в свою очередь обвинить его перед тем, кто пришел. Теперь мы на равных, мы стали сообщниками.

— Не будем открывать, — испуганно прошептал он и посмотрел с откровенной мольбой.

— Бесполезно. Он все равно войдет. Или она.

— Она? — Он дернулся. — Кто она?

— Пожилая или молодая. Осталось две женщины.

Станислав, кажется, не понял, но не стал переспрашивать — он отчаянно боялся.

В дверь постучали, дверь заходила ходуном — и медленно поползла на нас.

— Я же говорил — бесполезно. Так всегда: сначала звонят, а не откроют — начинают стучать.

Да, это была женщина. Пожилая. Та самая. Я ее еще плохо рассмотрел, но все равно понял, что надеяться не на что — это она. Пожилая и полная. В руке у нее был букет ромашек. Она вошла робко и снова постучала, хотя уже была в квартире и увидела нас.

— Здравствуйте. — Женщина застенчиво улыбнулась. — Я — Нина Витальевна Шмелева.

Мы ей ничего не ответили, женщина окончательно смутилась.

— А… где Инга?

— Там! — брякнул Станислав и указал на дверь комнаты. — Только она плохо себя чувствует, — нашелся он все-таки. — День рождения, кажется, отменяется.

— Отменяется? — расстроилась женщина. — Но я могу взглянуть на малыша?

Станислав посмотрел на меня, я пожал плечами.

— Боюсь, что это невозможно.

— Почему? — Казалось, что женщина вот-вот заплачет. — Мне бы все-таки хотелось поговорить с хозяйкой. Инга обещала… — жалобно пробормотала она, и вдруг настроение у нее резко изменилось, она враждебно посмотрела на нас, как на препятствие своей неведомой удаче, и, решительно нас оттолкнув, прошла в комнату. Мы ничего не успели предпринять, потому что все произошло неожиданно. — Нет, пусть она мне сама скажет. Или откажет, если на то пошло, — проговорила она уже в комнате — вероятно, для Инги, — на секунду замолчала и разразилась жутким криком.

Станислав бросился к ней, я остался в коридоре поджидать оставшихся гостей.

Следующим был мужчина. Анатолий Бекетов, таково было его «мирское» имя. Фотограф. В этом качестве его и пригласили на день рождения ребенка. Я не стал дожидаться прохождения всех этапов, открыл сразу, после первого звонка. Морочить неправдоподобными отговорками о болезни хозяйки, когда из комнаты неслись такие недвусмысленные крики и причитания, тоже не посчитал нужным. Потому сразу ввел в курс дела: хозяйка мертва, ребенок исчез, милицию мы еще не вызвали. И пока рассказывал, не отрываясь, следил за его лицом — оно постепенно менялось: от важного, полного собственного достоинства «господина» под конец истории не осталось и следа, лицо превратилось в то самое, только пока живое. Я ясно слышал его плач, постыдный для такого взрослого мужчины, слышал, как он хрипло дышит простуженным носом. Женщина в комнате продолжала причитать — как странно! — что-то о своем невезении. Сквозь всхлипы я отчетливо слышал ее кашель. У меня кружилась голова, но я не мог испугаться. Мои мертвецы восстали с моей картины, но я не мог испугаться. Или это не я не мог, а художник?

Фотограф между тем схватился за ручку двери, предпринимая попытку к бегству, но ему помешали — явился последний гость. Вернее, гостья.

Она была уже, как бы заранее, испугана и расстроена — шла сюда в ожидании беды. Светловолосая девушка лет двадцати пяти. А по голосу — совсем ребенок. Мать не переживет ее смерть, и думать нечего.

— Где Инга? — закричала она с порога, другим, взрослым, голосом, но мне чудился тот. — Кто вы такие? Что происходит?

Прислушалась к причитаниям, все поняла, уронила букет и бросилась в комнату.

Я закрыл дверь на замок, спрятал в карман ключ, повернулся к фотографу:

— Теперь все в сборе. Пойдемте.

* * *

Комната была залита солнцем и наполнена звуками. Я не ослеп, не оглох, я мог двигаться. И мои восставшие герои с проклятой картины «Шесть мертвецов» оживленно передвигались по комнате.

Кроме Инги. Передвигались, рыдали, причитали, возмущенно кричали, что-то пытались мне доказать, чего-то от меня требовали. Последняя гостья оказалась сестрой умершей моей соседки, она переживала настоящее горе. Остальные видели друг друга впервые — и Ингу тоже никто из них не знал. Нас всех пригласили на день рождения к ребенку. Ребенок исчез.

Ребенок исчез, а мои мертвецы появились. Я должен был испугаться, я обязан был потрястись. Что может быть для художника страшнее ожившей картины, перешедшего в реальность сюжета? Это высшая точка безумия. Но я не был безумен, и я совсем не мог испугаться. И это, пожалуй, было страшнее всего, потому что и объяснения происходящему я не имел. Почему они все здесь собрались? Зачем Инга нас всех пригласила? Куда делся ребенок? От чего она умерла?

Эта комната, залитая ярчайшим солнцем, была такой же невозможной, нереальной, такой же абсурдно пугающей, как тот темный, глубокий колодец, в котором я очнулся однажды. Но я не мог испугаться. Как и тогда. Не мог испугаться, не мог прочувствовать нормальный человеческий страх, но и не мог понять, что происходит, и потому выискивал спасительную лазейку для своего сознания. Как и тогда. Галлюцинация. Все эти люди — просто плод моего больного сознания. Я сошел с ума, мне нужна помощь. Медсестра…

Эта полная женщина в возрасте и есть медсестра. Но мне она не поможет. Правда, она — детская медсестра. Пришла устраиваться няней к ребенку, ей никак не удается найти место. Какая реальная, какая настоящая жизненная история. Она сама ее рассказала — вероятно, затем, чтобы убедить меня в своей реальности. Да я и так убежден.

И этот фотограф вполне реален, и Станислав, и Ингина сестра.

Шестым мертвецом на картине был я. Я — тоже вполне реален, уж в этом-то мне усомниться трудно.

— Так что же нам делать? — Станислав склонился надо мной, слегка похлопал по щеке, видимо полагая, что я где-то не с ними, по ту сторону сознания.

— Не знаю.

— А кто должен знать?! — возмутился он, и был прав, сто раз прав: именно я ответствен за все, что здесь происходит.

И тут опять раздался звонок в дверь. Неожиданный звонок. Неправильный звонок. Больше никто не должен был появиться в этой квартире. Мы составляли единый организм, дополняли друг друга. И даже мертвая хозяйка Инга, пока единственная мертвая среди нас, живых мертвецов, не диссонировала. Кто же еще пришел? Нас здесь шестеро, и никакого седьмого быть не может. Все в сборе. Непонятно, правда, кто нас собрал.

Снова звонок. Все замерли и посмотрели на ме ня. Почему на меня? Почему именно я должен идти открывать? Ну да. Ключ. Ключ у меня в кармане.

Я медленно встал, медленно-медленно достал ключ.

— Может, не открывать? — Фотограф вцепился мне в плечо, стало больно и почему-то противно. — Зачем открывать? Если сидеть тихо, подумают, что никого нет, и уйдут. И мы уйдем. Знаете, лично я здесь ни при чем. Я просто фотограф! Мне не нужны неприятности. И, — он оглянулся, обвел взглядом всю компанию, — и никому не нужны.

— Да-да, — подхватила женщина-медсестра, несостоявшаяся няня, — разве мы виноваты в том, что случилось?

— Я вообще оказался здесь по ошибке, — жалобно хохотнул Станислав. — Со мной произошла такая смешная история! Если кому рассказать…

— Хватит! — прервал я их, отцепил руку фотографа от своего плеча и пошел к двери.

Шестеро. Нас должно быть только шестеро. И значит, этот, седьмой, — лишний. Кто он?

Я медленно вставил ключ в замок, аккуратно повернул, чтобы не щелкнуть. К чему такая осторожность, не знаю, но я старался действовать очень тихо. Даже заставлял себя дышать неслышно. Так же медленно и осторожно стал открывать дверь.

На пороге стоял обыкновенный молодой мужчина. Самый обыкновенный, никакого отношения к моей картине не имеющий. С какой тогда стати он оказался здесь?

— Здравствуйте. Я по приглашению Инги.

В руке мужчина держал изящный букет.

— Проходите. — Я посторонился, освобождая ему дорогу. Кто он такой, черт возьми?!

Мужчина вошел в комнату, спокойно осмотрелся, легким полукивком-полупоклоном поздоровался с присутствующими — с громким, каким-то по-женски истерическим всхлипом вздохнул фотограф, нервно усмехнулся Станислав, Нина Витальевна, медсестра-няня, отвела глаза, Анна, Ингина сестра, даже не подняла головы, словно и не заметила, что еще кто-то пришел.

Кто-то. Седьмой. Он посмотрел на свой букет, снова обвел взглядом присутствующих, будто соображая, кому подарить цветы. Он тоже пришел с букетом — мы все, как один, пришли с букетами, даже фотограф, хоть и утверждал, что уж он-то тут совсем ни при чем. Шесть букетов. Предназначенных живой виновнице торжества, мертвой матери пропавшего ребенка. Шесть букетов. И шесть приглашенных. Один из них лишний. Мне стало смешно, невыносимо смешно. Я прислонился к стене, чтобы сдержать дрожь распирающего меня неуместного смеха. И тут взгляд вновь прибывшего наконец натолкнулся на Ингу. Он не сразу ее увидел, потому что изголовье кровати загораживала Анна, оплакивающая свою мертвую сестру (Аня, Анечка, у тебя был такой детский голос!).

— Что происходит? Инга… — начал он довольно спокойно и не закончил фразу, быстрым шагом прошел к кровати.

Анна поднялась и почему-то загородила ему дорогу, не пуская к сестре.

— Ну да, она мертва, ее убили! — закричала Нина Витальевна, подскочив к Анне и обнимая ее, словно хотела защитить.

— Но мы ни при чем! — выступил фотограф.

— Когда мы пришли, она была уже мертва! — объяснил Станислав, не вдаваясь в подробности — получалось, что пришли мы все вместе, одновременно.

Станислав, фотограф, Нина Витальевна и даже Анна — все повернулись ко мне, требуя, чтобы и я высказался, подтвердил их слова. Словно понимали, что мы — единое целое, а он — совсем другое дело.

— Да, это так, — сказал я и закрепил наш союз: — А вы, собственно, кто такой?

— Вот-вот! — закивали остальные.

— Я? — Кажется, он удивился нашей сплоченности — неприятно удивился и, возможно, даже обиделся. — Один из гостей, — решил он примазаться к нашей компании. — Меня пригласила Инга Боброва на день рождения малыша. А… — Он остановился, словно что-то сообразив, пробежал взглядом по комнате. — А где ребенок?

Ну, наконец-то до него начал доходить весь кошмар ситуации.

— А ребенка нет! — почти злорадно проговорил Станислав. — И мы не знаем, где он в принципе может находиться. Не исключено, что его похитили, а для этого убили мать, — выдвинул он свою версию.

— Похитили? — тупо переспросил мужчина.

— Ребенка можно выгодно продать, — высказалась Нина Витальевна. — За границу.

Анна судорожно всхлипнула и разразилась рыданиями, но на нее не обратили внимания, все опять повернулись ко мне, требуя моего участия, и замолчали. Я кивнул — это все, что смог сделать. Я видел, как им всем страшно, но сам испугаться не мог, хотя мне должно было быть гораздо страшней. Но они удовлетворились и этим. Мужчина, этот лишний, седьмой, посторонний, видно, решил сам убедиться в том, что все так и есть, как ему рассказали, отстранил Анну, склонился над мертвой и что-то стал над ней проделывать. Все переместили свои взгляды на него, а я отвернулся. Потом подошел к окну и стал смотреть вниз — вид здесь был точно такой же, как из всех трех моих окон: полуразрушенная детская площадка, заброшенный грязный двор.

— Ну что, убедились? — услышал я голос Станислава, но уже сквозь туман. Потом туман сгустился, некоторое время я ничего не слышал, сосредоточившись только на том, что вижу. Не было больше никакой детской площадки, не было двора, я стоял у окна, позади подсматривающего, и точно так же, как он, всматривался в лицо моего «счастливца» в кресле. Что-то с ним случилось, он больше не был счастлив, черты его исказились страданием. Я долго удивленно смотрел, пока не понял, в чем дело. Моя главная ошибка состояла в том, что я неверно определил источник звука — плач в голове звучал не у подсматривающего, а у человека в кресле. Это он год назад потерял ребенка. А жена его умерла. Однажды он вернулся с работы и обнаружил, что у него больше нет ни жены, ни ребенка. Год назад или больше. Да, больше — была зима. Он возвращался по темной, пустынной улице поздним вечером, шел снег, но его шаги раздавались отчетливо, и вдруг услышал музыку: сначала совсем тихо, потом, с приближением к дому, все громче и громче. Звучала их любимая с женой вещь — Stabat mater Перголези. Он шел и предвкушал счастье. Окно светилось уютным домашним светом, он поднялся на крыльцо (квартира была с отдельным входом), легонько постучал по стеклу, предупреждая о своем появлении, открыл дверь своим ключом… Большая комната (именно она выходила окном на улицу, по которой он шел) оказалась пуста: жена укладывает ребенка в другой комнате — так он подумал, сел в кресло, сделал музыку чуть тише и стал дожидаться ее появления. Долго сидел: Перголези перетек в Вивальди, Вивальди в Глюка — он задремал, а она так и не появилась. Тогда он встал и пошел в ту, другую комнату. Жена лежала на кровати, укутанная двумя теплыми одеялами, потому что стояла зима, а ребенка нигде не было видно…

Как он жил эти полтора года? Никак не жил. И вот теперь он снова слушает Перголези, сидя в кресле в той же комнате, божественная музыка не может заглушить плач в его голове. Он слушает… Нет, он к чему-то готовится. Что он собирается сделать? Это хочет понять подсматривающий. Вот-вот он станет свидетелем… Свидетелем чего?

Я вздрогнул — кто-то положил руку мне на плечо. Подсматривающий? Резко обернулся, чтобы застать врасплох — уловить его естественное выражение лица, пока он не успел надеть маску, — и натолкнулся на последнего гостя, лишнего, несюжетно седьмого.

— Сейчас приедет милиция, — сказал он. — Думаю, вам следует подготовиться. Вы так ушли в себя.

— Милиция? — Я непонимающе уставился на него. — При чем здесь милиция?

— Когда происходит убийство, — он неприятно усмехнулся, — законопослушные граждане обязаны сообщить об этом в органы правопорядка.

— Ах да! Она умерла.

— Или ее убили.

— Я был против! — закричал фотограф.

— Мы все были против! — подтвердил Станислав. — Но он, — Станислав бесцеремонно ткнул пальцем в седьмого, — позвонил.

— Позвонил, — с важным видом кивнул тот. — Теперь остается надеяться, что убийца не среди нас.

Глава 2. В ловушке

Денег было жалко до слез, но иного выхода Инга просто не видела. С Витьком она познакомилась года два назад, еще когда жила с родителями: убирала участок матери (та была в долгосрочном запое), сгребала первые желтые листья, а он как раз и подошел, помог подержать мешок, пока она запихивала туда мусор, пошутил насчет ее слишком юного для дворницкого дела возраста — в общем, разговорились. Витек ей понравился, но главное — она чувствовала, что очень нравится ему. Раньше на нее никто так не смотрел. А Витек не просто смотрел, но и говорил, говорил. Сказал, что она ничего, симпатичная, только прикид подкачал, но это дело поправимое, потому как теперь он при деньгах, что у него комната в коммуналке, что… Открывались прекрасные перспективы — еще какие! Но романа не получилось. Сходили пару раз в ночной клуб «Апельсин», и все. Она сама ему отказала и даже врезала по морде, хоть это было совсем не безопасно. А все из-за Зойки. Вернее, из-за того, что она ей рассказала. Оказалось, что Витек вернулся с зоны, куда его перевели с малолетки. В общей сложности восемь лет отсидел. За убийство. Тогда это казалось так страшно: господи! ее парень — убийца! Невыносима была мысль, что руки, которые ее обнимали, убили человека. Ей все представлялся окровавленный труп…

А теперь она сама к нему шла. Чтобы нанять в качестве киллера. И ужасно жалко было денег — рушилась мечта. Но другого выхода нет. Иначе ее саму убьют.

А все так хорошо начиналось! За работу не просто не пыльную, а прямо-таки детскую платили совсем не по-детски. Сто баксов в день! Семьсот в неделю! А ей всего-то нужно было насобирать штуку, чтобы осуществить мечту — поступить на курсы визажистов, вырваться наконец из этого замкнутого круга: ей приходилось работать дворником (уже не за мать, за себя, с матерью они, слава богу, расплевались), потому что снимать квартиру было не по силам, а, работая дворником, ничего другого невозможно было предпринять. С этими деньгами решались разом все проблемы, да и ничего криминального в своей новой работе она не усмотрела (да и кто бы на ее месте усмотрел?). И согласилась. И вот теперь приходилось расстаться и с мечтой, и с деньгами. Да к тому же… Ну могла ли она когда-нибудь подумать, что сама захочет стать убийцей — нанять киллера?!

Вернее, Витька. Потому что никаким киллером он все-таки не был. Просто убийцей. Инга даже не знала, кто его жертва: мужчина, женщина, старик, ребенок? Но все равно: раз убил один раз, значит, сможет сделать это еще — за деньги, так она считала. Вот только не переехал бы.

Витек не переехал, но взяться за работу сначала отказался наотрез. Бросал злые взгляды на коляску, тряс головой, слушая ее сбивчивый и не совсем правдивый рассказ, а под конец вернул ей ее оплеуху — у Инги чуть голова не оторвалась.

— Во что ты вляпалась, дура?! — закричал он на нее и снова замахнулся, но она увернулась.

Но все-таки телефон взял. А вечером позвонил. Они договорились встретиться на террасе кафе «Негритенок», завтра в половине девятого. Это Инга назначила такое время, потому что оно совпадало с прогулкой: коляска — отличное прикрытие. Витек уже вполне вошел в свою роль и не сказал по телефону ничего такого, что могло бы вызвать подозрения, в случае если ее прослушивают. Разговор строился вполне невинно: «Привет, Инга, сколько зим, сколько лет, как делишки, как детишки?» — и все в таком духе.

Оставалось только заказать фотографию, которую она умудрилась незаметно сделать мобильником, и купить конверт. Все это напоминало фильм и потому было почти не страшно. О жертве Инга старалась не думать. А вообще-то он такой гад, что и не жалко. И потом, выбор был небольшой: либо он, либо она.

Утром, ровно в восемь, как обычно, Инга выкатила коляску. Оглянулась на квартиру соседа и покатила по лестнице вниз, производя страшный грохот. Конверт с деньгами и фотографией лежал в кармашке коляски — немного кощунственно, зато надежно. Кафе «Негритенок» находилось в трех остановках от дома, поэтому она пошла очень быстро, чтобы оказаться на месте без опозданий: кто его знает, этого Витька, вдруг не дождется ее и уйдет? Или передумает. Или испугается. Или… мало ли что? Но как ни торопилась, все-таки опоздала — Витек уже расположился за столиком с бокалом пива. Для Инги он не догадался ничего заказать.

— Привет, старуха! — поздоровался он с ней и развязно закинул руки за спинку стула. — Ничего выглядишь. Будешь? — Витек кивнул ей на свой бокал.

Инга пристроила коляску рядом со столиком, незаметно вытащила конверт и спрятала в карман джинсовки (она специально для этого ее и надела, хотя было жарко).

— Так будешь? — Витек опять кивнул на бокал. — Хорошее пивко, холодненькое.

— Ты же знаешь, я пиво не пью, — сердито сказала она.

— Да? Забыл. И потом, столько времени прошло — привычки меняются.

Они словно продолжали заданную во вчерашнем телефонном разговоре роль: давние хорошие знакомые, между ними когда-то что-то было.

— А что тогда будешь? — не отставал Витек.

— Сок. Виноградный.

Витек пошел за соком, а она подумала, что совсем не волнуется и это неправильно. Тряхнула головой, поднялась, поправила на коляске накидку от солнца, снова села. Вернулся Витек со стаканом сока.

— Вот. Витаминизируйся. — Он поставил перед ней стакан.

Инга послушно глотнула — сок был очень холодным и резким. Все было как-то не так — слишком повседневно. «Я пришла нанимать киллера», — проговорила она про себя и ничего не ощутила. Потрогала конверт в кармане — ничего.

— Как она, жизнь, вообще? — спросил Витек.

— Да так, ничего. А ты как? — подхватила она роль.

— Нормально.

Пора было переходить к делу. Инга кивнула Витьку и передала ему конверт под столом.

— Фотография внутри, — шепнула она.

Вот тут он совершенно вышел из роли, забыл о всякой конспирации. Вместо того чтобы незаметно положить конверт в карман, открыл его, прямо так, на виду у всех, вытащил пачку денег и стал пересчитывать.

— Ты чего? — зашипела Инга на него. — С ума сошел? Спрячь!

Но он никак на это не отреагировал. Кончив считать, положил деньги на стол, вытащил фотографию, посмотрел с ленивым интересом, улыбнулся.

— Шикарный мужик! И не жалко такого в расход пускать?

— Убери! — взмолилась Инга. — Спрячь! Ну, пожалуйста.

— О! — Витек вдруг поднял голову, посмотрел куда-то мимо Инги, рассмеялся. — А вот и он сам! Здравствуйте, Петр Евгеньевич! — Он протянул руку через Ингину голову, другая рука протянулась ему навстречу.

— Здравствуй, Виктор! — весело проговорил знакомый голос.

Инга вскрикнула и повернулась. Да, это был он, ее работодатель, ее потенциальная жертва. Она в ужасе смотрела на него, а тот словно ее и не замечал. Сгреб фотографию со стола, посмотрел, усмехнулся.

— Весьма посредственный снимок. И ракурс выбран неверно. Чувствуется рука профана и отсутствие сколько-нибудь приличной техники.

— Да, — согласился Витек. — Но откуда же у бедной девушки возьмется приличная аппаратура?

— Не такая уж она и бедная. — Петр Евгеньевич взял со стола деньги, пересчитал. — Аванс? — посмотрел он на Витька.

— Ага. Остальные после дела, все как у взрослых.

— Не маловато?

— Маловато, но что же я со своих буду драть? — Он подмигнул Инге.

— Ну да, конечно, — согласился Петр Евгеньевич. — Только у меня есть предложение получше. И в смысле оплаты труда, и в смысле качества снимка. — Он достал из кармана фотографию и положил посредине стола.

Инга почувствовала, что вот-вот потеряет сознание: на фото была она.

— А ра счет полагаю произвести следующим образом: ее доля, — он кивнул на Ингу, — плюс удвоенная ставка с меня.

— Согласен! А как насчет сроков?

— Сколько она тебе еще должна?

— Семьсот.

— Значит, через неделю. Раньше у нее денег не будет, чтобы с тобой расплатиться.

— Ладно уж, — Витек пренебрежительно махнул рукой в сторону Инги, — недельку могу и подождать. — Способ?

— Это я тебе потом скажу, неудобно при ней. — Петр Евгеньевич понизил голос и сделал вид, что смущен.

Розыгрыш! Это просто розыгрыш! Сейчас они повернутся к ней, засмеются и, кривляясь, закричат: «Ну что, забоялась?» — как в детстве мальчишки у них во дворе. Ведь это не может быть правдой! Главное — не показать, что боится, тогда затравят, сделать вид, будто понимает: все это просто шутка, — подыграть…

Инга откинулась на стуле, улыбнулась, с прищуром посмотрела на них.

— Извини, Витек, ничего не получится, я передумала, денег не будет. Петр Евгеньевич, я увольняюсь…

— Э нет, дорогая! — возмутился Витек. — Как это передумала, как это денег не будет? Уговор есть уговор.

— Он не согласится, — проговорил Петр Евгеньевич с наигранным сочувствием. — И думать нечего. Витек — человек жадный, пардон, деловой, я хотел сказать. Так что придется тебе ему заплатить, значит, еще недельку на меня поработать.

— Чтобы оплатить свою смерть? Вы не офигели, мужики? — Инга рассмеялась — не очень-то весело это у нее получилось.

— Частично оплатить, — поправил ее Петр Евгеньевич. — Основные расходы я беру на себя.

— Спасибо.

— На здоровье.

— Смешная шутка.

— А мы вообще остроумные люди.

— Ну да, я заметила.

Розыгрыш, розыгрыш, розыгрыш! Нужно еще немного продержаться, не выбиться из роли, не закричать, не заплакать. Инга посмотрела на часы:

— О! Мне пора, время прогулки давно закончилось. — Поднялась, подошла к коляске.

Спокойно уйти, не подавая виду, что напугана, а ночью сбежать. Можно уехать к сестре в Лесозаводск, там они ее не найдут… Кровь в висках ужасно стучит, и голова раскалывается. Как давно у нее не болела голова и… ничего не болело! К сестре в Лесозаводск… а сейчас спокойно уйти.

Инга взялась за ручку коляски, аккуратно развернулась, чтобы не задеть столик.

— Один только момент! — весело прокричал Петр Евгеньевич. — Сядь.

Инга вернулась и послушно села.

— Послезавтра твоему малышу исполняется полгода. Первый юбилей, да? — Он засмеялся. — Это событие надо отметить. Музыка, гости, все такое. Вот, — он протянул ей какой-то листок, — список приглашенных и… ну, там все написано, дома посмотришь. Позвонишь сестре, она тоже в списке.

— Сестре? — В голове взорвалась бомба, Инга зажмурилась от невыносимой боли.

— Она переехала на другую квартиру, вот ее новый домашний телефон. Ты не знала? Ну да, конечно, вы ведь давно не созванивались. А вот новый адрес, так, на всякий случай, вдруг вздумаешь телеграмму дать или еще что. И последнее. — Петр Евгеньевич понизил голос, придвинулся к ней. — Одну глупость ты уже сделала — попыталась меня заказать, — и видишь, как все обернулось? Учись на ошибках и не пытайся переиграть меня еще раз. Киллеру нужно заплатить в любом случае, понимаешь? Анна…

— Я поняла!

— Конечно! Ты ведь не захочешь, чтобы твой долг отдавала сестра. Своей жизнью.

Глава 3. Призрачная улица

(Филипп Сосновский)

Звонок звенел и звенел, а я не хотел просыпаться. Слушал эти назойливые переливы (они совпадали с сюжетом сна) и думал: я мертвый художник, я не могу открыть дверь. Но звонок не умолкал — добил, разбудил. Я приподнялся на локте, послушал — звенит. И будет звенеть, пока не открою. Это милиция. Снова пойдут вопросы, вопросы. Мало им вчерашнего? Вернулись, чтобы начать все сначала: имя, фамилия, год рождения… в каких отношениях вы состояли с погибшей?

В каких отношениях? Я просто художник. Обычный художник. Вернее, был когда-то обычным. Но вот однажды я сел в такси… А потом возникла картина «Шесть мертвецов». Инга была на ней в числе прочих — в числе тех, кто вчера явился на день рождения пропавшего ребенка. Как назвать такие отношения? Не знаю. О картине, конечно, я им не рассказал. И сегодня не расскажу, зря пришли.

Но открыть дверь все же придется.

На пороге стояла Анна, сестра Инги, а никакая не милиция. Видимо, ей разрешили остаться в квартире. У меня появилась новая соседка. К счастью, без ребенка. Интересно, а ей нравится Перголези?

— Простите, Филипп, — слабым и каким-то простуженным голосом проговорила она. — У меня страшно болит голова, нет ли у вас чего-нибудь обезболивающего?

— Обезболивающего? — переспросил я и присмотрелся к ней внимательней. Да, вид у нее действительно больной: покрасневшие веки, мутный взгляд и на ногах, похоже, еле держится.

— Какой-нибудь таблетки.

— Проходите.

Анна качнулась, ухватилась за стену, сделала неуверенный шаг и чуть не упала. Я подхватил ее, провел в мастерскую, усадил на стул и тут сообразил, что у меня не только нет никаких лекарств, даже простого градусника не найдется. Я так давно ничем не болел…

— Сто лет не болела, — хрипло сказала Анна и кашлянула. — Кажется, у меня жуткая температура.

Я дотронулся до ее лба.

— Точно! Вам нужно срочно в постель.

— Да. Только немного посижу. Очень холодно. — Девушка зябко повела плечами. — Мне бы таблетку.

— Сделаем так: я вас отведу домой и сбегаю в аптеку. Лучше бы вызвать скорую, но не знаю, приедут ли они сюда. Можем только время потерять. Пойдемте.

С большим трудом я ее увел и уложил в постель — в ту самую, на которой вчера лежала Инга! — укрыл двумя теплыми одеялами — теми самыми! — и помчался в аптеку. Но когда выскочил на улицу, понял, что понятия не имею, где здесь аптека. Спросить было не у кого — этот район почти безлюдный: несколько домов, стоящих на отшибе, и те выселены, до ближайшей остановки не меньше пятнадцати минут ходу, а нужно спешить. И тут мне на глаза попалось стоящее на обочине дороги такси. Дверца была распахнута, водитель курил рядом. При других обстоятельствах я бы ни за что к нему не подошел: однажды я уже сел в такси… Но сейчас делать было нечего.

— Простите, пожалуйста, — обратился я к водителю, он посмотрел на меня вполне нормальным человеческим взглядом — обычный таксист, а не перевозчик в царство мертвых. — Вы не подскажете, где здесь аптека?

— Аптека? — Водитель задумался. — Поблизости нет. Это в центр надо ехать.

— Черт! Мне срочно. Как же быть?

— Садись, я свободен. Все равно еду в центр.

Спасибо, не надо, хотел отказаться я, но не нашел достаточных аргументов: не рассказывать же ему о том, как однажды я сел в такси и оказался в кошмаре?

Не рассказывать. Я сел в такси, сделал вид, что совершенно спокоен: он — обычный водитель, я — простой пассажир, мы друг другу вполне доверяем, и даже больше: нам и в голову не может прийти не доверять. За окном белый день, мы едем по городу, мелькают дома и деревья — знакомым маршрутом едем. Можно расслабиться. Нужно расслабиться. Улица Лермонтова. А дальше, на Гоголя, я знаю, прекрасная аптека. Вероятно, туда он меня и везет. Так и есть.

— Приехали!

Ну вот, обошлось — мы действительно просто приехали, я могу выйти, никто меня не удерживает.

— Спасибо, командир! — нервно-развязно сказал я и еле удержался, чтобы не хлопнуть его по плечу, невольно подражая манере Станислава. Вытащил деньги, заплатил за счастливо-безопасную поездку. Мне стало весело и захотелось общаться, что-нибудь невинное ему рассказать, но он отвернулся, готовясь уехать. — Постой! — Я схватился за дверцу машины. — Ты не мог бы меня подождать?

— Без проблем! — Таксист пожал плечами.

— Видишь ли, мне нужно скорее вернуться, — зачем-то принялся ему объяснять, хоть он и без того согласился подождать. — Одна девушка, моя соседка, заболела и…

— Да все нормально, иди. Только быстро.

Я опять разнервничался: а вдруг там очередь и он уедет? Взбежал на крыльцо аптеки (крутое и неудобное, обитое скользким псевдомрамором). Слава богу, напрасная тревога — было почти пусто: какая-то пожилая дама в соломенной шляпе сидела в кресле у фикуса, и другая, моложе, может быть, ее дочь, стояла у одного из окошек. Я подошел к соседнему.

— Самое эффективное средство от гриппа, — словно скандируя рекламный слоган, проговорил я.

— Афлубин? — вопросила девушка в окошке, засмеялась и указала куда-то глазами вверх.

Я проследовал за ее взглядом и уткнулся в плакат: негр, монголоид и парочка белых (брюнет и блондинка), взявшись за руки, весело бегут по голубому земному шару и напевают жизнерадостную песенку (слова вылетают из их широко раскрытых ртов, как лепестки роз в известной немецкой сказке): «Новый грипп чумой мир не сразит — афлубин спасет и защитит!» А сбоку карикатурное изображение свиньи, которая держит в зубах упаковку этого самого, спасительного для всего человечества, афлубина.

— Давайте, — согласился я — не то что реклама меня убедила, просто не знал, какое другое лекарство назвать.

— Только он дорогой, — предупредила девушка.

— Не важно.

Афлубин и в самом деле оказался дорогим. Старушка в кресле осуждающе покачала головой, ее дочь тоже посмотрела на меня с укором. Ощущая себя зажравшимся буржуем, я стремительно покинул аптеку.

Мой самый обыкновенный таксист, скучая, курил у своей машины. Я так обрадовался, что он не уехал! Перепрыгивая через две ступеньки, рискуя сломать себе шею на неудобном, скользком покрытии лестницы, ринулся к нему. Он мне кивнул, улыбнулся, как старому знакомому (как обычный таксист обычному пассажиру, который попросил его подождать и вот вернулся). Пакет болтался у меня на запястье — рука непринужденно помахивала в такт моим быстрым, слегка подпрыгивающим шагам — все как у людей: я просто выполнил просьбу своей заболевшей соседки (самой обычной соседки, не из кошмарных снов), сгонял на такси в аптеку, купил самое эффективное лекарство от гриппа. Обычный человек в обычном мире. Если так пойдет дальше, возможно, скоро я опять начну сочинять простые сюжеты для своих до заурядности простых картин.

— Не долго? — чуть задыхаясь от быстрого спуска с крутой лестницы, спросил у таксиста.

— Да нормально все. — Он щелчком отправил окурок в давно пересохший фонтанчик и сел в машину. — Ну, куда дальше?

— Домой, — немного удивившись, ответил я — это ведь было так очевидно. — Королева, тридцать семь, второй подъезд… — И осекся, сообразив, что называю свой прежний, настоящий, адрес, а не тот, по которому сейчас живу. — Нет, простите! Окружная, шестнадцать. Это дом… в общем, там почти никто не живет. Все выехали, я один остался, все никак не соберусь переехать, уже и квартира новая готова, в смысле, ремонт сделан, да для меня, как для Обломова, переезд — целая катастрофа, — понес я, смутившись, какой-то пространный бред.

— Короче, мужик! Куда тебе надо? — оборвал он меня и посмотрел с подозрением.

Я очень расстроился: только-только начал налаживаться контакт с нормальными, простыми людьми, и вот…

— На Окружную, шестнадцать. Но там дом нежилой. Вы подвезете?

— Дом нежилой? Да мне по фигу! — Он раздраженно захлопнул дверцу, и мы поехали.

Я смотрел в окно и радовался: мой самый обыкновенный маршрут потек в обратном направлении: Гоголя, Лермонтова… Я чуть было все не испортил — раздражил водителя своим неуместным бредом, — но он не обиделся, не стал мстить — не повез в потустороннюю кошмарность. Мы ехали по обычным улицам — возвращались домой…

* * *

Я опять не заметил — или не запомнил — этого перехода. Как в прошлый раз. Из темноты беспамятства, в которой я пребывал, попал в темноту реальности. А что послужило толчком? Я сел в такси, мелькали обычные улицы. Когда и как наступила темнота? Впрочем, сейчас темнота не была такой непроницаемой: сквозь мутно-серую пелену слабо просматривался какой-то намек на свет. И было холодно. И воздух был пропитан сыростью. Обнадеживающие различия. Вдохновленный, я рискнул попытаться пошевелить рукой — и в первый момент не поверил своим ощущениям: рука легко и свободно отвечала моим приказам, да что там! — обе руки отвечали. Ощупал то, что было подо мной — мокрый асфальт. Поднялся — и опять не поверил: неужели стою, смог, в состоянии стоять? Огляделся: темная, пустынная улица. Сделал осторожный шаг. Да, это просто улица. Темная, плохо освещенная, пустынная, но улица. И что-то знакомое в ней. Я прошел немного вперед — отлично слушаются ноги! — прислушиваясь к своим шагам: шаги раздавались отчетливо. Все правильно, но чего-то недостает. Редкие фонари так тускло горят, в окнах домов нет света. Одноэтажные старые домишки по обе стороны — я прекрасно знаю эту улицу! По ней так мучительно долго бродил мой несчастный друг. Я даже вспомнил ее название, а казалось, забыл навсегда. Болгарская. Ну да, именно так — Болгарская улица. Впрочем, на ней не хватает многого: музыки, снега, настоящего холода, единственного освещенного окна. А главное — музыки. На звуки музыки он и шел, мой страдалец. Звучал Перголези. А сейчас не звучит… Может, стоит пройти дальше? Может, здесь она еще не слышна?

Я пошел все вперед и вперед — глухо, но вполне отчетливо раздавались мои шаги. Дул ветер — мне показалось: зимний ветер. Мокрый асфальт под ногами скользил — гололед в обнимку с гололедицей. Брызги дождя срывались с деревьев, ветер кидал мне их в лицо — снежные, вьюжные хлопья. Но музыки все не было слышно.

Скребуще-цокающий звук раздался позади. Кто-то стремительно несся — возможно, меня догонял. Не человек. Звук приближался, звук мимо пронесся вместе с тенью. Я вздрогнул, почти испугался. Нечто не из моего вымысла. Остановился, прищурившись, долго всматривался в темноту — туда, куда умчалась тень. Напряг до предела мозг, чтобы отгадать загадку: что это может быть?

Разгадка оказалась простой, когда я смог ее найти, — простой до смешного. Собака. Конечно, по такой безлюдной, такой темной улице должна пробегать такая вот бесхозная собака. Только нужно чуть замедлить съемку: бежит, но не мчится, по параллельному тротуару, шаги прохожего звучат в унисон ее когтистым поспешным шажкам. Она бежит, он идет, не обращая никакого внимания, не замечая. Вступает музыка: сначала едва различима, потом все громче и громче — и форте у освещенного окна. Свет падает на собаку — она тоже как раз достигла окна, — тень от нее ложится на противоположный дом (маленькая дворняжка преобразовывается в собаку Баскервилей). Вот тут он ее и замечает. Смотрит с минуту, думает, не приютить ли? Одинокий пес и он, человек, одинокий. Но тут же отвлекается, поворачивается к окну. Музыка, свет. Окно хоть и довольно низко, но все же выше уровня его глаз. Поднимается на несколько ступенек крыльца — вот теперь хорошо, все отчетливо видно: уютная комната, кресло, мужчина, голова его обращена к двери, вот-вот должна появиться его жена, сейчас она укладывает ребенка… Собака забыта.

Впрочем, все оказалось не так. Сюжет изменился. Жена и ребенок — в прошлом, теперь одни воспоминания.

Темная улица — точно такая же! Я должен был испугаться. Но я опять не боюсь. Я иду и иду и жду, когда станет слышна музыка. Вслушиваюсь изо всех сил — из-за этого иду очень тихо, нарушаю сценарий — шаги мои теперь совсем не слышны.

Вот. Наконец. Едва различимо, но вполне определенно: звуки музыки. Ускоряю шаги — вот и свет виден, там, впереди. Я уже почти бегу, но стараюсь бесшумно, чтобы не упустить… Да, можно больше так не торопиться — без всякого сомнения, эти звуки — музыка. Вот только… Останавливаюсь, вслушиваюсь, не верю, прохожу еще немного вперед, опять останавливаюсь и напряженно слушаю.

Какой обман! Да нет, это просто предательство! Не Перголези. Не мой божественный мальчик! Это… нечто прямо противоположное, нечто просто оскорбительное… «Окрась все в черный». Настоящее кощунство. Кто же надо мной так посмеялся?

Убитый, сраженный, слушаю чужеродную музыку и устало тащусь вперед. Чтобы наткнуться на новое разочарование — да нет, предательство! Желтые шторы. Окно наглухо занавешено ярко-желтыми шторами.

Поднимаюсь на несколько ступенек крыльца, приникаю к окну, пытаясь найти хоть маленькую щелочку, — ничего! А музыка, не моя, чужая, звучит и звучит. Проклятый Джаггер, кривляясь, издевается надо мной. Ничего не видно. Совсем ничего. Даже тени.

Мне нужно увидеть! Если я его не увижу, картина так и останется незавершенной, и тогда мне никогда не выбраться из этого кошмара. Я хочу домой — назад, к себе прежнему. Я должен его увидеть!

Плач ребенка не звучит у меня в голове. Да, помню, знаю: сюжет изменился. Ребенок погиб не у меня, подсматривающего, а у того, бывшего счастливца в кресле. Полтора года назад, стояла зима… Но я так хочу услышать плач ребенка!

Мик Джаггер его убил. Перголези оплакивал плач, а Джаггер утащил его в черную дыру ужаса.

Мне нужно его увидеть, моего страдающего счастливца! Тогда я пойму, что он задумал, зачем сейчас, через полтора года после того обманно счастливого вечера, снова вот так же сидит, зачем в точности воспроизводит события.

Не выдерживаю — стучу по стеклу. Ответа нет, ничего не меняется. Стучу громче, стучу изо всех сил… Приникаю ухом к двери.

Скрип в отдалении, шаги. Или мне кажется? Нет, не кажется, сейчас я его увижу. Не в кресле, не в комнате, но все равно…

Щелкнул замок. Я задрожал и приготовился к откровению.

Отворившаяся дверь явила темноту и едва различимый силуэт мужчины.

— Добрый вечер, — сказал я, сдерживая стук зубовный. Сейчас услышу его голос, сейчас попрошу включить свет.

— Здравствуйте, — не повелся он на тему вечера — голос был очень тихий и какой-то неопределенный. — Так это вы?

— Я, — подтвердил, содрогаясь.

Джаггер сделал последний черный мазок на своем солнце и затих. Я думал — навсегда, оказалось — всего на секунду: ударники вновь взорвались непристойным дьявольским хохотом — песня пошла сначала.

— Почему вы слушаете это? — Я кивнул на окно. — Тогда звучала совсем другая музыка.

— Тогда — да, — проговорил он безжизненно.

— Но разве вы не хотели повторения?

— Повторений не бывает.

— Тогда чего вы хотите?

— Чего я хочу?

Мне показалось, что он усмехнулся и стал пристально всматриваться в мое лицо, хоть и не мог ничего увидеть, как я не видел его лица.

— Пожалуйста, включите свет! — потребовал я, не выдержав этого слепого всматривания.

— Не могу, что-то случилось с проводкой. Свет только в комнате.

— Тогда пригласите меня к себе.

— Преждевременно. Нет. Рано.

— А если в другую? В ту, которая… в которой… полтора года назад… Простите.

— В какую другую? У меня нет другой комнаты, здесь всего одна. Однокомнатная квартира, знаете ли.

— Так бывает. — Я сочувственно покачал головой. — Мне тоже иногда кажется, что моя мастерская — это все, что есть, но…

— Бывает, — перебил он меня. — Но у меня действительно однокомнатная квартира. Если бы было можно, я бы вам показал.

— Но как же тогда… — Я осекся: если он не помнит, нельзя напоминать. И все же не выдержал: когда дело касается моей работы, я становлюсь жестоким, а мне нужно было знать во что бы то ни стало. — Полтора года назад у вас погибли жена и ребенок! — жестко, отчаянно, зажмурившись, проговорил — нет, прокричал — я.

— Это не у меня.

— У вас. Сначала я тоже думал… подсматривающий и все такое. А потом понял: у вас.

— Нет, — мягко возразил он и опять отчего-то мне засочувствовал. — Неплохо было бы для начала разобраться, кто такой этот подсматривающий. А моя роль вполне определена.

— Кем определена?

— Вами, разумеется. Только не стоит обманывать себя. Если хотите закончить картину. Если так стремитесь к реализму. Впрочем, на вашем месте я бы не стремился. У вас неплохо работает воображение, вот и используйте дар.

— Что вы хотите сделать? — рубанул я напрямик.

— Нет, это что вы хотите, чтобы я сделал? Все зависит только от вас. Всё и все. Кстати, обо всех. Анна…

— Ах да! — Я стукнул себя по лбу. Черт! Как я мог забыть?! Анна! — Простите, мне нужно… Лекарство… — Я повернулся, чтобы уйти — бежать, мне нужно скорее…

— Подождите! — окликнул он меня. — Это уже бессмысленно. Да и никакого лекарства у вас нет.

Нет? Я посмотрел на свои руки, ощупал карманы — действительно нет.

— Наверное, потерял… Я не помню.

— Все равно. Никакое лекарство ей уже не нужно. Анна умерла сегодня в больнице.

— Умерла? — потерянно переспросил я.

— Да, умерла. А ко мне вам еще не время. Идите домой.

И, почти оттолкнув меня, решительно закрыл дверь.

* * *

Улица тянулась, как длинный темный коридор, и никак не кончалась. Я шел и шел, потрясенный, убитый, — когда же привал? Мне так хотелось оказаться дома, все равно где: в старой или новой квартире, — упасть на кровать (на раскладушку) и уснуть, чтобы ничего больше не чувствовать. Я устал. Я так устал!

Улица вылилась в темный пустой — по-ночному мертвый — автовокзал. Медленно, еле переставляя ноги, пересек вокзальную площадь, завернул за угол, прошел квартал вверх и наконец оказался на ярко освещенном центральном проспекте (раньше он назывался Ленина, как и все подобные ему во всех городах). По проспекту ходили люди, немного, но все же. Интересно, который час? Там, на Болгарской, мне казалось, что давно наступила ночь. Впрочем, возможно, и наступила. Можно посмотреть время на телефоне и узнать точно. Но с тех пор, как я разбил часы… нет, с тех пор, как по часам стал плакать ребенок за стеной, я совсем не стремился узнать… редко, только в исключительных случаях узнавал. А теперь вот стало интересно. Ребенок пропал, больше никогда не заплачет, Инга умерла, и Анна… Анечка, совсем юная девочка, детским голоском причитала… А теперь умерла.

Я достал телефон, посмотрел: ну да, так и есть — ночь, начало второго. Транспорт не ходит, как же мне добраться до дому? Не на такси уж точно. А пешком не дойти…

… Я дошел. Пешком. Не знаю, не помню точно как, но дошел. Нырнул в кромешную темноту подъезда, такую же абсолютную, как в моем кошмаре. Нащупывая ногой ступеньки, как хромой, как парализованный, поднялся в свою квартиру. Открыл ключом дверь, зажег свет — везде, везде, — мне так не хватало света, я больше не мог оставаться в темноте!

В мастерской лицом к стене стояла картина. Другая, не та, которую я сейчас писал. Та находилась на мольберте, где и должна была быть. Незавершенная. Ошибочная. Я все не так понял. Но завтра решу, завтра подумаю… А эта, другая… Как она здесь оказалась? Развернуть? Посмотреть? Нет, тоже завтра.

Не погасив нигде свет, я прошел в спальню, бросился на раскладушку и тут же отключился.

* * *

Комната была залита светом, ярчайшим светом утреннего солнца. Свет проникал сквозь веки, и было больно смотреть на предметы: все они словно с внутренней подсветкой. А мой сон был точным повторением событий: шесть мертвецов в комнате, залитой солнцем. Я никак не мог от него отделаться. Пытался проснуться, но сон не отпускал. Руки и ноги связаны солнечными путами — невозможно пошевелиться.

Да ведь я уже и не сплю: это моя комната залита светом — солнечным и электрическим. Солнечный побеждает. Я дома. Вчера… Да, вчера я благополучно добрался до дому. Все хорошо. Полежу еще немного и встану. Мне нужно работать. Вчера… Да, вчера я узнал… И вот теперь нужно поскорее все зафиксировать, пока не ушло, пока не забыл. Прибавилось много новых деталей: собака, желтые шторы (конечно, на моей картине они будут раздернуты), приоткрытая дверь, а за ней — темнота, человек в кресле смотрит в темноту. Подсматривающий? Неужели придется писать еще один автопортрет? Ведь исходя из последних событий подсматривающий — это я.

Ладно, с этим разберусь позже, сейчас меня больше интересует тот, в кресле. Как жаль, что я не увидел его лица. Судя по голосу, с лицом я ошибся: уже написанное лицо не соответствует образу.

Что-то меня мучает. Не могу понять что. Вчерашние блуждания? Нет, не то. Я эту улицу и без того знал — не хочу помнить откуда. Как я на ней оказался? Сел в такси и оказался, как обычно оказываюсь в таких местах. Ах да! Умерла Анна! Я слишком долго ходил за лекарством. Бедная девочка Анечка. Странно, она была старше Инги, а мне все представляется Анна в виде ребенка. Маленькая моя Анечка! Как жаль, как жаль!

Да умерла ли она? Правда ли? Мне об этом сказал мой недописанный герой — недорожденный, ошибочный образ. Откуда ему знать? Он и о себе-то немногое знает, совершенно несамостоятельный тип, в своих даже самых судьбоносных решениях полагается на меня.

Я должен проверить. А вдруг он меня обманул? Или в его сведения закралась ошибка? Я должен сам убедиться. Жаль, что потерял лекарство. Черт! Но ведь он знал, что я его потерял! Значит… значит, и о смерти Анны знает наверняка… Он — это я? Нет, нет, нет! Он — это он. А Анна…

Я вскочил, пробежал сквозь мастерскую — картина, повернутая лицом к стене, опять попалась мне на глаза, неприятно царапнула догадка, но я не стал думать об этом: сейчас важно другое. Анна… Только бы она была еще жива, я готов отправиться в новый поход, в аптеку, пусть даже все повторится. Анна…

Идти никуда не пришлось — я выскочил из своей квартиры и уткнулся в ее опечатанную дверь.

Глава 4. Дурной, нескончаемый сон

(Анна)

Первые несколько месяцев они хотя бы созванивались, потом Инга ушла из дома. Мобильного у нее тогда не было, как не было очень многих вещей, без которых жить и помыслить невозможно: все деньги пропивала мать. Связь, таким образом, стала односторонней. Потом Анне пришлось срочно переехать на другую квартиру, а на следующий день у нее из сумки вытащили телефон — и связь окончательно утратилась. Просить мать разыскать Ингу и передать ей новый номер не имело смысла: она бы ее даже не поняла. Анну ужасно мучила эта ситуация, но ничего невозможно было сделать. И потому, когда сестра позвонила, она так обрадовалась, что в первый момент ничего не могла сообразить.

— Аня? — умирающим голосом спросила Инга.

— Инга?! — восторженно закричала Анна, не услышав никакого подвоха в голосе сестры. — Боже мой, сестренка! Привет! Я никак не могла…

— Подожди! Мне нужно тебе сказать… Заплати киллеру. Обязательно заплати.

— Что? — Анна расхохоталась. — Кому заплатить? Слушай, сестренка…

— Это очень важно, Анечка. Заплати киллеру. Займи денег и заплати. Я осталась должна семьсот долларов.

— Семьсот долларов? Да у меня есть, не надо ничего занимать. Тебе нужны деньги? Я перешлю.

— Нет, это ты должна… отдать, я уже не успею.

— Как здорово, что ты позвонила. Я не знала, что…

— Ты меня поняла? Если не заплатишь киллеру, тебя тоже убьют. Прости меня, я не хотела. — Инга всхлипнула и повесила трубку.

И вот тут Анна испугалась. Но сделать она опять ничего не могла: ее домашний телефон не определял номер.

Она хотела тут же ехать к сестре, но сообразила, что не знает адреса. И нужно идти на работу, нельзя же вот так просто все бросить.

Бросить работу нельзя, а бросить Ингу? Во что она влезла, бедная девочка? Как же ей теперь помочь? Отсюда, из Лесозаводска, никак. Киллер. Что значит этот киллер? Почему Инга бросила трубку, ничего толком не объяснив? И что теперь предпринять?

Предпринять она ничего не могла. Постояв немного у телефона, Анна вздохнула и стала собираться на работу. Нужно было спешить: их служебный автобус подъедет к остановке минут через семь. Опаздывать нельзя, потому что до их завода ни на чем другом не доберешься. Анна работала в рабочей столовой при комбинате старшим поваром.

Но когда приехала на работу, сразу и пожалела: лучше было остаться дома, вдруг Инга перезвонит? И опять, опять, опять ошибку не исправишь: здесь она как в ловушке — до конца смены ни на чем не выберешься.

Ошибка, да. Впрочем, ошибку она совершила не сейчас, а тогда, когда уехала в Лесозаводск. Захотела вырваться из этой безысходной жизни — и бросила сестру на произвол судьбы, с вечно пьяной матерью. И страшно обрадовалась, когда сестра в свой черед ушла из дома. Обрадовалась, потому что тогда ей казалось: часть вины с нее снялась, без матери Инга сможет устроиться в жизни, а ей, Анне, не придется расплачиваться за последствия своего предательского отъезда.

Придется, еще как придется! Что же все-таки Инга имела в виду, когда просила ее заплатить киллеру? Неужели ее маленькая сестренка кого-то хотела убить? Или уже убила? Вернее, киллер, с которым она не смогла до конца расплатиться, убил? Зачем она бросила трубку, ничего не объяснив?

Надо было остаться дома и дождаться звонка.

И вдруг пришла спасительная мысль: все это просто чей-то глупый розыгрыш, Инга не знала ее нового номера телефона и нигде не могла узнать, значит, звонила не она. Кто-то, кто в курсе ее семейных обстоятельств, решил подшутить. Ну конечно! Все очень просто. Тем более что и разговор был какой-то странный. Да что там странный — бредовый был разговор. Не могла ее сестра нанять киллера. И нет никаких таких киллеров, которые работают в кредит. И долг клиента не перебрасывают на его родственников, хотя бы из элементарной безопасности… Конечно, это просто глупая шутка!

На какой-то момент Анна совершенно успокоилась, даже развеселилась. Обвела взглядом своих коллег, засмеялась:

— Ну, девки, колитесь, кто из вас моя сестра.

Татьяна, Люба и Валентина, не отрываясь от работы, посмотрели на нее с удивлением, но, увидев, что она смеется, тоже рассмеялись.

— Чур, я! — поддержала шутку Татьяна.

— В сестры я не гожусь, — с наигранной горечью сказала Валентина, — разве что в матери.

— А что я буду иметь, если стану твоей сестрой? — поинтересовалась Люба. — Если переведешь из зеленщиц в повара, я согласна.

— Анна богатая наследница, но место уже забито, я первая сказала. — Татьяна бросила нож, подошла к Анне, обняла ее за плечи. — Смотрите, ну до чего мы похожи!

Стало ясно, что никто из них не звонил. Да и глупо было на такое надеяться: голос-то Ингин. Нет, никакая это не шутка.

Смена, казалось, никогда не кончится. Анна старалась успокоиться, не думать о звонке, но ничего не получалось: целые фразы непрошено выскакивали из этого страшного разговора: «Заплати киллеру, обязательно заплати, если не заплатишь, тебя тоже убьют». Тоже убьют. Значит, кого-то уже убили? Кого? А вдруг это мать? Боже мой, в какую такую ужасную беду могла впутаться Инга?!

— Нет, это невозможно! — проговорила Анна вслух и услышала хохот. Смеялись все: и Татьяна, и Люба, и Валентина.

— Что это сегодня с тобой? Влюбилась, что ли? — по-доброму, в самом деле по-матерински (если бы мать была мать, а не та алкоголичка), но чуть-чуть насмешливо спросила Валентина.

Анна всхлипнула, но смогла подавить подступающий приступ. И если бы не Валентина, удержалась бы вообще, не разрыдалась, ничего никому бы не рассказала. Но та, видно, окончательно вошла в роль: дочь подросла и впервые влюбилась, переживает, надо ей поскорее объяснить, что ни один не стоит ее мизинца, и вообще скоро пачками будут у ее ног валяться, — подошла к ней прижала ее голову к своей обширной груди, погладила по спине и начала утешать. И Анна не выдержала. Задыхаясь от слез, рассказала, что звонила сестра… все рассказала. Женщины столпились вокруг нее и принялись утешать уже хором. А потом и расплакались хором. Они так прониклись ее бедой!

Всю дорогу, в автобусе, они опекали ее, словно она вдруг тяжело заболела. Люба предложила остаться ночевать, но Анна отказалась. Договорились, что никому ничего не расскажут, а если Инга все же перезвонит, Анна узнает адрес и приедет.

— Звони мне в любое время, если что-нибудь прояснится. — Валентина опять совсем по-матерински заботливо погладила ее по плечу. — И поезжай, без тебя пару дней мы справимся, а начальству скажем, что у тебя мать заболела, при смерти…

— Нет! — запротестовала Анна. — При смерти не надо. Скажите, что просто заболела.

— Договорились!

Они проводили ее до самого дома и, подавленные ее горем, понуро разошлись в разные стороны. Анна быстро поднялась на свой пятый этаж, запыхавшись, влетела в квартиру — ей казалось, что вот сейчас зазвонит телефон, она снимет трубку и все разрешится. Но телефон молчал. Не переодевшись, не приняв душ, не поужинав, она долго стояла в прихожей, дожидаясь звонка. Потом не выдержала и села на пол.

Телефон зазвонил в половине восьмого, но это оказалась Люба: хотела узнать, как у Анны дела. В девять на сотовый позвонила Валентина и сразу же следом за ней Татьяна. Инга не откликалась. Но Анна упорно не уходила со своего поста: ей казалось, что, если даже на минутку отлучится, окончательно предаст сестру и тогда произойдет нечто совсем непоправимое.

И все же она уснула. Сидя на полу, в прихожей. Звонок застал ее врасплох — со сна она всегда соображала плохо.

— Аня?

— Инга!

Она забыла, о чем должна ее спросить. Было что-то такое важное… но никак не вспомнить что. Киллер… Да, но это потом.

— Анечка! — Голос Инги был встревоженный и какой-то виноватый. — Ты должна ко мне приехать.

Ах да! Адрес! Адрес должна была узнать она в первую очередь.

— Инга, постой, ты мне все объяснишь, но сначала…

— Записывай адрес, — перебила ее сестра, видимо мыслящая с ней в унисон. — У тебя есть на чем записать?

На тумбочке возле телефона всегда лежала ручка и несколько листков из блокнота, но сейчас все, как назло, куда-то подевалось. Подхватив телефон, Анна пошла с ним в комнату, умоляя сестру подождать, не отключаться. Но ручка и там никак не отыскивалась. В конце концов на глаза ей попался огрызок воскового мелка (в блюдце под цветочным горшком, непонятно как он туда попал). Прямо на подоконнике Анна записала адрес.

— Постарайся подъехать к пяти. У меня намечается… — Инга запнулась и совсем уж расстроенно закончила: — Небольшое торжество. В честь дня рождения ребенка.

— Ребенка? Какого ребенка?

— Моего ребенка, — очень тихо проговорила Инга.

— У тебя ребенок? Боже мой! Я ничего не знала! Мальчик? Девочка?

— Да, ребенок. Шесть месяцев.

— Ах, Инга! Поздравляю! Но как?… Почему ты мне не сказала, что беременна? Я бы тогда никуда не уехала. Инга!..

— Так вот, ровно в пять. И… — Инга судорожно вздохнула, — не забудь, о чем я тебе говорила утром. Деньги… ты должна обязательно ему заплатить. Скорее всего, он тоже придет на день рождения. И… надеюсь, до встречи, сестренка.

— Я обязательно приеду, обязательно! — прокричала в трубку Анна, но Инга уже отключилась.

Непонятно зачем, словно фиксируя время звонка, Анна посмотрела на часы: половина второго. Постояла посреди комнаты с телефоном в руках, не зная, что предпринять дальше. Опустилась на стул и тут же вскочила — сидеть было невыносимо. Впрочем, стоять без движения тоже. Нужно срочно что-то делать, куда-то идти. Только никак не сообразить, что и куда. Билет! Ей нужно идти за билетом. У Инги она должна оказаться в пять, значит, выезжать необходимо на шестичасовом, утреннем, пассажирском. Да, ей нужно собраться и идти за билетом.

Анна вытащила из кладовки большую дорожную сумку и принялась складывать в нее вещи. Занималась она этим долго и тщательно, но, когда все было уложено, вдруг сообразила, что ничего ей не нужно, только документы и деньги — вещи она собирала, только чтобы не сидеть так, двигаться, двигаться. И когда она это осознала, вдруг поняла, что беда непоправима, что помочь сестре ничем не сможет, потому что в принципе помочь ей уже нельзя. Конечно, она поедет, но…

Поезд опаздывал. Это был проходящий. Подошел к платформе только в половине седьмого. Всю дорогу, почти девять часов, Анна ужасно нервничала, что не успеет попасть к сестре вовремя, хоть и чувствовала: это уже не имеет значения. Кружилась голова от волнения и голода (со вчерашнего утра она ничего не ела). Мужчина, сидящий напротив, пытался развлечь ее разговором, но она совершенно не понимала, о чем он ей рассказывает. В вагоне было душно.

— Люблю иметь дело со взяточниками, — говорил мужчина серьезно и даже почему-то хвастливо. — Милейшие люди. Помню, однажды мне пришлось переходить казахскую границу, пешком, представляете?

Анна сочувственно кивнула и сделала заинтересованное лицо, поощряя к продолжению — ей было неудобно заставить его замолчать. Украдкой посмотрела на часы: половина двенадцатого, еще ехать и ехать. Он между тем заливался соловьем, не замечая, что Анна его просто не слышит. Она вдруг впала в какое-то странное состояние — нечто вроде оцепенения, когда сознание сохранено, но совершенно не мучает. По столу ползла муха, звенели стаканы, слегка подпрыгивал кончик обертки от печенья… Протянуть руку и взять — он, ее назойливый рассказчик, наверное, не обидится. Отломить кусочек печенья, положить в рот — она ведь просто умирает от голода! — и тогда все придет в норму, тогда… Никакое печенье ей не поможет, Инге не поможет. Ведь если дело дошло до киллера…

— Понимаете, она наняла киллера, — пожаловалась Анна непонятно кому.

— Да что вы! — оглушительно захохотал мужчина. — Никакого не киллера. Грохнул выстрел, а оказалось, просто лопнула шина. Но в первый-то момент я не понял, испугался насмерть, бросился навзничь в канаву. Там вообще было жутко: идешь в неизвестность, солнце палит нещадно, жара страшенная, а по обеим сторонам болота. Представляете, болота! Казалось, откуда бы там взяться болотам, если такая жара? А вот поди ж ты. Конечно, был только май…

— Извините, — перебила его Анна, — можно я возьму немного печенья?

— Конечно, берите! — Он придвинул к ней пачку. — И водички, водички.

— Спасибо.

— Нейтральная полоса! — Мужчина снова захохотал. — Уж чего-чего, а цветов там точно никаких нет! Жуткая помойка! А машины все идут, идут, а я пешком. Там километра три, не меньше — шесть в два конца. По такой-то жаре. Но казахи оказались милейшие люди. Раньше-то я не выносил узкоглазых…

— Да замолчите! — не выдержала Анна. — Как вам не стыдно!

— Пардон! — Он почему-то совсем не обиделся. — Я просто хотел сказать… Да, да, конечно, это нехорошо… Так вот.

Рассказ его длился и длился, и не было видно конца. И дороге не было видно конца. И жара мучила, как на казахской границе, если идти пешком. И конечно, Инге не помочь, ведь речь идет уже о киллере. Что она имела в виду, когда говорила: надеюсь, увидимся? Таким ни на что не надеющимся голосом говорила. И еще говорила… Ах да! У нее же ребенок! Что будет с ним, если с Ингой что-то случится… или уже случилось? О ребенке она позаботится, вне всяких сомнений. Заберет его к себе. Шесть месяцев. Сегодня ему исполняется шесть месяцев, поэтому и нужно прибыть ровно в пять… Кто это — мальчик или девочка? И… отец. Инга ничего не говорила о муже или о человеке, который… Не вышло бы проблем с отцом ребенка. Вдруг он не захочет ей его отдать? Набегут родственники, бабушки всякие… Киллер, возможно, тоже будет среди гостей. Зачем Инга устраивает праздник, если попала в такую трудную ситуацию? Нельзя было уезжать, оставлять ее одну. Вот она — главная ошибка. И как же она не поняла тогда, что Инга беременна? И почему Инга ей ничего не сказала?

Нет, вряд ли там есть отец: Инга не оказалась бы в таком положении, если бы рядом с ней был мужчина, любой, какой ни на есть. Значит, с усыновлением проблем не возникнет. Хорошо бы девочка. Маленькая, хорошенькая, как Инга. Они будут нянчить ее по очереди — девчонки помогут, девчонки ужасно обрадуются, все они несемейные — и очень, очень любить. Да и мальчика тоже будут очень любить… Племянник, племянница — ее собственный сын или дочь. Только бы с Ингой ничего не случилось!

— О чем вы задумались? — вкрадчиво — а думал, что ласково, дружелюбно, — спросил мужчина. В нос ударил невозможный запах табака — выходил покурить в тамбур, а она и не заметила, что его вдруг не стало.

— Да так, ни о чем.

— Не хотите говорить? Ладно, пытать не буду. — Он засмеялся, толчками выдыхая на нее запах табачного дыма. — Каждый имеет право на секреты.

— Голова болит, — стала оправдываться Анна и вдруг почувствовала, что голова в самом деле болит.

— Голова болит? — озабоченно переспросил мужчина, тронул ее лоб ладонью. — Температуры нет. Да здесь очень душно — вероятно, от этого. Ничего, скоро приедем, на свежем воздухе все пройдет.

Поезд опаздывал все больше и больше. Пропускали все встречные, подолгу стояли на незапланированных станциях. В результате вместо половины четвертого прибыли почти в пять. На привокзальной площади Анна купила букет лилий и взяла такси.

* * *

Ах, ну конечно, это просто шутка! Или сон, дурной, нескончаемый — такое бывает: идешь, идешь по темному лабиринту — и не можешь проснуться. После таких снов болит голова, вот как сейчас… Так у нее давно ничего не болело, а тут болит и болит. Ну что ж, нужно просто повернуть назад, снова взять такси, доехать, домчаться до вокзала и сесть в тот же поезд. Потому что… Потому что то, что с ней происходит, не может быть правдой. Этот мрачный необитаемый дом… Не может Инга здесь жить! Этот дом мертвый, в таких местах не водятся люди — живые люди, не призраки.

Анна сделала следующий неуверенный шаг вперед (все же вперед) — под ногой что-то хрустнуло. Это ее так испугало, что она еле удержалась, чтобы не броситься на грязные ступеньки, прикрыв голову руками. Мужчина из поезда вот так же испугался, когда лопнула шина, а потом оглушительно хохотал над собой, рассказывая. Нет уж, если приехала в такую даль, надо хотя бы проверить, довести эту чужую жестокую шутку до конца. Да и нет ничего страшного — не призраков же в самом деле пугаться. Просто Инга попала в трудную ситуацию, вот и поселилась здесь. Странно, правда, в таком месте устраивать праздник, да еще детский праздник, но, наверное, и этому найдется объяснение.

— Господи, сделай так, чтобы все обошлось! — вслух проговорила Анна, прошла еще один пролет лестницы и остановилась у квартиры, указанной в адресе. Постояла, послушала. Ей показалось, что там, в глубине квартиры, кто-то плачет, надрывно, как плачут по покойнику. Она резко толкнула дверь — и чуть не столкнулась с мужчиной. Он испуганно от нее отскочил, другой мужчина посмотрел на нее с какой-то странной, словно мертвой и в то же время удовлетворенной улыбкой, словно знал, что она придет — что придет именно она.

— Где Инга?! — закричала Анна — получилось слишком громко и грубо. В комнате действительно плакала женщина, чужая, взрослая, не ее сестра. — Кто вы такие? Что происходит?

— Горе какое! Как же мне не везет! — запричитала женщина, всхлипывая.

Никакой надежды не осталось — не сон и не шутка и не обошлось. Руки ее разжались, букет упал на пол, Анна бросилась в комнату. Инга лежала на кровати. Не было никаких сомнений, что она мертва.

* * *

А потом оказалось, что и ребенок пропал. А весь народ, который собрался, — абсолютно незнакомые друг другу и к Инге никакого отношения не имеющие люди. А дом не такой уж необитаемый — у сестры есть сосед, Филипп, художник, на вид совсем сумасшедший. Это он смотрел на нее с такой странной, узнающей улыбкой там, в коридоре. А киллер, возможно, один из этих чужих друг другу людей. Знать бы кто. Вряд ли сосед, художник, Филипп. Вряд ли эта плачущая женщина. Скорее всего, тот, кто пришел после нее. Кстати, только он не назвал своего имени. Человек, не пожелавший представиться, — вероятней всего, убийца.

Голова болит невыносимо, а от слез сделался страшный насморк и, кажется, поднялась температура. Как некстати было бы сейчас заболеть! Но Инга… Осознать невозможно, что она умерла. Очень больно в груди — душа разорвалась от боли, говорят, так бывает при инфаркте, — но осознать все равно невозможно. А этот не пожелавший представиться так по-хозяйски расхаживает по квартире. Наверное, думает, что, если вести себя нагло, никто не догадается, что он убийца. Она может его выдать. И очень даже запросто. Сообщить в милицию, рассказать, о чем говорила Инга… И расквитаться. И… спастись — ей ведь тоже угрожает опасность. А если ее убьют, кто позаботится о ребенке? Да, не ради себя и не из страха за свою жизнь, а ради ребенка…

Ребенка нет. Ребенок пропал. Скорее всего, его украли, чтобы продать за границу. А от профессионального убийцы ей не спастись. И никакая милиция не поможет.

Кстати, вот и она, милиция. Рассказать? Ни в коем случае! Его наверняка не арестуют, потому что доказательств у нее никаких, только слова Инги. Лучше молчать. Лучше заплатить киллеру долг сестры и упросить его сохранить ей жизнь. Может, и ребенок у него, в качестве заложника. Значит, надо ждать.

Анна прилегла на кровать рядом с Ингой, уткнулась лицом в одеяло и затихла. Но ее подняли, оттащили от сестры и куда-то поволокли. Оказалось, в кухню — там устроили нечто вроде импровизированного кабинета следователя. Допрашивали ее первой, невзирая на боль и плохое самочувствие. Про киллера она не сказала ни слова. Она вообще говорила очень мало. Ее рассказ по предельной краткости мог бы войти в Книгу Гиннесса: сестра пригласила на день рождения ребенка, она приехала и обнаружила, что та мертва.

— Простите, — жалобно прибавила Анна, — у меня страшно болит голова.

Но сжалиться, кажется, над ней не собирались — у них было так много вопросов.

— Какого пола ребенок?

— Не знаю.

— Когда вы в последний раз разговаривали с сестрой?

— Давно.

— Вы были в ссоре?

— Нет.

— Какие отношения у вас были до вашего отъезда в Лесозаводск?

— Хорошие.

— Почему вы уехали?

— Нашлась работа.

— Где вы работаете?

— В заводской столовой.

— Кем?

— Поваром.

— А разве здесь нельзя было устроиться поваром?

— Не получилось.

Их вопросы все не кончались — ее краткие ответы вызывали лишь раздражение. Ей ну ни капельки не сочувствовали и смотрели так, будто это она убила сестру. И все равно про киллера она им ничего не сказала. В конце концов ее оставили в покое. Но в комнату, к Инге, не пустили. Там работает группа, объяснили ей и приткнули к стенке в коридоре. Все остальные гости тоже теперь находились здесь. Было очень тесно и душно и сидеть не на чем, а стоять совершенно невозможно. Ноги подгибались, голова плыла, болело в груди, и нечем было дышать из-за насморка. Платок промок насквозь, другого взять негде. Но во всем этом все-таки явилось свое преимущество: она так страдала физически, что душевная боль отошла на второй план, и страх перед киллером отошел. Теперь ей хотелось только одного: чтобы поскорее все закончилось, все эти люди ушли и она смогла бы лечь в постель. Время от времени ей становилось так плохо, что на мгновение она теряла сознание — не падала в обморок, но как бы отключалась. И еще ее посещали какие-то бредовые видения. Этот тесный коридор расширялся до размеров огромного зала, пол становился ужасно скользким… Она бродила по залу, осторожно ступая, боясь упасть, обмахивалась газетой, как веером, а за ней по пятам, шаг в шаг ходил ее назойливый попутчик из поезда (она его не видела, только слышала) и канючащим голосом капризного ребенка выпрашивал стакан клюквенного морса. От морса Анна бы и сама не отказалась, так пересохло во рту и в горле. Потом вдруг зал исчезал, и она снова оказывалась в коридоре: люди стояли, прижавшись к стенам, вполголоса разговаривали, только сосед Филипп, художник с безумным взглядом, молчал. Он выглядел так, будто и у него были видения. Анне захотелось подойти, положить голову ему на плечо — вдвоем ведь легче переживать этот бред. Но сил не было, и коридор опять поплыл, поплыл… и кандидат в депутаты их города с плаката в столовой объявил, что Валентина уволена. Анна сползла по стене и вдруг оказалась сидящей на полу в коридоре погибшей сестры. Некоторые тоже сидели на корточках. Потом произошло какое-то движение, перешедшее в легкую суматоху. Их согнали в кухню, опять по очереди стали о чем-то спрашивать — в суть вопросов она уже не могла вникнуть, но, вероятно, все о том же.

Сколько времени все это продолжалось, Анна не смогла бы сказать, но, когда наконец обнаружила себя лежащей в постели (то, что это была постель ее мертвой сестры, почему-то совсем не трогало), была уже глубокая ночь. Как она ложилась, как раздевалась, совершенно не помнила, просто, в очередной раз очнувшись, поняла, что лежит в постели и ей наконец-то хорошо.

* * *

Утром Анна окончательно поняла, что тяжело заболела, так тяжело, как еще никогда в жизни. Нужно принимать какие-то меры, но трудно было даже представить, как она вылезает из постели, куда-то идет… У Инги должны быть лекарства — у всех, у кого маленькие дети, всегда есть лекарства, — но как до них добраться?

Она засыпала и просыпалась и все время помнила, что нужно пойти и разыскать лекарство, но не могла заставить себя встать. И только когда совсем заложило в носу и в груди и она почувствовала, что просто умрет от удушья, если ничего не предпримет, наконец поднялась и, держась за стены, еле-еле переставляя ноги, отправилась на поиски аптечки.

Поход отнял все ее силы и занял много времени, но не увенчался успехом — лекарств в доме не было. Никаких. Даже элементарного аспирина не нашлось. Даже детской присыпки. «Как можно быть такой безответственной мамашей?» — попеняла она мертвой Инге и в изнеможении опустилась возле дверей ванной на пол, не зная, что теперь делать. И тут ей вспомнился сосед Филипп — можно ведь попросить лекарство у него. Отдохнув немного, Анна с трудом поднялась и отправилась к Филиппу.

Он долго не открывал. Ей стало ужасно обидно: он не хочет ее впустить, отказывает в помощи, а ведь ей всего-то и нужно немного утешения и ка кая-нибудь обезболивающая таблетка — так дико болит голова… а домой не дойти, не дойти. И вот когда она впала в самое настоящее отчаяние, дверь открылась. И все закончилось хорошо: он проявил самое искреннее сочувствие, заботливо подхватил ее, поняв, что она не в силах стоять на ногах, провел к себе, усадил, положил свою восхитительно прохладную руку на ее раскаленный лоб. Правда, от этого ее сразу зазнобило. Лекарств и у него никаких не нашлось. И вскоре ей пришлось снова встать… Но он, милый, милый Филипп, помог ей дойти, уложил в постель, укутал одеялами, пообещал сходить в аптеку, сказал, что вернется очень скоро… Она улыбнулась ему на прощание, закрыла глаза и провалилась в черную бездну.

В сознание Анна больше не приходила, а через восемь часов умерла. В больнице, куда ее доставил… Она не знала, кто ее туда доставил, потому что была без сознания. А Филипп так и не вернулся.

Глава 5. Кто следующий?

(Филипп Сосновский)

Я стоял у опечатанной двери и долго не мог заставить себя сдвинуться с места. Все так и есть: она умерла — вторая жертва невымышленного кошмара. Она умерла, и это значит… Это значит, что гибель будет всеобщей. Мертвый художник слепыми глазами заглянет в лицо каждому и прикажет: умри! Кто будет следующим?

Я — художник, мне и решать. Я в ответе за тех, кого написал, — жестокий перифраз действительности. В каком порядке они появлялись на картине? Мне нужно вспомнить, обязательно вспомнить… Не могу, не помню. Я так старался забыть своих «Шесть мертвецов», стереть их из памяти, что вспомнить не получается. Инга, Анна… В таком ли порядке я их написал? Если не в таком, то вина не моя, не я убил своих героев.

Вина в любом случае моя.

Я никого не убивал, но вина моя. Как ее искупить?

Вспомнить порядок, узнать, кто следующий, и спасти остальных. Спасать по списку.

Напрягаю память изо всех сил — от напряжения текут слезы по моему еще живому лицу. Я сел в такси — и оказался в кошмаре… Когда кошмар закончился, написал картину. Сразу же по горячим следам стал писать. Но кошмар тогда не закончился, просто перешел на другой этап. Я писал как в угаре. Это не было похоже на мой обычный бытовой транс, это был некий всплеск безумия, что-то сродни аффекту. И теперь мне, конечно, не вспомнить, в каком порядке я их написал. Если бы я работал с натурщиками, была бы еще надежда, но я ненавижу натурщиков, использую случайно подсмотренные и исподтишка зарисованные ли ца — на улице, в парках, да мало ли где! Мне не восстановить очередности! И уж тем более не понять причину их смерти — причину нашей будущей смерти. Кто и зачем собрал нас на этот черный дьявольский шабаш? Дьявол собрал, для своих дьявольских игрищ. А я ни при чем, я — тоже жертва. И значит, не в моих силах разгадать его замысел, изменить ход событий я все равно не смогу.

Что же мне тогда делать?

Ничего, плыть по течению. Вернуться к себе в квартиру, продолжить работу над новой картиной — и ждать, куда меня вынесет.

Отлепившись наконец от опечатанной соседской двери, я прошел к себе. Сварил кофе, позавтракал, стараясь не думать ни об Анне, ни о других приговоренных, — расфокусировал мысль и почти успокоился. Медленно отпивал из чашки, дегустируя каждый глоток, откусывал от бутерброда, тщательно пережевывал, весь сосредоточившись на процессе еды. Сделал вид, что это утро — обычное утро, вот закончу завтрак и примусь за работу. На чем я остановился? На новых деталях. Они появились в результате… Впро чем, не важно, в результате чего, главное — появились. Желтые шторы, приоткрытая дверь, а за ней темнота. Человек в кресле смотрит в темноту приоткрытой двери, потому что нет второй комнаты. Нет второй комнаты — значит, не было ни жены, ни ребенка: историю, придуманную мною, не подтвердила жизнь. Надо начинать все сначала. Вот допью кофе и начну, сочиню другую историю.

Вечер. Человек в кресле смотрит в темноту приоткрытой двери. Темнота не символ, просто в прихожей перегорела проводка. Итак, он смотрит и слушает Джаггера, композицию «Окрась все в черный», антитезу моему божественному Перголези… Нет, не антитезу — другую музыку, которая больше соответствует другой истории.

Я допил кофе, вымыл чашку, убрал оставшуюся колбасу в холодильник, хлеб положил в пакет и пошел в мастерскую. Надо будет купить диск Роллингов, а пока придется обходиться собственной памятью. Сейчас я настроюсь, и музыка зазвучит в моей голове. Настроился. Зазвучала.

I see a red door and I want it painted black

No colors anymore I want them to turn black…[1]

Остановился в коридоре, прикрыл глаза, примеряя новый наряд к моему новому образу. Закат окрасил красным дверь, на которую он смотрит, думая, что там, по ту ее сторону, другая комната (детская). Так было в его прошлых, почти забытых мечтах. Он думал, что сможет жить только грезами, но звонок в дверь разбудил его, отрезвил. Он пошел открывать и увидел, что за дверью лишь темнота и нет никакой другой комнаты. И закат давно кончился, и вообще наступила зима — по темной холодной улице идет тот, кто вынесет ему окончательный приговор. Но и это лишь его мечты, вернее, антимечты — в действительности нет и этого человека, есть только он, его комната, и нужно успеть окрасить… самому, первому в черный. Почему самому? Для чего в черный?

Черт возьми, что он собирается сделать?!

Я стукнул кулаком с размаху в стену — промахнулся, попал по двери, по моей белой двери в ванную, такой домашней, такой простой, как мои прошлые сюжеты. Рассмеялся срывающимся, плачущим смехом: это меня разбудил звонок в дверь, это мне вот-вот будет зачитан приговор. Чуть позже окончательный (через день? через два?), а сейчас… Я вспомнил, что ждет меня в мастерской. Как я вообще мог об этом забыть? Картина, повернутая лицом к стене, закономерно абсурдно вновь появившаяся в моей жизни. «Шесть мертвецов». Безусловно, это она. Мои «Шесть мертвецов» вернулись.

Что, если сбежать? Еще раз попробовать?

Ничего не получится!

Спотыкаясь, еле переставляя ноги, словно меня вели на расстрел под конвоем, я вошел в мастерскую. Попросил выполнить мое последнее предсмертное желание (дописать «Вечер») и вступил на эшафот — повернул картину.

Так и есть — «Шесть мертвецов». Что ж, я и не сомневался.

Преодолев дурноту, я перенес картину на стул, поставил как на мольберт и стал всматриваться в нее, как всматриваются в старую фотографию, которая давно пропала и вдруг нашлась на чердаке дачного домика. Всматривался, сравнивая образы памяти с этими, запечатленными, и, к своему облегчению, не находил такого уж разительного сходства. Ну да, похожи. Похожи, безусловно, но не тождественны. Как не тождественны даже очень похожие двойники, если они не однояйцовые близнецы. У прототипа Анны, например, волосы темнее, нос тоньше, а реальный Станислав шире в кости и вообще крупнее.

И все же в каком порядке я их писал? Была ли Инга первой?

Я их писал в том порядке, в каком они умирали в моем кошмаре. Кашляла женщина, тонким, неестественным, неприятным голосом кричал мужчина, другая женщина, совсем молодая, говорила, что мать не переживет ее смерть… Кажется, первой умерла женщина с кашлем. Инга? Возможно. Но я не слышал никакого кашля за стенкой — Инга умерла по-другому. А кашляла как раз Анна. Значит, порядок не сходится? Или там, в кошмаре, та, что кашляла, умерла второй? Я не могу поручиться за свою память…

— Интересная картинка! — Голос раздался у меня за спиной, я вздрогнул, хоть и не поверил реальности голоса. Медленно повернулся — он, лишний, седьмой, посторонний. — Шедевр! — Он усмехнулся и с каким-то зловещим интересом уставился на меня. И долго не отрываясь смотрел, потом снова перевел взгляд на картину. — И что самое интересное — лица-то все знакомые, вы не находите?

— Не так уж они и похожи, — огрызнулся я.

— А по-моему, очень похожи. Но меня, как я вижу, вы в свой черный список не включили?

— Кто вы такой?!

— Неужели забыли? — Он прищурился и посмотрел на меня снисходительно. — Я был вчера…

— Кто вы такой?!

— Один из приглашенных.

— Нет! Вы… лишний. Как вы сюда попали?

— Просто вошел. Вы забыли закрыть дверь. Крайне неосторожно с вашей стороны, учитывая ситуацию. Но меня больше интересует картина.

— Это копия.

— Ну, разумеется. Вот только с чего?

— Это вы ее сюда принесли! — вдруг осенило меня. — Вы!

— Я?! — Кажется, он искренне удивился. — С чего вы взяли?

Я задумался: и правда, с чего? Но ведь, с другой стороны, как-то она сюда попала. Мистический подтекст абсурда вполне ясен, но ведь не возникла же она просто из воздуха. Тем более копия. Ее принес человек, для того чтобы…

— Зачем вы ее принесли?

— Лучше скажите, зачем вы ее написали? Жуткая вещица, хоть и талантливая.

— Мне и самому она не нравится.

— Вы странный художник. И человек тоже странный. Вчера вы сказали, что не знаете никого из присутствующих, а получается, знали.

— Нет, я не знал.

— Они вам позировали.

— Мне никто никогда не позирует, но это… Это совершенно не ваше дело!

Я ужасно на него разозлился, так разозлился, что пожалел, что его нет на картине.

— Не мое дело? — Он засмеялся. — Это еще как сказать. Меня очень интересует ваша картина, очень! Есть в ней нечто… — он пощелкал пальцами, подбирая нужное слово, — нечто пророческое. Вы ведь первой написали Ингу, да? А потом Анну…

— Я не помню, в каком порядке их писал.

— Ну, это вряд ли. А впрочем… — Он опять посмотрел на меня каким-то зловещим взглядом. — Может, вы и не помните, может, помнят за вас, — медленно проговорил он, все не отрывая от меня взгляда.

Мне стало жутковато. Я пожал плечами и ничего не ответил.

— Или все же помните? Кого вы написали третьим?

— Вам-то чего беспокоиться? — испуганно и оттого нагло спросил я. — Вас на картине нет. И вы тоже сказали, что никого из присутствующих не знаете.

Он кивнул с таким видом, словно мы сообщники. Да в чем-то так оно и было: мы понимали друг друга с полунамека. Вот только я не мог уяснить, отчего мы так хорошо друг друга понимаем, и нервничал все больше и больше.

— И все же кто третий?

— Не знаю, — вполне искренне сказал я. И зачем-то добавил: — Сам над этим голову ломал перед вашим приходом.

— Вот как? — Он удивленно и несколько надменно поднял бровь. — Как называется ваша картина?

— «Шесть мертвецов».

— Ну да, можно было бы и самому догадаться, — пробормотал он себе под нос. — Только вы на ней не очень-то мертвый. Скорее притворяетесь мертвым. Вот, сами смотрите. — Он подошел ближе, ткнул пальцем в «меня». — Глаза чуть-чуть приоткрыты, будто вы подглядываете сквозь щели век, на лице, в отличие от остальных, никакого ужаса, и вообще… Вы наблюдатель, мой друг, а никакой не мертвец. Наблюдаете за тем, как они умирают.

— Да? — Я растерянно посмотрел на свой автопортрет: а ведь он прав! И вдруг, опять на него разозлившись, пошел в наступление: — Но вас-то на картине вообще нет, однако вы были в числе приглашенных. Как вы это объясните?

— Это для меня самого загадка! — Он нагло, издеваясь надо мной, рассмеялся.

— И зачем вы сейчас пришли?

— Вас навестить.

— Я вас не приглашал!

— Вы не очень-то вежливы.

— А вы… Не знаю, что у вас на уме, но автопортрет я точно рисовал последним. Это я помню. Единственное, что хорошо помню.

— Так вы меня боитесь? — Он опять нагло расхохотался. — А мне казалось, что это вас стоит бояться. А впрочем, если вас мое общество так напрягает, могу и уйти.

— До свидания, — грубо отрезал я, не пытаясь, ради вежливости, его задержать.

— До свидания.

Я повернулся, чтобы не стоять к нему спиной, потому что действительно опасался, и наблюдал, как он уходит: спокойной, даже какой-то размеренной походкой движется к двери.

— До свидания! — еще раз прокричал он с порога и наконец ушел.

А я, выждав время, пока он спустится, подошел к окну и осторожно, чтобы меня не было видно, выглянул вниз. Возле подъезда стояла машина, он сел в нее и уехал. Все так просто: сел и уехал. Он человек, хоть и посланник дьявола.

* * *

Мой единственный путь к спасению — разгадать тайну «Вечера». Но, чтобы ее разгадать, я должен понять, что такое мои «Шесть мертвецов». Не открещиваться больше от них, а постараться понять. Безусловно, две эти картины связаны. Без всяких сомнений, «Вечер» — продолжение той, ненавистной картины.

Я придвинул стул с «Шестью мертвецами» к мольберту, откинул простыню и, сопоставляя, стал изучать оба полотна. Да, продолжение, да, одна и та же энергетика — обе писаны слепым мертвым художником. Автопортрет… Мне кажется, разгадка содержится в автопортрете, только не могу понять, в чем именно она состоит. Автопортрет… Притворство, подсматривание, ненастоящая, притворная смерть. Все так, и это тоже те величины, из которых нужно выстроить нужную комбинацию… не знаю какую! И да, автопортрет. Подсматривающий — это я, но ведь загадка не в подсматривающем, а в том, кто сидит в комнате. Зачем он сидит, зачем смотрит в темноту приоткрытой двери, зачем слушает «Окрась все в черный» — что он собирается сделать?

Я не могу понять, не могу разгадать! «Шесть мертвецов» стали реальными шестью мертвецами — воплотились в жизнь. «Вечер» тоже, получается, должен воплотиться в жизнь. Но как, как? Что он собирается сделать, этот чертов идиот в кресле? Что должен сделать я, чтобы понять, что он должен сделать? И кто он такой, этот в кресле? Я должен…

Прежде всего я должен понять, кто следующий. То есть кого я написал третьим. Я не вижу, какое это имеет отношение к разгадке «Вечера», но чувствую, что имеет. И еще…

Да, и еще! Лишних элементов не бывает, я-то знаю — художник во мне знает. Этот лишний, седьмой, этот посланник, укативший на машине, — не лишний. Он играет какую-то роль. Какую? Знает ли он сам какую или тоже не самостоятелен и думает, что это я должен ее определить? Как жаль, что я не спросил его об этом. Впрочем, он сказал: «до свидания», и настаивал на этом «до свидания», значит, еще вернется? Вероятно. Но неизвестно когда, а мне нужно знать это сейчас, немедленно. Я не могу ждать!

И кто же все-таки следующий?

Я не выдержал. Сбежал. Вспомнил, что мне нужно купить диск Роллингов, — нашел предлог — и бежал из дома, от всех этих мучительных вопросов, от неразрешимых загадок бежал. Долго ехал в троллейбусе, наслаждаясь таким простым, таким обычным делом: еду с определенной целью, за диском. Оттягивал выход. А потом медленно шел по улице, среди людей — меня они совсем не раздражали, и витрины тоже не вызывали никаких неприятных ощущений — этот этап был прожит. В магазине не воспользовался услугами продавца-консультанта, хоть он ко мне несколько раз подходил, предлагая помощь, а сам стал искать среди моря дисков. Это была непростая задача, потому что «Окрась» не входит ни в один концерт, следовательно, на обычном MP-3 Роллингов этой песни нет, нужно найти какой-нибудь сборник. Но как раз это-то меня и радовало, потому что оттягивало возвращение домой. А когда нашел и купил, придумал новый предлог. Это была целая история, придуманная мною с ходу: этот седьмой, бывший лишний, а теперь самый главный элемент моей работы, поджидает меня в парке Пушкина на третьей аллейке, сегодня он для того и заходил ко мне, чтобы назначить встречу, но отвлекся на картину, а потом я его практически стал выгонять, и он не решился сказать, оставил записку в коридоре на стуле, только я ее не заметил. И теперь он сидит и ждет на скамейке на третьей аллейке. Мы должны встретиться… — я вытащил телефон, посмотрел время: десять минут треть его — да, мы должны встретиться в два часа. Он ждет, волнуется, не понимает, почему я опаздываю. Нужно спешить.

Парк Пушкина совсем недалеко от магазина — три квартала вверх. Минут через семь я был уже на месте, но его нигде не было — ни на третьей аллейке, ни на какой другой. Не дождался меня и ушел? Нет, конечно же нет — я прекрасно понимал, что всю эту историю выдумал. И все же еще раз обошел весь парк, всматриваясь в каждого мужчину на каждой скамейке. Вполне возможно, что это он опаздывает. Я вернулся на третью аллейку и уселся под кленом (акация как раз распустилась и раздражающе пахла, тополя органически не переношу, а больше выбирать было не из чего).

Ждать пришлось недолго, но подошел не он, а какая-то незнакомая женщина с нервным лицом.

— Какой прохладный вечер! — сказала она и уселась рядом, поеживаясь. — Вы не находите?

Был день в разгаре, и стояла жара, но я согласился:

— Действительно, прохладный.

Мы посидели молча. Она смотрела куда-то вдаль отрешенным взглядом, я исподтишка за ней наблюдал. Мне вдруг захотелось зарисовать ее лицо, но нечем было и не на чем, да и женщина могла не понять и обидеться, поэтому просто запоминал черты и выражение глаз.

— Вы о чем-то хотите спросить? — Женщина повернулась ко мне, видно почувствовав, что я ее рассматриваю.

— Н-нет. У вас очень интересное лицо. Простите, я не хотел вас обидеть.

— Мое лицо ни при чем! Вы хотели спросить — так спрашивайте!

Кажется, она все же рассердилась.

— Да… У вас не найдется закурить? — ляпнул я, растерявшись.

— Ах, перестаньте! — Женщина легонько стукнула меня по колену — но совсем не кокетливо. — Вы некурящий, а узнать хотели, кто будет следующим?

— А… — Голова моя поплыла — от жары? от испуга? — А разве вы знаете?

— Вы — знаете, только не находите мужества себе в этом признаться, — раздраженно проговорила она. — Но так и быть, я помогу. Мужчина… Он все настаивал, что пришел по ошибке. Ну, вспомнили?

Глава 6. Пришел по ошибке

(Станислав Иващенко)

Приглашение пришло по почте. На смешной открытке, которую он сначала принял за рекламный проспект и чуть не выбросил. Это было три дня назад. Он шел на работу. Спускался по лестнице, мимоходом открыл ящик, а там открытка с хохочущим зайцем, уже собрался швырнуть ее на пол, но тут услышал, как внизу просигналила дверь подъезда. Ему стало совестно за свой жест, и он сдержал порыв, перевернул открытку, сделал вид, что внимательно читает (тот, кто вошел, протиснулся мимо него, тяжело, одышливо стал подниматься выше), и в самом деле прочитал первую строчку — и еле сдержался, чтобы не закричать. Заломило затылок, рука, сжимающая приглашение, затряслась, как при болезни Паркинсона, и невозможно было ничем унять эту дрожь…

«Дорогой Стась!»

Вот что было в этой первой строчке. «Дорогой Стась!» Он сошел с ума и не мог двинуться дальше. «Дорогой Стась!»… Стась. Так звала его только Инга, только она одна так звала его, а больше никто никогда. Инга… Черт возьми! Инга прислала ему открытку, Инга как ни в чем не бывало пишет ему: дорогой. Да кто в наше время посылает по почте открытки? И… как вообще такое может быть:

«Дорогой Стась!»

Никак этого не может быть. Это ошибка. И все же — Стась… Надо набраться… чего: сил? мужества? храбрости? — и прочитать дальше. Сейчас. Только сначала перевести дух.

Он провел пальцем по буквам, легко и нежно, словно касался ее губ. Надо с разбега, не останавливаясь. Инга… Он резко выдохнул и бросился в строчки, как в омут:

«Дорогой Стась!

Приглашаю тебя на день рождения нашего малыша (полгода — первый юбилей) в пять часов 4 июня.

Инга».

А ниже адрес и приписка, что звонить ей не нужно, поэтому номера телефона не сообщает. Так просто, и так в этой капризной приказной простоте это похоже на его Ингу, что он прямо-таки осел на ступеньки.

Дорогой Стась… нашего малыша… Нашего малыша — вот что главное. У них с Ингой малыш. Значит, та больная, угарная встреча закончилась их с Ингой малышом. Такого подарка он никак не ожидал, на такое счастье не мог и надеяться. Их с Ингой малыш, ребенок. От этого можно сойти с ума, от этого можно умереть, прямо вот так, на этих грязных ступеньках — от инфаркта, инсульта — от счастья.

Внизу опять просигналила дверь, но Станислав даже не шевельнулся: ему было совершенно наплевать, что его может кто-то увидеть из соседей в таком сумасшедшем виде, сидящим на лестнице. Ребенок… да, у них с Ингой ребенок — у него ребенок от женщины, которую он любил всю жизнь. От женщины, которая… из-за которой… Черт, черт, черт! Из-за которой он в конце концов женился. Да, у него есть жена. Галя. Как хорошо, что не она открыла почтовый ящик! Как ужасно, что она есть! И какой он дурак!.. И что же теперь делать? И…

Новая мысль его поразила. Он снова перечитал открытку, чтобы проверить свою догадку — а вернее, опровергнуть. Но она не опроверглась. «Нашего малыша» — могло означать совсем не то, что он подумал. У него есть жена, но ведь и у Инги может быть муж, и, значит, ребенок не его, а этого мужа. Потому и звонить нельзя, потому и номер телефона не был оставлен, потому и молчала она столько времени, потому и…

Он не пойдет! С какой стати ему идти на день рождения чужого ребенка?! И как жестоко было с ее стороны его приглашать! И почему, почему, почему она так поступила?

Потому что этот ребенок их. И все равно, есть муж или нет, — ребенок их с Ингой. Их малыш, только их. Сын, конечно.

Станислав сидел на ступеньках, снова и снова перечитывал это короткое приглашение и плакал. На работу он давно опоздал.

На работу он вообще не пошел. Примерно через час вернувшись домой, позвонил в свою фирму и выпросил три дня за свой счет. Почему три дня, он и сам не мог бы объяснить, ведь день рождения их сына был завтра.

Весь день он мечтал — сочинял их жизнь на троих: он, Инга и маленький Алешка (или, может быть, маленький Стась? — грезы его с каждым часом приобретали все более нескромную форму) поселились в загородном домике, небольшом, но уютном, с видом на лес — ребенку нужен свежий воздух и простор, и им с Ингой тоже нужен свежий воздух и много-много простора, чтобы не задохнуться от счастья. По вечерам они сидят на веранде или отправляются на прогулку — вместе, втроем, а потом сонного Стася он относит в кроватку (это будет только его обязанностью — укладывать ребенка спать), Инга заваривает чай и встречает его осторожной улыбкой: уснул? Он целует ее в плечо, пока только в плечо, осторожно, потому что их шаловливый малыш, возможно, только притворился спящим… И наступит зима, пушистая, белоснежная, как в сказке, и подросшего Стаську он впервые поставит на коньки, а еще через год научит играть в хоккей. А на Новый год они будут наряжать живую елку у дома…

Он так замечтался, что не заметил, что наступил вечер, и не услышал, как пришла жена, и даже в первую секунду ее не узнал: в его мечтах ей не было места.

— Ты дома? — заговорила она резким, неприятным голосом. — Почему так рано?

— Короткий день, — соврал Станислав — он не мог ей признаться, что на работе вообще не был.

— В честь чего это? — Галина посмотрела на него с подозрением.

— День рождения у шефа, — выхватил он из воздуха первую попавшуюся причину, не очень-то убедительную, и подумал: сколько еще будет вопросов, господи, сколько? И вскочил с дивана, встряхнулся, прогнал грезы: надо взять себя в руки, а то она все поймет. Улыбнулся, заискивая, поцеловал ее в плечо — осторожно: вдруг уже что-нибудь заподозрила?

— Голодный? — примирительно спросила она.

— Очень! — подыграл он ей. — Просто умираю от голода.

— Я купила котлеты, сейчас поджарю, и будем ужинать.

Зачем он женился? Все могло быть так прекрасно и просто, а он взял и женился. С отчаяния, словно застрелился.

Станислав снова сел на диван. Было слышно, как в ванной шумит вода — Галя моет руки. Ну что ж, как-нибудь он переживет этот вечер, а завтра… завтра встретится с Ингой и их сыном. А с женой он разведется. Найдет в себе силы и скажет:

«Прости, я тебя не люблю, у меня есть другая женщина, у меня есть ребенок». Она, конечно, устроит жуткий скандал, а потом заплачет, но он и это переживет. Сколько мужчин проходят через это — и ничего, вполне счастливы. Только бы хватило сил.

Не хватит! Он никогда от нее не уйдет. Инга потому и молчала так долго, что знала об этом. Да что там знала! Он сам ей сказал в ту угарную ночь: «Понимаешь, Галя не переживет мой уход, я не могу…»

А Инга нежно погладила его по щеке и ничего не ответила.

Врал он все! Галя прекрасно все переживет. Конечно, ей будет обидно и больно, но… Совсем не потому он не сможет развестись, совсем не потому. Он трус и слюнтяй — в этом все дело. Он никогда не решится. И никакого загородного домика с видом на лес у них с Ингой не будет, а с сыном он станет встречаться как вор, украдкой, отпрашиваясь с работы на пару часов, чтобы Галя ничего не заподозрила. А Галя все-таки заподозрит, выследит, узнает, разразится дикий скандал… и сама подаст на развод. Нет, нет, нет! Нельзя этого допустить! Не вынесет он развода. Потому что развод — это суд, это ужасный позор. У него будут спрашивать… у Гали будут спрашивать… Судья, надменный и черствый, и куча народу в зале…

Он не только не решится сказать Гале об Инге, он не решится завтра пойти на день рождения к сыну. Вот он какой трус и подлец. Замрет, затаится, сделает вид, что не получал никакой открытки.

— Слава, иди ужинать! — крикнула из кухни жена.

Станислав, словно это был приказ, а не приглашение, вскочил с дивана и побежал в кухню. Выбросить из головы всякие глупости и просто жить.

— Помидорчики? Здорово! — Он положил себе в тарелку салату, наигранно потер руки: — Обожаю помидоры.

— Астраханские, — важно и немного хвастливо сказала Галя. — Наверное, все же тепличные, но солнца перепало им побольше, я так думаю.

Он подцепил на вилку кусок помидора, медленно прожевал, будто дегустируя.

— Вкусно! Сладкие, не то что наши.

— Вот и я о том: южные есть южные. Положить тебе котлетку?

— Три.

— Ах ты обжора! — Она засмеялась, перегнулась через стол и легонько стукнула его по лбу.

Ужин прошел вполне безболезненно. А потом они смотрели телевизор — и тоже было ничего. Но наступила ночь.

Они спали на отдельных кроватях — наверное, только это и спасло его от убийства. Инга, загорелая (и когда успела, ведь весь месяц они сдавали экзамены?), в выпускном платье, сидела на скамейке в дальнем конце их школьного стадиона и тихонько наигрывала на гитаре «Пару гнедых», а он, полупьяный, снова и снова признавался ей в любви:

— Я, наверное, дурак, но я тебя люблю.

Да, именно эту фразу произнес он тогда, а она рассмеялась: не поверила или это действительно было смешно? — он и вдруг любит ее, Ингу, лучшую девушку на свете.

— Давно?

— Пять лет. Как только ты перешла в нашу школу.

— Пять лет? Надо же! — Инга недоверчиво покачала головой. — А я заметила только в этом году.

Заметила? Вот оно как! Значит, она все знала?

— А ты? — Он с надеждой на нее посмотрел: вдруг…

Но она опять покачала головой, теперь уже грустно:

— Мне было приятно, что ты меня любишь, хоть я и не знала, что это длится так долго. Но я…

— Да, что ты?

— Не знаю. — Инга чуть отстранилась, взяла аккорд из другой песни. — Я, наверное, нет. Но ты не переживай, Стась. Ничего хорошего во мне нет, а сегодня последний вечер, больше я не буду мозолить тебе глаза, и ты меня скоро забудешь.

— Никогда не забуду! — почти с ненавистью прокричал он. — Я люблю тебя, неужели не понимаешь?

— Понимаю. — Она поднялась, положила гитару на скамейку. — Но это все равно ничего не значит. Пойдем лучше к нашим. — И пошла, не очень быстро, но абсолютно без сожаления, не оборачиваясь, не прислушиваясь, идет он за ней или нет. Он не пошел, не догнал. Наверное, она думала, что он хоть гитару занесет, а он просто сбежал — дождался, когда ее совсем не станет видно, и сбежал с этого прощального школьного вечера.

А через три года он женился. Не потому, что забыл, не потому, что полюбил другую девушку, а от полного отчаяния, что никогда не сможет быть с Ингой.

Он царапал подушку, плакал и ненавидел, до головокружения ненавидел жену. Какое счастье, что повелось у них спать на отдельных кроватях. Зачем он женился? Инга уходила по дорожке школьного стадиона, он перекручивал пленку назад — и опять признавался ей в любви:

— Я, наверное, дурак, но я тебя люблю…

Они встретились случайно в городе, он давно был женат на Галине и не мечтал ни о каком другом счастье. Это произошло в прошлом апреле, в холодный, ветреный день, совсем не весенний. С крыш капало, с голых деревьев капало, от ветра слезились глаза. Он шел к остановке с работы, втянув голову в плечи, не глядя по сторонам, только вниз, себе под ноги, боясь наступить в лужу. Ему хотелось поскорее оказаться дома, в тепле. И вдруг лужа под ногами расцветилась ярко-розовым, и в тот же момент что-то довольно чувствительно стукнуло его по плечу.

— Стась?! Вот это да! Вот нечаянная встреча!

Он не поверил, подумал: ошибка; умер от счастья: Инга, господи; испугался: не увидел бы кто из знакомых. На все это ушло много времени — может быть, целая минута: он стоял и не решался поднять головы. А она говорила быстро и радостно:

— Дождь не дождь? Не могу понять. Я так рада тебя видеть!

И лужа мелькала розовым, и сердце невыносимо громко стучало, эхом отдаваясь в виски.

— Инга! — Он наконец решился, посмотрел на нее. Инга держала в руке ярко-розовый зонт и слегка его покручивала. Она совсем не изменилась. — Как поживаешь?

— Долго рассказывать. — Инга засмеялась, сложила зонтик и взяла его под руку. — Надо нашу встречу отметить. Зайдем куда-нибудь?

— Конечно!

Разве мог он не согласиться?

Надо было позвонить домой, предупредить жену, что задерживается. Надо было предупредить Ингу о наличии этой самой жены. Но он не сделал ни того ни другого, просто повел ее в бар при гостинице «Балтика» (они стояли фактически на крыльце). А потом… Он не мог восстановить последовательность событий, он вообще мало что помнил и уж совсем ничего не соображал. Ну да, было выпито много, ну да, он снова отчаянно влюбился в Ингу — а вернее, не снова, а заново. Но это всего не объясняло… не объясняло и не оправдывало… Как и когда они сняли номер? Утром, проснувшись, он попытался вспомнить. Утром, осознав, он чуть не сошел с ума от ужаса. Но вспомнить так и не смог. Мелькали только какие-то обрывки картин, черно-белые и размытые, как передают воспоминания в кино: вот он абсолютно голый и почему-то мокрый, рыдает, обнимая Ингины ноги, вот Инга, обернутая гостиничным полотенцем, протягивает ему бокал шампанского, вот стучат в дверь, Инга смеется, смеется: это прибыл наш праздничный ужин… Вероятно, все это происходило в обратной последовательности. О чем он ей говорил, о чем плакал? Что теперь делать? Как объяснить Гале, где он провел эту ночь?

Инга спала, доверчиво прижавшись к нему, — как он сможет теперь без нее жить? И как объяснит, что эта ночь — всего лишь только эта ночь и никакого продолжения не будет? Или лучше вообще ничего не объяснять, а тихонько уйти? Нет, это еще подлее и хуже. Но, с другой стороны, двух объяснений ему не вынести, не вынести!

Он должен рассказать все Гале и остаться с Ингой. Он никогда не сможет этого сделать. Скандал, слезы, развод. Как было бы хорошо умереть. Закрыть глаза и просто перестать жить.

Инга шевельнулась, вздохнула. Потихоньку уйти все равно уже не получится.

— Стась! — окликнула она его, совсем не удивленно и не стыдливо, никакого похмелья не чувствуя от грешно пьяной их ночи. — Принеси мне водички, сушит — жуть!

И вот как с ней теперь объясняться?

Он налил ей воды из гостиничного графина в казенный граненый стакан, подал и бросился в омут:

— Понимаешь, Галя не переживет мой уход, я не могу…

Она нежно погладила его по щеке и ничего не ответила, приняла стакан, выпила залпом воду.

А потом как ни в чем не бывало принялась одеваться — не рассерженно, не расстроенно, будто и не слышала или не поняла, о чем он сказал. Он тоже оделся. Из номера они вышли вместе… и больше ни разу не виделись.

И вот теперь оказывается, что у них с Ингой ребенок. Но никакого счастья не будет. Мешает эта чужая женщина, которая спит на соседней кровати через проход. Он никогда не решится сказать…

Он царапал подушку, и плакал, и ненавидел жену, и проклинал себя, что не признался ей в то утро. И представлял хоккейный матч на троих: он, Инга и Стаська. И к рассвету принял окончательное решение: на день рождения он не пойдет.

* * *

Цветы Станислав не решился покупать в магазине. Зашел и тут же испуганно вышел. Ему представилось почему-то, что продавщица, вот эта девушка с милой улыбкой, немедленно сообщит жене о том, что он купил шикарный букет, и днем рождения шефа уже не отговоришься. Глупость, конечно, но когда делаешь нечто недозволенное, всегда страшно. И к тому же шикарный букет ему вовсе не нужен. Как он пойдет по городу с таким вот букетом? Обязательно нарвешься на какого-нибудь знакомого, и тогда… Да, идти средь бела дня с цветами — это все равно что сразу признаться в измене. Галя не поймет, Галя не простит, Галя с ним разведется…

Станислав доехал на маршрутке до небольшого, какого-то полудеревенского цветочного рынка. Выбрал маленький, но симпатичный букетик маргариток и с облегчением вздохнул, когда цветы спокойно уместились в пакете, не высовываясь, не обличая его в преступлении.

До пяти еще оставалось достаточно времени. Он немного погулял, зашел в магазин игрушек, выбрал небольшого милого медвежонка: Стаське должен понравиться. Заглянул в кафе, взял чашечку кофе с коньяком и, сидя за столиком у окна, посматривая на улицу, стал представлять, как они встретятся. Инга ему откроет, и поцелуем прервет его глупое оправдательное бормотание, и тонкой загорелой рукой заберет этот постыдный, трусливый букет… Никакого мужа у нее, конечно, нет. И снова его ослепит — но не даст ему задохнуться, улыбнется, как добрая мать наивному ребенку, и поведет к сыну. Маленькая кроватка под пологом с яркими разноцветными прутьями — он такую недавно видел в мебельном, когда покупал шкаф, — креслице, столик — уютная детская. Он возьмет на руки сына и, наверное, испытает ни с чем не сравнимое счастье. Инга обнимет его сзади за плечи — и так они будут стоять втроем, долго-долго стоять. А потом…

Станислав посмотрел на часы — еще только половина четвертого. А может, не ждать, взять и поехать прямо сейчас? В конце концов, он имеет полное право.

Он встал, быстрым шагом вышел из кафе. К остановке как раз подъезжал автобус, Станислав ринулся за ним, будто куда-то опаздывал, но не добежал, остановился, отступил и вернулся в кафе. Лучше не надо. Вдруг Инга все же не одна? Вдруг все же муж? Он дождется назначенного времени и придет как обычный гость.

* * *

Дом был ужасен. Он и представить не мог, что его любимая женщина, что его сын могут жить в таком доме. В подъезде не было света и пахло чем-то заброшенно нежилым. Он поднимался по лестнице чуть не на ощупь, медленно и осторожно, боясь оступиться и сломать себе шею. В таком ужасном доме вполне могли водиться крысы.

Квартира находилась на четвертом этаже за простой деревянной дверью. Станислав позвонил — никто не открыл. Прислушался: ему показалось, что пискнул набор сотового. Позвонил снова и опять приник к двери — в квартире явно кто-то был, почему же тогда ему не открывают? Может, Инга решила его разыграть? Позвонит сейчас ему и скажет… Нет, вряд ли. Да и не знает она его номера. Тут что-то не так.

Станислав толкнул дверь — и сразу же его увидел: мужа Инги. Он действительно стоял с телефоном в руке. Ну конечно, разве могло быть иначе? Ингин муж смотрел на него почему-то испуганно. Немолодой, лет сорок. Ну и ладно, ну и пусть, муж так муж, тут уж ничего не поделаешь. Может, это и к лучшему. Меньше ответственности. Ему хотелось закричать, заплакать навзрыд, но он дружелюбно улыбнулся мужу и протянул руку.

— Станислав! — и, помолчав, добавил: — Станислав Иващенко, Инга вам, наверное, рассказывала.

Безусловно, рассказывала: «Я пригласила друга детства, ты не возражаешь?» Его приход не был тайной, не был для нее вообще ничем. И конечно, ребенок не его, а этого мужа.

— Филипп Сосновский, — представился муж, старый и грозный. Захотелось, чтобы он немедленно умер. Зачем она вышла замуж? Зачем в таком случае его пригласила? В коридоре был полумрак…

И тут произошло чудо: муж оказался никаким не мужем, а соседом. Станислав хлопнул его по плечу (сосед, просто сосед!) и радостно рассмеялся.

— Ну и где же наша мамочка? — спросил он и, все смеясь, смеясь, двинулся к комнате — сейчас он их увидит: Ингу и сына, она его кормит — мадонна с младенцем, — потому и не вышла встречать. Но сосед повел себя странно: словно какой-то хулиган из подворотни, грубо схватил его за плечо. От неожиданности Станислав слишком сильно оттолкнул его — возможно, он даже упал — и быстро вошел в комнату.

… Крови не было. И не было ран. Но он почему-то сразу понял, что она мертва, эта незнакомая девушка на кровати, не Инга — а вернее, не его Инга. Понял, еще до того, как откинул одеяла: мертва, и не просто мертва — убита. Убил ее, очевидно, сосед. А его, Станислава, пригласили сюда по ошибке. К чужой Инге, на день рождения чужого ребенка. Да, кстати, где же ребенок? Там, в коридоре, стояла коляска, а в комнате нет никаких детских вещей. Что вообще происходит?

Ошибка. Произошла какая-то путаница. Его пригласили… Да ведь пригласила его именно Инга. Только она называла его Стасем, и вообще… Но адрес указан этот.

А если он ее просто не узнал? Мертвые не похожи на живых, и потом… сознание струсило, отказалось признать очевидный факт, невозможный факт: его Инга, его любимая девочка — убита. Что, если…

Станислав снова склонился над мертвой девушкой.

Нет, не она! Гораздо моложе и… не такая красивая, какое-то плебейское лицо. Это не Инга! Или другая Инга. Возможно, с похожей историей, возможно, у нее тоже был любимый по имени Станислав, и она называла его Стасем. Почему бы и нет? Они расстались, она не знала его адреса, пробила по телефонному справочнику в Интернете — вот и вышла ошибка, вот и явился он, а не тот, другой Стась…

Ну конечно, ошибка! Его Инга не может жить в таком доме, в такой нищей обстановке.

Но почему она мертва, за что ее убили? И где же ребенок?

Станислав вдруг почувствовал жуткую усталость и полное равнодушие к этой чужой Инге. Захотелось поскорее оказаться дома — скоро с работы вернется Галя, приготовит ужин, они будут есть и болтать ни о чем, а потом пойдут смотреть телевизор — она никогда не узнает, что он пережил, она никогда не узнает о его интрижке с Ингой, он никогда, никогда не изменит жене, да ведь, в сущности, он ее любит, той самой правильной спокойной любовью без страсти. А то, что у них нет детей, так ничего, бывают и бездетные счастливые семьи.

Станислав вышел из комнаты — и натолкнулся на соседа. Ах да, убийца все еще здесь, почему он не сбежал, черт его подери? И какой мрак, как неприятно быть в таком темном коридоре наедине с убийцей. Он нашарил на стене выключатель — зажегся свет, сразу стало легче.

— Это ты ее убил? — спросил он убийцу. — А что ты сделал с ребенком?

Сосед выглядел как-то странно, но в убийстве не признался, сделал вид, что не понимает, о чем идет речь. Сумасшедший? Или… или собирается и его убить? Как свидетеля? Но в руке у него только телефон, все еще телефон, не самое подходящее орудие… И почему он так смотрит? Так ужасно, так страшно он смотрит, что взгляд отвести невозможно, прямо-таки гипнотизирует… Это не ошибка, не путаница, это ловушка. Его специально сюда пригласили, чтобы заманить в мышеловку. Жена все подстроила. Она знала, узнала тогда, возможно, подкупила работников гостиницы. Все видела, но ничего не сказала, выжидала, а теперь… Какая страшная месть! Его обвинят в убийстве. Этот сосед — да никакой он не сосед! — сейчас ему скажет… Будут угрозы, а возможно, и пытки, он не выдержит, сломается, возьмет убийство на себя. Да он, наверное, ее любовник. В отместку завела любовника и договорилась с ним его подставить. Почему он так смотрит? Невозможно выдержать!

В дверь позвонили. Станислав вздрогнул и схватился за руку соседа, забыв, что тот его враг.

— Не будем открывать, — прошептал он испуганно.

Мертвое тело в комнате. Зачем же еще свидетели? Двоим договориться проще. Если этот сосед — или не сосед, все равно — все же и есть убийца, он пообещает никому об этом не рассказывать, тогда его не будет смысла убивать. Впрочем, может, он и не убийца. Станислав вдруг вспомнил, что видел в комнате на столе букет: роскошные розы, какие он испугался купить. Может, и не убийца, а тоже по ошибке приглашенный. Или не по ошибке…

— Бесполезно, — проговорил сосед. — Он все равно войдет. Или она.

Она? Ну, так и есть — ловушка. Галина наняла убийцу (или договорилась с любовником) и сейчас войдет, чтобы обличить своего неверного мужа: день рождения шефа, говоришь? Ехидная змея! Она же знает, что суда он не вынесет.

— Она? Кто она? — закричал он шепотом в отчаянии.

— Пожилая или молодая, — непонятно объяснил тот. — Осталось две женщины.

Две женщины? Нет, тут что-то не то.

В дверь между тем стали стучать — дверь, не запертая на замок, открылась, и вошла совершенно незнакомая женщина лет пятидесяти. Робко вошла, совсем не так, как входит обличительница. В руке у нее был букет ромашек.

И началось что-то совсем необъяснимое: гости прибывали, с цветами — все они были приглашены на день рождения, но никто (кроме Анны, сестры) не был знаком с Ингой, этой мертвой девушкой, не его любимой. Как выяснилось, они тоже и в глаза ее не видели. На какой-то момент Станислав совсем успокоился: не он один угодил в ловушку, даже при самом плохом раскладе будет лишь одним из подозреваемых — одним из шести. Но приехала милиция — и от его спокойствия не осталось и следа.

* * *

Его допрашивали дольше всех, используя весь арсенал их иезуитских приемов. Конечно, он врал, но не потому, что преступил закон, не потому, что был замешан в убийстве, а потому, что правду рассказать невозможно, нельзя допустить, чтобы эту правду узнала жена.

— … и я подумал, что это Инга Петрова, моя одноклассница…

— У вас с ней были близкие отношения?

— Нет, что вы! Какие отношения! Мы даже в школе недолюбливали друг друга.

— Зачем же тогда пришли?

— Ну… — Он совсем запутался, не знал, как отвечать, и очень боялся. Капитан смотрел на него так, будто не просто подозревал, а нисколько не сомневался, что он и есть убийца. — Я подумал, что день рождения — только повод, на самом деле это что-то вроде встречи друзей.

— Пригласительный при вас?

— Нет! Я… его потерял. — Открытка лежала у Станислава в кармане, но признаваться было нельзя: во-первых, текст никак не соответствовал официальному тону обычного в таких случаях приглашения, во-вторых… нет, никак нельзя было признаваться.

— Понятно. А какие отношения вас связывали с пострадавшей, с Ингой Бобровой?

— Да никаких! Я не знал ее…

— Странно.

— Это какая-то ошибка! Меня пригласили по ошибке!

— Мы это выясним. — Капитан что-то записал и посмотрел на него с отвращением. — Какого пола ребенок?

— Мальчик, — не успев ничего сообразить, быстро сказал Станислав.

— То есть вы видели ребенка раньше?

— Да не видел! С чего вы взяли?

— С того, — капитан улыбнулся, — что, кроме вас, никто не смог ответить на вопрос, какого пола ребенок. Отсюда следует…

— Ничего отсюда не следует. Я так сказал, просто предположил.

— Предположили? Вы ответили слишком уверенно. У вас, значит, были основания…

— Не было! Я… Все говорили: ребенок, ребенок, — вот я и подумал, что мальчик. Я не знал Ингу Боброву, правда. И ребенка ее никогда не видел. Почему вы не верите?

— Верю. — Капитан немного помолчал. — Мальчик Бобровой — ваш сын?

— Нет, что вы! — Станислав был готов заплакать.

— Что у вас в пакете?

— В пакете? В каком пакете?

— Вы ведь пришли с пакетом? — Капитан прищурился. — Тот синий пакет в прихожей ваш?

— Ах да, я и забыл. — Станислав вздохнул с облегчением: ничего страшного. — В пакете игрушка. Подарок…

— Вашему сыну?

— Да не сын он, совсем не сын!

— Однако только вы пришли с подарком ребенку. — Капитан опять помолчал, не спуская с него пристального взгляда. — Рассказывайте.

— Что рассказывать?

— Когда познакомились, при каких обстоятельствах… Все рассказывайте.

Рассказывать? Да ведь это совершенно невозможно рассказать, взять вот так и вынести на милицейский суд любовь всей его жизни, поведать, что у них с Ингой родился мальчик… Нет, этого никак нельзя! Да и при чем тут его Инга? Она не имеет ничего общего с этой убитой. Невозможно рассказывать, но и молчать тоже нельзя. Этот дотошный капитан так от него не отстанет, впился, словно клещ, все, даже игрушку приплел, и не скрывает нисколько, что он у них подозреваемый номер один, да что там, единственный подозреваемый. Единственный из шести. И ни капли не верит. И не поверит ничему, даже если в самом деле рассказать ему правду.

— Ну? Начнем? — Капитан достал чистый лист бумаги, положил перед собой, словно хотел показать: все, что было сказано до этого, — не имеет значения, а сейчас он ждет настоящего признания. Признания в убийстве. Но ведь это абсурд!

— Это абсурд! — закричал Станислав. — Я никогда не видел раньше эту девушку. Я попал сюда по ошибке. Это какая-то путаница. Или розыгрыш.

— Розыгрыш? — взвился капитан. — Убийство — розыгрыш?

— Я не то хотел сказать, — растерялся Станислав. — Не убийство, а то, что я… Цветы и игрушка не повод, чтобы записать меня в убийцы. Да и все принесли цветы, ведь это естественно — прийти на день рождения с цветами. Я не убивал!

— Ну, ну, ну, успокойтесь. — Капитан протянул через стол руку и похлопал его по ладони. — Разве я говорил об убийстве?

— Вы!.. — выкрикнул Станислав и задохнулся. — Вы совсем мне не верите, — жалобно закончил он.

— Так как же вам верить? Лжете, юлите, путаетесь на каждом шагу.

— Я ее не убивал.

— А я вас и не обвинял. Просто просил рассказать обстоятельства вашего знакомства с Ингой Степановной Бобровой.

— Да ведь я… — Нет, этот кошмар никогда не кончится. — Я не знал никакую Ингу Боброву.

— Другими словами, вы отрицаете знакомство с потерпевшей? — подчеркнуто спокойно и вежливо проговорил капитан.

Эта внезапная вежливость испугала Станислава даже больше, чем прежний напор. Словно в зале суда, подумал он, когда все и так ясно, когда приговор вот-вот объявят.

— Отрицаю, — равнодушным от безнадежности голосом сказал он.

— Тогда ответьте на простой вопрос. — Капитан постучал по столу ручкой, словно судья молотком, призывая к вниманию. — Почему Боброва вас пригласила?

— Не знаю, не знаю.

— И какое отношение имеет к этой ситуации Инга Петрова, на которую вы ссылались?

Какое отношение? Черт! Ну как ему объяснить, что никакого?

— Она моя одноклассница.

— Да, вы говорили. Но как вы объясните, что вместо Инги Петровой оказались у Инги Бобровой?

Глухая, непробиваемая стена. Он не тупой, нет, этот капитан, он просто над ним измывается.

— Да я же вам рассказывал.

— Рассказывали, — капитан издевательски улыбнулся, — но ведь я хочу, чтобы вы рассказали правду. И кстати, на день рождения вы были приглашены один или с женой? Она вообще в курсе, что вы здесь?

Он садист, капитан, но нужно выдержать. Он хочет довести его до истерики, но нужно взять себя в руки, все тело, всю душу сжать в кулак и выдержать, не поддаться.

— Нет, приглашен я был без жены.

— Но она, конечно, в курсе, что вы ушли на вечеринку к своей… знакомой?

— Нет, не в курсе.

— Почему?

А что, если его попросить? Рассказать об их с Ингой — с той, с настоящей — любви и попросить ничего не говорить Гале? Ведь мужик же он, в конце концов, хоть и сволочь. Мужик мужика в такой ситуации всегда поддержит.

— Не в курсе. — Станислав просительно посмотрел на капитана. — Видите ли, я… Вы не могли бы… Я хотел бы вас попросить…

Ах, да что там попросить — вымолить сохранить тайну исповеди. Да, он расскажет ему свою тайну, но пусть капитан тоже проявит хоть каплю понимания.

— О чем попросить? — Капитан так проникновенно посмотрел ему в глаза, такой это был человеческий взгляд, что Станислав решился и все ему рассказал. Всю историю своей пожизненной любви. Капитан слушал с большим интересом, сочувственно кивал, поддакивал, прицокивал языком. Он слушал как товарищ, почти как друг… Ну разве мог Станислав ожидать под конец такой подлости?

— Я бы очень вас попросил ничего не рассказывать моей жене. Вы меня понимаете? Ведь это возможно?

— Это абсолютно невозможно! — отрезал капитан, словно, размахнувшись, со всей силы ударил. — Нам необходимо будет встретиться и с вашей женой, и с… Ингой Петровой.

* * *

Услужливый дурак его ангел-хранитель, суетливый тупица. Это он прямиком привел его в ад. Подслушал желания, которые ему самому были еще не ясны, тут же исполнил и оберег от страданий. И обрек на кошмар. Да, он хотел, чтобы умерла Инга, хотел, хотел, теперь это совершенно очевидно. Когда получил приглашение и узнал, что у них ребенок, когда представлял счастливую жизнь втроем и понимал, что она совершенно невозможна, когда покупал цветы — все это время хотел ее смерти, только слишком уж страшное было желание, потому не мог себе признаться. Хотел ее смерти, потому что Инга со своим ребенком нарушала его такую накатанную, такую спокойную жизнь. Потому что счастье с ней было невозможно, а раз так, то ее появление, кроме страданий, ничего принести не могло. Потому что Галя рано или поздно узнала бы о его запретной связи, потому что… Он хотел смерти Инги — и она умерла. Ему слишком тяжело было бы пережить ее смерть, потому что любил он ее действительно по-настоящему, — и умерла не она, другая Инга. Ангел-дурак произвел замену — ангел-дурак погубил его. Теперь получается, что он, Станислав, в самом деле убийца. И прав был вчерашний капитан, и правы будут судьи, которые обвинят его. Суда ему не пережить, а тюрьмы и подавно. Но это неизбежно. Если человек невиновен, у него есть еще надежда спастись: он точно знает, что не убивал, значит, при благополучном исходе и следователи смогут до этого докопаться. А так, а теперь…

Инга прислала ему приглашение. Он обрадовался, он испугался. Он стал мечтать о жизни с ней и сыном, он стал вынашивать мысль о ее смерти. Нет, он тогда об этом не думал, даже не подозревал, что думает, но теперь знает точно: так оно и было. И потому не поехал к ней на час раньше — да-да, потому, потому, нечего отказываться, нечего оп равдываться тем, что не знал и не думал. Ему была выгодна ее смерть. Ему было выгодно, чтобы пропал ребенок. Ангел подслушал его мысли и их устранил, а потом обезболил — произвел подмену.

От всего этого можно сойти с ума. Голова горит, и лица, лица стоят перед глазами: все эти вчерашние гости, капитан и обе Инги — его, живая, и эта, мертвая, подставная. Кто же все-таки прислал ему приглашение?

Галя ушла на работу, не сказав ему на прощание ни слова. С Галей вчера произошла молчаливая ссора. Когда он вернулся домой — поздно, поздно, ужасно поздно! — она не вышла в прихожую встретить его, сидела смотрела телевизор. Он хотел объяснить… но не решился. Да она, конечно, сама уже все знает. И теперь молчит, все молчит…

Кто же прислал приглашение? Его Инга или та, другая? Он все сбивается с мысли, а ведь это самый важный вопрос. От него зависит… Он забыл, опять забыл, что от него зависит. Потому что лица… Ужасно мешают. Тонкие брови капитана, неестественно тонкие, по-женски тонкие, будто выщипанные, сдвигаются в одну сплошную линию, он хмурится. Нет, он смеется. Над ним смеется:

— Да разве можно всю жизнь любить одну женщину? Которая к тому же знать тебя не хочет?

Нельзя, безусловно, нельзя. Женщину, которая тебя знать не хочет, которая тебя так мучает, всю жизнь мучает, можно только убить. Ну, или пожелать ей смерти, так страстно пожелать, что мысль твоя обретет материальность. Да, вот и стал он убийцей… Эта мертвая чужая девушка, эта Инга…

Кто же послал ему приглашение?

Филипп, соседствующий художник, смотрит в упор — невыносимый взгляд. Анна, сестра мертвой Инги, плачет и обвиняет его. Правильно обвиняет. Нина Витальевна, няня, застенчиво улыбается, но тоже знает, что убийца он. И все остальные знают. Как же избавиться ему от этих лиц? Свидетели на суде… Да, это будущие свидетели. Ужаса не пережить.

Если закрыться в ванной и пустить на полную мощность воду, возможно, удастся заглушить этот страх. Маленькое, без окон, закрытое со всех сторон помещение — там безопасно. И пар от горячей воды поможет скрыть лица. Надо набраться сил, встать и пойти.

Станислав поднялся с кровати, на которой провалялся все утро и большую половину дня, осмотрел свою комнату, словно чужую, подошел к окну, осторожно выглянул. Зачем выглянул? Что он хотел высмотреть? Он не знал, но сразу же увидел и понял, что это то самое, чего он боялся: машина с тонированными стеклами — конечно, стоит тут по его душу, за ним установлена слежка. Потому что за убийцами всегда устанавливают слежку. И правы те… эти будущие свидетели, и прав капитан… Лица… Надо поскорее добраться до ванной, закрыться, пустить горячую воду на полную мощь, чтобы скрыться, чтобы скрылись лица.

Он сел на кровать, опять осмотрел свою комнату — на глаза ему попался телефон. С ним тоже было что-то связано в его мыслях, он тоже может привести к какому-то решению — понять бы к какому, вспомнить… Кто прислал приглашение? Да. Нет. Виноват он или невиновен.

Все правильно. Мысли потихоньку стали выстраиваться в стройную схему. Да, вот о чем он забыл: надо срочно выяснить, кто прислал приглашение, позвонить Инге Петровой. Потому что если приглашение прислала она, значит, у них с ней есть сын, а если это так, значит, он убийца той Инги.

Но вдруг не так? Вдруг не Инга прислала? Вдруг никакого сына нет? Тогда он невиновен. А телефон… Телефон — это то самое ключевое слово, которое все время крутится в мозгу, а вернее, не телефон — телефонный. Да, телефонный — это слово ему нужно. Надо срочно додумать, не отвлекаясь, пока не поплыла опять голова от страха, пока лица на секунду оставили его в покое… Черт! Опять. Опять вернулись и кружатся. В ванную… Постой-ка. Нет, телефонный. Он вчера, когда стоял над мертвой Ингой, подумал: ошибка, путаница, воспользовалась телефонным справочником в Интернете и… Надо тоже воспользоваться, чтобы узнать адрес Инги. Поехать к ней и спросить, есть ли ребенок, приглашала ли на день рождения?

Ничего не получится! Машина во дворе с тонированными стеклами не даст ему уехать. Да и не доехать ему никуда… Да и… Ах, черт! Это же самое главное — Интернет. Нет у него дома никакого Интернета. Интернет на работе, а на работу ему только завтра… Завтра слишком поздно, завтра, еще неизвестно, наступит ли.

Станислав снова встал, прошелся по комнате, выглянул вниз — стоит с тонированными, не пустит. Вернулся на кровать.

Кажется, он собирался зачем-то пойти в ванную. Зачем? Забыл. Нагнулся, взял со стола телефон, покрутил его в руках. Сосед, которого он, как дурак, принял за мужа Инги, тоже стоял с телефоном в руках. Он хотел убрать его как свидетеля, но в руках был только телефон.

Телефон — это телефонный справочник. И не как дурак, а полный дурак! Не надо никуда ехать, и без Интернета вполне можно обойтись. У него же, у дурака, есть знакомый компьютерщик, позвонить ему, попросить, чтобы пробил адрес… Не дурак — идиот! Счастливейшая мысль только что его, идиота, посетила. Как он раньше не подумал? Да потому и не подумал, что идиот… Не нужно не только ехать самому к Инге, но и звонить ей даже не обязательно, знакомого попросить пробить, есть ли ребенок. И если есть, какого возраста. Потому как, если он даже есть, но ему не полгода, а, например, три месяца, значит, это не его ребенок. Значит, не он убийца. Значит, можно оправдаться. Значит, не будет суда. Позвонить…

Он снова — в который уже раз? — поднялся, нашел записную книжку, отыскал в ней нужный номер. Но позвонить не успел — пришла с работы жена.

Жена. Да ведь это же все из-за нее! Все его несчастья из-за нее! Она во всем виновата, только она. Это из-за нее он не смог обрести счастья с Ингой, из-за нее попал в такую дикую ситуацию, из-за нее вчера изводил его капитан, из-за нее он убил Ингу. И вот теперь даже позвонить не может.

* * *

Дозвониться до своего знакомого Станислав смог только на следующее утро. Тот обещал помочь, хоть сначала удивился его звонку (они не общались года два). И вот теперь он сидел и ждал звонка. На работу, конечно, не пошел — какая уж теперь работа?

Телефон зазвонил в одиннадцать ровно, будто он поставил будильник. Станислав схватил трубку, но это оказался какой-то незнакомый человек.

— Здравствуйте. Мне нужно срочно с вами встретиться, — проговорил он официальным тоном.

— Вы из милиции? — испуганно спросил Станислав. Впрочем, он был совершенно уверен, что из милиции.

— Нет. Я… Мы с вами встречались, позавчера, на… дне рождения Инги. Вернее, ее ребенка. Я пришел последним.

— Ах вот оно что! — Станислав вздохнул с облегчением, но тут же вдруг испугался еще больше, чем если бы это звонил капитан. — Понимаете, я… сейчас ухожу.

— Это очень важно. Итак, договорились, минут через тридцать буду у вас.

— Нет! — закричал Станислав, но говоривший уже повесил трубку.

Он не знал, почему так испугался. Ни в тоне, ни в словах звонившего никакой угрозы он не услышал. Да и сам человек, сколько помнится, не производил впечатления черного человека. И все-таки Станиславу стало жутко.

Он сидел на кровати, укутавшись в одеяло: со вчерашнего дня — вероятно, от страха — его все время знобило. И вдруг понял, почему так напугал его этот звонок. Номер телефона! Каким образом он узнал номер его мобильника? И — черт возьми! — адреса он ведь тоже не спросил, значит, знал.

Выяснил точно так же, как выяснит его компьютерный приятель, — все очень просто, ничего сверхъестественного.

Да, но зачем? Нужны веские причины, для того чтобы так пробивать телефон и адрес. Какие же причины могут быть у него?

Не причины, а цели. Ему обязательно нужно поговорить со Станиславом. Тоже все просто. Но только ли поговорить?

Никакого такого разговора быть между ними не может. Не поговорить он приедет, а… А для чего?

Он врет, что пришел последним. Вернее, не врет, а хочет выдать себя за другого. Никакой это не последний, это сосед, художник Филипп. Да ведь он же с самого начала понял, что Ингу убил он. Убил и хочет устранить свидетеля, его, Станислава.

Он приедет, для того чтобы его убить.

Что же ему теперь делать? Позвонить, позвать кого-нибудь? Попросить помощи у тех, за тонированными стеклами?

Да просто не открыть дверь.

Почему-то ему в голову не пришло, что убийца не станет предупреждать о своем приходе телефонным звонком, что вообще все в таких случаях происходит по-другому, а Филиппу убирать его как свидетеля уже бессмысленно. Забыл, что в убийцы зачислил себя. Он так боялся, что совсем не мог логически мыслить. К тому же невыносимо вдруг заболела голова.

Станислав укутался в одеяло, лег, твердо решив, что ни за что не откроет. Но, когда в дверь позвонили — вполне благовоспитанным одиночным звонком, — вскочил, вскрикнул и бросился бежать в коридор. Не для того, чтобы открыть, а повинуясь какому-то безотчетному ужасу. Звонок прозвенел снова — не прозвенел, ударил его по голове. Он заметался по коридору, не зная, куда теперь бежать, где укрыться, спрятаться от этого страшного звонка. И вдруг пришла спасительная мысль: ванная, он же вчера еще подумал (по какому-то поводу, по какому, сейчас не вспомнить, да и не важно), что там самое безопасное место. Нырнул в это «закрытое со всех сторон помещение без окон», защелкнулся и включил воду. Горячую. На полную мощность.

На некоторое время стало немного легче. Во всяком случае, шум воды заглушал звонки. Но потом страх вернулся. Убийца взломает дверь — сначала входную, потом дверь ванной, войдет и убьет — это предопределено.

Непонятно зачем Станислав заткнул ванну пробкой, разделся, залез в воду, сел. Вода оказалась слишком горячей, он немного ее разбавил, откинулся на заднюю стенку, как на спинку кресла, закрыл глаза. Спасение близко, только не хватает какой-то детали. Нужно понять какой, и тогда кошмар уйдет. Открыл глаза, приподнялся, внимательно осмотрел ванную: эта недостающая деталь здесь, он это чувствует.

На глаза попалось лезвие бритвы. Ну конечно, вот она, найдена. Не ждать, когда тебя убьют, как тупую овцу, а самому… Он должен успеть, все-таки на то, чтобы выбить две двери, нужно время.

Достав с полочки лезвие, Станислав снова сел в ванну, откинулся на заднюю стенку, закрыл глаза. Время есть. И не только на то, чтобы опередить убийцу, но и на то, чтобы подготовиться, не уходить из жизни с бухты-барахты, все-таки это его жизнь.

Он хотел попрощаться — со всеми, кого знал, он хотел вспомнить все, что было хорошего, все счастливые моменты. Но мысль тут же скользнула в сторону, вместо прощания и воспоминаний, Станислав стал представлять свою смерть. Вот сейчас он лезвием перережет себе вены — сначала на правой, потому что раненой левой действовать будет трудно. Боли ощутить он не должен в теплой воде, если верить тому, что он когда-то читал на эту тему. О самоубийствах вообще пишут много. И о смерти тоже много. Кровь постепенно будет вытекать из его тела, вода окрасится красным. В глазах потемнеет, а потом эта темнота перетечет в абсолютную, вечную. Да, кажется, под конец он увидит свет в конце этого темного-темного коридора… И навсегда, навсегда… чтобы никогда, никогда… Только мрак… Вот как сейчас, за закрытыми веками. Нет, еще чернее.

Ему стало так страшно, что он не выдержал, открыл глаза. Вода окрасилась в розовый. Он вскрикнул, капля крови упала откуда-то сверху, расплылась в воде и прибавила красного… Он закричал, ужасно, пронзительно. Выскочил из ванны и заметался по тесному, закрытому со всех сторон помещению. Он никак не мог найти выход, он не мог сообразить от ужаса, что дверь закрыта на щеколду, и стал биться в эту закрытую дверь.

Сколько длился этот кошмар, он не знал, но щеколда наконец не выдержала, отскочила. Станислав выскочил из ванной, голый и мокрый, бросился в комнату, забился под одеяло и сильно, словно при малярии, задрожал.

Смерть так же страшна, как суд, подумал он, когда дрожь немного утихла и вернулась способность мыслить. Нет, еще страшнее. Он не сможет себя убить, хоть и очень боится, что это сделает кто-то другой. Не сможет добровольно пойти на смерть, хоть впереди его ждет только ужас. Но странно, откуда взялась в ванне кровь? Лезвием ведь он не успел воспользоваться. Или успел и забыл? Так отчетливо прочувствовал смерть, что уже начал умирать?

Ничего он не забыл! И капля упала откуда-то сверху. Вероятно, у него пошла носом кровь, с ним такое иногда случается. Случалось… Раньше. А в последний год или даже больше он вообще был абсолютно здоров. Был здоров и даже этого не заметил, просто не думал об этом. Как странно!

А вот сейчас, кажется, серьезно заболел. Дрожь хотя и утихла немного, но не прошла. Со вчерашнего дня его все знобит. И голова… Надо бы немного поспать. Хорошо бы принять какую-нибудь таблетку, но вставать, идти — нет, на это он после всего пережитого не способен. Вот Галя вернется с работы… Да, с Галей они поссорились… Но ведь ссора не распространяется на болезнь. А он заболел, без дураков заболел, тяжело, так тяжело…

Ему становилось все хуже и хуже. Ко всему прочему вдруг сделался насморк, и нечем было дышать. По временам он впадал в забытье, но пугался кошмарных видений и выныривал в явь. Скорей бы вернулась Галя. Из-за чего они поссорились? Он мучительно пытался вспомнить и не мог.

К вечеру Станислав понял, что умирает. Но не испугался. Ему вообще больше не было страшно, только очень плохо и больно. Хлопнула входная дверь: Галя, наконец-то. Но не было сил, чтобы позвать, а сама она к нему не зашла. В ванной зашумела вода: моет руки. Неужели набранная остывшая ванна не встревожила ее? Впрочем, вода шумит так, будто ванна пустая. Наверное, он случайно выбил пробку, когда в ужасе выскочил, — выбил и не заметил. Загремела посудой в кухне — готовит ужин. Зайдет, чтобы его позвать? Или, насмерть обиженная, станет ужинать в одиночестве?

А ведь знакомый его так и не позвонил. Обещал все выяснить про Ингу и не позвонил. А Инга-то! Умерла! Он только подумал — и на тебе: умерла. Да ведь и он умирает. Хотел умереть — и вот вам, пожалуйста. Какая смешная штука жизнь. Какая нестрашная, какая спокойная штука смерть. Галя жарит что-то в кухне… Все равно.

Станислав умер в десять вечера. Через час жена Галина легла спать. В комнату к нему она так и не заглянула.

Глава 7. Мертвый художник

(Филипп Сосновский)

— Неужели так и не поняли, о ком идет речь? Он все настаивал, что пришел по ошибке, но, в сущности, это не совсем так: он пришел, потому что решил, будто ребенок его. И купил самый маленький букет, который продавался, и самую маленькую игрушку. Трусливый, ничтожный тип. Во всяком случае, его уж точно не жалко. — Женщина рассмеялась.

— Это жестоко! — не выдержал я — от ее смеха меня всего передернуло.

— Жестоко? Конечно! Творчество — вообще жестокая вещь.

— Я не о творчестве.

— Разве? А мне казалось, что вас, кроме ваших фантазий, ничего не интересует. Не вы ли всего только пару часов назад умоляли судьбу исполнить ваше последнее желание — дописать «Вечер»?

— Откуда вы знаете? — Если бы я был способен испугаться, сошел бы с ума от ужаса. Как могла она узнать мои мысли?

— Ну, — женщина пожала плечами, — суть не в этом. Так вот, этот мужчина…

— Станислав, — перебил я, вдруг отчетливо увидев его в коридоре Ингиной квартиры. — Третьим, значит, будет Станислав? Но если вы знаете… если это известно, значит, его можно спасти. Поехать к нему и предупредить.

— Ничего не получится! — отрезала женщина. — Слишком поздно, да ему и до ночи не дожить.

— Это вы… вы виноваты в их смерти?

— Уж только не я! — возмутилась она. — Художник-то — вы.

Как жаль, что она не сумасшедшая! Как жаль, что нельзя найти такого простого объяснения для этого невозможного разговора. Как жаль, что я сам не сумасшедший и эту женщину вижу не в бреду. Впрочем, никакая она не женщина — может быть, ведьма, а может, нечто еще похуже.

— Кто он такой? — резко перевел я разговор, чтобы проверить, действительно ли она способна читать мои мысли и все знает.

— Обычный человек, — нисколько не смутилась она. — Вы, конечно, о том, кто пришел последним?

— Да, об этом лишнем, седьмом.

— Никакой он не лишний, вы же сами это понимаете.

— Но его нет на картине.

— Нет, — спокойно согласилась она. — Его нет на картине «Шесть мертвецов», но… сейчас вы пишете другую картину.

— Вы хотите сказать?…

— Вот именно. Какой все-таки прохладный вечер. — Женщина поежилась, отвернулась от меня, опять, как в начале нашей встречи, взгляд ее стал отрешенным, направленным куда-то вдаль. Наверное, посчитала, что разговор окончен. Но я не мог так просто от нее отступиться.

— Кто он такой? — снова спросил я.

Женщина никак не отреагировала, тогда я дернул ее за рукав, как маленький мальчик, который все же хочет добиться ответа на свой вопрос.

— Кто он такой?

Она повернулась, снисходительно посмотрела на меня — именно как на неразумного ребенка.

— Обычный человек. Светлые волосы, серые глаза, немного близорукие. Рост чуть выше среднего…

— Это я знаю! — перебил я. — Что он за человек?

— Вы же сами придумываете истории своим героям. — Она покачала головой. — Ну хорошо. Он вполне счастливый человек: у него маленький сын, жена, которую он очень любит, много друзей…

— Тогда какого черта ему еще нужно?!

— Сама не понимаю. Впрочем, такое сплошь и рядом случается: вроде все у человека есть, а он не успокаивается, ищет чего-то.

— Что он собирается сделать?

— Он? — Женщина удивленно на меня посмотрела. — Я думала… Это решать вам, конечно, но…

— Он сидит посреди комнаты в кресле, — в тихом отчаянии проговорил я, — голова его повернута к двери… Что он собирается сделать?

— Мне кажется, ваша главная ошибка заключается в том, что вы неверно понимаете расстановку героев. Не хотелось бы вмешиваться в творческий процесс, но… — Женщина запнулась и замолчала. Посмотрела на меня с каким-то непонятным состраданием. — Но мне бы хотелось помочь. Просто советом. Просто навести на мысль, а потом уж сами решайте.

— На какую мысль?!

— На… — Она опять запнулась. — Вы давно не были дома?

— Дома? Что вы имеете в виду?

— У себя, в вашей квартире. В той, где вы жили раньше.

— Давно… Не помню. Месяц или больше назад… Возник сюжет «Вечера» и… Нет, не помню. Но какое это имеет отношение?

— Самое прямое. Советую туда сходить. Ну и, — она неопределенно повела рукой, — вам многое станет ясно.

— Что — ясно, что?! — Я вскочил со скамейки. — Кто вы такая? Почему знаете обо мне?… Да, да, прежде всего, кто вы такая?!

— Ну вот, опять начинаете. Кто он такой? Кто я такая? Художник — вы. Вы, а не я. — Она тоже поднялась со скамейки. — Кто я, для вас уж точно не имеет значения — я не вхожу ни в один из сюжетов. А в остальном… Сходите к себе на прежнюю квартиру.

Она повернулась и пошла. Я было бросился за ней, но понял, что все равно не добьюсь более ясного ответа, и вернулся на скамейку. Мне было досадно, грустно и отчего-то тревожно, словно она напомнила о чем-то, что я умышленно забыл и не хотел вспоминать.

Почему она так настаивала на том, чтобы я сходил на свою старую квартиру? Не предлагала туда вернуться насовсем, а советовала сходить, как на экскурсию. Может, там что-то произошло в мое отсутствие? Пожар, например? Или кража со взломом? Но ей-то что за дело? И как мне в расстановке героев это может помочь?

* * *

Я просидел на скамейке до самого вечера. Тревога все нарастала. Лица прохожих казались какими-то призрачными, неживыми, ненастоящими. Солнце успело переместиться и теперь раздражающе пробивалось сквозь листву моего клена. Но главное — тревога… Я никак не мог понять, отчего она происходит. Сердце сильно, неровно билось, и было трудно дышать. Отчего же мне так тревожно?

Третьим, оказывается, был Станислав. Она сказала, что умрет он сегодня, вряд ли доживет до ночи — возможно, вот сейчас, где-то там, у себя, уже умирает. А я ничего не могу сделать. Написал его и тем самым убил. Но тревога моя не от этого.

Я вдруг ощутил, что ужасно боюсь мертвых. Не знал. Никогда раньше об этом не думал. Или раньше и не боялся? Или раньше не боялся потому, что к тем, прочим прежним покойникам не имел такого отношения? Вернее, они ко мне имели другое отношение? Во всяком случае, я боюсь возвращаться домой. Инга, Анна… Скоро к ним присоединится Станислав. Их души, проклятые мною, не найдут успокоения до тех пор… А может, и никогда. Столпятся вокруг меня и станут требовать отпущения. Ах, какой бред!

Бред. Но возвращаться боюсь. И следовать совету этой ведьмы тоже пока не решаюсь. Надо дождаться настоящего вечера. Сейчас только начало шестого, пойду туда в шесть. Потому что пять — это день, а те минуты, которые уже успели набежать, полноценного вечера еще не сделали. Вот шесть — безусловный вечер.

Почему я так решил, не знаю. Возможно, была какая-то подсознательная идея, но я ее не понимал. Во всяком случае, со скамейки я поднялся ровно в шесть: держал телефон в руке и ждал. Опять же бред, но так мне было почему-то спокойней. Поднялся, пошел к остановке, не выпуская из ру ки телефон — он связывал меня с реальной жизнью, служил проводником. Мелькнула мысль: а не позвонить ли кому-нибудь из своих старых знакомых, не попросить ли съездить туда вместо меня? Но я ее отринул: нет, должен сам, лично проверить и сам, лично узнать… этот страшный секрет, из первых рук, так сказать. Так именно подумал, этими самыми словами, и вдруг совершенно ясно ощутил: там, на старой квартире, ожидает меня нечто ужасное, какая-то такая правда, о которой я знать не хочу, но которую узнать обязан. Вот отчего моя тревога, вот почему она все нарастает.

В троллейбусе было много народу — понятное дело: час пик. Но может, я потому и ждал вечера, шести часов ждал, что хотел попасть в час пик? Люди, хоть и с такими призрачными, неживыми лицами, все-таки люди. Я с ними невольно прощался и в то же время изо всех сил притворялся одним из них. И сжимал в руке телефон. И вдруг подумал: как странно, за все время моего затворничества мне никто не позвонил.

Поездка закончилась, пора было выходить. Мне стало совсем не по себе. Протолкнулся к двери, с сожалением покинул троллейбус. Споткнулся и чуть не упал. А ведь могла возникнуть уважительная причина, чтобы не идти, если бы упал: расшибся, увезли в больницу. Но я не упал, пришлось продолжить мой путь.

Дом не сгорел — да разве я пожара боялся? Пожар был просто одним из нестрашных предположений. И вот не сгорел. К несчастью. Значит, что-то другое. Я и не сомневался, что другое. Окна моей квартиры, занавешенные шторами, выглядели вполне мирно. Да все хорошо, мне вообще бояться нечего! Какая-то сумасшедшая (ну, или ведьма) наговорила мне бог знает какой ерунды, а я и купился, как последний дурак, как какой-нибудь истерик и… сам сумасшедший. Все хорошо, вот сейчас просто войду в подъезд, поднимусь на свой этаж…

Вошел, поднялся — и уткнулся в опечатанную дверь своей квартиры.

* * *

Это был обморок или безумный сон. Во всяком случае, на какой-то момент я выпал из времени. А когда очнулся, снова увидел себя стоящим у опечатанной двери. Но так просто не сдался, стал придумывать объяснения, такие же безумно обморочные: я все еще стою у опечатанной квартиры Анны, это она умерла, как и было предсказано, сейчас все еще утро, и не было никакого парка, и не было никакого разговора на скамейке, две опечатанных двери в один день невозможны, значит… Зачем я сюда приехал?

Две опечатанных двери — перебор, даже для всего того бреда, в котором я очутился. Две опечатанных двери — попросту уже дурной вкус… И все же это моя дверь, моя, значит, их действительно две. А опечатанная дверь означает… Я не хочу знать, что она означает, я и так уже все узнал! Узнал, теперь можно возвращаться домой.

Повернулся, чтобы уйти, сделал шаг — тело мое напряглось, тело мое приготовилось к быстрому, без оглядки бегу. Я хотел убежать, но вместо этого позвонил в дверь соседской квартиры. Мария Яковлевна, единственная соседка, с которой я поддерживал отношения, должна была мне объяснить… Ведь были же, были простые объяснения. Протекли трубы, дверь взломали, а потом и опечатали, была кража со взломом, да черт возьми, действительно случился пожар (небольшой, даже шторы на окнах не пострадали, но дверь все равно пришлось вскрыть)…

Открыл незнакомый парень в футболке и шортах. Где-то в глубине квартиры глухо заворчала собака.

— Мария Яковлевна… — начал я и запнулся: этот парень меня пугал, не было раньше здесь никакого такого парня.

— Ее нет, — сказал он равнодушно. — Уехала в санаторий.

— А вы кто?

— Племянник. А вы сами-то кто?

— Я? — Мне стало отчего-то совсем уж не по себе. — Я по поводу… — кивком указал на свою опечатанную дверь и сник окончательно.

— А-а, вот оно что. Вы знакомый Филиппа Сосновского?

Я опять кивнул.

— Давно, наверное, не виделись. — Голос его стал любопытно-соболезнующим. — Вы приезжий?

Я отчаянно закивал.

— Потому и не в курсе. Тут вот какое дело. — Парень немного помолчал, все так же разглядывая меня с любопытствующим сочувствием. — Умер Филипп.

— Умер? — не поверил я, хоть и был совершенно готов услышать именно это.

— Умер. С год назад пропал без вести, а недавно нашли его. Ну, то есть то, что от него осталось. Похоронили. Месяц уж как.

— Значит, умер? — Я не знал, что сказать, я не мог ничего сказать! Просто повернулся и на заплетающихся ногах пошел к лестнице.

Мой обратный путь, путь в мой новый дом (на съемную квартиру) занял так много времени, что добрался туда я только глубокой ночью. Не помню, шел ли пешком или ехал на каком-нибудь транспорте — были моменты, когда я совсем выпадал из реальности. Я вдруг осознал, что нахожусь у себя в мастерской, за окном кромешная темень, передо мной две картины, на мольберте и на стуле: одна недописанная, другая — не настоящая, а просто довольно удачная копия. Филипп Сосновский умер. Год назад умер. Кто же тогда их написал?

Я написал. Кто такой я? Я — Филипп Сосновский. Филипп Сосновский умер… Год назад пропал без вести… А теперь похоронен. Год назад… Это было 11 июня. Я сел в такси…

Я сел в такси, потому что после известных событий (не вспоминать!) не мог водить машину. Презентация выставки с последующим фуршетом, как всегда, закончилась обыкновенной пьянкой. Я так долго ждал этой выставки, я был так счастлив, что спокойно принял и ее в качестве неизбежной нагрузки, хоть почти совсем не пью и терпеть не могу всех этих «высокохудожественных» безобразий.

Презентация прошла на удивление удачно. Обычно собратья по цеху довольно болезненно переносят твою удачу, похвалы (если они вообще удостаивают похвал) произносятся сквозь зубы и звучат как ругательства — и это еще в лучшем случае. Но со мной обстояло все совсем по-другому. Мои такие простые картины не могли вызвать ничьей зависти. Единственными достоинствами были искренность и чистота помыслов — а это темы немодные. В общем, все прошло хорошо. Все с чувством пили за мой успех, желали здоровья и творческой радости, много пили и даже почти не отклонялись от темы, не забывали, кто здесь виновник торжества. Да, торжества… Я в самом деле торжествовал. Торжествовал, как дурак, и был абсолютно счастлив. И в пьяной моей голове забрезжил новый сюжет — впрочем, тоже нисколько не выходящий за рамки обыденности. Отец и дочь (девочка лет одиннадцати) собирают милостыню. Они подходят к машинам, останавливающимся у огромного супермаркета, молча и скорбно протягивают руки… Девочка одета вполне прилично — никаких нищенских лохмотьев, но не это самое странное. Удивляет, нет, поражает ее взгляд: огромные, очень красивые глаза смотрят так, будто не видят, будто она слепая. Отец… Да все дело в нем. Этот мужчина — абсолютно безумен. Вот оно что! Да ведь и дочь его тоже безумна. Она не слепая, она сумасшедшая. Они живут вдвоем, в небольшой квартирке в центре и каждый день выходят на улицу собирать милостыню…

Сюжет меня увлек и нравился все больше и больше, но додумать его я не успел. Резкий толчок в бок вывел из транса. Я, еще не до конца пробудившись, повернулся — и натолкнулся на умирающего от хохота Генку Гамазинского. Мы с ним учились на одном курсе, он был самым талантливым из нас, но почему-то и самым завистливым.

— Ну ты даешь! — завопил он на весь зал. — Ты с нами или как? — Генка насмешливо пощелкал пальцами у меня перед носом. — Косишь под гения, да? Ничего не выйдет! Гений — это не тот, кто поминутно впадает в прострацию, машет руками, разговаривает сам с собой. Тебя кто-то обманул. Так выглядит сумасшедший. А ты даже и не сумасшедший, ты самый обыкновенный бездарь. Самодовольная дрянь! И картины твои сущее дерьмо! Этот плюгавенький твой пастушок с расчесанным комариным укусом на плече — просто верх бездарности и пошлости! Да ты сам посмотри! Посмотри и подумай, ну кому в наше время интересны эти совковые темы?!

Я просто взбесился, но все-таки сумел удержать себя в руках. И тут он плюнул на картину (мы как раз стояли под моим «Пастушком»).

— Ах ты, сволочь! — завопил я, ничего уже не соображая, размахнулся и врезал ему по морде. Получилось ужасно: из разбитого Генкиного носа хлынула кровь, но это меня не только не остановило, но и взбесило еще больше. Словно разъяренный зверь, я набросился на него и стал колотить головой о стену. Меня оттащили, я рвался, что-то орал… Над Генкой захлопотали две наши художницы, Варвара и Лиза, принялись оттирать его окровавленную рожу… В общем, получился ужасный, безобразный скандал.

Я стоял подавленный, убитый. Гнев мой прошел, осталась только брезгливая жалость к поверженному моему врагу и невыносимая тоска. Мне захотелось умереть, тут же, немедленно. Забраться в какой-нибудь угол потемней и сдохнуть. Потому что он прав, Генка, сто раз, тысячу раз прав: я самый обыкновенный бездарь. Да разве я когда-нибудь заблуждался на этот счет? Я же всегда знал… Наверное, не всегда. Если бы знал, не радовался бы этой выставке, не стал бы вообще ничего писать. Если бы я был в этом уверен… не смог бы спастись, когда… они погибли. А я писал, весь этот год писал, яростно, вдохновенно, и тем спасался. Зачем? Для чего? Лучше бы тогда наложил на себя руки. Да ведь я и хотел! Но начал писать.

Генка очухался, вскочил, оттолкнул сердобольных художниц и бросился ко мне. Но тут его, в свою очередь, схватили, удержали, не дали развязаться драке. Он рычал и кусался, пинал удерживающих его и материл весь свет, но главное, конечно, меня и мою выставку.

— Урод! — вопил он. — Я тебя достану, все равно достану! Я тебя изведу! Ты сдохнешь, ты… Бездарный урод! И картины твои уродские и бездарные. Совок долбаный! Ничтожество!

Его оскорбления меня больше не оскорбляли: до того я был и так оскорблен и убит. Я отвернулся от Генки, налил полный фужер водки, залпом выпил и вышел из зала. Художественный музей, где проходила моя выставка, располагался посреди парка. Я отошел довольно далеко, вглубь, сел на скамейку, чтобы никого не видеть и не слышать. Сколько так просидел, не знаю, но довольно долго, пока не замерз: уже давно наступила ночь и июнь выдался дождливым и прохладным. Нужно было возвращаться домой — в свою одинокую, осиротевшую квартиру. Я встал, вышел к дороге. Очень быстро удалось поймать такси…

Да, этот момент мне особо запомнился, этот момент я потом чаще всего проворачивал в голове. Я сел в такси — и провалился в темноту беспамятства. Что это было: хмельной сон, обморок? Не знаю. Но когда я пробудился (или очнулся?), когда осознал себя, темнота не исчезла, темнота оставалась все такой же непроницаемо черной. И тишина была непроницаемо-черной. А тело сковано неподвижностью. В первый момент я не испугался, подумал, что сон или обморок все еще продолжается. Но слишком уж ясно работало сознание, слишком отчетливо я себя ощущал. Получается, все происходит в реальности? Это тоже вряд ли, потому что в реальности такой темноты не бывает, если ты жив и не слеп. Значит, я вдруг ослеп? Но слепой может двигаться, а я не могу, как ни стараюсь, не получается даже слегка шевельнуть пальцем. Значит, я умер?

Это было год назад, 11 июня, в день моего торжества и самой страшной в жизни обиды. В день торжества и обиды художника Филиппа Сосновского. Соседский племянник сказал, что Филипп пропал без вести год назад. А потом нашли его останки. Выходит, он действительно умер? Тогда кто такой я? Почему я все это время воображал себя Филиппом Сосновским? В том черном кошмаре, помню, мне тоже все время представлялось, что я — это мы и один из нас умер.

Умер Филипп, а художник остался. Художник выжил, чтобы зафиксировать смерть тех, кто вместе с ним оказался в этом черном, слепом кошмаре. И вот тому доказательства. Во-первых, он единственный из всех не чувствовал ужаса, старался, изо всех сил напрягался — и не мог ощутить страха. Это его даже злило. Во-вторых, смерть бездарного «простого» художника Филиппа Сосновского — закономерное явление. Он умер, чтобы из его перегноя пророс новый, настоящий художник. В-третьих, все арифметически сходится: нас там действительно было не шесть, а семь, потому что я — это нас двое, и значит, этот лишний, седьмой приглашенный — вовсе не лишний. Как она и говорила, эта женщина в парке, как я сам себе говорил — художник во мне говорил…

Он не лишний, но кто он такой? Какое место теперь он должен занять? Меня отчего-то ужасно тревожит этот вопрос, мне кажется, что когда я найду на него ответ, то будет он не в мою пользу.

Итак, Филипп умер, а я — художник, написавший «Шесть мертвецов». Я помню, как начал писать. Кошмар стал подходить к концу, все участники умерли, остались только мы — я и художник… Не сходится! Кто такой я? Я случайно сейчас проговорился, случайно сказал теми самыми словами из кошмара: остались я и художник, — и понял, что опять ничего не сходится. Мы остались вдвоем, и, значит, Филипп не умер.

Надо вспомнить — начать все сначала, пройти шаг за шагом заново этот кошмар — и вспомнить.

Я сел в такси — и провалился в темноту беспамятства, из которой попал в темноту реальности. Нужно просто вернуться назад: уснуть и снова проснуться. Тогда все встанет на свои места. Так я подумал вначале и потому не испугался, не запаниковал, закрыл глаза и стал дожидаться сна… Но сон не вернулся.

Сон не вернулся, тревожная неопределенность моего положения мешала, ясность сознания не давала уснуть. Я вдруг отчетливо понял, что лежу в абсолютной темноте, что такой темноты не бывает, если ты жив и не слеп. По моим глазам словно провели густой черной краской. Напрягаю до боли мышцы — и не могу разорвать этот мрак! Я — художник, и это самое страшное, что могло со мной произойти. Хочу поднять руку, чтобы ощупать ослепшие мои глаза, — и не могу. Не могу пошевелиться. Значит, я не просто слепой, я мертвый художник?

Если я умер, то тот человек — не я. Он жив, он боится, он в истерике ужаса. Он просто обезумел, когда осознал, что очутился в абсолютной, непробиваемой темноте и не может даже пошевелиться. Я — не боюсь, значит, для меня все кончено.

Стоп! Вот и добрался, вот и ответ: для меня все кончено. Так думал Филипп Сосновский, то есть так думал я, когда был Филиппом Сосновским. Значит… И соседский племянник сказал: год назад пропал без вести… умер… И квартира моя опечатана: найдены останки квартиросъемщика Филиппа Сосновского, квартиросъемщик Филипп Сосновский умер и похоронен.

В своем черном кошмаре я пытался вспомнить, как умер, но вспомнить не смог. Тогда я даже про такси вспомнить не смог — такси выплыло из памяти позже. Когда… когда опять я в нем оказался. Не вспомнив, как умер, я стал отыскивать спасительную лазейку для своего сознания. Нет, все было не так! Не я, а он стал отыскивать спасительную лазейку. Кома. Он лежит в коме — отсюда все странности. В коме, в стерильной белой палате, где-то здесь, поблизости, заботливая медсестра. Ему нечего бояться, стоит только позвать — она непременно ему поможет!

Он пытался себя обнадежить, значит, все-таки боялся? Или это я, для которого было все кончено, все же боялся, и, значит, было не все кончено? Кто из нас пытался себя обнадежить комой?

В любом случае надежда наша не оправдалась. Как только он (или я) позвал на помощь, черный глухонемой кошмар превратился в кошмар кошмара. Он обрел голоса, он обрел новых участников и от этого стал еще ужасней. Но художник и тут не почувствовал ужаса. Почему, черт возьми, он не почувствовал ужаса? Почему я его не почувствовал? Кто из нас не почувствовал? Кто из нас остался в живых? Кто из нас художник?

Черная, черная загустевшая краска, без единого блика. Такой темноты, такой черноты не бывает. Безумный художник на черном холсте черной краской пишет черную смерть. Он по очереди всматривается в лицо каждого слепыми глазами и приказывает: умри!

Да он падальщик, этот художник! Он самый настоящий маньяк! Ему нравится рисовать смерть. Филипп Сосновский писал простые картины, а этот рисует черную смерть. Он потому и не боится. Он не только не боится, он использует момент. Плачет женщина, неприятно тонким голосом кричит мужчина, девушка бормочет жалобно, что мать не переживет ее смерть, — он пьет эти слезы, питается криками, всасывает в себя жалобу — и счастлив: эта новая картина, уж конечно, выйдет не простой, не бездарной, он был слеп, все время слеп — а теперь вдруг, в этой страшной, черной темноте, наконец прозрел. «Шесть мертвецов» станут лучшей его вещью.

Так и вышло, так и оказалось. Когда кошмар закончился, он бросился писать картину. Очень быстро, залпом написал. Картина его прославила, возвела в ранг гения. Не того, который поминутно впадает в прострацию, размахивает руками и разговаривает сам с собой — такой человек просто-напросто сумасшедший, — а настоящего художественного гения. Он счастлив.

Но я-то несчастлив, я ненавижу свои «Шесть мертвецов», я хотел от них убежать, вернуться к простым сюжетам. И один такой даже начал складываться. Мой «Вечер» в изначальной задумке…

Но ведь не сложился. Изначальная простая задумка перетекла в… черт знает какую. Простые задумки — сущность Филиппа Сосновского. А моя сущность…

Нет, нужно вспомнить. Найти спасительную лазейку. Филипп — это я. Я жив, я не умер. Я написал «Шесть мертвецов». Я свои «Шесть мертвецов» ненавижу. Я помню…

Нужно дойти до конца, осталось немного.

Забытье. Пробуждение. Даже сны не расцвечены красками. Третья, четвертая, пятая смерть. На черном полотне черной краской искаженные ужасом мертвые лица. Я кричу, но не чувствую ужаса. Я кричу и кричу — я хочу испугаться. Напрягаю все силы, чтобы обезуметь от страха. Может, тогда все встанет на свои места…

Тишина. Больше нет никого. Мы одни — я и художник.

Тишина сгущается, тишина превращается в тишину абсолютную, даже своего дыхания я больше не слышу. Сознание ускользает. Сознание растворяется в непроницаемой темноте. Я больше не пытаюсь пошевелиться, не пытаюсь протянуть руку, чтобы ощупать мертвые мои глаза. Я больше не пытаюсь испугаться, я тихо, безболезненно умираю.

Но вдруг в мою смерть проникает совершенно неуместный здесь голос:

— Да проснитесь, наконец! Приехали!

Открываю глаза — водитель такси трясет меня за плечо. Лицо у него сердитое и испуганное.

— Ну, слава богу! — говорит он и перестает трясти. — Я уж думал, вы умерли.

Я смотрю на него и ничего не могу понять. Как трудно заново учиться видеть! Как трудно заново учиться двигаться. Тело мое все еще не до конца ожило, глаза слезятся от внезапного света (впрочем, его не так и много — глубокая ночь).

— Выходите! — уже без всякой примеси испуга сердится водитель. — Приехали!

Я выхожу из машины, медленно, с большим трудом, осматриваюсь — мой двор, мой дом, мой подъезд. Мне хочется спросить у водителя, какое сегодня число, но он уже захлопнул дверцу и тронулся с места.

В эту же ночь я написал эскиз к «Шести мертвецам».

Передо мной две картины. За окном кромешная темень. Я стою посреди мастерской в необитаемом доме. Мертвый художник.

* * *

Конечно, я не умер, конечно, я — Филипп Сосновский. А кто же еще? У меня и паспорт имеется. И, в конце концов, я не сумасшедший. Отлично помню, как жил этот год: сначала писал «Мертвецов», а потом пытался от них излечиться. И мне удалось, возник новый сюжет. Именно для того чтобы его написать, я и переехал на эту квартиру. Могу позвонить хозяину, он подтвердит, что я — это я. И очень легко. Да я могу кому угодно позвонить, с кем угодно встретиться. А этот племянник не в счет — не было у Марии Яковлевны никакого такого племянника. Все это просто какая-то неумная шутка. Неумная, но довольно жестокая. Я ведь действительно вчера чуть не сошел с ума, пытаясь ответить на идиотский вопрос: кто такой я? И наверное, сошел бы, но, к счастью, кончились силы. Прилег на кушетку и тут же отрубился. И проспал до утра. А сегодня утром…

А сегодня утром, проснувшись и здраво проанализировав события, понял, что никакой я не мертвый, а самый настоящий дурак. Ну надо же было так повестись на шутку. То есть не на шутку, конечно, а на эту дурацкую мистификацию.

Вопрос в другом. Кто мог все это со мной проделать? И главное, зачем? После недолгих размышлений я пришел к простому выводу: враг, то есть Генка Гамазинский, поскольку он один таковым является. Зачем? Да это же очевидно: чтобы мне отомстить. Почему не отомстил раньше? Да потому, что случай только сейчас представился. Раньше-то я жил у себя, «Мертвецы» принесли мне славу, я был постоянно в окружении людей — как, скажите на милость, в таких условиях можно было меня так ужасно разыграть? А Генка и стал бы мстить в таком роде. Он прекрасно знает меня, понимает, чем может вывести из себя, чем напугать, да и шуточка в его стиле. Он вообще лю бил всегда народ подкалывать. Да, это он, больше некому. А чтобы окончательно избавиться от неприятных впечатлений, нужно просто ему позвонить, договориться о встрече. В крайнем случае можно еще раз рожу начистить. Но лучше обойтись без крайних мер. Сказать, что вышло смешно, обхохочешься, видно, именно так шутят истинные гении.

Я еще немного подумал, вспомнил Генкину гнусную морду, и встречаться мне расхотелось. Решил просто позвонить. Его домашний номер я помнил наизусть: одно время мы довольно часто созванивались.

Вот уж чего не ожидал, так это что Гамазинский обрадуется моему звонку.

— Филя?! — радостно заорал он в трубку, словно мы были с ним лучшие друзья. — Как хорошо, что ты позвонил! Куда пропал? Я тебя обыскался! Ни один твой телефон не отвечает, из дома куда-то исчез, никто не знает, где ты.

— Да я не исчез, — пробормотал я, ошарашенный его неожиданной радостью. — Считай, уехал в творческую командировку.

— В командировку? — Генка с чего-то вдруг озаботился. — С тобой все в порядке?

— А что со мной может быть не в порядке? — Я вдруг понял, что он просто издевается, гад! — Смешно вышло, я оценил.

— Что — смешно? — Генка сделал вид, что не понимает. — Я тебя искал. Нам обязательно нужно встретиться.

— Зачем? Я уже и так понял, что ты черт знает какой остроумный.

— Да при чем здесь мое остроумие? — Он все зачем-то продолжал делать вид, что не понимает. — Тут очень серьезное дело. Я перед тобой виноват… — смущенно и как-то интимно проговорил Генка. — Но это не важно, потом объясню. Я виноват, но… Видишь ли, я хотел узнать одну вещь… про тебя и… против тебя использовать. Я не поверил и хотел узнать…

— Что — узнать?

— Ну… — Гамазинский замялся. — В общем, я не поверил, что ты сам написал… Я подумал, что… что «Шесть мертвецов» написал кто-то другой. Не твой стиль и…

— И не мой уровень, так, что ли? — Я расхохотался: завистник Генка в своем репертуаре.

— Не смейся. Пусть я виноват, но… в конце концов именно из-за этого я и смог узнать.

— Да что узнать, что?

— Как ты ее написал, — проговорил он каким-то зловещим и в то же время испуганным тоном. — Но это не телефонный разговор, поэтому нам нужно обязательно встретиться.

На секунду мне стало не по себе: неужели он знает что-то? И… неужели что-то действительно есть? Не сон в такси, а реальная история?

— Хорошо, давай встретимся. Где и когда?

— Да когда хочешь! Чем раньше, тем лучше. Давай я к тебе подъеду.

— Нет-нет, — быстро отказался я: это было во всех отношениях… неудобно. — Я сам приеду к тебе. В шесть устроит?

— Вполне. Мои на даче, я дома один.

— Да, знаю, твои летом в городе не живут. Значит, договорились.

Я нажал на отбой, отложил телефон и почувствовал необыкновенную легкость, как когда принимаешь какое-то трудное решение. До встречи оставалось полно времени, можно было поработать.

Писалось в этот день мне просто удивительно. Возможно, потому, что не стал терзать себя вопросами: кто есть кто из этих двоих и что собирается сделать мужчина в кресле. Я писал интерьер. Комната стояла перед глазами (на сидящего в кресле я просто не обращал внимания) и была знакома до мелочей, до какой-нибудь царапинки на шкафу или небольшого пятнышка на ковре.

Ровно в пять вымыл кисти, вымылся сам, оделся и вызвал такси — ну, это уже из лихости перед собой, даже из какой-то вредности.

* * *

Я сел в такси — и оказался у Генкиного подъезда. Естественно, как же иначе, ведь реальность вернулась. Всю дорогу подшучивал над собой, над своими смешными страхами, которые наконец изжил. Мне было легко, мне было весело, я думал: как странно, вот иду к Генке в гости, он сам этого захотел. Бежал по лестнице вверх и смеялся, но вдруг почувствовал, что смех мой какой-то уж слишком безудержный и веселость на грани истерики. Нужно остановиться и успокоиться. Вот и руки дрожат. Неужели я чего-то еще боюсь? Реальность вернулась… Даже если мой сон — не сон, даже если Генка знает всю его подноготную, бояться мне нечего. А о последних событиях ему вряд ли что-то известно. Да если и так, я все равно ни в чем не виновен: ни в оживших вдруг мертвецах, ни в повторной их смерти. Реальность качнулась у меня в голове, но вернулась на место. Он просто подлец, обычный подлец. Его подлость окончательно разобьет абсурд — в паскудной Генкиной ухмылке нет ему места.

Я остановился у его двери, немного подождал, восстанавливая дыхание, и только потом позвонил.

— Открыто! Заходи! — хрипло и как-то задушенно прокричал Гамазинский.

Мог бы и сам открыть. Хотя это вполне в его духе. Сидит, по обыкновению, в кухне в своем любимом кресле. Как-то он рассказал, что купил его у антиквара за страшные деньги, кресло это якобы принадлежало Кандинскому. Врал, конечно. Или просто прикалывался, его не всегда поймешь.

Я открыл дверь, шагнул в квартиру — и замер, наткнувшись на его взгляд. Генка действительно сидел в кухне в кресле, спиной к окну, лицом к прихожей, то есть в данном случае ко мне. Взгляд был застывший и какой-то зомбированный. В руке Гамазинский держал пистолет, пистолет этот был направлен прямо на меня. Одна из его очередных шуточек?

— Привет, старик! — попытался я не заметить пистолет. — Что поделываешь?

Он ничего не ответил, только нервно дернул щекой, словно у него зуб болел. Лицо его оставалось все таким же напряженно застывшим. Если и шутка, то не слишком ли далеко он зашел? Вряд ли пистолет заряжен, вряд ли это вообще настоящий пистолет, и все же…

— Ты чего? — прикрикнул я на него и нервно рассмеялся. — Это не смешно!

— Не смешно, — хрипло проговорил Генка. — А я и не смеюсь. — Рука его вздрогнула.

— Опусти пистолет, дурак! Что за хрень ты затеял?

— Не могу, Филь. Извини, не могу. — Голос его задрожал, и рука, сжимающая пистолет, задрожала, прямо-таки ходуном заходила. — Понимаешь, Филь, я должен тебя убить. — Он чуть не плакал, честное слово! Черт! Неужели здесь что-то серьезное? Неужели он действительно…

— Убить? — Я все же держался, не давал себе испугаться по-настоящему. — За что же? — спросил как можно более равнодушно. — Из-за того инцидента на выставке?

— На выставке? — переспросил Генка, будто не понимая, о чем речь. — Ах, ты это имеешь в виду! Нет, какая там выставка! Видишь ли, Филипп, я смог найти место… то самое место, где ты стал гением. — Он проговорил это совершенно серьезным тоном. — А теперь у меня нет другого выхода, как только тебя убить. — Он всхлипнул. Плачущий Гамазинский — это уже перебор, это так жутко! — Я сам виноват. Зачем я в это полез? Еще утром… я думал. Я не врал тебе, когда мы разговаривали утром, хотел по-честному. Я не заманивал тебя сюда обманом, очень прошу, поверь и запомни. Я не… Прости, теперь у меня нет другого выхода.

Он опять всхлипнул и на секунду опустил взгляд. Только на секунду, но мне этого хватило. Я рванул на себя дверь и выпрыгнул на площадку. Вместо жидкого хлопка двери я успел услышать оглушительный звук выстрела. А потом опять реальность куда-то уплыла. Я оказался в абсолютной — той самой — темноте и отчетливо услышал тонкий, надрывный крик мужчины из моего кошмара. Но мысленно дал себе пощечину и вынырнул. Впрочем, не до конца, потому что… Мне представилось, что стою я не у Генкиной, а у своей опечатанной двери, все еще с тех пор стою, да и никаких «с тех пор» не было — продолжается та минута. Нужно позвонить к соседям и узнать… Нет, нужно просто открыть дверь ключом — у меня ведь есть ключ от квартиры. Какой я дурак — как все просто! Почему я не догадался открыть свою дверь? Почему я поверил?…

Эта дверь, эта Генкина дверь, тоже скоро будет опечатана, подумалось мне вдруг — и это была последняя мысль нереальности. Я вынырнул окончательно. Прислушался — за дверью все было тихо. Что он там делает? Сидит в своем кресле, оплакивает неудачный выстрел? Какая мне разница, что он делает? Не прислушиваться нужно, а уходить.

Любой нормальный человек на моем месте так бы и сделал. А я поступил как полный идиот. Послушав еще немного и ничего не услышав, приоткрыл дверь, заглянул в квартиру. Поступок в высшей степени безрассудный, даже необъяснимый. Нового выстрела не последовало. Тогда я открыл дверь пошире и вошел, правда, очень осторожно, не выпуская ручку двери, в любой момент готовый убежать. Генка сидел все на том же месте, в кресле, у окна, голова его была низко опущена, и что-то вообще в его позе было неправильное.

— Генка! — испуганно окликнул я его, но он никак не прореагировал. — Гамазинский, хватит прикалываться! — Он даже не шевельнулся.

Я сделал шаг по коридору, потом другой — ручку двери пришлось отпустить — дверь хлопнула. Генка и на этот звук не прореагировал. Я двинулся дальше, подошел совсем близко. Рука Гамазинского, безвольно повисшая, все так же сжимала пистолет, а сам он… Я тронул его за плечо. О господи, что я делаю, ведь ясно же, ясно, что мертв. Тело его качнулось, тело его повалилось на меня. Затылок его был пробит и в крови. Чертов прикольщик, почему он выстрелил себе в затылок?! Кто же стреляет в затылок? В лоб, в висок, в конце концов, в рот…

Осторожно переложив его на кухонный диванчик — длинные Генкины ноги не поместились, свисали, — я стал судорожно нащупывать пульс. Не нащупал. Потому что он мертв, это же ясно! Приложил ладонь ко рту, чтобы ощутить тепло дыхания, — конечно, не ощутил. Да мертв он, черт побери, застрелился. Я слышал выстрел, я думал… А он опять спектакль разыграл — вот так обставил свое самоубийство.

Самоубийство! Слово резануло мой мозг, слово меня потрясло, так потрясло, будто я его в первый раз услышал и понял смысл. Самоубийство. Да, да!

Это было самоубийство. Я так долго ломал голову, так долго не мог догадаться…

Я поднял Генку, перенес и снова усадил в кресло. Пистолет не выпал из его руки, в пистолет он вцепился мертвой хваткой. Чуть подправил, придал телу нужную позу. Отошел на пару шагов, посмотрел. Вот так, именно так. Вот что он задумал сделать, как же я не мог догадаться?! Кресло стоит не на том месте, и свет падает не с той стороны, а в остальном все просто превосходно! Интерьер готов, сегодня мне удивительно легко работалось. Зарисовать бы… У Генки одолжить карандаш и… Нет, неудобно у мертвого! Это уже мародерство какое-то. Лучше запомню так. Да я ведь и пишу чаще всего по памяти, потому что терпеть не могу натурщиков.

Зажмурился, поместил в интерьер квартиры на Болгарской, подошел к окну с улицы, заглянул — приоткрыл глаза, сверяя образ, — закончено. Все, мой «Вечер»…

Что-то за спиной грохнуло. Я вздрогнул, обернулся — люди, в ужасном количестве, входили в квартиру. Один из вошедших отделился от прочих, выкрикнул тонким голосом моего несчастного мертвеца:

— Стоять! Вы арестованы!

И сразу же, не дав мне опомниться, не дав ничего сказать в свое оправдание, навалился на меня — я опрокинулся на пол, руки, заведенные сзади, свела судорога. Но именно в этот момент в голове моей пронеслась сумасшедшая мысль: алиби на четвертую смерть я себе обеспечил.

Глава 8. Четвертая смерть

(Нина Шмелева)

Нина Витальевна проснулась от звука работающей электрической дрели. Кто-то из соседей опять затеял ремонт. Впрочем, в их доме это перманентное состояние. Дом состоял из крошечных конурок, только по недоразумению названных квартирами. Каждый пытался хоть как-то расширить свой закуток, например ванную соединить с туалетом, или увеличить комнату за счет кухоньки, или кухоньку — за счет прихожей. Ничего хорошего из этого не получалось, и вечно стоял шум, но, видно, людей уже сама деятельность утешала. Дом назывался малосемейка. Почти все семьи были совсем не малыми: три, четыре, а то и пять человек. И требовалось хоть что-нибудь предпринять — не сидеть же сложа руки и смотреть на это жилищное безобразие.

Нину Витальевну шум раздражал. Ей перестройки не требовались, потому что вот уже два года никакой семьи у нее не было. Дочь вышла замуж и уехала, и тут вдруг выяснилось, что у мужа давно имеется другая женщина.

— Я не хотел расстраивать ребенка, — сказал он ей дня через три после дочкиной свадьбы, — потому и молчал все эти годы. Ирочка у нас такая ранимая девочка…

Он так проникновенно это сказал, что она все простила, отпустила его к другой женщине и даже с легкостью согласилась на размен квартиры. Свою прекрасную трехкомнатную они разменяли на двушку-хрущевку и эту конурку в малосемейке. Конечно, в конурку отправилась Нина Витальевна, а не ее неверный муж — у неверного ведь теперь была тоже семья: «молодая» жена с пятнадцатилетним сыном.

Но это ничего, все это можно было пережить, потому что еще оставалась работа, которую она очень любила. Работа всегда занимала почетное третье место: дочь, муж и она, работа, и только потом уже все прочие радости жизни. Днем она почти не страдала, почти забывала, что вот и осталась одна. Но невозможно было жить по вечерам. Соседи вечно сверлили, пилили, стучали, переругивались между собой, скандалили, шумно мирились — семейность их прямо-таки била ключом, и только у нее никакой семьи теперь не было.

Как-то в один из таких невыносимо тоскливых вечеров Нина Витальевна позвонила своей старой подруге Татьяне. Та приехала, привезла с собой бутылку коньяка. Посидели, поплакали, поговорили. Стало легче, боль притупилась, но наступил новый вечер, и она опять была одна. В бутылке, которую привезла Татьяна, оставалось еще довольно много коньяка. Но не пить же в одиночку? А впрочем, почему бы и нет? Ведь не допьяна же, а только чтобы немного притупить эту боль, одну только маленькую рюмочку.

Коньяк опять помог. Стало почти хорошо, и сон был спокойный и крепкий.

На «одной только рюмочке» Нина Витальевна держалась долго — почти целый месяц. Но потом все же пришлось увеличивать дозу: до двух, трех… пяти рюмок за вечер. Постепенно она дошла до целой бутылки. А потом на хороший коньяк перестало хватать денег. А потом… Потом на нее обрушился новый удар — уволили с работы. Старшая медсестра почувствовала запах. Старшей она стала недавно, еще не насытилась властью, и потому никакой пощады ждать не приходилось.

— Я не потерплю в своем отделении пьяниц! — орала она при всем персонале. — Дети не виноваты в ваших семейных проблемах.

Нина Витальевна была прекрасным и очень опытным работником, ее любили дети, за нее заступались врачи, но ничего не помогло. Даже несмотря на острую нехватку медсестер, ее уволили. И не по собственному желанию, а за нарушение трудовой дисциплины. Это было уж совсем несправедливо, это было до того обидно!..

Обиду она заливала водкой. Пила без продыху, пока не кончились деньги. Попыталась занять у Татьяны, та приехала, увидела, что происходит, пришла в ужас — и вытащила ее из запоя. Когда Нина Витальевна окончательно поправилась, предложила план: устроиться няней к ребенку. Частники, убеждала она ее, не так придирчивы к документам, частнику главное, чтобы человек был хороший и работу свою знал. Нина Витальевна была отличным специалистом, детей любила и умела с ними находить общий язык. Они объехали все агентства, дали объявления во все газеты и стали ждать результата. Но того, нужного, результата так и не дождались. Няни были очень востребованы, но почему-то Нине Витальевне везде отказывали. Причем с первой минуты разговора. Особенно запомнилась ей одна дама в строгом светло-сером костюме (кто же ходит дома в таких деловых костюмах? Только какая-то бездушная стерва). Едва увидев Нину Витальевну, она замахала рукой:

— Нет, нет, вы нам никак не подходите!

Совсем без работы, правда, она не осталась. Заработать на жизнь и — ну да! на вечернее утешение — Нине Витальевне удавалось. Постоянно требовались сиделки при лежачих больных (главным образом — при умирающих стариках), и родственники их были совсем не привередливы. Конечно, мало найдется желающих заниматься таким неприятным и тяжелым делом.

И все же Нина Витальевна надеялась, что ей повезет, продолжала давать объявления в газеты, оставляла резюме в агентствах. Ждала счастливого телефонного звонка… И дождалась. Не звонка, правда, а пригласительной открытки: милый смешной зайчонок с букетом цветов. Он ей до того понравился! Она прямо-таки влюбилась в этого смешного мультяшного зайчонка, а заодно и в будущую свою хозяйку: это не серый костюм, эта женщина не станет махать на нее рукой, не откажет, а потом, когда-нибудь (очень скоро!), они подружатся. Все правильно, так и нужно нанимать няню своему ребенку, именно в такой обстановке и можно по-настоящему понять, какой человек к ним пришел: бездушная, в стерильном халате медсестра (ну и что, что без вредных привычек?) или веселая, добрая, человечная нянечка. Впрочем, со стерильной чистотой у нее тоже все в порядке, у нее просто бзик с чистотой и аккуратностью. Даже в самый плохой период, ну, когда… после того, как с работы уволили, каждое утро она начинала с уборки в своей конурке, тщательно мылась под душем, уж потом только шла за водкой. И никогда бы не позволила себе ходить растрепанной или в нечистой одежде. А еще она очень ответственная, несмотря ни на что. А еще очень любит детей. А еще опытная медсестра, прекрасный профессионал… Из нее выйдет отличная няня. Почему же все это время ей отказывали, разве они не понимали, что именно она больше всего подходит на это место?

Ну а с этой женщиной, которая открытку прислала вместо делового звонка, должно все получиться. Да она сама, по-видимому, еще ребенок. Нина Витальевна возьмет и ее под свою опеку. Может быть, эта девочка — сирота, может быть, у нее нет мужа. Но теперь они будут жить одной семьей. И не станет этих ужасных одиноких вечеров, и не понадобится больше искать утешения в тех, дурных, средствах.

Так она думала, когда собиралась на день рождения: выбирала подходящий наряд, стояла под душем, причесывалась перед зеркалом. Так мечтала, когда покупала букет ромашек у знакомой старушки (чистенькая, бедненькая такая старушка, всегда торгует у магазина сезонными дарами леса: черемшой, фиалками, земляникой, грибами… У нее сын наркоман). Так представляла себе свою будущую жизнь, когда ехала в троллейбусе, а потом долго, растерянно шла по адресу на открытке (спросить-то в этом словно вымершем районе было некого). Отогнала тревожную мысль: господи, дом-то нежилой, — когда входила в подъезд, заменив ее на мысль жалостливую: бедная девочка, а наши-то еще недовольны своими жилищными условиями, вон как, оказывается, можно жить. Испугалась, когда дверь не открыли (она слышала, что в квартире кто-то есть, почему же не открывают?). Набралась нахальства и открыла сама, вошла, постучала, хотя они (двое мужчин) ее уже увидели. Ах, а потом…

У нее до сих пор сжимается сердце, когда вспоминает этот ужас. Жалко девочку до слез. Но еще больше ребеночка. Куда его подевали? На какие злодейские цели украли младенца? Разное ведь бывает, в наше время люди совсем озверели. Она читала такое!.. Лучше не представлять. А этот следователь из милиции спрашивает:

— И давно вы этим балуетесь? — И пощелкал себя по шее.

Да она в рот два дня не брала! Да и не взяла бы никогда, если бы не обстоятельства.

Звук электродрели впивался в мозг, надо встать, прибрать, принять душ и сходить в магазин. Помянуть и голову поправить. Нина Витальевна спустила ноги с кровати, посидела немного, протянула руку за халатом. Перед глазами опять возникла картина: мертвая Инга, совсем еще девочка, несостоявшаяся хозяйка. С ней-то, с такой-то они точно бы поладили. Кому понадобилось ее убивать? Жалко девочку, жалко до слез. И последняя надежда рухнула. Встала, оделась, раздернула занавески, выглянула в окно, узнать, какой сегодня будет день: жаркий или прохладный? Да, судя по солнцу, опять жара на весь день. А соседи затеяли серьезный ремонт, вон, привезли песку, наверное, целый грузовик, высыпали под окнами. Интересно, это которые? По дрели не определишь, в их доме так странно распространяется звук: думаешь — сверху, прямо над головой, а оказывается — внизу, в соседнем подъезде.

Нина Витальевна застелила постель, аккуратно расправила каждую складочку на покрывале, взбила подушки, поставила их ромбиком и прикрыла кружевной накидкой. Набрала в ванной ведро воды, добавила моющего средства, приступила к тщательной ежедневной уборке. И только когда квартирка ее буквально заблестела, приняла душ и отправилась в магазин.

* * *

Когда-то она дала себе слово, что не будет пить с самого утра — это прямой путь к алкоголизму. Впрочем, пить по вечерам тоже путь, но более долгий и… в общем, остается еще надежда… Она и Татьяне пообещала, что в рот с утра не возьмет, ни при каких обстоятельствах. Но ведь не знала же она тогда, какие на самом деле бывают ситуации. И вот пила с утра уже четвертый день. Потому что жить теперь точно бессмысленно, а без «утешительного» просто невозможно.

Вернувшись из магазина, Нина Витальевна приготовила себе закуску: отварила макароны, поджарила на подсолнечном масле, густо залила кетчупом. Невкусно, но быстро и дешево, и все-таки не натощак выпьет первую рюмку. Положила закуску в тарелку. Налила водки, села. Но ни поесть, ни выпить не успела. Потому что увидела, что занавеска соскочила почти наполовину с крючков и неприятно свисала, как какая-то сорвавшаяся с прищепок простыня. Это у нее гардина такая дефективная: не на зажимах, а на крючках. Она с ней уже замучилась. Особенно в жару, когда окно открыто — сквозняком все время сносит.

Нина Витальевна отставила рюмку, залезла на подоконник, чтобы поправить. И благополучно нацепила первую петельку на крючок, но тут ноги поехали, как по льду. Она почувствовала, что не может удержать равновесия, попыталась нащупать раму, промахнулась, покрепче схватилась за занавеску — занавеска оборвалась — и с диким криком Нина Витальевна полетела вниз.

Ею овладел такой ужас, что, казалось, сердце не выдержит. И полная безнадежность: ухватиться больше совершенно не за что. Конец предопределен, никаким образом его не изменишь, никакого чуда не произойдет: падение завершится страшным ударом о землю. Будет ужасная боль, такая, какую выдержать невозможно, и эта ужасная боль перейдет в ужасную смерть.

Она падала, падала. Ей представлялось, что это длится бесконечно долго, а ужас нарастал, все нарастал, сердце сжалось в маленький твердый комок — сосуды, не выдержав, лопнули — и наступила полная темнота. В этой темноте она услышала крик, пронзительный женский крик, а за ним последовал другой звук, тот, которого она ждала с таким страхом, — удар ее тела о землю. Но боль оказалась не такой уж сильной, боль была вполне терпимой, и смерть — это просто глубокий обморок. Знать бы об этом раньше…

* * *

— Я видела, видела. Что вы мне будете говорить?! Я с самого начала видела. Допилась до чертиков — и бросилась.

— Да кто же выбрасывается с третьего этажа?

— Говорю же, с пьяных глаз. Ей что третий, что десятый, ничего уже не соображает.

— Надо скорую вызвать.

— Не надо! Ничего ей не сделалось, этой пьянчужке, свалилась прямиком на кучу песка, да и третий этаж. Это если бы кто добрый упал — точно бы разбился, а такие… Посмотрите, ресницами дергает, приходит в себя. Как ее зовут-то?

— Кажется, Нина.

— Нина! Эй! Давай поднимайся!

Нина Витальевна открыла глаза. Две женщины смотрели на нее с высоты своего роста и казались какими-то непропорциональными уродцами.

— Ну вот, что я говорила? Ничего ей не сделалось, — зло проговорила первая женщина.

— Дайте руку, я помогу вам подняться, — предложила вторая. И, не дождавшись руки, сама принялась ее поднимать, обхватив сзади за подмышки. — Голова не кружится? — озабоченно спросила она, когда поставила на ноги.

— Нет, — пробормотала Нина Витальевна и потрогала затылок, проверяя. Неправда: голова кружилась, еще как, и болело в груди — в том месте, где разорвалось сердце. Она сделала неуверенный шаг — пошатнулась, невольно схватилась за плечо женщины и рассердилась: на них, этих дворовых кумушек, вечно торчащих на лавке у подъезда, на себя, на свою несостоявшуюся смерть. Злость придала ей сил. Нина Витальевна смогла справиться с головокружением и болью в груди и довольно бодро зашагала домой.

— Видите, видите? Даже спасибо не сказала, — донесся до нее зловредный голос первой женщины.

Но она не стала отвечать, не оглянулась, открыла дверь и скрылась в подъезде.

Сил и бодрости ей еще хватило, для того чтобы подняться на третий этаж. Но когда вошла в свою квартиру, почувствовала невероятную усталость. В ногах была страшная слабость, а в груди болело все сильнее и сильнее. Это ничего, подумала Нина Витальевна, это вполне понятно: пережила такой стресс! У нее и раньше сердце было слабовато, это в последний год… А ведь точно! Как странно! В последний год сердце совсем не болело, и ничего не болело. Столько бед на нее свалилось, такую нездоровую жизнь вела — и не болела. Спиртное — прекрасное успокоительное, а все болезни от нервов. Получается, пить совсем не вредно, даже полезно в чем-то. Вот и сейчас нужно выпить, и все пройдет. Все пройдет, только добраться бы до кухни…

Ноги подкосились. Нина Витальевна тяжело опустилась, почти упала, на тумбочку в крошечной своей прихожей. Ничего, посидит немного, оправится и пойдет. Толкнула дверь — толчок получился слабым: дверь не закрылась до конца, замок не защелкнулся. Ну и это ничего: она только что спаслась от смерти, стоит ли обращать внимание на такие мелочи?

Она просидела в прихожей довольно долго, но лучше не стало, наоборот, появилась одышка. И это тоже было странно, почему вдруг одышка, когда она сидит битый час неподвижно? Попробовала подняться — и чуть не закричала от резкой боли в груди. Неужели?… Нет, не может быть, хоть все признаки налицо, но… этого просто быть не может. Нужно просто добраться до кухни и выпить водки. Рюмка стоит на столе, налитая… а закуска остыла. Зачем она полезла поправлять эту чертову занавеску? Дурацкая гардина, всю дорогу с ней мучилась. Ужасно болит в груди… Нет, конечно, это не инфаркт, потому что тогда, вот так, без срочной помощи, она просто умрет, а разве может человек дважды за один день умереть? Не может, значит, не инфаркт. Нужно успокоиться, пойти… Голова клонится вниз. Какие у нее огромные ступни! А толку чуть. Не удерживают тела эти огромные, такие устойчивые на вид ступни… А ведь она босая! Смешно! Шла со двора босая, по лестнице поднималась босая и не почувствовала. Малюсенькая квартирка — до кухни всего-то метра два, а вот, поди ж ты, не дойти. И голова клонится, не удержать. Да… босая. Потому что всегда ходила по квартире босиком, не признавала тапок… Впрочем, если и признавала бы, все равно на подоконник полезла бы босиком… Невыносимая боль… Боялась удара о землю, а свалилась на кучу с песком — ни царапинки, а сердце-то и не выдержало. Ужасная боль. Получается, может, выходит, бывает, опыт, ее личный опыт, показал, что может человек за один день умереть дважды. Раньше бы никогда не поверила. Хорошо, что дверь не закрылась до конца, замок не защелкнулся: кто-нибудь из соседей зайдет, обнаружит… Ирочку вызовут, Ирочка ужасно будет переживать… И Саша… Она его прощает, конечно прощает: сердцу ведь не прикажешь. Хорошо, что у них… хорошо, что счастливы… Проще будет пережить… Жаль, что водка осталась на кухне: подумают, спьяну, а ведь это неправда, она и выпить-то не успела.

Невозможно вынести эту боль. Скорей бы все кончилось.

Глава 9. Ночной разговор

(Филипп Сосновский)

Утром в кабинете следователя я узнал, что пистолет Гамазинского был заряжен холостым патроном. Никакого самоубийства Генка не совершал, а был застрелен с дальнего расстояния из снайперской винтовки. Следователь оказался ко мне весьма расположен, сделал вид, что знаком с моим творчеством, «вредных» вопросов не задавал и даже зачем-то поделился предварительной версией следствия: Геннадий Гамазинский устранен конкурентами — выяснилось (и когда только успели?), что он давно и активно занимался перепродажей антиквариата за границу.

Антиквариат, значит. Что ж, неплохо, совсем неплохо. Сейчас они осознают свою ошибку и меня выпустят. К антиквариату я никогда не имел никакого отношения.

— Вот как? — Я опечаленно покачал головой — с моей стороны это было сплошное притворство: рад я был, что так все повернулось, несказанно рад. Всю ночь думал о Генкином неожиданном самоубийстве и своей причастности к его смерти. Почему он решил именно так застрелиться, почему именно на моих глазах? Я никогда не писал его портрет — мне бы и в голову не пришло изображать Гамазинского. Следовательно, я не виноват, просто подвернулся под руку, а без зрителей Генка даже умереть не мог? Да, все так, но это только с одной стороны, а с другой… Он тоже как-то связан с картиной, с моими «Шестью мертвецами». По телефону он мне сказал, что знает всю подоплеку написания картины, а потом взял и застрелился. А я… А я, вместо того чтобы испугаться, вместо того чтобы скорбеть, оплакивать смерть, пусть не друга, но все же хорошо знакомого мне человека, принялся запоминать его позу, его выражение лица. Да я зарисовать его хотел, и зарисовал бы, если бы совсем совесть утратил и воспользовался карандашом мертвого… А тут вдруг выходит, что я ни при чем и никакого самоубийства не было.

— Вот такие дела, — вздохнул следователь.

Я ждал, что он сейчас извинится за ошибку милиции, протянет мне пропуск и отпустит, но он сказал совсем другое:

— Мы вас переведем в отдельную камеру, — причем таким тоном, словно я некий почетный гость во второразрядной гостинице, по ошибке попавший в общий номер.

— То есть как это в отдельную камеру? — возмутился я. — Почему?

— Вы хотите сидеть в общей?

— Я вообще сидеть не хочу. И не понимаю, почему вы меня еще задерживаете, когда ошибка налицо. Я непричастен к убийству Гамазинского.

— Ну, причастны не причастны — это еще доказать нужно. Кажется, вы были в плохих отношениях с убитым?

— Не то что в плохих… Да, мы поссорились, это было давно, год назад, но… Во-первых, это была обычная ссора…

— Обычная? То есть вы часто ссорились?

— Нет, я не в том смысле. Просто за такое не убивают. И потом, вы же сами сказали: антиквариат, конкуренты. Я с антиквариатом никогда не имел дела.

— Мы это проверяем.

— И долго будете проверять? Поймите, я ни при чем. Я не стрелял в Гамазинского.

— То, что лично вы не стреляли, это очевидно, но…

— Вы полагаете, что я нанял киллера и явился к Гамазинскому в гости, ровно в тот самый момент, когда… Да если бы я нанял стрелка, наоборот, постарался бы обеспечить себе алиби: пошел бы на какую-нибудь выставку или еще куда, где побольше народу.

— Зачем вы перемещали тело? — неожиданно спросил следователь — я не готов был к такому вопросу.

— Это трудно объяснить… Видите ли, я думал…

— Хотели убедиться, что он мертв?

— Н-нет… Я…

— Надеялись, что он жив, и хотели оказать помощь? — подсказал он мне наиболее благоприятный для меня ответ. Зачем подсказал? Чего он вообще добивается? Зачем то и дело меняет тактику?

— Наверное. Я плохо тогда понимал, что делаю, — соврал я. И тут же подумал: а соврал ли? Может, действительно плохо понимал? Ну в самом деле, мог ли я в здравом уме усаживать мертвого Генку, придавать ему нужную позу, запоминать? — Понимаете, я был потрясен. Сначала думал, что он хочет меня убить, а потом это неожиданное самоубийство.

— На пистолете остались ваши отпечатки. И на стекле его часов тоже. И множество микрочастиц на одежде. Все это немного странно. Говорите, бы ли потрясены, не понимали, что делаете? Да, вполне вероятно. Но есть и другой вариант: вы не ожидали, что соседи позвонят в милицию… — Он замолчал и выжидательно посмотрел на меня. — Родственники погибшего на даче, ничто не должно было помешать сокрыть следы — спрятать труп.

— Ну это же идиотизм! — возмущенно закричал я — он моему возмущению почему-то обрадовался: улыбнулся и одобрительно покивал:

— Да-да, продолжайте.

— Зачем мне скрывать труп, если я, по-вашему, нанял киллера? Или зачем нанимать киллера, если я собирался спрятать куда-то труп? Не сходится!

— Правильно! — совсем развеселился следователь. — Логика нормального человека. Которой, однако, следуют вообще-то немногие. Вы художник, то есть личность нервная, впечатлительная, подчиняющаяся скорее порыву, чем разуму. Расчетливый человек именно так бы и поступил, как вы сказали: нанял киллера, обеспечил себе алиби на момент выстрела. А художник… Знаете, что я думаю? Если бы вы были убийцей, поступили бы именно так, как вы и поступили, то есть явились бы к жертве в гости именно в тот самый момент. Я видел одну вашу картину. Забыл, как она называлась. Так вот, вы бы ни за что не упустили такой интересный случай. И может, даже захотели бы нарисовать…

— Я его не рисовал! Я…

— Постеснялись одолжиться принадлежностями у своего мертвого коллеги?

Я не убивал его!

— А я вас и не обвиняю.

— Тогда почему вы меня задерживаете здесь?

— Осталось еще слишком много вопросов.

* * *

Меня привели в крошечную одиночную камеру, по размеру не отличающуюся от ванной в малогабаритной квартире. Плечи мои невольно ссутулились, потому что мне показалось: если развернусь во всю ширь, задену своим вдруг ставшим огромным телом противоположные стены. Ужасная, угнетающая теснота. Сколько мне здесь предстоит прожить? Зачем меня сюда поместили? Почему в одиночку? Как особо опасного преступника или, наоборот, чтобы обезопасить от тех, особо опасных в общей камере? Почему меня, после того как выяснилась причина убийства Гамазинского, не отпустили домой? Ведь ясно же, что я непричастен. «Осталось еще много вопросов» — так сказал этот страж порядка. Тут я с ним согласен: вопросов хоть отбавляй. Вот только вряд ли на них можно ответить, поместив меня сюда. Вопросы… Я бы и сам хотел получить ответ. Но даже не знаю, кому их можно задать.

Я лег и, закрыв глаза, попытался систематизировать все, что со мной произошло в последние дни: плач ребенка за стеной, приглашение, смерть, гости с цветами в руках — мертвецы с картины, женщина в парке, снова смерть, теперь уже моя собственная, Генка… Да, Генка. Надо сосредоточиться на Генке. Что он хотел мне сообщить, о чем разузнал? Историю написания моих «Мертвецов». Убили его за это, антиквариат — просто удобная версия для следствия. На какой-то момент и я поверил в нее, потому что… очень уж захотел поверить. Антиквариат — полное мне оправдание, но ясно же, он тут совершенно ни при чем. Впрочем, может, и следователь так считает, не желая принимать удобную версию. Потому и не отпустили меня, потому и вопросы…

Но что мог узнать Генка Гамазинский, что? Из-за чего, из-за какой такой информации могли его убить? Неужели это — правда? Неужели мои шесть мертвецов тогда, год назад, умерли по-настоящему? То есть пять умерли, я-то остался жив, такси в конце концов благополучно доставило меня к дому. Меня ли? Меня, меня, да и вообще сейчас речь не об этом! Речь о них, о тех, кто год назад, в той слепой темноте, действительно умер. Кто они? Я им выдумал жизнь, я сочинил им судьбу, я привел их в эту комнату ужаса. Я их убил? Тем, что представил, увидел — все равно как назвать! — их гибель? Так не бывает! Но если Генку убили за то, что он узнал, значит, бывает, значит, было?

Убили. Генку убили. Кто убил? Тот — или те, — кто создал эту черную комнату, кто нас в нее поместил. Но для чего? И почему меня-то такси доставило к дому? Почему они умерли, а я нет?

Они умерли от страха, я не мог испугаться, хотел и не мог. Не думаю, что дело только в этом. А в чем, в чем, черт возьми?! И почему они опять появились? Опять появились, чтобы опять умереть? Инга, Анна… Женщина в парке сказала, что следующим был Станислав. Кто же четвертый? Няня или фотограф? Мне почему-то кажется, что няня. Да я в этом совершенно уверен. Почему я в этом уверен? Разве я знаю?…

Я не виноват в их смертях, не ви-но-ват! Почему они не оставят меня в покое? Ну, сочинил, ну, написал, я много чего писал. Пастушок с комариным укусом не преследовал меня, и гимнаст не являлся, чтобы исполнить акробатические этюды на моем ковре. Почему же эти?…

Потому что все те, другие, были живы, я не писал их смерть. Наверное, смерть писать нельзя безнаказанно, это та область, в которую живым внедряться не полагается.

Мистические бредни! Вчера утром я от них отказался, со вчерашнего утра я — человек реальный.

Вот и сейчас не нужно уклоняться, нужно рассуждать реалистически… А реализм ситуации состоит в том, что кто-то, некий человек или некие люди, пытаются… Что — пытаются? Свести меня с ума? Зачем? И не слишком ли сложную они комбинацию затеяли только для того, чтобы свести меня с ума? Не такой уж ценный я экземпляр и… без того не столь уж здравомыслящий. Этот следователь — неплохой психолог. Я думал, все это сказки, о психологах-следователях. Но как он подловил-то, с принадлежностями мертвого коллеги! Или никакой он не психолог, а что-то знает? Что-то такое про меня, о чем я сам не догадываюсь? Каким образом смог узнать? Если отбросить мистику… В том-то и дело, что никак не получается ее отбросить! Нет и не может быть реалистического объяснения всем этим событиям. И эта женщина в парке — личность явно не от мира сего. И эти… ну да, мои мертвецы. Вот и опять я к ним вернулся. Вернее, они вернулись ко мне. Не желают меня отпускать — не отпустят.

Принесли обед: жуткую какую-то похлебку и кашу. Обед меня окончательно расстроил: поставили на довольствие, значит, засадили всерьез. Есть, конечно, не стал: не было аппетита, да и проглотить такое просто невозможно. Невыносимо долгий день тянулся и тянулся. Теснота камеры убивала, вопросы, на которые не найти ответа, убивали. Поднялся, попытался пройтись по своей камере, но снова лег: в такой конуре не много-то нагуляешь. А потом был тюремный ужин, к которому я тоже не притронулся, а потом мне в голову пришла счастливая мысль: я ведь могу нанять адвоката, переложить на него все эти неразрешимые вопросы. Адвокат поможет, адвокат оградит меня от этих привязчивых мертвецов, адвокат — он-то точно человек реальный. В качестве дополнительной платы я напишу его портрет, пусть повесит на стену в своей конторе или дома, если хочет, или подарит кому-нибудь… Шесть мертвецов обретут надежного проводника. Вернее, я обрету… Мы все обретем. Проводник…

Не проводник — поводырь. Мы идем по темной заснеженной улице, шестеро слепых. Главное — не отпускать рук, иначе не достигнешь цели, кто-нибудь потеряется, не дойдет. Темнота кромешная, но света и не нужно, мы все равно его не увидим, ориентиром служит снег, падающий с черного неба снег — его мы ощущаем на слепых наших лицах, — и скоро зазвучит музыка. Нельзя отпускать рук, нельзя размыкать цепь. Надо дойти, успеть, пока Перголези не разобьется о дьявольскую песнь.

Мы идем, мы вот почти и дошли, музыка зазвучала. Но что-то произошло, что-то нарушило наш слепой ход, ворвалось нечто чужеродное. Я не сразу смог понять, что это такое, но ощутил как враждебную силу. Запах табачного дыма — вот это что! Откуда он взялся на нашей заснеженной улице? Как трудно быть слепым!.. Надо разорвать этот мрак: уснуть и снова проснуться, тогда все встанет на свои места — запах дыма уйдет, и мы продолжим наш путь. Уснуть, увидеть кошмар, до смерти испугаться — и тогда получится проснуться.

Я напряг все силы, но опять, опять испугаться, такиспугаться не смог — и потому не проснулся, запах не ушел. Глаза, правда, открыть получилось: слепота кончилась, как и заснеженная улица, — я увидел себя лежащим в тюремной камере, под потолком горела голая лампочка, в углу, на табурете, сидел… Ну конечно, это был он — лишний, седьмой. Мой мирный сон перетек в мутный кошмар, который не пугает, а вызывает тошноту. Этот лишний, седьмой, смотрел на меня с выражением ожидания на лице, в правой руке его дымилась сигарета, левой рукой он придерживал стоящий на коленях термос.

— Я специально закурил, — сказал он, — чтобы пробуждение ваше вышло естественным, чтобы не испугать со сна. Вы, как человек некурящий, должны были сразу почувствовать дым. Хотите чаю?

— Уберите сигарету! Здесь и так нечем дышать!

— Конечно! — Он затушил окурок, сунул его в пустую пачку. — Я ведь только для того, чтобы вы проснулись. Так как насчет чаю?

— Не хочу! — отказался я и, кажется, его обидел. — Да и пить все равно не из чего: здесь нет чашек.

— Можно налить в крышку от термоса. Я специально для вас принес чай, жена приготовила. Горячий и сладкий, с мятой и цветками земляники. Вкусно, попробуйте. — Он отвинтил крышку, налил, протянул мне, наклонившись, приблизился.

Я увидел огромный синяк, почти в пол-лица.

— Что с вами случилось? — спросил я, чувствуя, как подступает тревога. Вспомнилась сцена с Варенухой.

— Да так, — он усмехнулся, — попал в аварию.

— И что? — Мне стало муторно: неужели действительно еще одна жертва, неужели он мертв, этот лишний, седьмой?

— Авария была предопределена. Кстати, я хотел вас спросить: почему вы не ездите на машине?

— У меня нет машины.

— Неправда! У вас шикарная «субару». А вы ей предпочитаете общественный транспорт да изредка такси.

— Такси?! — Я закашлялся: как раз в этот момент отпил из термосной крышки и подавился.

— С такси тоже что-то связано? — дружески поинтересовался он.

— Что значит тоже? — Прокашлявшись, я снова сделал глоток. — Прекрасный чай готовит ваша… — и нашел в себе силы закончить, произнести это трудное для меня слово вслух, — ваша жена.

— Спасибо. Она вообще хорошо готовит. Так что с машиной?

— Ничего.

— Не хотите рассказывать?

— Вам это будет неинтересно.

— Впрочем, я догадываюсь. Вы ехали их встречать на только что купленной «субару», хотели привезти в новую, обустроенную за время их отдыха квартиру…

— Замолчите!

Я думал, это просто мутный, тошнотворный кошмар, оказалось — кошмар мучительный.

— Я вам очень сочувствую, — проникновенно проговорил он, — но в силу определенных обстоятельств не могу прекратить разговор. Мне нужно знать, как вы написали свою картину.

— Это опасно, — нервно рассмеялся я, — один уже пытался узнать, и вот что с ним приключилось. — Я приставил к затылку воображаемый пистолет, изобразил звук выстрела.

— Это устроили вы?

— Это устроили те, кто придумал черную комнату. Я ведь только ее написал. Сел в такси и… Ну да, у меня фобия… вообще к машинам. Но я… — Я замолчал, я не хотел продолжать, но он меня продолжать заставил:

— Итак, вы сели в такси…

— Сел, потому что подрался с Гамазинским, ушел с выставки, вернее, уже с попойки в честь выставки. Сел в такси — и оказался там, в этом кошмаре. Все они умерли, я один остался живым. Впрочем, в этом я не до конца уверен.

— В чем не до конца уверены?

— В том, что жив, в том, что я — это я, а не кто-то другой, в том, что была эта чертова черная комната, в том, что вы — это вы… У вас маленький… сын? — вдруг спросил я, чтобы проверить: свою мысль, реальность происходящего, информированность женщины в парке, свои силы, наконец, — слово «сын» мне тоже не давалось.

— Сын, два года. Я понимаю, как вам трудно.

— Ни хрена вы не понимаете! — Я снова отпил из крышки, чтобы успокоиться. — Ну и как он, сын, все в порядке?

— Все хорошо.

— А вы?

— Что — я?

— Зачем вы… Зачем тогда… Что вам еще нужно?

— Мне нужно знать, как вы написали «Шесть мертвецов».

— Вас там нет, вот и успокойтесь.

— Ну хорошо, поговорим о другом. Что вы сейчас пишете?

— Вот-вот! — обрадовался я — Вы не из-за «Мертвецов», вы из-за себя пришли. Вы хотите знать, что вам делать. Вы уже это и сами знаете, но желаете переложить ответственность на меня. Ну и стреляйтесь, черт с вами! — окончательно разозлился я.

— На вашей новой картине я застрелился?

— Нет!.. Я не знаю.

— Нина Шмелева сегодня днем умерла, — перевел он неприятный для себя разговор.

— Нина Шмелева? Кто это? Няня?

— Да, бывшая медсестра. Выпала из окна. Испугалась. Инфаркт.

— Смерть от сильного испуга, — задумчиво проговорил я. — Мне тоже казалось, что они умирают от страха. Но разве такое бывает?

— Умирают от страха?

— Да, те тоже умерли от страха. Была полная темнота и абсолютная неподвижность. И было действительно страшно, только я не мог по-настоящему испугаться. Потому что я… вообще не могу.

— Те — это которые…

— Те — это которые не оставляют меня в покое. Они умерли там, я их написал, а теперь вот снова явились, чтобы опять умереть.

— Как вы написали картину? Расскажите! — не попросил, а приказал он.

— Пережил кошмар и написал, чтобы от него избавиться.

— Но ведь сами сказали, что не могли испугаться.

— Не испугался, потому и выжил. Единственный. Но меня все это ужасно мучило. Я хотел избавиться, но ничего не вышло. Потом хотел убежать — тоже не получилось: мертвецы потащились за мной. А теперь вот еще и вы… Зачем вы хотите застрелиться?

— Я — не хочу.

Он нагнулся ко мне, почти вплотную приблизил лицо и долго смотрел в упор, будто хотел внушить мне какую-то мысль, которую я не желал понимать. Она, эта женщина в парке, тоже хотела внушить… вероятно, ту же самую мысль.

— Вы пережили стресс — и написали картину «Шесть мертвецов». Но за год до этого вы тоже пережили сильный стресс…

— Не надо! Я не хочу!

— Но продолжали писать в той своей старой манере, — жестко, не желая мне больше сочувствовать, упрямо продолжил он. — Почему? Не знаю, что с вами произошло, куда привезло вас такси, но тогда-то, за год до этого, вы уж точно попали в самый настоящий кошмар. Самолет…

— Замолчите!

— Самолет разбился при посадке. Вы видели, как он разбился. Ваша жена и ваш сын…

— Замолчите! Уйдите! Я не хочу! Не могу!

— Но вы тем не менее не написали…

— Я не хотел!.. Не мог…

— Болгарская, сто пять, квартира один — по этому адресу вы жили спокойно и счастливо с вашей женой и сыном. Но ваши дела пошли в гору, вы отправили семью отдыхать, купили новую квартиру, все обустроили… А самолет разбился. Эту квартиру вы так и не продали. Так кто же из нас собирается застрелиться?

Он смотрел на меня в упор и легонько барабанил в бок термоса на коленях, что-то наигрывал на нем пальцами. Я сосредоточился на пальцах, пытаясь определить мелодию, чтобы не отвечать на его вопрос — ни ему, ни себе. Да, да, главное — себе. Чтобы не думать о том, о чем думать невозможно. Болгарская… Неужели он полагал, что сообщил мне новость, неужели мог вообразить, что я забыл… Я только вспоминать не хотел, притворялся непомнящим. Вернее, не так: я абстрагировался. Второй год абстрагируюсь и… Это превратилось в своеобразную игру с самим собой. Только благодаря ей я и могу жить. И то не всегда. Плач ребенка в моей голове… Нет, нет, нет! Плач ребенка звучит в голове подсматривающего.

— Ваш ребенок часто плачет по ночам? — спросил я его, чтобы доказать нам обоим, что он — тот, кто в кресле, а я… а я вообще вне картины.

— Мой ребенок ни при чем.

— Но он плачет? Плачет?

— У моего сына спокойный, здоровый сон, он никогда не плачет.

— Вот видите! — обрадовался я: мне удалось его подловить. — Застрелитесь вы. Мне очень жаль, я не желаю вам зла, но… Кстати, что это за мелодия? Никак не могу определить.

— Какая мелодия? — Он посмотрел на меня как на сумасшедшего, но наигрывать пальцами не перестал.

— Та, которую вы наигрываете на термосе. Это ведь не «Окрась все в черный»?

— Ах, вот вы о чем! — Он перевел взгляд на свои пальцы. — Нет, это вообще не мелодия, так.

— Так? — Я рассмеялся радостным, почти счастливым смехом. — Врете вы все! И с самого начала врали: это мелодия, та самая, подходящая моменту — вашему моменту, и никакого ребенка у вас нет, ни жены, ни ребенка. Зачем вы пришли сюда? Зачем вам так надо знать, как я написал своих «Мертвецов»? Зачем вообще все это?

— Остался последний…

— Это вы о фотографе? Да, остался, но он тоже умрет. От воспаления легких, от ангины или инфаркта — точнее, от страха. Один положительный момент в моем аресте: уж в их-то смертях никто не посмеет меня обвинить — стопроцентное алиби. Почти как у мертвого. А вы… Вы тоже по-своему обречены. Впрочем, как и любой человек.

— Любой, кто соприкоснулся с вами?

— Любой, кто стал жить вопреки обстоятельствам. Всего хорошего!

Я отвернулся к стене, я не желал его больше ни видеть, ни слышать. Он это понял, поднялся, лязгнул засов… Запах табачного дыма еще некоторое время витал в воздухе, потом растаял и он. Мой мутный кошмар перетек в спокойный предутренний сон. Мне приснился фотограф. Не смерть, а его довольно заурядная, но, в общем, счастливая жизнь.

Глава 10. Копейка рубль бережет

(Анатолий Бекетов)

— Толик, ты труп. Готовь деньги на похороны. — Голос в телефоне был абсолютно спокойным, не угрожал, не требовал объяснений, просто констатировал факт: он, Анатолий Бекетов, в самое ближайшее время умрет.

Да, это так. И нет никакой надежды, что его пощадят. Если они сказали труп, значит, труп. Он сам во всем виноват. Сам! Со своим дурацким принципом: если деньги идут в руки, нельзя отказываться. Деньги! Разве это деньги? Двести баксов для него, суперпрофессионала, деньги? Смешно!

Но в тот злосчастный день он так не посчитал и отправился на этот чертов день рождения. И теперь остается одно: готовить деньги на похороны.

Жена, дура, плачет. Вся рожа в красных пятнах, дышит на него валерьяновым перегаром и причитает:

— Зачем, зачем, Толь? Зачем ты туда пошел? Я ведь тебя предупреждала.

Предупреждала! Конечно! Она всегда предупреждает, заполошная дура! Вот и в тот день: не успеешь, не езди. Интересно, как бы они жили, если бы он всегда ее слушал? Ни хрена бы у них не было, если бы он перебирал заказы: сюда поеду, а сюда нет.

В тот день у него был не просто важный заказ, а архиважный. Свадьба. И не обычная какая-нибудь, а свадьба дочки самого главного его клиента — Панфилова Бориса Викторовича. Он прекрасно знал, что этот самый выгодный его клиент — так же и одна из самых влиятельных фигур в криминальном мире их города. Знал, боялся, но отказаться от этих заказов не мог — слишком щедро платил Пан, да что там, всем своим благополучием он был обязан этому бандиту. И даже его дура в конце концов поняла, что без Бориса Викторовича их весьма обеспеченная жизнь невозможна. От него все, решительно все зависело: его, Анатолия, заработок, Светкина работа (ее устроили в косметический салон «Алина», собственность Панфилова), участок под строительство дома в элитном, закрытом для простых смертных поселке Хрустальный… Да все! А ведь когда в первый раз люди Пана заехали за ним домой (это было пять лет назад), Светка чуть с ума не сошла.

— Толик, это же страшные люди! — кричала она и висла у него на плече. — Ты не поедешь! Я запрещаю тебе! Такие клиенты до добра не доведут.

Дура! Дура и баба! Он стряхнул жену с себя и уехал. Дочка Панфилова Алина кончала одиннадцатый класс, и Пан желал, чтобы выпускной снимал лучший фотограф их города. А он, Анатолий, и был этим лучшим. Как лучшему ему и заплатили по высшему разряду — две тысячи баксов за шесть часов работы.

С этого и пошло. Потом его пригласили снимать сорокалетие жены Пана, потом восемнадцатилетие Алины, потом у Панфилова на стороне родился сын — и тоже вызвали Анатолия… И всегда очень щедрая оплата. Да плюс расположение такого влиятельного лица.

В этот раз ему позвонили за месяц до торжества и наняли снимать свадьбу: в десять утра в ЗАГСе, в семь — в ресторане. За все про все пять тысяч евро. И если бы не этот дурацкий день рождения!..

Почему он не послал подальше свой прин цип: никогда не отказываться от заработка? Этот его принцип — самая обыкновенная жадность, теперьто он понимает. За двумя сотнями баксов погнался, когда на кону стояли пять штук евро! И ведь Светка как отговаривала!

— Толя, оставь, не езди! Ты можешь не успеть, опоздать, Борис Викторович очень обидится.

Борис Викторович! А когда-то для нее он был «этот бандит».

Зря он ее не послушал. Но ведь он никогда ее не слушал! И тут все рассчитал: в пять день рождения ребенка, до шести поработает, к семи прекрасно успевает приехать в ресторан. Так зачем же эти двести терять? Копейка рубль бережет. Если бы он пренебрегал такими мелкими заказами, ни черта бы не заработал!

Зато теперь весь в шоколаде, бабок хватит на шикарные похороны!

Но кто же мог предположить, что все так получится? Кто мог предвидеть, что заказчица окажется мертва, а этот чертов ребенок…

Он не любил снимать маленьких детей: возни много, а денег чаще всего с гулькин нос. Не любил, но был принцип — принцип побеждал. Он мотался туда-сюда, даже детскими садами не брезговал, хотя там уж совсем копейки платили. Мотался, зарабатывал, копил… На строительство дома копил. Дом пожирал страшные суммы — просто какая-то ненасытная прорва! — а приближался к завершению очень медленно. Если бы он так неистово не работал, вообще бы никогда не достроился, а так наконец-то осталась только внутренняя отделка.

Ну вот, а тут этот день рождения одновременно с самой важной свадьбой в его жизни. Почему он не плюнул на эти двести баксов, зачем поехал? Сам, своими руками вырыл себе могилу.

А ведь как гордился собой, когда ехал: другой бы на его месте не взялся за такой заказ, а он… Другой бы не взялся. Потому что умный. Не стал бы рисковать. А он, дурак, идиот!.. Букет прихватил утром в ЗАГСе, придурок! У Алины было много цветов, все даже не забрали, в холле оставалась порядочная куча, вот он из этой кучи и утянул букетик: все равно бы пропал, а тут мамаше ребенка приятное решил сделать, соблюсти обывательские устои, да и «фирму» показать с самой выгодной стороны. Для кого старался?! Для этой нищей? Для этой — кто она там: беженка? бомжиха? Достарался! За всю жизнь теперь не расплатишься. Хотя еще неизвестно, сколько ему этой жизни Пан определит: два дня? неделю? Вряд ли больше.

И ведь все еще можно было поправить, если бы он ментам с перепугу не проболтался. Но этот день был явно не его. Сначала попытался сбежать — не вышло, потом, когда милиция приехала, хотел объяснить, что очень торопится, у него срочный заказ, а в убийстве этой Инги совершенно не виноват, у него и алиби имеется: утром фотографировал на свадьбе Пана… Он прикусил язык, но было уже поздно.

— У кого, у кого на свадьбе вы фотографировали? — Опер даже поперхнулся от удивления, а затем вцепился в него мертвой хваткой. — У Пана? У Панфилова?

— Нет… — попытался оправдаться Анатолий. — То есть у его дочери, но…

— Значит, все же у Пана? У того самого? — Мент пришел в какой-то неизъяснимый восторг. — Ага, ага, понятно! Вы работаете на Пана? На известного в нашем городе криминального авторитета?

— Не работаю! Это не то, не то! — залепетал он. — Я просто фотограф.

— Личный фотограф, значит! — Мент удовлетворенно кивнул. — И как себя чувствует Борис Викторович?

— Нормально, — совсем растерялся Бекетов.

— Приехал на свадьбу к дочке? Конечно, не мог пропустить такое событие.

— По-моему, это вполне естественно: присутствовать на свадьбе своего ребенка.

— А кто спорит? Значит, Пан в городе, — задумчиво проговорил опер и потер подбородок. — Прекрасно! И вы фотографировали сегодня утром на свадьбе его дочери?

— Ну да, фотографировал. Все утро. У меня стопроцентное алиби. Меня видела масса народу.

— С этой массой мы тоже разберемся. Позднее. А Панфилова вы тоже фотографировали? — интимным тоном поинтересовался он.

— Конечно, — не поняв, к чему клонит этот чертов мент, подтвердил Анатолий.

— А вы знаете, что Панфилов в розыске?

Нет, этого он не знал. И когда понял, что сотворил: подставил Пана, — чуть не умер на месте от ужаса. Опоздание в ресторан еще можно было бы как-то объяснить, придумать что-нибудь, инсценировать нападение шпаны в подъезде с дальнейшим избиением или автомобильную аварию. Но тут… Это была самая большая его ошибка за весь сегодняшний вечер, за всю его жизнь.

Его промучили до десяти, а когда в половине одиннадцатого он приехал домой, мучения пошли по новому кругу. Заплаканная, растрепанная Светка ждала в прихожей и, только он открыл дверь, накинулась на него. Она так кричала! Такое она говорила! Анатолий и предположить не мог, что жена знает такие слова.

— Они звонили! Звонили! Где ты был?! Почему отключил мобильник? Они весь вечер звонили! Где ты был, недоносок, урод?… — И дальше шло уж совсем нецензурное.

И вот когда она нацелилась расцарапать ему лицо, телефон зазвонил опять.

— Ты труп, Толя. Готовь деньги на похороны.

Жена завыла, хоть и не могла слышать, что ему сказали. Он сам был готов завыть. Непонятно как, они вдруг оказались в кухне. На столе стояла бутылка водки из «рабочих» запасов (строителям он всегда покупал самую дешевую), лежала пачка сигарет без фильтра из того же источника (он бросил курить пять лет назад). Анатолий разорвал пачку, вытащил сигарету, с жадностью затянулся. Светлана разлила водку по стаканам и, не дожидаясь его, стала пить глотками эту отраву. Допила до конца, не поморщилась, не закашлялась, стукнула стаканом о стол, как завзятый пьяница. Он с ужасом наблюдал за ней, он давно не испытывал к ней ни любви, ни жалости, но теперь вдруг почувствовал такую острую боль, что не выдержал, закрыл лицо руками и разрыдался.

— Нет, Толя! — Светлана отвела его руки от лица. — Не уходи, не закрывайся. Виноват только ты, — жестко проговорила она. — Не отворачивайся, смотри на меня. Ты должен сказать, что нам теперь делать.

Лицо в красных пятнах, жестокие обвиняющие глаза. Он не мог на нее смотреть, не мог вынести ее взгляда. Как она изменилась за эти несколько лет! А он и не заметил. Да ведь и в этом тоже он виноват, он, именно он сделал ее такой. Убил, изуродовал и даже не заметил.

— Прости, Светочка, — тихо, всхлипывая, сказал он, не глядя, на ощупь нашел ее руку и крепко сжал.

Руку она выдернула, размахнулась и ударила его по лицу:

— Как же я тебя ненавижу!

Когда-то у них была совсем другая жизнь. Светлана работала в затрапезной парикмахерской на окраине города (двенадцать трамвайных остановок), он — в фотоателье, тоже не самом лучшем, дополнительно мотался по мелким заказам. Денег ни на что не хватало. Но когда кончалась утомительная рабочая неделя, они позволяли себе маленький семейный праздник: бутылка дешевого молдавского вина «Кодрянка» («Дрянка», как ее называла Светлана), стеклянная вазочка винегрета и кассета с Вертинским. Свои посиделки они предпочитали устраивать в кухне — уютней и по-домашнему, хотя в то время у них не было итальянского гарнитура, а имелись лишь старые, доставшиеся от родителей навесные шкафчики, неудобные пластиковые табуретки да прихрамывающий стол. Линолеум пузырился и весь был покрыт черными язвами, на окне висел пожелтевший от времени тюль. Но их это совершенно не трогало — кухня была любимым местом домашних праздников.

Иногда Анатолию везло: удавалось договориться с заведующей какого-нибудь детского сада — роскошный заказ по их обстоятельствам, и тогда они шиковали. Винегрет посылался к черту, его место торжественно занимал салат оливье, «Кодрянка» изгонялась, и появлялось каберне, марочное, два года выдержки, только Вертинский оставался неизменным.

Вот в одну из таких удач и разрушилось их семейное счастье.

«Прощальный ужин» сменился «Доченьками». Они оба не любили эту песню и всегда перекручивали. На середине фразы «У меня завелись ангелята…» Анатолий потянулся к магнитофону, чтобы нажать на перемотку, но Света дернула его за рукав рубашки и, смеясь глазами, попросила:

— Не надо! Сегодня это как раз очень кстати.

Он не понял, но песню оставил. Они молча прослушали ее: Света с каким-то томным выражением лица, он чуть нахмуренно.

— Налей вина, — попросила она, когда «Доченьки» закончились.

Он налил, они выпили — опять почему-то молча. Кажется, она на что-то решалась, что-то важное ей нужно было ему сказать. Он не знал что, не догадывался (хотя потом ему казалось, что все ведь было так ясно) и почувствовал себя неуютно.

— Неприятности на работе? — спросил он ее и погладил по плечу.

Света удивленно на него посмотрела.

— С чего ты взял? Нет! — Она усмехнулась, положила себе салату и принялась быстро, с какой-то рассеянной жадностью его поедать, не отрывая глаз от тарелки.

— Что же тогда? — Он поднялся, зашел к ней за спину, обнял за шею.

Света запрокинула голову, посмотрела на него снизу вверх и спросила, не смеясь уже, а озорно хохоча глазами:

— Толечка, — получилось картаво, потому что не успела прожевать, — ты кого больше хочешь: сыночка или… — и прыснула, заплевав его салатом, — или доченьку? Ах, прости! — Вскочила, схватила кухонное полотенце и принялась его вытирать. — Я лично хочу доченьку…

— Ты с ума сошла! — Анатолий оттолкнул ее руку с полотенцем. — Какую доченьку, ты что?

— Обыкновенную, нашу, — обиженно, но все еще игриво протянула она.

Светка беременна, вот оно что! Такого удара он не ожидал. Беременна и хочет ребенка. Это сейчас-то, когда они не встали на ноги, когда…

— Как ты себе это представляешь?! — заорал он на нее в первый раз в жизни. — Дура! У нас ничего нет! Мы же нищие! Куда мы принесем ребенка, сюда, в эту квартиру? — Он обвел рукой их ободранную кухню. — И как будем жить?

— Как все живут.

— На что? На какие шиши? — не слушая ее, кричал Анатолий. — Дура, дура! Неужели ты не понимаешь, что сейчас не время думать о ребенке? Это невозможно! Тебе придется уйти с работы. Пособие крошечное. Я один не прокормлю нас всех. Ребенок! Об этом и речи не может быть! Завтра же, завтра, слышишь, завтра же…

— Завтра воскресенье, — перебила она его спокойным, бесчувственным тоном и вышла из кухни.

Он допил вино в одиночестве, выкурил одну за другой штук пять сигарет и, совершенно успокоившись, но не собираясь уступать глупой ее прихоти, отправился за ней.

Светлана лежала на кровати в спальне, укрывшись с головой одеялом. Он подсел рядом, погладил ее — она не шевельнулась.

— Свет? — Анатолий стянул с нее одеяло. — Слышь, Свет? Нам нужно сначала встать на ноги, понимаешь? Года через два, может быть…

Она ничего не ответила, совсем ничего не ответила в тот вечер.

Через восемь месяцев он стал победителем во Всероссийском конкурсе художественной фотографии, а еще через три его пригласили снимать выпускной Алины Панфиловой. Материальная база, таким образом, была обеспечена, но жена о ребенке больше не заговаривала.

«Как же я тебя ненавижу!» — самая искренняя фраза, прозвучавшая за шесть лет. Конечно, она не простила и все эти годы его ненавидела. И ушла бы от него, если бы он вдруг так не поднялся. Только деньги ее и удерживали. Живые деньги и дом, который они строили в Хрустальном. Ждала, наверное, когда достроятся, и терпела. Потому что в случае развода половина ведь достанется ей.

А в случае его смерти?

Вот черт! Как же ему раньше это не пришло в голову?! Ей же выгодна его смерть. Очень выгодна. Светка останется богатой вдовой. Свободная от ненавистного мужа, да еще и богатая. Дом можно продать за о-очень хорошие деньги. Не она ли все это и подстроила?

— Ну что ты сидишь как истукан? Говори, что теперь делать! — Светлана с ненавистью смотрела на него.

Анатолий налил себе водки, выпил залпом, закурил.

— Чего ты молчишь?

Страшная, злая, с красными пятнами на лице. Она вполне могла все подстроить, чтобы завладеть домом единолично.

— Отвечай, идиот! Что нам делать? — Светлана снова разрыдалась.

Нет, она тоже боится. За себя, не за него, это понятно, но все равно. Неприятности с Паном и на ней отразятся: как минимум вышвырнут из «Алины», да так, что ни в один приличный салон потом не возьмут. Хотя, если его убьют, зачем ей работать? Продаст дом и будет жить здесь, в квартире. Двух комнат на одну вполне достаточно. Мебель вся новая, евроремонт. А денег от продажи дома на много лет безбедной жизни хватит.

— Тебе-то чего беспокоиться?! — тоже зло, тоже с ненавистью закричал он на жену. — Чего ты-то ревешь, дура?!

— Убьют тебя, Толя, точно убьют! — Светлана тяжело всхлипнула. — Убью-ут. — Она уронила голову на стол и вся сотряслась от рыданий.

Он молча смотрел на нее, боясь поверить, чтобы потом не разочароваться, в ее искренность.

— Может, спрятаться тебе где-нибудь, а, Толя? — Светлана подняла голову и посмотрела на него больным, тревожным взглядом. — К маме моей уехать, а? Пересидеть, пока здесь все не уляжется?

— А ты? — Анатолий робко, все еще не до конца поверив, дотронулся до ее руки. — А ты как же, Свет?

— Что я, что я?! — рассердилась она опять. — Меня-то не тронут. В крайнем случае с работы попрут, но это пережить можно. Жили ведь, Толь, раньше, жили же. Обходились как-то без этого бандита! Говорила я тебе: не связывайся. Говорила?

— Говорила, — согласился он. — А еще говорила, что меня ненавидишь.

— Когда это? — Светлана удивленно на него посмотрела.

— Сейчас, только что.

— Не знаю, не помню… Да мало ли что в сердцах скажешь!

— Ты не простила меня за… за то, что я был против ребенка?

— Глупости! — Светлана сердито махнула рукой. — Разве теперь это важно? Боюсь я за тебя, ужасно боюсь. Уезжать тебе надо. Может, вместе уедем, а? Начнем новую жизнь.

Он вдруг ощутил такую щемящую нежность к жене, какой никогда еще не испытывал. Он ей совершенно поверил. Схватил ее руку и стал целовать, заливая слезами.

— Светочка, девочка моя, любимая, мы не можем все бросить. Дом…

— Да что дом, что дом?! — Она вырвала руку, вскочила.

Сейчас опять ударит, подумалось ему, и закричит, что ненавидит. Но не ударила, не закричала, только с силой оттолкнула стол — бутылка качнулась, он машинально ее подхватил.

— Мертвому дом без надобности, — яростно проговорила Светлана и выбежала из кухни.

Как и в тот вечер, шесть лет назад, он не бросился за ней. Допил в одиночестве остатки водки, выкурил сигарету и только потом пошел в спальню. Жена уже спала (или делала вид?). Он разделся в темноте и скользнул к ней под одеяло.

* * *

Засыпая, он ждал смерти, просыпаясь, удивлялся, что все еще жив. Все дни и ночи были пронизаны страхом. Любая машина, остановившаяся у их подъезда, казалось, таила опасность. Он замирал, старался беззвучно дышать, ждал звонка в дверь… Но машины подъезжали и отъезжали, никто в дверь не звонил, никто не врывался, чтобы его убить.

Конечно, он никуда не уехал: как же все бросишь? Сидел в квартире безвылазно, как зверь в логове, никуда не выходил, заказы, даже самые выгодные, отменил. Светлана тоже все время была дома. Как она договорилась на работе, Анатолий не знал. Возможно, ее уже уволили, но она не сказала, не стала расстраивать его еще этим. Да они вообще почти не разговаривали все эти дни. В молчании проживали с ночи до ночи. В молчании и страхе. Но вместе. Никогда еще они не были так близки, никогда еще так хорошо не понимали друг друга. Когда ему делалось особенно жутко, он находил ее руку и тихонько сжимал — ее рука, ледяная, полумертвая от ужаса, отвечала на его пожатие, и ему становилось легче.

А на четвертый день Анатолий проснулся от ощущения пустоты: Светы рядом не было. Не открывая глаз, он ощупал пространство рядом с собой — постель на половине жены была совсем холодной, нежилой. Прислушался, не гремит ли в кухне посуда, не шумит ли вода в ванной, — все тихо, ни единого звука. Он позвал ее, но никто не откликнулся. Неужели все же это случилось? Ночью они вошли в квартиру, увели ее с собой… Нет, он бы услышал, проснулся. Значит, она ушла сама?

Ушла от него, не вынеся совместного проживания в страхе. Бросила его, предала. Как же теперь ему выбраться из этого кошмара? В одиночку не получится. И как это подло, подло! Он ей поверил, а она предала, бросила! За много лет впервые они были вместе, а она предала!

— Сволочь! — выкрикнул он в пустоту.

И тут позвонили в дверь. Светкиным заливистым звоночком. Он сразу же забыл о предательстве, он сразу ей все простил. Просто она вышла в магазин — три дня ведь сидели дома, безвылазно, кончились продукты…

Он помчался в прихожую, порывисто повернул замок и вдруг сообразил, что Света звонить не стала бы, а открыла сама, своим ключом. Но было поздно: дверь поползла на него… Он зажмурился в ожидании смерти, удара, выстрела, но услышал женский незнакомый голос:

— Бекетов Анатолий Евгеньевич?

— Да, — выдохнул он и открыл глаза — на пороге стояла молодая женщина в белом медицинском халате, с чемоданчиком в руке. Это было так неожиданно, что он совсем растерялся: стоял и тупо смотрел на нее, не зная, что делать дальше.

— Вы позволите? — Женщина шагнула в прихожую.

Кто она такая? Зачем пришла? Зачем он признался, что Бекетов? Надо было отказаться, сказать, что он просто друг, дожидается в квартире хозяина, который вышел и неизвестно когда вернется… Нет, друг не годится, как бы он тогда вошел? Родственник! Приехавший в отпуск родственник, двоюродный брат… Да какая теперь разница, если все равно уже признался? Раньше надо было придумывать. Вот сейчас за ней ворвутся люди Пана, она ведь только для того, чтобы он безбоязненно открыл и впустил… Он видел такое сто раз по телевизору: звонит в дверь почтальон, его спокойно впускают, а потом… Или водопроводчик… Или соседи с нижнего этажа: вы нас затапливаете…

Дверь за женщиной захлопнулась: по инерции или от сквозняка. Она прошла дальше по направлению к комнате, и никто за ней в квартиру не ворвался.

Какой же он идиот! Со Светкой что-то случилось! Она пришла сообщить… Несчастный случай, вы только не волнуйтесь, ваша жена…

— Что с ней? — Анатолий схватил женщину за рукав халата. — Скажите, что с ней. Она… жива?

— Кто — жива? — Женщина непонимающе на него посмотрела.

— Моя жена. Бекетова Светлана Сергеевна, — чуть не плача проговорил он и зачем-то добавил:

— Семьдесят шестого года рождения… Вы из скорой?

— Нет. — Женщина улыбнулась. — А что с вашей женой?

— Она пошла в магазин! — истерически выкрикнул он. — За продуктами!

— Ну, — она рассмеялась, — это не смертельно. Что вы так нервничаете? Пойдемте в комнату. Мне нужно взять у вас кровь. Кровь из вены. В вашем районе в водосборе обнаружен возбудитель гепатита.

Возбудитель гепатита… При чем здесь?… Ах да! Гепатит. Ну, все правильно! Это очередная прививка, только и всего. А он так испугался. А это всего лишь прививка!

— Пойдемте, пойдемте. — Анатолий засуетился, заботливо открыл дверь большой комнаты, остановился на пороге, пропуская медсестру вперед. — Здесь будет удобней всего. Располагайтесь. Это ведь прививка? Опять прививка?

— Нет, это кровь из вены. Я возьму у вас кровь из вены. — Женщина открыла чемоданчик, достала упаковку шприцев, бутылочку с какой-то жидкостью, вату…

— Да? Ну хорошо, а я думал… Мне ведь все время делают прививки, я и подумал: опять.

— Прививки? — Медсестра с любопытством на него посмотрела. — Какие прививки? От чего?

— Ну… От разного, когда от чего. Мне говорили, но я не очень-то, знаете, в медицине.

— Готовьте руку. — Она сильно сдавила его предплечье жгутом. — Вот так, хорошо. — Ввела иглу в вену. Он отвернулся, чтобы не видеть, но тут вдруг снова запаниковал. Это ведь самый простой способ убийства: вводится какая-нибудь дрянь — и все, и готов. И экспертиза ничего не докажет, напишут: инсульт или еще что. Хотел выдернуть руку, хотел закричать, но медсестра уже вытащила иглу, прижала ватку: — Вот и все.

Шприц был наполнен кровью, в самом деле его кровью. Кажется, обошлось, травить его не собирались.

Медсестра аккуратно слила кровь в пробирку, заткнула пробкой, убрала в чемоданчик и повернулась к нему:

— И часто вам делали эти прививки?

— Сначала чаще, каждый месяц, потом реже, а в последние несколько месяцев ни разу.

— В последние несколько месяцев? И что, вам давно их делают?

— Около года… Точно не помню, но как-то так…

— А жене?

— Жене тоже делали, но не так регулярно. Наверное, поняли, что на нее это не действует.

— Что — не действует?

— Ну, вакцинация. Я за этот год совершенно ничем не болел. Даже насморка не было ни разу, а жена прошлой зимой две недели провалялась с гриппом.

Они еще немного поговорили о разном воздействии лекарств на различных людей, потом Анатолий проводил ее в прихожую, закрыл за ней дверь и вдруг почувствовал, что совершенно больше не боится. Прошло три дня — ничего не случилось, значит, и не случится. Если бы Пан решил ему мстить, он бы уже отомстил, не стал бы ждать так долго.

И когда зазвонил телефон, не испугался, не начал придумывать бог знает что, спокойно поднял трубку. Это была Светлана.

— Я тебе на мобильный звоню, звоню — забыла, что ты его отключил, — весело, тоже без капли нервозности, проговорила она. — Решила вот по магазинам пробежаться. Обои купила. Для гостиной и для столовой. Тут еще в спальню одни выбрала, миленькие такие, но немного сомневаюсь, надо, чтобы ты посмотрел. Да все равно мне все не дотащить. Подъезжай, и сразу отсюда в Хрустальный поедем. Я в «Домашнем уюте».

— В «Домашнем уюте»?!

Настроение у него сразу испортилось: там ведь самые высокие цены.

— Зачем ты туда потащилась? Надо было на оптовке посмотреть.

— Смотрела, нет ничего подходящего. А эти — просто прелесть. И не так уж дорого, если учитывать качество, — всего по триста пятьдесят за рулон.

— По триста пятьдесят? — Анатолий просто задохнулся от возмущения. — И сколько ты купила?

— Говорю же, на гостиную и столовую. Для столовой, кстати, дешевле — всего-то по триста двадцать…

— Сколько рулонов ты купила? — закричал он.

— Ну… — Светлана замялась. — Двенадцать и десять. Чтобы уж хватило наверняка.

Он быстро произвел в уме расчет и схватился за голову.

— Идиотка! Какого черта ты вообще поперлась за этими обоями?! Сейчас, когда мы… когда все и так… когда неизвестно что… Когда и так столько денег пропало! За три дня я не выполнил ни одного заказа, сидел без работы.

— В этом тоже я виновата?! — заорала и она на него. — Я тебя предупреждала, а ты, как придурок, поехал на этот день рождения. Выгадать захотел — вот и выгадал. Все, подъезжай к «Домашнему уюту». Жду. — И Светлана отключилась.

Анатолий швырнул трубку и стал собираться. Он бы ни за что не поехал: пусть как хочет, так и добирается сама, раз такая дура. Но тогда возникнут новые траты: Светка возьмет такси, а такси до Хрустального обойдется в страшную сумму. Не торопясь (подождет, не развалится) принял душ, побрился. Не торопясь выпил кофе.

Подъехал к магазину он примерно через час после звонка Светланы. Она накинулась на него с упреками — он молча стал загружать обои в багажник. Тогда, испугавшись его разъяренного молчания, она попыталась к нему подольститься: принялась сдирать пленку с рулона, лепетать, что с такой прелестью их дом станет самым стильным и красивым во всем Хрустальном, что все им будут завидовать, что триста пятьдесят для таких шикарных обоев — плевая цена. Анатолий одарил ее таким взглядом, что она стушевалась и смолкла.

Так и ехали они в полном молчании. Но когда у поворота к Хрустальному их обогнали две пожарные машины, Светлана не выдержала.

— Смотри, смотри, — закричала она возбужденно, — горит кто-то!

— У меня поразительно догадливая жена, — сказал он насмешливо.

Светлана обиделась, отвернулась к окну. Но тут он вдруг расхохотался.

— Как пить дать, у Астаховых горит. Взяли этого алкаша вместо нормального сторожа, вот он им дом-то и подпалил. Уснул с сигаретой.

— Ага! — поддержала Светлана, довольная, что муж перестал сердиться. — Будут знать, как на охране жлобиться.

— Сэкономили, называется!

— И погорели!

— И прогорели!

К концу пути они окончательно помирились и так развеселились, так громко и радостно смеялись, что охранник на въезде в поселок не решился испортить им праздник, дернулся было сказать, но на полуслове замолк, махнул рукой: сами все увидят.

* * *

Небо заволокло черным дымом, как тучами перед грозой, запах мокрой гари проникал в машину и не давал дышать. Жена больно вцепилась в его плечо и что-то кричала, кричала, не давая сосредоточиться и вынырнуть из кошмара.

— Толечка! Толя! Господи! Как же это, как же?!

Анатолий сидел с закрытыми глазами, не шевелясь, и что-то бормотал — со стороны казалось, что он читает молитву.

— Толя! Ты слышишь меня, Толя?! Это же наш, наш дом! Толя! Сделай что-нибудь! Сделай!

Сделает, если она наконец заткнется и перестанет мешать: резко откроет глаза и увидит, что наваждение прошло: их дом, такой прекрасный, почти полностью готовый к жилью, стоит себе целый и невредимый, а горит тот, другой, Астаховых. Потому что сторож у них пьяница. Потому что их, Бекетовых, дом сгореть не может. Потому что такого удара ему не пережить.

— Толечка! Ну, пожалуйста, сделай…

Никак не замолчит, дура! Купила такие дорогие обои, когда и так еще впереди столько трат: один сад насадить чего будет стоить, газон сделать, клумбы разбить… Орет и орет. Какой неприятный у нее, какой визгливый голос!

— Это он, он, бандитская морда, поджег! Он… — Она наконец замолчала, задохнувшись.

Наступи ла блаженная тишина. Только где-то там, в отда лении, покрикивали пожарные на пепелище Астаховых.

Анатолий открыл глаза и, глядя вниз, себе под ноги, вылез из машины. Сзади зашевелилась жена.

— Толечка! — прошептала хриплым, сорванным от криков голосом. — Толечка…

Наваждение не прошло. Картина кошмара проступила отчетливее: на том месте, где должен был стоять его дом, зияли черные руины. И было жарко, и было совершенно нечем дышать. У кого-то зазвонил мобильник, кто-то заговорил деловым голосом. Земля под ногами качнулась.

— Крепись, брат! — сказал кто-то проникновенно и крепко взял его за плечи. — В жизни не такое еще бывает. Все живы, а могло быть…

Анатолий скосил глаза — повернуть голову почему-то не получалось, мышцы шеи совершенно не слушались: сторож Астаховых стоял рядом. Это он, очевидно, пытался утешить. Да, сторож Астаховых… погорельцев Астаховых…

— Построишь новый дом.

Дом! Да, да, да! Эти ужасные черные руины — его дом. Он вдруг все окончательно понял, рванулся из рук астаховского сторожа и бросился к пепелищу. Но его схватили, его не пустили, его увели и усадили в машину… Жена, всхлипывая, села за руль. Кто-то что-то прокричал, сунувшись в открытое окно, передали какие-то бумаги, потребовали, чтобы он расписался. Он расписался, хотел что-то сказать и не смог. Машина плавно покатила по дороге.

Когда приехали домой, Анатолию стало совсем плохо. Жена вызвала скорую. Скорая сделала успокоительный укол и заверила Светлану, что ничего страшного нет: резко подскочившая температура и онемение некоторых мышц — просто реакция на пережитый стресс. После укола он уснул. Светлана немного посидела рядом с ним и ушла в другую комнату: нужно было звонить в различные инстанции, договариваться с самыми разными людьми. Деловые разговоры отняли много времени и сил. Чтобы развеяться, она включила «Муз ТВ» и немного посмотрела. Вернулась к Анатолию в спальню Светлана только часа через три. Он все еще крепко спал…

Так во сне Анатолий Бекетов и умер.

Глава 11. Автопортрет самоубийцы

(Филипп Сосновский)

Утром меня вызвали к следователю. Наш второй разговор не дал ничего нового — ни мне, ни ему. Я был под впечатлением снов и отвечал невпопад. Хотелось поскорее вернуться в камеру, растянуться на нарах и обдумать все, что мне в эту ночь приснилось: явление седьмого гостя, семейное счастье фотографа. А этот следователь ужасно мешал, его вопросы не заслуживали внимания, были совершенно не интересны — все они вертелись вокруг Гамазинского и наших с ним отношений. Он ни словом не обмолвился о моих вновь преставившихся мертвецах. Меня подмывало спросить, не погиб ли фотограф, но, конечно, я понимал, что об этом спрашивать ни в коем случае нельзя. А еще очень хотелось проверить, правда ли то, что мне про него приснилось: обаятельная, красивая простой красотой жена, он — обаятельный простой парень, больше всего на свете ему нравится фотографировать ее, все стены их квартиры увешаны портретами. Фотограф — он тоже художник, возможно, мы бы с ним могли сойтись. Если все так, как мне про него приснилось, если история, придуманная мною во сне, — правда. А если неправда, если он совсем другой, если все же обречен погибнуть — не я тогда сочинил его жизнь и смерть, значит, и не виноват. И даже больше: вся схема гибели моих мертвецов рушится, и я больше за них не в ответе.

— Вы себя хорошо чувствуете? — недовольно спросил следователь, когда я в очередной раз ляпнул что-то совершенно не то на его вопрос.

— Да, простите. — Я встряхнулся и честно постарался сосредоточиться.

— В одиннадцать тридцать вы позвонили Гамазинскому, договорились о встрече. В шесть вошли в его квартиру. Что вы делали в промежутке между половиной двенадцатого и шестью часами?

Что я делал? Работал. Писал интерьер. В промежутке между половиной двенадцатого и шестью мне удивительно легко работалось. А все потому, что не задавался глупыми вопросами, а просто писал. Не в этом ли разгадка?…

— Работал над своей новой картиной.

— И вас никто в этот временной промежуток не видел?

Разве что эта женщина-ведьма из парка или этот седьмой-посторонний — они единственные способны проникать в наглухо запертые помещения и видеть сквозь стены.

— Нет, никто. Реального алиби у меня нету.

— Что значит реального? — вскинулся следователь.

— Не важно. Я не убивал Гамазинского, не заказывал его смерть, мне он был совершенно не интересен…

— Зачем же тогда вы договорились с ним встретиться?

Он терзал меня своими глупыми вопросами еще битый час, пока и сам не убедился в их полной бесполезности. Я вернулся в свою одиночную камеру почти с радостью, до такой степени устал от допроса. Растянулся на нарах, закрыл глаза: кто теперь ко мне явится? Кто ответит на мои вопросы?

Никто не явился. Не помог, не ответил. Я лежал в полной тишине и напрасно ждал. Принесли обед, потом ужин. Наступила ночь… В голове был разброд, и в душе был разброд. Вчерашние сны меня больше не трогали, а новые не желали сниться.

Утром пришла медсестра — как символично! Но не спасла, не вытащила из нового кошмара бесчувствия-безмыслия, а зачем-то взяла кровь из вены. Смешно и неправдоподобно. К следователю меня больше не вызывали, а через два дня выпустили. Вернули карманное мое имущество, конфискованное при аресте, сунули в руку пропуск и выдворили из тюрьмы.

* * *

Я шел по улице и сосредоточенно вдыхал свежий воздух, подражая тому, кто пребывал в заточении годы. Асфальт был мокрым и скользким — наверное, пока я сидел в своей одиноко одиночной камере, все время шел дождь. Шел, вдыхал воздух и думал: вот я и на свободе, могу осуществить любую мечту, могу двинуться в любую сторону, но никакой мечты нет, и двигаться мне никуда не хочется. Абсолютно пустой, и делать мне нечего.

Пустой. А ведь это идея! Пустой, чистый, не обремененный прошлым. Не притвориться ли, что так оно и есть, и не начать ли сначала? С самого начала, по-новому. Не задаваться вопросами, не искать ответов, не придумывать жизнь, а просто писать? Купить новый холст, новые краски и кисти и написать наконец просто «Вечер». Некий человек — не я, а будущий зритель придумает ему историю — сидит в комнате в кресле. Зачем сидит, ждет ли кого-то — не мое дело. Я не писатель, художник, мое дело — списывать картины, как они есть, как возникают в голове. Итак, он сидит, а другой человек — кто он такой, тоже зритель придумает — подсматривает с улицы. Интерьер можно оставить прежний, перенести на новый холст. Желтые шторы — вполне оптимистично, и свет желтоватый подойдет… потому что ведь вечер, обыкновенный мирный вечер без всякой тревожной подоплеки, горит электричество…

В ближайшем художественном салоне я закупился всем необходимым, поехал к себе в мастерскую и приступил к осуществлению нового плана.

* * *

Это было форменное насилие. Я писал уже несколько часов, без перерыва. Без чувств, без мыслей писал, не пуская никаких звуков, не подпуская близко никакие ассоциации. Так я еще никогда не писал. Я просто трудился в поте лица, как чернорабочий, заставив себя перестать быть художником. Мне нужно было лишь изображение той картины, которая возникла в пустоте. Руки устали и плохо слушались, ног я совсем не чувствовал, спина просто разламывалась, но я продолжал писать, не позволяя себе ни малейшего отдыха. Писал, как под дулом пистолета… Нет, пистолет ни при чем, пистолет — это уже ненужная, опасная ассоциация. Я писал, будто выполнял срочный, хорошо оплаченный заказ. Нужно успеть к сроку, вот и все, остальное не важно. Лица выходили совершенно безжизненными, но наплевать! Мне нужно просто выбраться из нереальности, все равно каким способом — высокая оплата труда. Мне нужно просто произвести над собой некую операцию — и тогда все будет хорошо. Главное — не подпускать мысли, главное — избавиться от чувств: не видеть посторонних теней, не слышать мешающих звуков.

Я и не подпускал, не видел, не слышал, насильно превратив себя в пишущую машину. Но плач прорвался. Это было подло, несправедливо. Я не заслужил этого! За стеной снова плакал ребенок. Там, в соседней квартире, плакал ребенок. Моя отчаянная попытка сбежать опять не удалась — тупик, я уткнулся в тупик. Умер последний (не считая меня) из моих мертвецов, — и пошло все по новому кругу. Инга вернулась со своим ребенком, вернутся и остальные. Это никогда не закончится! Я обречен — мы снова все обречены на новый виток кошмара.

В ярости я швырнул кисть, не заботясь, куда она угодит. Бросился на кушетку, обхватил голову руками, перемазанными красками. Второго круга мне не вынести. И как же это несправедливо!

Плач не смолкал. Плач настойчиво стучал в мою голову, как в закрытую дверь, надеясь, что его впустят, приютят и оставят там навсегда. Я заткнул уши, но он все равно проникал. Как же его заглушить? Включить музыку? Так уже было, нельзя идти на поводу повторений. Нужно что-то изменить, сбить сценарий. Что изменить?

Не дожидаться открытки, не дожидаться звонка в дверь, самому, первому к ней пойти и сказать: ваш ребенок не дает мне уснуть. Глупее ничего не придумаешь! Ну и пусть! Главное — изменить…

Я поднялся, пошел, страшный, перемазанный красками. Подошел к ее двери, превозмог содрогание. Позвонить? Постучать? И то и другое было, тогда, на дне рождения ее ребенка. Лучше сразу толкнуть дверь: если она не заперта…

Дверь оказалась не заперта. Легко поддалась моему несмелому толчку. Я вошел. Плач все звучал и звучал, и не думая сбиться, и не думая хоть на секунду прерваться. Я двинулся по коридору на плач (как когда-то по темной пустынной улице на звуки музыки). Толкнул вторую дверь, в комнату, — и увидел его — седьмого, лишнего. Неужели ему в голову пришла та же мысль: изменить ход событий, вмешаться в него с самого начала? Ему еще рано быть здесь… Но странно: плач все звучал, а ребенка в комнате не было. И Инги тоже не было.

— Что вы здесь делаете? — слегка задрожав от волнения, спросил я: где же все-таки ребенок?

— Я так и рассчитывал, что вы прибежите. — Он весело рассмеялся. А плач все звучал. — Что я здесь делаю? Провожу небольшой эксперимент.

Ну так и есть, тоже решил изменить сценарий. Но где же ребенок?

— Где Инга?

— Инга? — удивленно переспросил он. — Она умерла.

— Знаю! — рассердился я. — Не идиот! Но вы же понимаете, что все пошло по новому кругу.

— Не знаю, о чем вы. Так вот, мне все не давала покоя одна мысль…

— Внести поправки?

— Не перебивайте! — прикрикнул он на меня. — Ребенок…

— Да, где ребенок?

— Нет никакого ребенка! — Он опять засмеялся. — Нет и не было никакого ребенка! Вообще не было.

— Но как же…

— Все очень просто. — Он мне подмигнул, а затем встал на четвереньки — меня передернуло, — залез под кровать и стал вытягивать оттуда что-то… Старенький кассетный магнитофон — вот что! Щелкнул кнопкой — плач прекратился. — Видите? — Он снова нажал на кнопку — плач снова возник. — Раз — и включил, раз — и выключил.

— Зачем вы это делаете? — взъярился я. — Это совсем не смешная шутка!

— А это никакая не шутка. И во всяком случае, не моя. Инга проделывала этот трюк для каких-то целей. Вы знаете, для каких? Нет? У нее не было ребенка.

— Но как же так… Нет, этого не может быть! Она гуляла с ребенком, каждое утро, ровно в восемь, вывозила коляску…

— Это тоже был трюк.

— Но зачем?

— Чтобы вы думали, что ребенок есть. Магнитофон стоял под кроватью, плотно придвинутый к стене, к этой стене, смежной с вашей квартирой.

— Коляска страшно грохотала, — проговорил я сонным голосом.

— Правильно! Грохот производился специально, чтобы вы слышали, как вывозят коляску. Вы, именно вы, потому что в этом доме больше нет никого.

— Но день рождения, — не хотел я сдаваться, — на день рождения был приглашен не только я.

— Не только вы, но и остальныеваши«мертвецы». Ребенок послужил приманкой.

— Приманкой? Как же это жестоко!

— Да, приманкой, чтобы шесть мертвецов с вашей картины собрались здесь, все вместе.

— Шесть мертвецов и один лишний.

— Очевидно, мне была отведена другая роль. — Он усмехнулся.

— В другой картине, — усмехнулся и я, готовый разрыдаться.

— Роль очевидца событий.

— Роль подсматривающего.

— Подсматривающего?! — Он рассмеялся. — Остроумное определение!

— Для вас — может быть, а для меня… Я все надеялся, что подсматривающий — я. А теперь… Теперь для меня все кончено.

— Но почему? Разве нельзя изменить сюжет?

— Нельзя. Пытался, не далее как сегодня… ничего из этого не вышло! В очередной раз думал обмануть… не знаю, кого или что? Рок, наверное. Не получилось! Вы же сами видите! Ребенка нет, ребенка не было. Я знаю, почему она это делала — чтобы мне указать… А вы указали на то, что она указывала, да я не желал понимать. Думал, можно спастись, обмануть, — не выходит.

Я повернулся, пошел из комнаты походкой приговоренного.

— Измените сюжет! — крикнул он мне вдогонку.

Я покачал головой и двинулся по темному коридору.

Я ведь знал, с самого начала догадался, кто есть кто, только верить не хотел. Боролся, как мог, бился за свою жизнь, подавал прошение о помиловании. Но разве можно противостоять неизбежному?

Одно хорошо: с этой картиной затруднений не возникнет — героям больше не о чем спорить.

* * *

Самоубийца в кресле — это я. Бывший седьмой, бывший лишний — прильнул к стеклу с улицы. Он ждет, когда прозвучит выстрел. Я жду, когда в голове моей дозвучит «Окрась все в черный», — и тогда наконец сделаю то, что не решился сделать два с половиной года назад.

Пистолет я тогда купил у Гамазинского — старинный, но в отличном состоянии, он уверял, что вещь антикварная, но, кажется, догадался, для чего я его покупаю. У него было много разного оружия. Убить себя я решил на Болгарской. Стояла снежная и мягкая зима, а в тот день неожиданно погода испортилась, подул ледяной ветер. Я шел по темной заснеженной улице, в кармане сжимал пистолет и старался не думать, зачем туда иду. И когда в квартиру вошел, не думал, и когда все уже было готово, не думал, не думал… Сосредоточился на воспоминаниях — сначала насильно их вызывал, а потом они сами прорвались, не остановишь. Помню, сидел и плакал в кресле, умиленно, растроганно. Я не боялся смерти. Не потому не убил себя, что боялся. Просто вдруг услышал шаги — они не прошли мимо, а остановились возле моего окна. И мне ясно представилось, что кто-то там, с улицы, смотрит. Окно было занавешено шторами, но мне казалось, что он видит меня сквозь этот желтый шелк и понимает, что я сейчас собираюсь сделать. Видит, понимает и ждет, наблюдает за каждым движением, и с каждой минутой моего промедления становится все нетерпеливее. Вот он уже начинает сердиться: на улице холодно, ветер и снег, ну, чего же ты тянешь? Он мешал мне, ужасно мешал! Я все думал, кто он такой: случайный прохожий? Гамазинский? Какой-нибудь молодой репортер, жаждущий прославиться на сенсации?

Тогда я не смог застрелиться при свидетеле!

А сегодня смогу. Картина моя дописана: я сижу в кресле, в правой руке зажат пистолет, к стеклу со стороны улицы приник соглядатай. Картина завершена. Осталось воплотить ее в жизнь.

* * *

Я стал дожидаться вечера, потому что за окном должно быть непременно темно. Пусть не зима, не снег, но темнота обязательна. Но когда вечер наконец наступил, вдруг выяснилось: несоответствие времени года — не единственное несоответствие. Прежде всего, у меня нет орудия убийства. Пистолет остался на моей прежней квартире. Убить себя другим способом — значит переиначить сюжет, а этого допустить нельзя. Одежда на мне тоже не та, в которой я изобразил себя на картине: этот исландский свитер я не ношу уже давно, не знаю, сохранился ли он вообще на какой-нибудь антресоли? Заехать сначала к себе? А если квартира все еще опечатана, как я туда войду?

Я малодушно обрадовался всем этим вдруг возникшим препятствиям: казнь приходилось (не по моей вине!) отложить. А может, это даже и не препятствия, а новые указания: не настал мой срок? В соответствии с сюжетом картины убить я себя не могу, а не в соответствии убивать бессмысленно. Но радость моя быстро прошла, потому что понял: все это отговорки, за которые я трусливо ухватился. Нет ничего проще, чем заехать по пути к месту убийства на свою квартиру. Можно даже такси не отпускать, попросить подождать водителя. А печати — вовсе не препятствия: открою дверь ключом и войду. Вот если действительно почему-то войти не удастся, или пистолет не найду, или на моей Болгарской все еще живет другой человек, если он настоящий, реальный, — тогда другое дело.

Я обвел прощальным взглядом свое временное убежище, вызвал такси, закрыл за собой дверь и спустился вниз по темной лестнице. На улице проверил ключи: вот они, на месте, все три — от мастерской, от моей настоящей квартиры и от призрачной Болгарской. Подъехала машина. Сел, усмехнувшись своей прежней фобии, назвал адрес. Все было так буднично, так обыкновенно, словно я совершал обычную поездку — к другу, к любимой, на вечеринку… На секунду представил, что так и есть, и мне стало обидно. Водитель всю дорогу молчал, меня это почему-то тяготило. Хотел сам завести с ним какой-нибудь легкий, простой разговор, но никак не мог подыскать подходящей темы. Жаль, что не смог, потому что опять нахлынули воспоминания и тревожные мысли. Я иду по темной заснеженной улице, холодный ветер вымораживает остатки живого тепла из моего приговоренного к расстрелу тела. Я иду, не думаю о смерти, но где-то там, в самой глубине сознания, ужасно ее боюсь. Потому и не думаю, что только и думаю, не могу отвлечься по-настоящему даже на ветер. Захожу в квартиру, устраиваюсь в кресле, нагнетаю воспоминания — но продолжаю думать о том, что мне предстоит. Умиляюсь и плачу, но и умиление, и плач — только фон, некий антураж для одной-единственной мысли. И когда вдруг слышу шаги за окном, ухватываюсь за них: вот причина (не зависящая от меня!), по которой сделать то, что задумал и чего так боялся, невозможно. И сегодня веду себя точно так же: ищу причины. Неужели опять не смогу, не решусь?

Смогу, если все совпадет.

Такси подъехало к моему прежнему дому. Я не стал просить водителя подождать: поиски пистолета и костюма смертника могут затянуться. Расплатился и вышел. Поднял голову — в моих окнах горел свет. Что это может означать? Причину невозможности или новые указания? Вошел в подъезд, быстро поднялся на свой этаж и замер у двери. Дверь была опечатана. Все так же опечатана. Но в окнах горел свет, я не мог ошибиться! Значит, там кто-то есть. В моей опечатанной квартире находится человек. Он ждет меня, чтобы дать указания или чтобы воспрепятствовать тому, что я собираюсь сделать. Надо открыть дверь и войти. Вставить ключ в замок, повернуть… Возможно, ключ не подойдет, не повернется — и тогда так просто будет отказаться от своего замысла.

Я вставил ключ, и тут мне представилось, что в квартире меня ждет та женщина из парка. Ну конечно, она, кто же еще? Сидит на диване в большой комнате, листает альбом репродукций моих картин, посматривает на часы: уже давно наступил вечер, чего же он не идет? В квартире идеальный порядок (она пришла еще утром и убрала), но мебель расставлена по-другому. Это меня должно смутить. Кресла, к примеру, всегда находились у окна, а маленький столик был задвинут в угол и завален всяким художественным хламом. Теперь же столик стоит ровно посередине комнаты, на нем чистая, отутюженная салфетка, та самая, которой я чуть ли не вытирал кисти (между прочим, художественная ценность, конец позапрошлого века). Вокруг столика стоят кресла — с обивки выведены пятна. Книги и альбомы в шкафу аккуратно расставлены. Я вхожу, в растерянности рассматриваю перемену обстановки и тут замечаю на диване ее…

— Что вы здесь делаете? — спрашиваю — язык заплетается от волнения, — хоть и прекрасно понимаю что: ждет меня.

Женщина поднимает голову от альбома, смотрит отрешенным взглядом, и я вижу, что рядом с ней лежит пакет, довольно объемистый. Что в нем, догадаться нетрудно: исландский свитер, джинсы, те самые, пистолет. Минуты две она молчит, только отрешенно смотрит сквозь меня.

— Прохладный вечер, не правда ли? — напоминаю я ей ее роль. Но в этом свитере мне будет тепло, добавляю про себя. Она делает вид, что не слышит. Или в самом деле настолько ушла в себя, что не слышит? — Что вы здесь делаете? — возвращаюсь к началу и легонько касаюсь ее плеча.

— Что? — Она вздрагивает. Совсем как обычная женщина, и у меня рождается сумасшедшая надежда, что в пакете вовсе не свитер, не пистолет. — Что я здесь делаю? — переспрашивает она голосом со сна — и надежда укрепляется. — Да так, убрала немного, у вас была страшная грязь. Вы бы хоть домработницу наняли, что ли. Разве можно так жить?

— Какое теперь это имеет значение? — спрашиваю с нажимом на «теперь» и жду, что она выразит удивление: что значит теперь?

Не выражает.

— Вы правы. Теперь никакого. — И будто вспоминает, берет в руки пакет, протягивает мне: — Я собрала вам вещи.

Всю эту сцену я так ярко увидел, что мне захотелось немедленно сбежать. Но не сбежал, пресек малодушный порыв, вставил ключ глубже и потянул дверь за ручку — осталось только повернуть и войти.

Ключ не подошел, не повернулся, некто, спасая меня, его подменил. Ну вот и все, можно свободно дышать, можно уехать отсюда: я сделал все, что мог. Спасен, умирать совсем не обязательно (да что там не обязательно — невозможно), пора начинать новую жизнь. Я улыбнулся бессмысленной улыбкой чудом спасшегося от смертной казни (веревка порвалась, а по закону второй раз вешать не полагается), голова кружилась от пережитого, но я улыбался, улыбался… Но тут ключ сам собой повернулся у меня в руке, замок щелкнул, дверь начала открываться (я изо всех сил потянул ее за ручку на себя, но она все равно открывалась) — и открылась на значительную щель, в этой щели я ее и увидел.

— Ну что же вы? Заходите, — проговорила она раздраженно. — Что за детские игры?

Я открыл глаза, мотнул головой, стряхивая наваждение. Предсмертные сны. Спасения не будет. Пора, в самом деле пора.

Повернул ключ — он легко повернулся, — открыл дверь и вошел. В прихожей было темно, свет горел в комнате. На свет я и двинулся.

Обычный бардак. Мебель стоит на своих местах. На диване никто не сидит. В квартире нет никого. Значит, в путь, дорогой Гулливер?

Осталась надежда, что пистолет не найдется. Или свитер я выбросил в прошлом году — но свитер, конечно, не прокатит, свитер — безусловная отмазка.

Я опустился в кресло, чтобы немного успокоиться и подумать, где может быть спрятан пистолет. И тут же память с садистской услужливостью выдала ответ: там, куда ты его положил, — в чемодане, среди старых вещей, в кладовке. Задерживаться больше не придумывалось повода.

Пистолет был завернут в исландский свитер, под свитером лежали и джинсы — в кармане я отыскал патроны. Прямо в кладовке переоделся, на свитере оказалось пятно от смазки, но это не могло послужить поводом, чтобы его не надевать. Джинсы были мятыми. Все равно — на улице темно, в такси полумрак. Зарядил пистолет, сунул за пояс, как в каком-нибудь вестерне, но не так небрежно, не так равнодушно, как делают это лихие парни. Вызвал такси… Картина должна быть доиграна. Сюжет изменить невозможно. Я должен пройти весь путь до конца. Шестой обреченный, последний.

* * *

Я иду по темной, пустынной улице. Зелень деревьев не дает пробиться свету редких фонарей. Иду в надежде услышать музыку, иду в надежде, что кто-то все вдруг остановит, преградит мой путь, иду в надежде, что тот человек в нашей счастливой квартире окажется человеком реальным и не пустит меня к себе. Или пустит, пригласит войти: проходите вон туда, здесь действительно только одна комната, как я и сказал в прошлый раз, сейчас вы сможете в этом убедиться. Поставит чайник (на газовую плиту, у него нет электрического чайника), достанет из шкафа каких-нибудь вафель. Мы выпьем чаю, поговорим, сидя в креслах напротив друг друга.

— Должен признаться, — скажет он и улыбнется застенчивой, доброй улыбкой, — с тех пор, как я здесь поселился, меня постоянно преследует детский плач. Сначала думал, это у соседей, но потом выяснилось, что никакого ребенка у них нет.

— Там живет престарелая чета, даже внуки у них давно выросли. Но если бы и был ребенок, вы бы все равно ничего не услышали: старый дом, прекрасная звукоизоляция, толстые, чуть не метровые стены. Обратите внимание, какие широкие здесь подоконники.

— Да, обращал. В детстве мне бы это понравилось. Я любил, занавесившись шторами, сидеть на подоконнике. Мне представлялось…

— Я тоже любил. Но мы жили в панельном доме, на шестом этаже…

— И подоконники там ужасно узкие, да еще высота. Родители боялись и все время сгоняли… Знаете, от этого плача мне не по себе. А еще кажется, что вы пришли не просто попить чаю. Зачем вы пришли?

— Чтобы прекратился плач. И потом, мой «Вечер» дописан, а из шести мертвецов я остался последним — пора влиться в коллектив.

— Но разве нельзя ничего изменить? Сюжет, например?

— Нельзя. Сейчас мы допьем чай, и вам придется уйти. Переночуйте сегодня в гостинице, а завтра возвращайтесь.

— Я никуда не уйду! И не надейтесь!

— Да ведь я на то и надеюсь, что не уйдете, что после совместного чаепития мы станем друзьями, будем ходить друг к другу в гости.

Улица длилась, темная, страшная. Музыка не зазвучала. В толстом шерстяном свитере мне было жарко, пистолет больно давил на поясницу. И вдруг в голове возник сюжет. Он никак не был связан с тем, что мне предстоит, и с тем, что меня сейчас окружает. Городская оживленная улица, тусклый зимний рассвет. По дороге идет старик — неестественно белое, даже не бледное, лицо, абсолютно седые волосы и безумный взгляд. Он идет по дороге, не замечая машин, с двух сторон огибающих его беспокойными потоками, — вот-вот может случиться авария, — не замечая ничего. А по тротуару бежит пожилая женщина, его жена. Она кричит, но не может до него докричаться. Прохожие оглядываются, но, не останавливаясь, идут дальше по своим делам. Кто-то смотрит с сочувствием, кто-то равнодушно, а некоторых сцена забавляет. Три года назад им позвонили (трубку взял старик — впрочем, тогда он и стариком еще не был: крепкий, жизнерадостный пожилой человек) и сообщили, что погибла их дочь. Часа через два выяснилось, что это просто была шутка подвыпившего подонка…

Я не успел додумать их историю, я не успел до конца вжиться в картину — возник новый сюжет.

А потом еще один. Кто же надо мной так смеялся? Ни один из этих сюжетов я уже никогда не напишу, потому что почти дошел, потому что через несколько минут для меня все закончится.

Музыка так и не зазвучала, а в окнах не было света. Поднялся на крыльцо (четыре ступеньки, покрытые кафельной плиткой), на ощупь нашел нужный ключ. Как и в той моей квартире, он легко повернулся — замок был старый, никто не догадался его поменять, чтобы меня спасти. Вошел. Запах помещения, в котором давно никто не живет, с отголосками прежних запахов, ударил мне в нос. Нащупал рукой выключатель, щелкнул — свет не зажегся: перегорела проводка, он так и говорил. Надеюсь, в комнате все в порядке.

В комнате свет зажегся. Я осмотрелся. Кресло стояло на том же месте, куда я его поставил тогда, два с половиной года назад — посреди комнаты, — готовое принять меня вновь. Желтые шторы были раздернуты. Задернуть? Оставить как есть? На картине они были раздернуты — значит, придется оставить. На тумбочке стоял проигрыватель и лежали две пластинки: «Роллинг стоунз» и Перголези в исполнении детского хора. Мне предстояло самому выбрать, чем озвучить свою смерть. Это были наши пластинки, и проигрыватель тоже наш. Роллингов я подарил жене за месяц до… катастрофы, а Stabat мы слушали всю нашу недолгую совместную жизнь. То и другое я приобрел на развале в скверике возле университета, там же приобрел и проигрыватель — этакую древность. Что же выбрать сейчас?

Никакого выбора, по большому счету, у меня не было. Мой двойник на картине умирал под «Окрась все в черный» — значит, и мне придется. Я поставил Роллингов, вытащил пистолет и сел в кресло. Время звучания песни — остаток моей жизни, который я просто обязан потратить на воспоминания.

Но что-то случилось с памятью — она вдруг превратилась в черный провал. Я никак не мог вспомнить… ничего не мог вспомнить! Даже имя жены! Даже имя своего сына!

Мы познакомились с ней… Где? Как? Когда мы с ней познакомились? И боже мой, как ее звали? А потом была свадьба — я не помню свадьбы, но ведь она должна была быть! Песня кончается, а я ничего не могу вспомнить!

Песня кончилась, иголка с тихим шорохом вернулась на место, а я так и не смог вызвать ни одного момента из нашей жизни. Поставить сначала и попытаться еще? Не стоит, придется смириться с этим несоответствием. Пора.

Я взвел курок — и тут услышал стук. Повернулся к окну — и увидел его: ну вот и неопровержимое доказательство тому, что я все правильно делаю. Картина завершена. Теперь-то уж точно пора. Только зачем он стучит?

Приставил пистолет к голове. Сейчас…

Стекло разлетелось с ужасным звоном и заглушило выстрел. А может, выстрела не было? Почему я все еще сижу в кресле, почему не чувствую ни боли, ни того, что должен был чувствовать после того, как прострелил себе голову? Почему мой соглядатай так странно себя повел? Зачем он разбил окно? Зачем оказался здесь, в комнате? Зачем ломает мне руку, пытаясь выхватить пистолет? Этот лишний, седьмой, все перепутал… Или я перепутал?…

— Кто вы такой, черт побери? — закричал я на него и просто взвыл от боли — в руке что-то хрустнуло, пальцы разжались, пистолет упал на пол.

— Кто я такой? — Он усмехнулся, поднял пистолет. — Один из приглашенных, я же вам говорил. Частный детектив Андрей Никитин.

Глава 12. Расследования Андрея Никитина

Открытка пришла на адрес агентства и вызвала бурную, но неоднозначную реакцию у коллег Никитина. Ольга, разбирая утром почту, обнаружила ее среди рекламных проспектов.

— Андрей Львович! — испуганно позвала она. — Тут пришло приглашение… Но это явная провокация! Вас хотят заманить в ловушку.

— Что такое?! — Вениамин подскочил к Ольгиному столу, перехватил открытку, зачитал вслух и громко, нарочито грубо расхохотался. — Поздравляю! — Он хлопнул Никитина по плечу. — Наш пострел везде поспел. Не ожидал, но, черт возьми, приятно: не иссякает источник живой силы. — И понес уже полную чушь, клялся, что ничего не расскажет Насте, обещал пробить оптовый склад, где можно закупить со скидкой большую партию памперсов, ведь Андрею, как многодетному отцу, это совершенно необходимо, а под конец запел гнусавым голосом, кривляясь и подмигивая, куплет известной песни:

Вот так разлагалось дворянство, вот так распадалась семья,

И как результат разложенья на свет появился и я…

Андрей отобрал у него открытку, долго изучал ее, стараясь понять, что все это может значить.

— Очередная сумасшедшая эта Инга Боброва, — высказал свою версию Денис.

— Ну почему сумасшедшая? — притворно выступил в защиту Инги Вениамин. — Пригласить отца на день рождения собственного ребенка — вполне разумный поступок.

— Хватит трепаться! — прикрикнул на Балаклава Никитин. — Неужели вы не видите, что это всего лишь новый заказ? Инга Боброва — наша очередная клиентка.

— И что, вы поедете завтра на этот день рождения? — Ольга с тревогой посмотрела на него.

— Видишь ли, Оленька, — Балаклав приобнял ее за плечи, — как честный человек, он просто не имеет права не поехать.

— Но ведь это может быть очень опасно.

— Ничего, Андрюша парень бывалый, разберется как-нибудь.

— Но нужно хотя бы составить договор. И вообще…

— Договор они составят, не волнуйся. — Вениамин подмигнул Андрею.

— Я могу поехать с вами, Андрей Львович, — предложил свою помощь Денис.

— Что ты, что ты! — замахал на него рукой Балаклав. — Ты будешь лишним.

— Да замолчите вы все! — окончательно разозлился Никитин. — Завтра я туда подъеду, а там видно будет. Может, это и шутка, но может, человек в самом деле попал в сложную ситуацию, а другого способа обратиться к нам не было.

— Что-то вроде послания в бутылке, — не утерпел подколоть Вениамин.

— Вполне возможно, — серьезно ответил Никитин: его очень смущала приписка внизу: «Помогите, пожалуйста! Расплатится с вами сестра».

Приехал к дому Инги он на полчаса раньше, чтобы осмотреться на месте и опередить остальных гостей (в том, что будут другие гости, Андрей не сомневался: какой смысл тогда было бы его приглашать таким способом?). Дом оказался нежилым и произвел на него крайне неприятное впечатление. Скорее всего, его попросту разыграли. Вошел в подъезд — кромешная темнота, ни одна лампочка не горит, а окна между этажами на лестнице наглухо забиты фанерками. Осветил себе путь зажигалкой и поднялся выше. Между третьим и четвертым фанерка отсутствовала и было значительно светлее. Он погасил зажигалку, отыскал нужную ему квартиру, но ни звонить, ни стучать не стал, прижался ухом к двери, прислушиваясь. Из квартиры, номер которой указала Инга, не доносилось ни звука, зато в соседней явно кто-то был, и этот кто-то, судя по шебуршаниям в прихожей, собирался выйти. Андрей быстро поднялся на несколько ступенек вверх — полумрак служил прекрасным укрытием — и стал наблюдать. Щелкнул замок, вышел мужчина лет сорока с роскошным букетом роз и пакетом, направился к Ингиной двери. Позвонил, подождал немного, опять позвонил, прислушался, так же, как до этого Андрей, прислонившись к двери, постучал — дверь оказалась незапертой и отворилась. В растерянности потоптавшись у порога, мужчина вошел. Все это было очень странно, но, во всяком случае, на розыгрыш не походило. Андрей решил подождать, что будет дальше. Прошло довольно много времени, когда он услышал шаги на лестнице. Человек шел неуверенно, спотыкаясь — плохо ориентировался в темноте, а путеводной зажигалки у него с собой, видимо, не оказалось.

У второго гостя в руке был тоже пакет, только небольшого размера. Остановившись у двери Ингиной квартиры, он вытащил из пакета совсем маленький букетик, позвонил, но и ему почему-то никто не открыл, тогда он решительно толкнул дверь и вошел. Мужчины заговорили в коридоре, но ни женского, ни детского голосов не было слышно. Все это было в высшей степени странно.

Потом пришла пожилая женщина с ромашками, потом мужчина, судя по снаряжению, фотограф, потом испуганная и какая-то совсем потерянная девушка. А потом Андрей услышал, как дверь заперли на ключ. Что же это — поток гостей иссяк, больше никого не ждут? Подождав еще немного и убедившись, что действительно больше никто не является, Андрей позвонил в квартиру.

Не открывали ему долго, он уж подумал, что не откроют совсем, когда вдруг дверь очень тихо, почти беззвучно отворилась.

— Здравствуйте, я по приглашению Инги, — сказал Никитин и шебуршнул целлофаном букета в качестве доказательства: он просто еще один гость, только и всего.

— Проходите, — мертвым каким-то голосом проговорил мужчина (это был тот, из соседней квартиры), не отрывая от Андрея такого же мертвого, как его голос, застывшего взгляда.

Андрей прошел в комнату, осмотрелся. Здесь присутствовали только те, кого он увидел, когда стоял на лестнице, но не было ни хозяйки, ни главного виновника торжества — ребенка. Неужели Ольга оказалась права: это какая-то ловушка? Но тогда заманили в нее не его одного — все эти люди, видно, тоже в нее попали. Меньше всего они были похожи на гостей: испуганные, растерянные, совершенно не сочетающиеся друг с другом. И… все это сборище никак не напоминало детский праздник. И вообще никакой праздник не напоминало, несмотря на обилие цветов.

Он еще раз обвел взглядом комнату: жуткое, ободранное помещение, старая, будто с помойки мебель, кровать, заваленная каким-то тряпьем… А ведь, кажется, на кровати кто-то лежит! Девушка загораживает изголовье, не видно…

— Что происходит? Инга… — начал Андрей, но не закончил фразы, двинулся к кровати.

Девушка вскочила, как-то смешно растопырила руки, словно хотела защитить лежащую на постели. Он ее отодвинул, но тут подскочила женщина, обняла девушку и исступленно прокричала:

— Ну да, она мертва, ее убили!

* * *

Это была первая смерть в череде последовавших за ней необъяснимых смертей, так похожих на убийства. Или все же все это были убийства, замаскированные под естественную смерть? Ни у Инги, ни у Анны (она умерла фактически на руках Никитина, в больнице), ни у Станислава — ни у кого вскрытие не обнаружило никаких следов насильственной смерти. Все они скончались от обычных болезней: Инга и Станислав от банального гриппа, Анна от воспаления легких. Правда, болезнь их развивалась стремительно: погибали они в течение нескольких часов, но доказательств убийства не было никаких. В эту схему не вполне вписывалась Нина Шмелева — она умерла от инфаркта, после того как выпала из окна. Само падение не причинило ей никакого особого вреда, но, видимо, испуг спровоцировал приступ. Или спровоцирован он был чем-то другим?

Все эти люди были изображены на картине художника Филиппа Сосновского, странной, мрачной картине, абсолютно не похожей на другое его творчество. Но Филипп утверждал, что никого из них не писал и не знал до встречи на этом фальшивом дне рождения. Кроме того, копия картины появилась в его мастерской каким-то таинственным образом в ту ночь, когда умерла Анна. Можно ли было ему верить?

Сначала Андрей и не поверил, и подозревал прежде всего его. Выстраивалась вполне логичная версия: свихнувшийся художник убивает персонажей своей картины, тем более что она, эта картина, его мучает, от нее он хочет избавиться, сбежать, но ничего не выходит. Однако уже через пару часов версия рассыпалась.

После разговора с Сосновским он проник (полузаконно, потому что ключ раздобыл ему знакомый майор Бородин) в квартиру Инги, произвел там очень тщательный обыск и обнаружил магнитофон с записью детского плача, а вот никаких детских вещей, кроме коляски, найти не удалось. Стало ясно, что ребенка у Инги не было. Позже экспертиза подтвердила это его открытие: Инга Боброва не только не рожала, но и, в силу определенных физиологических причин, не могла иметь детей. Своим открытием до поры до времени Андрей не стал делиться с Филиппом. Сначала нужно было проверить некоторые моменты.

Когда Филипп вышел из дому, Никитин позвонил Денису, дожидавшемуся в его машине неподалеку, и попросил проследить за этим маловменяемым художником. Сам же (тут уж точно совсем незаконно — при помощи отмычки) проник в квартиру Сосновского. Результат превзошел все ожидания. Оказалось, что квартира художника под завязку напичкана «шпиёнской» аппаратурой, причем прекрасного качества — и прослушивающей, и видео. Каждый шаг, каждый жест, каждое слово Филиппа фиксировалось. Кому и для чего это могло понадобиться?

Понимая, что и сам теперь засветился, Андрей быстро покинул квартиру. Сел в машину и поехал к дому Станислава Иващенко (он с утра уже приходил к нему, но тот не открыл, был чем-то очень сильно напуган и, кажется, тоже пребывал в состоянии не совсем вменяемом). Но доехать не удалось: черный джип внезапно выскочил из-за угла и понесся на него. Столкновения избежать не удалось, хоть Никитин и был готов к чему-то в таком роде и был предельно осторожен. Он довольно сильно ударился головой о руль и на несколько секунд потерял сознание. Но когда пришел в себя, не подал виду: те, в джипе, должны были понять, что пострадал он гораздо сильнее, чем на самом деле. На «скорой» его увезли в больницу, где он и пролежал все время своего расследования. Впрочем, эту ночь он действительно провел там — все-таки ему здорово досталось. Хуже всего было то, что в аварии пострадал телефон. Денис не мог до него дозвониться, а без указаний шефа не знал, что предпринять. Он записал весь разговор Сосновского с неизвестной в парке, сфотографировал ее, но так как поручено ему было следить именно за Филиппом, то и последовал он за ним, а женщину упустил. Сосновский направился в свою квартиру, по месту прописки, но она оказалась почему-то опечатана, а сосед поведал Филиппу о его собственной смерти. На Филиппа это произвело очень сильное впечатление. Тут понять его можно, тем более если учитывать, что и разговор в парке любого мог свести с ума, даже на Дениса подействовал болезненно.

На следующее утро выяснилось, что Станислав Иващенко умер, как и предсказывала эта странная (преступная!) дама. По фотографии Вениамин Балаклав попытался ее пробить, но узнать ничего не удалось. А между тем Филипп Сосновский угодил в новую передрягу: его задержали по подозрению в убийстве Геннадия Гамазинского. При содействии Ильи Бородина Никитину удалось встретиться с Филиппом в камере (одиночку ему тоже обеспечили по его просьбе). Это произошло ночью того дня, когда погибла Нина Шмелева. Филипп выглядел больным и измученным и воспринимал его так, будто Андрей — персонаж его сна. Но, несмотря на это, разговор оказался весьма плодотворным.

Складывалась следующая картина. Год назад Филипп пережил сильнейший стресс, в чем-то даже более сильный, чем гибель жены и ребенка за полтора года до этого. Пережитый кошмар и послужил сюжетом для его «Шести мертвецов». Очень вероятно, что эта «черная комната» и люди, один за другим умирающие от страха, — не плод фантазии художника или не один только плод. Возможно, они все оказались невольными участниками какого-то эксперимента. Филипп утверждает, что выжил только он, потому что не смог по-настоящему испугаться. Никитин сделал запрос о пропавших без вести 11 июня прошлого года. Таковых оказалось шесть человек: один из них позже объявился, а пять остальных (двое мужчин и три женщины) соответствовали возрастной и психологической (Андрей встретился с их родственниками) характеристике персонажей «Шести мертвецов» и приглашенных на день рождения. Своих товарищей по несчастью из «черной комнаты» Филипп не видел, воспринимал только на слух, а потом использовал подходящие портреты зарисованных им в разное время людей. Выходит, кто-то подобрал новую группу по его картине? И что: каким-то образом убивает их или продолжает свой дьявольский эксперимент? Но если это все же эксперимент, то в чем он состоит? Некий тест на выживание?

Филипп говорил, что все они умерли от страха. Те, будущие персонажи его картины. Неизвестно, что случилось с Ингой, но Анна уже с самого начала была чем-то напугана, и смерть сестры ее потрясла. И Станислав был в очень нервном состоянии, и Нина Шмелева пережила стресс от падения из окна. То есть, по большому счету, и об этих людях можно сказать, что они умерли от страха. Но ведь в обычных условиях от такого страха люди не умирают. И потом, непосредственной причиной их смерти послужила болезнь. Возможно, в организм этих людей был внесен некий вирус, который начинает работать в стрессовой ситуации.

У троих оставшихся в живых (Сосновского, Бекетова и у Андрея — себя он тоже на всякий случай решил обследовать) была взята кровь и передана в лабораторию на исследование. Но никаких вирусов обнаружено не было. Тимофей Губин, завлабораторией и одноклассник Балаклава, пообещал еще поработать и обмозговать теорию Никитина, пока, правда, ничего нового сообщить не смог.

Из разговора с Филиппом Никитин понял еще одну вещь: Гамазинского убили эти же люди — он что-то узнал и собирался рассказать Сосновскому, но не успел. К вдове Гамазинского он заслал Ольгу (самому ему ни в коем случае там появляться было нельзя), та оказалась совершенно не в курсе мужниных дел, но позволила покопаться в его бумагах, которые почему-то скрыла от милиции. Среди множества совершенно бесполезных квитанций, старых счетов и писем Оля нашла визитку частного детектива Буланова. Это была удача! Ольга примчалась на такси в больницу — временный филиал агентства «Инкогнито», — ворвалась в палату, которую «снимал» Никитин, и, потрясая своей бесценной находкой, воскликнула:

— Шампанского!

Ее поздравили, расхвалили, шампанское, правда, открывать не стали. Но радость была недолгой. Оказалось, что коллега Никитина, частный детектив Буланов, три месяца назад уехал из города и связаться с ним нет никакой возможности.

А на следующий день в поселке Хрустальный случился пожар. В результате взрыва начисто сгорел новый, только отстроенный дом Бекетовых. Взрыв произошел в двенадцать дня. Анатолий и его жена Светлана приехали в поселок двумя часами позже, когда пожарные уже фактически завершили работу. Ни при взрыве, ни при пожаре никто из людей не пострадал, но двенадцать часов спустя Анатолий Бекетов умер от менингита. Врач скорой помощи, которого вызвала Светлана около пяти дня, не нашел никаких опасных признаков, а плохое самочувствие объяснил шоковой реакцией на пережитый стресс.

Интересно, что в крови, взятой накануне, вируса менингита обнаружено не было. Впрочем, как и других вирусов. Анатолий рассказал медсестре, что на протяжении года ему периодически делали какие-то прививки. Все это время он абсолютно ничем не болел, а его жена прошлой зимой перенесла тяжелейший грипп (ей тоже делали прививки, но не так регулярно). Что это могло означать? Ее организм не принял вакцину? Или никакой вакцины ей и не вводили: объектом эксперимента был Анатолий, а Светлане делали «прививки» (какие-нибудь безобидные витамины), для того чтобы не вызвать лишних подозрений?

Андрей пытался выяснить, прививались ли остальные персонажи пророческой картины Сосновского, но пока никакой информации ему получить не удалось. Инга, Анна и Нина Витальевна жили отдельно от своих родственников, и те были не в курсе, а жена Станислава Иващенко наотрез отказалась разговаривать с детективами. Оставался Филипп Сосновский, последний живой участник и автор… чего? Только ли картины или все-таки всего этого дьявольского спектакля? Поразмыслив, Никитин пришел к выводу, что ни подсматривающе-подслушивающие устройства в квартире Сосновского, ни магнитофонная запись детского плача, найденная у Бобровой, ни алиби на момент двух смертей не служат доказательствами его невиновности. И даже его смерть доказательством не послужит.

Филиппа освободили на четвертый день после задержания. Предварительно была проверена его мастерская — жучки исчезли, ничего подозрительного (если не считать двух его картин) обнаружено не было. К делу теперь подключилась и милиция (их интересовала причастность его к убийству Гамазинского: никаких доказательств найти не удалось, но следствие не желало расставаться с такой удобной для себя версией). Это было и хорошо и плохо. Хорошо, потому что следить круглосуточно и за мастерской, и за квартирой Сосновского было весьма затруднительно. Плохо, потому что громкий топот милицейских сапог мог распугать не только преступников (осторожных и очень ловких), но и возможных свидетелей.

Племянник соседки Марии Яковлевны, поведавший Сосновскому о его смерти, оказался таким же фальшивым, как и его рассказ. Как выяснилось, никакого племянника у нее не было. Пока женщина отдыхала в санатории, ее квартирой внаглую воспользовались. Куда потом делся этот молодой человек, неизвестно: он просто бесследно исчез.

Липовые печати с двери квартиры Филиппа снимать не стали, так же как и выключать свет, а просто установили слежку. Впрочем, за все это время там никто не появился.

Выпущенный на свободу Филипп Сосновский повел себя странно. Сначала долго и, казалось, бесцельно бродил по городу, потом, словно осененный какой-то внезапной мыслью, зашел в художественный салон, купил холсты, кисти, краски и после этого двинулся прямо к себе в мастерскую. Все это время он непрерывно жестикулировал и разговаривал сам с собой (громко и весьма отчетливо). Прохожие оглядывались, но он ничего не замечал. Никитина, который шел за ним, вдруг тоже осенила внезапная мысль: прослушки в мастерской были рассчитаны именно на эту его особенность — разговаривать вслух. Женщина в парке, как рассказал Денис, казалось, читала мысли Филиппа. Получается, ничего она не читала, а попросту слушала.

* * *

Андрей просидел до позднего вечера в бывшей Ингиной квартире, вслушиваясь в страшноватые звуки, доносящиеся через стенку (слышимость была великолепная) из мастерской Сосновского. Все эти бормотания, притопывания, вскрики и всхлипы удивляли, пугали и очень беспокоили Никитина. Это напоминало какой-то колдовской танец шамана, и трудно было представить, что там, за стеной, всего лишь художник. Что он там делал? Писал новую картину? Готовил очередную сцену своего дикого спектакля?

Часов через пять Андрей почувствовал, что сходит с ума. Перед глазами возникла клыкастая маска, и явственно послышались звуки бубна. С этими нездоровыми явлениями нужно было что-то делать. И с Филиппом тоже нужно было что-то решать: спасать, вызволять из шаманствующего транса — выводить на чистую воду (и в прямом и в переносном смысле слова). Он поставил кассету с плачем ребенка, магнитофон задвинул под кровать и стал ждать результата.

Довольно долго ничего не происходило — ритуальный танец не прерывался, заклинательные бормотания не смолкали. Потом раздался стук — и все звуки стихли. Еще через некоторое время щелкнул замок на Филипповой двери и послышались шаги в коридоре. Перемазанный с ног до головы красками, измученный до предела и какой-то истончившийся, на пороге возник Сосновский. Он обвел комнату безумным взором, посмотрел на Никитина, нервно дернул щекой, тряхнул головой, словно прогоняя наваждение.

— Что вы здесь делаете? — Голос его дрогнул.

Ну что ж, у любого бы дрогнул, любой бы на его месте несколько растерялся.

— Я так и рассчитывал, что вы прибежите, — сказал Никитин и, почувствовав невероятное облегчение, рассмеялся: никакой не колдун, самый обычный художник. — Что я здесь делаю? Провожу небольшой эксперимент.

Эксперимент. Слово выскочило помимо его воли, враждебное с некоторых пор слово. Художнику, видимо, оно тоже не понравилось — он болезненно сморщился:

— Где Инга?

— Инга? — Андрей так отвлекся, что не сразу понял, о чем его спрашивают. — Она умерла, — сказал он наконец и сам удивился: а ведь правда — умерла.

Художник рассердился, как сердятся нервные люди, даже топнул ногой, а потом забормотал о каких-то поправках. И вид у него был такой невинно потерянный, как у внезапно проснувшегося ребенка. Да! Ребенок! Андрей и сам растерялся и чуть не забыл о главном. Он ведь должен сообщить Филиппу, что нет никакого ребенка, и внимательно проследить за реакцией: знает? не знает? виновен? невиновен?

Такой реакции он никак не ожидал. Всего, чего угодно, но только не этого. Филипп был не просто потрясен — раздавлен, убит. Нет, даже не так: воспринял это известие как смертный приговор. Который к тому же должен сам привести в исполнение. Андрей вдруг понял, что это как-то связано с его новой картиной — тем ритуальным танцем, подслушивающим свидетелем которого он был сегодня. Ему стало ужасно жалко несчастного, явно нездорового художника, и все подозрения на его счет разом отпали.

— Разве нельзя изменить сюжет? — болея всей душой за Филиппа, спросил он.

И вдруг понял еще одну вещь: он и сам как-то связан с этой картиной. Да ведь на это Филипп и в прошлый раз намекал. Подсматривающий и самоубийца. Он очень надеялся, что самоубийца — Андрей, очень не хотел верить, что убить себя придется ему. И вот теперь приговор зачитан.

— Думал, можно спастись, обмануть — не выходит, — проговорил Филипп, безнадежно махнул рукой и пошел из комнаты.

— Измените сюжет! — отчаянно жалея его, крикнул Андрей, но тот покачал головой и двинулся по темному коридору. В камеру смертников.

Никитин еще долго сидел, не в силах сдвинуться с места, и, сам потрясенный, разбитый, прислушивался к звукам за стеной, но никаких звуков больше не было. Он абсолютно не представлял себе, как спасти Сосновского.

В квартире Инги он провел всю ночь, то проваливаясь в сон, то спохватываясь и опять прислушиваясь — за стеной по-прежнему все было тихо. А к утру ему пришла в голову утешительная мысль: Филипп не убьет себя раньше, чем закончит картину, значит, у него в запасе есть немного времени. Позвонил Денису, попросил сменить его и уехал домой отсыпаться, несколько успокоенный.

* * *

Ему приснилась черная комната — кошмар Сосновского перекочевал в его сны. В абсолютной темноте раздавались стоны и крики ужаса, а он пытался различить на слух, сколько человек здесь находится, и все не мог определить.

Разбудила его Настя. В руке у нее была трубка радиотелефона, которую она, едва он открыл глаза, ему и сунула.

— Да, я слушаю, — слабым, плывущим со сна голосом проговорил Андрей.

— Спишь? — Голос Балаклава, в отличие от его собственного, был бодрым и жизнерадостным.

— Сплю, — признался Никитин и зевнул с каким-то подвывающим стоном.

— Ничего, сейчас проснешься, — пообещал Вениамин — Андрею показалось, злорадно. — Знаешь, кто мне только что звонил? Тимка Губин. У него сногсшибательные новости.

— Губин? — Со сна Андрей соображал туго. — Это который в лаборатории?

— В лаборатории, в лаборатории. Он откопал тут одного старого хрена… пардон, пожилого джентльмена, тот такие сказки рассказывает — закачаешься. Через час они к нам в офис вместе прибудут. Так что хватит дрыхнуть, по-быстрому в душ и присоединяйся к коллективу.

— Хорошо, скоро буду. А в чем там хоть дело? Что, какой-то неизвестный науке вирус обнаружили в их крови?

— Вирус?! — Балаклав разыграл возмущение. — Вирус — это, мой дорогой, вчерашний день. Как выяснилось. Все гораздо круче. Антивирус! Да, да, ты не ослышался: антивирус человеческого организма. Полная защита, вроде компьютерной.

— Но как же тогда… Я не понимаю.

— И не поймешь! Дуй в офис, они скоро прибудут.

Балаклав отключился, а Никитин стал собираться на работу, предварительно позвонив Денису. У того все было спокойно: Сосновский из дому не выходил, но подавал из-за стенки вполне определенные признаки жизни. Энтузиазма Вениамина он не разделял. В возможность антивируса не поверил и, уж во всяком случае, не представлял, какое это к их делу имеет отношение. Даже если предположить — чисто теоретически, — что антивирус существует и был каким-то образом введен в организм этих людей, то он должен был не убивать их, а, наоборот, защищать.

Сейчас его гораздо больше волновал Филипп. По дороге в офис Андрей прокручивал в голове их разговор в камере и обдумывал, как предотвратить самоубийство. Если не помешать, этот одержимый обязательно себя убьет, как только допишет картину. Значит, надо помешать, но как?

На него вдруг снизошло озарение. Он ясно представил, где, каким способом все это произойдет.

— Он застрелится, — проговорил Андрей вслух, и перед глазами возникла недописанная картина Сосновского.

Он застрелится на Болгарской. В том своем самом счастливом доме. Поздним вечером. Да ведь он уже пытался! Тогда, когда погибла его семья, — наверняка так, по-другому и быть не может. Что-то тогда ему помешало, или он не решился. Впрочем, это не важно. А важно лишь то, что у Филиппа есть пистолет, и этот пистолет не в мастерской — он тогда произвел очень тщательный обыск и ничего подобного не нашел. Значит, либо на Болгарской, либо в той квартире, где он последние годы жил.

Невозможно убедить Филиппа изменить сюжет, невозможно отговорить его от самоубийства, но есть простой способ его спасти: подменить патроны на холостые. Он допишет свою картину и исполнит весь ритуал, вот только конец будет другим.

Да, нужно подменить патроны, и как можно скорее. Кстати, он совсем недалеко от Болгарской. Не заехать ли? Нет, сейчас не получится: нужно спешить на эту наверняка бесполезную встречу, можно опоздать, тем более неизвестно, какой там замок, сколько провозишься, прежде чем его вскроешь. Черт бы побрал Балаклава, как не вовремя он вылез с этими ребятами из лаборатории!

В офис Никитин вошел в жутком раздражении. А когда увидел на столе свой «представительский» коньяк и любовно нарезанный Ольгой лимон на тарелке, прямо-таки взъярился.

— Какого черта ты тут все так расфуфырил? — накинулся он на Вениамина.

— Старичок любит коньячок, — попытался тот отшутиться. — Нет, правда, Тимка сказал, что Семен Иванович большой ценитель хороших крепленых напитков.

— Алкоголик, что ли?

— Ну почему сразу алкоголик? — обиделся за своего гостя Вениамин. — Просто ценитель. Тимоха посоветовал: в такой неформальной обстановке разговоры разговаривать ведь лучше… А кстати, вот и они!

Никитин, с трудом скрывая неприязнь, поздоровался с вошедшими.

— Тимофей Губин! — полушутя представил Тимку Балаклав — ни Андрей, ни Ольга с ним лично знакомы не были, только несколько раз разговаривали по телефону. — Надежда отечественной кроветворной науки.

— Скажешь тоже, надежда. — Тимофей рассмеялся. — Познакомьтесь: Семен Иванович Корт, кандидат биологических наук, — представил он в свою очередь ценителя хороших крепленых напитков.

Андрей с пристрастием на него посмотрел, но ничего алкоголического не узрел. Возраста он, кстати, тоже был далеко не такого преклонного, как почему-то вообразил Балаклав, — не старше пятидесяти пяти.

Все расселись вокруг стола, Вениамин разлил коньяк с таким видом, будто он хозяин дома, принимающий дорогих гостей. Андрей нахмурился, но ничего не сказал. Некоторое время все вообще молчали.

— Ну, рассказывай, — не выдержав, толкнул в бок Губина Балаклав, — что там с этим антивирусом? — Толкнуть Семена Ивановича ему было неудобно.

— Образцы крови, которые вы мне прислали, я изучил вдоль и поперек — и ничего не обнаружил: ни отравляющих, ни наркотических веществ, ни наличия вирусов. Но это вы знаете. А вчера позвонил Семену Ивановичу, он у нас преподавал на кафедре, думал посоветоваться, стал рассказывать вашу историю, но не успел закончить, как Семен Иванович прервал меня и сказал, что, кажется, понимает, в чем дело. Тут же приехал к нам в лабораторию… В общем, все подтвердилось! В двух образцах крови был обнаружен антивирус.

— В двух? — Андрей ощутил некоторую тревогу, хоть и не поверил в антивирус.

— Да, в двух: в крови Сосновского и Бекетова. Вам, Андрей, ничего не грозит, можете быть совершенно спокойны. — Губин дружески ему улыбнулся. — Бекетов уже погиб, а вот Сосновский… Но лучше об этом расскажет Семен Иванович.

Корт пригубил коньяк и бережно поставил рюмку на стол.

— Прекрасный коньяк, — похвалил он напиток. — И идея была прекрасная, да только чем все закончилось! Представьте себе, универсальный антивирус — полная защита организма от всех болезней, причем не только от внешних инфекций, но и от внутренних вирусов, которых, как известно, у человека прямо-таки космическое множество.

— Эликсир жизни? — насмешливо хмыкнул Никитин.

— Зря вы так, — обиженно проговорил Корт. — Открытие действительно великое. Представить трудно, какой фурор произвел бы в медицине антивирус Беляева.

— Беляева?

— Да, он был назван именем профессора, который его открыл.

— Что же помешало произвести фурор?

— Все было бы прекрасно, но… Именно это но поставило крест на великом открытии. Из гуманнейшего превратив его в бесчеловечное. Но начну по порядку. Несколько лет назад Афанасий Петрович Беляев создал исследовательскую группу в институте вирусологии по изучению штамма так называемого птичьего гриппа. В эту группу, помимо профессора Беляева, входят пять человек: Наталья Беляева…

— Родственница?

— Да, его жена, кандидат химических наук.

— Пять человек, помимо профессора, — снова перебил Андрей, — итого шесть?

— Ну да. — Семен Иванович недовольно повернулся на стуле. — Какое это имеет значение?

— Не знаю, — несколько смутился Никитин, — может, и никакого.

— Так вот. В группу входит шесть человек: Беляев, Беляева, Брагин, микробиолог, Третьяков, Смирнов и ваш покорный слуга. В ходе работы над созданием вакцины против птичьего гриппа и было сделано это великое открытие, найдена формула практического бессмертия. Опыты на братьях наших меньших дали поразительные результаты. Привитых мышей в самом прямом смысле слова никакая чума не брала, не говоря уж о банальнейших гриппах! Кроме того, четвероногие наши помощники с хроническими заболеваниями в самый короткий срок полностью выздоравливали. Антивирус Беляева не только отталкивал любую инфекцию, но и изживал уже существующую в организме. Оставался последний этап: исследовать нашу панацею на человеке. Но с этим всегда проблема. Наше государство так печется о своих гражданах, так рьяно защищает их интересы, что добиться разрешения продолжать исследования на людях из числа добровольцев очень сложно. В некоторых случаях это хорошо… Как оказалось, и в нашем… Но тогда мы были совершенно уверены в антивирусе. Прошли бы годы, прежде чем получилось вывести его в люди. В общем, Беляев ждать и ходить по бесконечным кабинетам чиновников не захотел, а испытал вакцину на себе. И что же? Казалось, можно было праздновать победу. Все формы чумы, желтая лихорадка, разновидности гриппа — со всем справился наш замечательный антивирус. У профессора был хронический гастрит, кардиосклероз, пиелонефрит. Он вообще был человеком больным. Что бы вы думали? Он стал абсолютно, идеально здоровым, даже помолодел.

А потом в одной из лабораторий нашего института произошел взрыв и случился сильный внезапный пожар. Беляев с Натальей как раз в это время находились в лифте. Произошло короткое замыкание, обесточилось все здание, что-то там произошло с тросами. В общем, лифт с высоты третьего этажа рухнул. Профессор сломал при падении ребро, жена его почти не пострадала. Но дело не в этом. Вызволить из лифта удалось их только через четыре часа. Теперь представьте: полная темнота, замкнутое, ограниченное двумя квадратными метрами пространство, полная неизвестность, ожидание смерти… Они пережили самый настоящий кошмар.

— Темная комната? — вскричал вдруг Андрей. — Что-то мне это напоминает.

— На следующий день Афанасий Петрович тяжело заболел — причем чем? Коревой краснухой, — а меньше чем через сутки скончался.

— Умер от страха, — задумчиво проговорил Никитин.

— Именно! — непонятно чему обрадовался Корт. — Оказалось, что при резком выбросе адреналина антивирус сжигается. Мало того, организм за время «работы» антивируса перестает защищаться самостоятельно, иммунитет атрофируется — и любая зараза, которая витает в воздухе, попадает на благодатную почву, микробы без помехи размножаются со страшной скоростью, и человек в считаные часы умирает. Могут и резко обостриться старые, казалось, навсегда изжитые заболевания. Насчет последнего это была только гипотеза в то время, но, видимо, она подтвердилась: ваша Шмелева умерла от инфаркта. Очевидно, раньше у нее были проблемы по этой части. Но я забегаю вперед.

После смерти Беляева руководство над экспериментом взяла на себя его жена, Наталья Сергеевна. Она потребовала от всех нас сохранить в тайне истинную причину гибели ее мужа (официально умер он от коревой краснухи). Мы продолжали проводить опыты на мышах, но было ясно, что это совершенно не тот материал: мышь лишена воображения, ей неведомы человеческие страхи. Необходимо было перенести опыты на человеческую почву. Но… Вы понимаете, насколько это было невозможно. Когда Беляева заговорила об этом впервые, мы все пришли в ужас от одной возможности такого бесчеловечного действия. Все были против, все! Она настаивала, уговаривала, угрожала распустить нас, тупых строптивцев, и набрать новую группу. Мы могли остаться без работы, и все равно никто не согласился. И дело было даже не столько в противозаконности, сколько в какой-то чудовищной бесчеловечности. Но Беляева… она стала просто какой-то одержимой. Не знаю, в чем дело. Может, пережитый стресс так на нее подействовал, может, она поклялась себе, что завершит дело, начатое мужем. Во всяком случае, переубедить ее было невозможно.

По настоянию Беляевой в группу вошел психолог. Вместе с этой дамой, Рыжовой Екатериной Семеновной, они разработали шесть различных психологических типов человеческой личности. Понятно, что одна и та же стрессовая ситуация на различных людей действует по-разному: у одних испуг носит взрывной характер, до других как бы доходит не сразу, но зато и переживания длятся дольше. Белова хотела найти грань испуга для каждого типа. Это во-первых, а во-вторых, понять, какая ситуация на какой тип наиболее влияет, то есть подыскать для каждого свой пик страха.

Однажды Беляева пригласила всю нашу группу к себе. У нее большой загородный дом в Хрустальном…

— В Хрустальном?! — Андрей поперхнулся коньяком, который решил наконец выпить, и закашлялся.

— В Хрустальном, — спокойно подтвердил Семен Иванович. — Беляевы были очень небедными людьми, в отличие от всей нашей безлошадной ученой братии. Не знаю, наследство им, что ли, досталось — не в курсе, да это и не важно. Поводом послужил день рождения Натальи. И сначала мы действительно праздновали, а потом она предложила провести экскурсию по дому — вроде как в шутку. Дом был огромный: множество комнат, несколько подсобных помещений, мало чем отличающихся от жилых — просторных и чистых, только без окон. Вот в одну такую подсобку Белова нас завела, закрыла дверь и попросила замолчать всех на минутку.

— Видите, какая здесь прекрасная звукоизоляция? — сказала она, когда все умолкли.

Тишина в помещении действительно была полной, а ведь недалеко, в гостиной, осталась невыключенной музыка.

— Извне никто ничего не услышит.

Я еще не понял, к чему она клонит, но мне стало не по себе.

— Поселок прекрасно охраняется. Ввезти человека на моей машине не составит труда, но посторонний сюда не проникнет. Никаких ненужных ушей и глаз. Вам не кажется, что это как раз то, что нам нужно?

— А что нам нужно? — спросил Петя Брагин и нервно рассмеялся: видно, и ему было не по себе.

— Нам нужны условия! Условия для настоящей работы! Для работы практической.

— Это опыты над людьми — практическая работа? — возмутился Смирнов. — Я на это никогда не пойду!

— Антивирус… — начала Наталья, но ей не дали договорить: войско взбунтовалось.

А через неделю группу распустили. Что произошло: кто-то куда-то стукнул, или Беляева решила таким образом от нас избавиться и сама заявила о дальнейшей бесперспективности эксперимента, или государство отказалось от финансирования, не знаю. Во всяком случае, трест лопнул. И до вчерашнего дня я думал, что идея антивируса так и почила.

— А сейчас что вы думаете?

— Ну, очевидно, не почила. Беляева осуществила свой замысел. Ваши пострадавшие — по всей вероятности, жертвы ее эксперимента. И неизвестно, только ли они одни.

— Не только. Этих, видимо, она решила вовлечь в житейские стрессовые ситуации. Но была еще черная комната.

— Черная комната? — Корт повернулся к Никитину. — Что вы имеете в виду?

Андрей рассказал ему о картине Сосновского и обо всем, что ей, по его предположениям, предшествовало.

— Да-а, — задумчиво протянул Семен Иванович и отпил из рюмки коньяка, — это очень возможно. Говорите, все умерли, кроме Сосновского?

— Это он так говорит.

— Не смог испугаться и выжил? Очень, очень похоже на правду. Если он и теперь выживет, то, можно сказать, эксперимент удался. Пусть пока единственный человек, но… Да ведь это победа! — Корт вскочил и, потирая руки, радостно расхохотался. — Мы не верили, а вот поди ж ты!

— Сосновский собирается застрелиться, — мрачно проговорил Никитин, — так что ликовать тут особенно нечего.

— Застрелиться? Почему?

Андрей рассказал ему о второй картине.

— Не застрелится! — уверенно сказал Семен Иванович.

— Не знаю, не знаю. Настроен он весьма решительно. И потом, Филипп человек одержимый, если уж что задумал…

— Не застрелится! — перебил Андрея Корт. — Не в наших это интересах.

— Не в наших?

— Ну, я имею в виду, — на секунду смутился Семен Иванович, — не в интересах эксперимента. Что-нибудь не срастется, вот увидите. Не дадут ему застрелиться, слишком ценный он теперь экземпляр.

— Экземпляр? — возмутился Андрей.

— Не придирайтесь к словам, вы же понимаете, о чем я.

— Я думал подменить патроны…

— Вот именно! Уверен, не один вы об этом подумали. Можете, конечно, проверить, но уверен, их уже подменили. Но какая остроумная идея: провести художника по его собственному творчеству! Не испугался черной комнаты, слепоты, обездвиженности, так вот тебе твоя собственная ожившая картина. Что может быть страшнее для художника? Обычные человеческие страхи его и не могли напугать: он от них абстрагировался, воспринимал как сюжет для картины. А потом еще эта вторая картина… Просто великолепно! Беляева сделала еще одно открытие: можно управлять творчеством. Получается, она диктовала ему этот новый сюжет, направляла, когда он шел не в ту сторону, подсказывала, а он, бедняга, думал, что пишет сам. Ха! Да ведь это…

— Я не разделяю вашей радости, — сердито оборвал его Никитин, — и понять ее не могу. Для меня Беляева — преступница, повинная в смерти людей.

— Да, да, да, — Корт вдруг опечалился, — это так. Действительно, она виновата. И я сам считал, что нельзя проводить опыты на людях. Но… Согласитесь, ведь в конечном счете делалось это для блага всего человечества. Ну согласитесь?

— Не соглашусь!

— Ну еще бы! — Вениамин возмущенно отодвинулся от стола. — Вы вдов Иващенко и Бекетова спросите, разделяют ли они вашу точку зрения. Вдруг повезет и они скажут: да, мы вполне понимаем и гордимся, что наши мужья послужили науке.

— Кстати, чуть не забыл, — спохватился Никитин. — Этот антивирус каким образом вводился в организм?

— В виде однократной прививки, подкожно. Переносится она легко, во всяком случае, Беляев перенес ее хорошо, никаких побочных эффектов не наблюдалось.

— Однократная прививка? Странно. Бекетов говорил, что ему на протяжении года вводили вакцину.

— Нет… Очевидно… — Семен Иванович отчего-то смутился. — Да, вы правы, это совершенно бесчеловечно. Видите ли, судя по всему, ему не прививки делали все это время, а вводили различные вирусы, чтобы узнать, как работает в нем антивирус.

— Замечательно! — зло рассмеялся Андрей. — А если бы не сработал ваш антивирус и Бекетов заболел, ну не знаю, чумой например, могла бы возникнуть эпидемия.

— Чуму ему вряд ли вводили в домашних условиях, слишком опасно с ней работать.

— Все равно!

— Да что вы на меня-то взъелись? — не выдержал Корт. — Не я проводил эти опыты, я, наоборот, как только узнал, как только понял, пришел помочь. Я сам был против, всегда был против… И вся наша группа воспротивилась.

— Простите, Семен Иванович, — извинился Никитин. — Просто вы так обрадовались…

— Простите и вы меня. — Корт примирительно улыбнулся Андрею. — Я готов вам помогать и дальше, можете всецело на меня рассчитывать. Прекрасно понимаю, преступника нужно изобличить и изолировать от общества. Я укажу адрес, дам любые свидетельские показания — наша группа, уверен, тоже не останется в стороне. Но знаете, что я думаю? Не подождать ли немного? Не дать ли возможность Беляевой завершить эксперимент? Сосновский — это действительно огромная удача, если он выживет…

— А если нет?

— Почти наверняка выживет. Так вот, если все пройдет хорошо, потребуется еще некоторое время, чтобы понять, какой именно фактор сыграл свою роль, необходимо будет провести полное исследование организма Сосновского. Мы создали бы новую группу. У меня возникло несколько гипотез. Первая: Филипп, как человек творческий, постоянно находится в состоянии мини-стресса, уровень адреналина в крови у него постоянно довольно высок, но резкого выброса не происходит, и антивирус постепенно адаптировался. Вторая: возможно, такой человек, как Филипп, просто не способен на сильный стресс, потому что всегда и так находится в стрессе. Третья: дело в самой личности Сосновского, то есть именно он не может по-настоящему испугаться, так как смотрит на любую ситуацию как бы со стороны, как бы в ней не участвуя, рассматривает ее лишь как сюжет. Если верна первая гипотеза, значит, есть способ практически любому человеку приживить антивирус, просто некоторое время после прививки поддерживать у него определенный уровень адреналина — возбуждающими средствами или еще как-нибудь. И вот это означало бы полную и окончательную победу — фактически бессмертие. Вы должны позволить нам… Вы просто обязаны!

— Нет! Филипп Сосновский — не подопытный кролик.

— Вы не понимаете…

— Это вы не понимаете! — Андрей достал телефон, повернулся к Корту. — Сейчас сюда приедет майор милиции Илья Бородин. Вы расскажете ему все и поступите в полное его распоряжение.

— Хорошо, — вздохнул Корт, — я ведь не отказываюсь.

* * *

— Не стоит воспринимать меня как чудовище, — мягким, обволакивающим голосом убеждала их Наталья Сергеевна Беляева. Я не убийца. Люди, погибшие в ходе эксперимента, — не жертвы, скорее солдаты, павшие на поле боя. Человеческая жизнь, пока она зависит от любого витающего в воздухе микроба, немногого стоит. Мы достойны бессмертия, значит, просто обязаны добиться его. Цена не имеет большого значения. Открытие моего мужа — шаг к бессмертию, мои эксперименты — продолжение пути, по которому он пошел. — Беляева обвела взглядом присутствующих и улыбнулась.

Ее задержание, обыск, допрос не заняли много времени — все произошло стремительно. Беляева и не помышляла скрываться. Скользнула взглядом по санкции прокурора, которую Бородин с трудом смог выбить в такой короткий срок, и кивком пригласила всех в дом. Группа захвата не была востребована: они позвонили — им открыли. Кинолог с собакой тоже остались без работы: Наталья Сергеевна спокойно указала места захоронений пяти жертв своего первого эксперимента. Следственной группе тоже не пришлось приступить к работе: Беляева добровольно отдала все материалы своего эксперимента.

— Жаль, что вы поспешили, господа, — с легким сожалением проговорила она, — не дали завершить. Еще бы месяц или хотя бы неделю…

Бородин сжал кулак и прорычал что-то нечленораздельное. Наталья Сергеевна снисходительно на него посмотрела, перевела взгляд на Никитина и сказала:

— Пройдемте в гостиную, там будет удобнее все обсудить, — таким тоном, будто речь шла о каких-то деловых переговорах двух преуспевающих фирм, а вовсе не о допросе подозреваемой в нескольких убийствах.

Впрочем, разговор, который состоялся в гостиной, действительно совсем не походил на допрос. Прежде всего, потому, что ни Бородин, ни Андрей не успели задать ни одного вопроса, Беляева сама начала рассказывать, четко, по пунктам, словно давно была готова к такому повороту событий и не раз прокручивала в голове объяснения. Назвала имена и фамилии пяти участников черной комнаты — это были те самые люди, пропавшие без вести год назад 11 июня и захороненные на ее участке. Шесть человек различных психологических типов поместили в звуконепроницаемое темное помещение. Специальные костюмы, нечто вроде смирительных рубашек, не давали возможности двигаться, но не нарушали дыхания и не причиняли болезненных ощущений, которые бы обязательно возникли, если бы людей просто привязали. Все люди были доставлены в бессознательном состоянии, очнулись они уже в темной комнате и не знали, как сюда попали и что с ними случилось. Выжил в ходе эксперимента один Филипп Сосновский. Он и стал главным объектом дальнейшего изучения. Остальные участники нового эксперимента были подобраны по внешнему сходству (о психологических типах пришлось забыть) с персонажами его картины, которую он написал по горячим следам.

— Значит, все они погибли только для того, чтобы воздействовать на Сосновского? — спросил Андрей.

— Нет, конечно нет. — Беляева покачала головой. — Я же говорю, не стоит меня воспринимать как чудовище. Я не столь расточительна, чтобы так запросто разбрасываться человеческими жизнями. Сосновский — центр, но и остальные были ценным материалом. Целью первого эксперимента была проверка, действительно ли при резком испуге происходит полное сжигание антивируса. Теперь я решила изменить тактику: поместила исследуемых в ситуации не столь кардинальные, где страх имеет вполне реальную, понятную для человека основу. Для каждого был подобран свой собственный страх. А кроме того, несколько постоянно раздражающих факторов. То есть эти факторы-то предшествовали главному страху, они как бы служили подготовкой. Сосновский не умер, возможно, потому, что уровень его возбудимости всегда был на достаточно высоком уровне, и большой страх уже не сработал. Спринтер не побежит сразу кросс, сначала разомнет мышцы простыми упражнениями. Так вот, это что-то вроде упражнений. Правда, сработала моя теория не со всеми: Инга погибла сразу, хотя у нее было время привыкнуть, подготовиться к потрясению. Анна тоже быстро сошла с дистанции. Лучше всех проявили себя Шмелева и Бекетов. Но все равно сильный стресс их убил. И только Сосновский…

— Его-то вы хорошо подготовили, — перебил ее Бородин, — ничего не упустили, ни одного момента.

— А вы помешали довести до конца. Жаль.

Андрей не стал говорить, что эксперимент с Филиппом поневоле придется довести до конца: он все еще находился у себя в мастерской, писал свое самоубийство для того, чтобы по окончании его осуществить уже в реальности, а они боялись на этом этапе вмешаться — неизвестно, на какие непредсказуемые действия это могло его спровоцировать. Патроны, найденные у него в квартире, как и предполагал Корт, оказались холостыми, так что и заменять не пришлось. Вероятней всего, это сделала Беляева или кто-то из ее людей.

— Еще раз хочу подчеркнуть: эти люди не жертвы, а солдаты, павшие на поле боя науки.

— А Гамазинский? Он-то в эксперименте не участвовал.

— Гамазинский! — с ненавистью выкрикнула Беляева, в первый раз за время их разговора утратив спокойствие. — Из-за него все чуть не рухнуло. Узнай я раньше…

— Узнай вы раньше, было бы по крайней мере одной жертвой больше. Буланова, частного детектива, которого нанял Гамазинский, вы бы тоже устранили. А так успел уехать и тем спасся.

— Да, вы правы, — опять совершенно спокойно согласилась она.

— А зачем было устраивать весь этот спектакль с его самоубийством? — спросил Андрей.

— Я очень ценю любой материал, — тонко улыбнулась Наталья Сергеевна, — даже такой. Не могла я просто так его устранить, не извлекая хоть какой-то выгоды.

— Какая же здесь выгода?

— Когда Сосновский ему позвонил и из их разговора стало ясно, что Гамазинский в курсе наших дел и хочет рассказать об этом Филиппу, наши люди пришли к нему и заставили убить Сосновского. Ему просто не оставили выбора: либо он, либо Филипп. Конечно, Гамазинский согласился. Он ведь не знал, что патрон в пистолете, который ему выдали, холостой и что он все равно уже подлежит уничтожению.

— Но для чего все это было нужно?

— Это была подсказка Сосновскому. Что он увидел, когда вернулся в квартиру? Что Гамазинский мертв. Какой сделал вывод? Что он застрелился. На него это должно было произвести очень сильное впечатление. И кроме того, подсказать, что ему-то самому нужно делать. Я знала, что два года назад, когда погибла его семья, Сосновский уже пытался застрелиться.

— Ну да, вы ничего не упустили. Каждую крошку подмели и использовали в хозяйстве. — Бородин поднялся, открыл дверь и крикнул группе, оставшейся в холле: — Увести ее!

— Подождите! — спохватился Андрей. — Последний вопрос. Каким образом вводился антивирус этим людям?

— По-разному. Конечно, никто из них не знал, что стал участником эксперимента. Препарат легко переносится. При помощи автомата-инжектора его легко и безболезненно можно ввести даже на улице, в толпе народа, в очереди. Еще вопросы?

— Нет. — Андрей повернулся к Бородину. — Можете уводить.

Беляеву увели. Андрей задержался в комнате. Кресло, в котором он сидел, не отпускало. Он вдруг почувствовал жуткую усталость. И тут зазвонил его телефон. Денис.

— Он вышел из квартиры, — взволнованно проговорил он. — Стоит у подъезда. Похоже, вызвал такси.

Андрей посмотрел на часы на стене: половина девятого. Все правильно, вечер… Вот и последний этап. Успеть бы, не опоздать…

* * *

Он ехал на предельной скорости, благо дороги в это время были пустыми, он так торопился. И все-таки чуть не опоздал. Сосновского смог отыскать уже на Болгарской — он шел по этой темной, пустынной улице далеко впереди. Андрей вышел из машины и последовал за ним пешком.

Вот Филипп остановился, удивленно осмотрелся, словно не узнавая свой дом. Неуверенно поднялся по ступенькам крыльца, открыл дверь и вошел. Через минуту в комнате вспыхнул свет. Андрей приблизился к самому дому, осторожно заглянул в окно: Филипп держал в руках конверты с пластинками, довольно долго держал, не зная, какую из двух возможностей выбрать. Наконец решил, поставил — зазвучала песня Роллингов «Окрась все в черный». Подходящая музыка, ничего не скажешь!

Филипп вытащил из-за пояса пистолет, сел в кресло, закрыл глаза. Все правильно, все идет по плану, нужно дать довести ему свой жуткий ритуал до конца. И нет никакой реальной опасности: патроны холостые. Все идет по плану… Если сейчас ему помешать, он повторит попытку и тогда, возможно, его не удастся спасти. А сейчас нет никакой опасности. Надо позволить ему пережить свою смерть, только так он сможет возродиться, только после этого сможет жить дальше. Вот только какая смешная штука получается: именно этого и хотела Беляева.

Песня закончилась. Филипп взвел курок. Вот сейчас… Андрей зажмурился. И тут ему в голову пришла ужасная мысль: они перехитрили Филиппа, подсунули ему холостые патроны, что, если и он перехитрил их, что, если обо всем догадался и сейчас в пистолете у него самая настоящая пуля?

Он постучал в окно, чтобы отвлечь, помешать. Филипп повернулся к нему — взгляды их встретились, — улыбнулся и приставил к голове пистолет.

Ждать больше было нельзя. Андрей выбил стекло и влетел в комнату. В этот момент и прозвучал выстрел. Уже не соображая, что делает, не понимая, что вот ведь Сосновский цел-невредим после выстрела, Никитин бросился к нему и стал вырывать пистолет.

— Кто вы такой, черт побери?! — закричал Филипп и взвыл от боли — кажется, Андрей сломал ему руку.

— Кто я такой? — Никитин удовлетворенно усмехнулся — ему удалось завладеть пистолетом. — Один из приглашенных, я же вам говорил. Частный детектив Андрей Никитин.

Последняя фраза прозвучала как-то слишком вычурно, как-то неуместно гордо, и Андрей засмеялся. Засмеялся и Филипп, потирая ушибленную руку.

— Частный детектив? Вот уж чего не ожидал!

Эпилог

Моя роль определена: я — подсматривающий за чужими тенями. Андрей Никитин разбил стекло, выкрал меня у смерти и великодушно уступил эту роль. Я иду по хрустящим колким осколкам жизней тех, кого написал, и тех, кого мне еще предстоит написать. Я не могу изменить ход реальных событий, но в моей власти переиначить человеческие истории, перекроить их на свой лад — возможно, более счастливый.

Мои мертвецы мертвы по-настоящему, тут уж ничего не поделаешь. На моей темной, пустынной улице зима, вечная зима. Редкие фонари так тускло горят. И осколки стекла хрустят под ногами. Именно здесь они встречают меня — молча, в ожидании смотрят. Я знаю, чего они ждут. Новых картин, новых историй. Без боли, без страха, с надеждой на счастье. Что ж, когда-нибудь напишу. Инга в моей новой истории отпразднует год своему ребенку. Станислав найдет в себе мужество уйти от жены к своей единственной любимой женщине. Анатолий Бекетов устроит персональную фотовыставку в Париже. Анна удачно выйдет замуж. Нина Шмелева устроится работать в замечательную семью няней к очаровательному ребенку, который никогда не плачет, а только смеется. Я напишу самые счастливые моменты их новых жизней. И тогда, может быть, они отпустят меня.

А пока иду, все иду по моей зимней улице Болгарской. Осколки стекол, как снег, колко хрустят под ногами. Дохожу до крыльца… В окнах не горит свет, и музыка не слышна. Там давно никто не живет. Присаживаюсь на ступеньку, зачерпываю ладонью осколки, как снег, — в предчувствии боли. Боли нет. Это действительно снег, и, значит, действительно прошло полгода, и, значит, действительно наступила зима, обычная зима по сезону, и вечно зимняя моя улица ни при чем.

Поднимаюсь, иду, после недолгого привала, вперед. Там темно, и фонари так тускло горят, но это ничего. Сегодня мое путешествие в прошлое оказалось более счастливым. Реальность возвращается, значит, и эта улица скоро будет мне не нужна. Прошлое окончательно отпустит меня, как мои мертвецы, — простит и благословит на новую жизнь.

Примечания

1

Я вижу красную дверь, я хочу окрасить ее в черный цвет.

Никаких других цветов, только черный…

(Пер. с англ. ред.)

Content

Надежда Зорина, Николай Зорин
Окрась все в черный

Пролог

Глава 1. Вечер шести мертвецов

Глава 2. В ловушке

Глава 3. Призрачная улица

Глава 4. Дурной, нескончаемый сон

Глава 5. Кто следующий?

Глава 6. Пришел по ошибке

Глава 7. Мертвый художник

Глава 8. Четвертая смерть

Глава 9. Ночной разговор

Глава 10. Копейка рубль бережет

Глава 11. Автопортрет самоубийцы

Глава 12. Расследования Андрея Никитина

Эпилог

Примечания