Надежда Зорина, Николай Зорин

Оборванные струны

Глава 1. «Эпилог»

Страх пришел позже. Да, много позже, когда я посмотрела фильм. А в тот момент был даже не испуг. Удивление, изумление, не знаю, как передать это ощущение, но только не страх. Скорее уж шок, как от удара током. Электрошок удивления — вот на что было похоже мое состояние, когда я увидела себя на обложке диска. Подобного быть не могло, никак не могло, и, однако, было.

Я не актриса, никогда не снималась в кино, так что же я делаю здесь, на обложке? Просто очень похожая женщина? Да нет же, нет, это я, без всяких сомнений. Хоть и никогда не надела бы такой костюм, хоть и никогда не носила такой прически, и цвет волос не мой. В руке она держит пистолет, так уверенно держит. Я никогда не видела настоящего пистолета, только в кино, только в виде игрушки, и ни за что не осмелилась бы взять его в руки, но это я.

Не сон и не наваждение. Я слышу шаги других покупателей, впрочем, их не особенно много — магазинчик совсем крошечный, слышу звуки стрельбы и отчаянные голоса: продавщица поставила какой-то боевик. Все как обычно. Сюда я захожу очень часто, не реже двух раз в неделю, потому что с некоторых пор стала заядлой киноманкой и потому что мне нравятся именно такие маленькие магазинчики. Разве могла я ожидать подвоха? Просто наведалась в магазин DVD, в «мой» магазин, чтобы проверить, не появилось ли чего-нибудь свеженького, направилась к стенду с новинками… Появилось, еще как появилось!

Мой взгляд намертво приклеился к лицу на обложке. Хочу отвести и не могу. Как называется фильм, в котором я сыграла главную роль, кто режиссер? Шаги прошли совсем близко, за моей спиной, остановились. Я слышу чужое дыхание, пугаюсь, что этот человек сейчас увидит меня на обложке диска, и наконец заставляю себя оторвать взгляд. Становится немного легче, но опасность не прошла, надо что-то делать. Воровским движением снимаю с полки диск, прячу под куртку и оглядываюсь на того, кто стоит у меня за спиной. Мужчина. Он мне подмигивает. Наверное, решил, что я совершаю мелкое воровство, наверное, и сам на такое способен. Не знаю зачем, я ему тоже подмигиваю и направляюсь к кассе. Диск кладу лицевой стороной вниз, чтобы продавец ничего не заметила, расплачиваюсь и буквально выскакиваю из магазина. Вряд ли когда-нибудь еще сюда приду. Как жаль! А впрочем… Мысли начинают путаться, возникает странное ощущение: смесь какого-то щекочущего любопытства и ужаса, как бывает, когда прыгаешь вниз в темноте и не знаешь, далеко ли до земли.

Почти бегом возвращаюсь домой, совсем позабыв, куда и зачем шла, закрываю дверь на все замки, задергиваю шторы и только после этих, в сущности, совершенно ненужных мер предосторожности — с некоторых пор я живу одна и никто ко мне в гости не приходит — ставлю диск.

Мои слова заглушает лай собаки, и я не могу разобрать ни звука. О чем я говорю, прежде чем выстрелить? Черно-пегий спаниель мечется по поляне, похоже, пытается предотвратить убийство… Я напрягаю слух, чтобы расслышать, — и не могу. Перекручиваю на начало сцены, снова вслушиваюсь — ничего. А дальше следует выстрел. Я стреляю в человека, в мужчину. Кто он такой? Я не знаю его.

Лента называется «Эпилог», так написано на обложке. Там, в магазине, я не смогла прочитать название — перевести взгляд чуть ниже, под картинку, под свое лицо. В фильме почти нет сюжета, да и длится-то он от силы минут семь. Да и вовсе это не кино в обычном понимании — просто любительская съемка. Документальная съемка, когда устанавливают камеру и она сама снимает все подряд. Мужчина и женщина — я и незнакомый мне человек — приехали на пикник, чтобы отпраздновать день рождения, его день рождения. Поляна в лесу, посреди — стол, накрытый белой нарядной скатертью, уставленный совсем не характерными для пикника закусками и напитками: какие-то, на вид очень вкусные, салаты в вазочках, огромный омар, еще что-то, мне абсолютно неизвестное, коньяк, шампанское и какое-то вино. На краю стола пачка сигарет и пепельница — она меня почему-то смущает, что-то в ней ненормальное… А впрочем, все это есть ненормальность. Я и этот незнакомый мужчина (по фильму получается, что он мой муж) отмечают семейное торжество. Рядом крутится собака. Мужчина смеется, я тоже смеюсь, собака дружелюбно поскуливает. Я поднимаюсь, чтобы произнести очередной тост, — и тут…

Я не понимаю, почему убиваю его, о чем я говорю, перед тем как выстрелить. Спаниель в отчаянии ужаса мечется по поляне с невыносимым лаем. Почему он не бросился на меня, не выбил из рук пистолет, не предотвратил убийство? Я видела в кино, как собаки не раз проделывали такие штуки и тем спасали жизни.

Документальная съемка. Все это было на самом деле. Этого быть не могло! Я никогда не убивала. Я не могла убить. Да я и не знаю этого человека!

Я не знаю его. Не знаю, никогда в жизни не видела. Я отчаянно цепляюсь за эту мысль: невозможно ведь убить человека, которого не знаешь, значит, и не убивала…

Чушь собачья! Как будто я могла бы убить того, кого знала!

Документальная съемка… Съемка убийства, настоящего убийства, где я в главной роли… Да нет, ни о какой роли речи не идет — это не роль, а зафиксированное преступление. Я — убийца. О господи!

Разбитый стакан, под ногами мокро, и голос нежный, ласковый шепчет: ничего, ничего, да вот она уже и приходит в себя, и новые ласковые голоса, хором: ах, как ты нас напугала! — и далее обморок.

Никакого стакана, никакого обморока, никаких голосов — я одна, и помочь мне совершенно некому. Вот уже почти год совершенно одна: муж от меня ушел к другой женщине, подруга со мной раздружилась, близкие отвернулись: говорят, ты так изменилась, теперь совсем другой человек. Я стала им чужой, для всех чужой, когда обрела новую жизнь. Обновленная, я им не понравилась. Да еще это внезапное увлечение кинематографом.

Обморок мне не светит: кто же из него меня вытащит? Сочувствие мне теперь не полагается: я больше не больна. Разбирайся сама как знаешь.

Да как же тут разберешься?

Я ведь просто зашла в магазин, в «мой» магазин, в котором бываю не реже двух раз в неделю.

Я просто хотела купить новый диск… А стала убийцей. Вернее, узнала, что являюсь убийцей.

Нет, это невозможно! Никогда не поверю в это. И пусть мне предъявят еще тысячу доказательств, все равно не поверю. Нужно успокоиться и попытаться опровергнуть, привести собственные доказательства своей невиновности.

Я не убивала, потому что я не убийца. Это прежде всего, и это главное. И потом, я ведь не знаю того человека…

Стоп! Это уже было. Этим путем я уже шла. Нужно перестать нервничать, взять себя в руки, может быть, заварить крепкого чая, отвлечься и снова попробовать: вернуться в те самые семь минут фильма и попытаться найти доказательства…

Чай не поможет. Так я сказала себе, когда разбила заварочный чайник. Твердо сказала, чтобы подбодрить, чтобы не дать панике завладеть мною полностью. Ну и бог с ним, с чаем. Хоть руки и дрожат, это ничего не доказывает, просто я немного разволновалась.

Руки дрожат — вот ведь и доказательство. Разве я могла бы удержать пистолет такими слабыми, дрожащими руками? Конечно, не могла бы! Да я в глаза не видела ни одного настоящего пистолета!

Подбодренная, вернулась в комнату и снова поставила диск.

Лай собаки заглушает мои слова, и я не могу разобрать ни звука. О чем я говорю, прежде чем выстрелить? Черно-пегий спаниель… Как его зовут? Хочу прикрикнуть на него, заставить замолчать, но не могу, потому что не помню имени. Ах, черт! Не то. Имени я попросту не знаю. У меня никогда не было собаки, я вообще не люблю собак, я их боюсь. Да замолчи, замолчи на минутку, чужая собака!

Лай собаки… Все равно — слов мне не разобрать. Взгляд трусливо убегает в сторону, скользит по книжным полкам. Петрарка, Кортасар, Майринк, Гаршин… Как неправильно, не по порядку, как наплевательски непочтительно расставлены книги! Да я вообще ужасная неряха. С некоторых пор. С тех пор, как увлеклась кинематографом, с тех пор, как стала здоровым — нет, новым, новым, другим человеком. А впрочем, книги как раз расставлены правильно — эти страдальцы и должны быть вместе. Я тоже страдала, я знаю… Боль, до недавнего времени, была основной моей сутью. Не возвышенная, как у них, а самая что ни на есть плотская, но это не так и важно.

Я болела всю жизнь, с раннего детства. И мой образ складывался исходя из этой болезни: беззащитная слабость и трогательная утонченность — так меня представляли окружающие, так я и сама привыкла о себе думать. Никакой утонченности в моей паскудной болезни не было! Был стыд, была вечная боль, унизительные процедуры, годы в ожидании донора и подлая эгоистичная радость, что донор наконец нашелся. Я старалась не думать, как именно он нашелся. И снова боль, боль, боль и самодовольный возглас доктора: почка работает! — как будто речь шла о каком-то сложном насосе, который он сам изобрел, а не о человеческом органе.

Выздоравливала я трудно и медленно. Вот тогда-то мне и помогло кино. В палате был DVD-плеер и множество дисков. Я смотрела фильмы целыми днями, чтобы как-то отвлечься от боли, и не заметила, как подсела на кино.

Почему-то мое новое увлечение очень раздражало окружающих. Да и я сама, выздоравливающая, обновленная, стала их раздражать. А когда выздоровела окончательно, они от меня попросту отвернулись. Наверное, все наши отношения строились лишь на том, что они меня опекали и оберегали, а я эту их заботу безропотно принимала и была благодарна. А теперь, став самостоятельной, взбунтовалась. Этого они простить не смогли. Вот так я и осталась одна, но до сегодняшнего дня одиночество меня совсем не тяготило, мне оно даже пришлось по вкусу — одиночество я воспринимала как свободу: куда хочу, туда и иду, чем хочу, тем и увлекаюсь. Я даже из университета, где преподавала (а больше числилась — во всем виновата проклятая болезнь) сравнительную грамматику, ушла на вольные хлеба, став репетитором английского и французского. С наступлением летних каникул моя свобода расширилась до безграничности: до сентября мои услуги никому не понадобятся. Как школьник-двоечник, я радовалась этим каникулам, по существу, первым настоящим в моей жизни, таким вот бездельно безответственным.

В общем, я была одинока, но абсолютно счастлива. Пока не натолкнулась на этот диск.

Лай собаки… Да ведь это же просто безумие! Почему я так испугалась? Почему с таким упорством пытаюсь услышать слова? Какая разница, о чем говорит эта женщина? Я не убивала, я — не она! Ну и пусть съемка, ну и пусть документальная, я знаю, что никогда не совершала преступления. Да вообще, никакая это не я. Я никогда не надела бы такой костюм, на мой взгляд вульгарный и абсолютно безвкусный, я никогда так не стригла волосы, да и цвет не мой: я — блондинка, а эта — рыжая. И вот еще: пепельница находится рядом с ней, значит, она курит, я — не курю, даже вообразить себя не могу курящей. И вино у нее в бокале… Я стопроцентная трезвенница. На праздники мне наливали сок. Наливали… Теперь буду наливать себе сама. Ну, не суть. И жесты ее — не мои жесты, и движения — ничего общего с моими не имеющие. Сидит нога на ногу, да еще в такой короткой юбке. Я бы в жизни так не расселась.

Опускаю невольно глаза — и наталкиваюсь на свою совершенно невозможную позу: я сижу забросив ногу на ногу.

Но ведь я же не знаю этого человека! Не знаю…

Лай собаки… И собаку вижу впервые! О чем я ему говорю? За что убиваю? За что я в принципе могла бы убить?

В испуге и смущении меняю позу: сажусь прямо-прямо — и понимаю, что так мне ужасно неудобно. Но ведь я же…

Я просто зашла в магазин и купила… Нет, сначала увидела… и только потом купила, но все равно. Разве могла я подумать, разве ожидала?…

Кортасар там совершенно неуместен, он чужой в этой компании. Надо подняться и переставить. А потом все же заварить чай. В кружке. А завтра зайти в магазин и купить новый чайник. Зайти в магазин… и купить…

Я не справлюсь одна! Одна теперь я просто не выживу. Почему я его убила? О чем говорила, прежде чем выстрелить?

Пепельница. Почему она меня так смущает? Что в ней неправильного, ненормального? Какая-то надпись на ней — не могу разобрать. Остановить кадр? Да нет, дело не в надписи. Пепельница… Стоит на столе, накрытом белой праздничной скатертью, возле меня стоит… Кто же накрывает стол скатертью на пикнике? Кто же берет с собой в лес пепельницу? Зачем она там стоит?

Подняться и переставить Кортасара.

А на траве валяется какая-то книга, я ее сразу и не заметила. Странно. Еще одна совершенно неуместная вещь. Мужчина и женщина — я и мой муж — приехали праздновать день рождения, при чем же здесь книга? Из книги вместо закладки торчит конверт, на нем что-то написано — не разобрать. Что это за книга? Какую такую книгу я взяла на пикник? Мне нужно узнать…

Нажимаю на стоп — кадр замирает. Ах, боже мой, никакая это не книга — журнал. «Кинотрек». Пятый номер. За прошлый год. Я знаю этот журнал! Я прочитала его от корки до корки, там, в больнице, в прошлом году, в августе. Не знаю, кто мне его принес. Никто не признался, я спрашивала. Просто однажды обнаружила его у себя на тумбочке. Мне было очень плохо и больно, строчки плыли, лица на фотографиях расплывались.

Это мой журнал! Костюм не мой, прическа не моя, жесты чужие, но журнал точно мой.

Но я не убивала.

И вообще не знаю этого человека.

И никогда не бывала на пикниках.

И мой муж жив и здоров.

И… Да разве можно купить такой диск в обыкновенном магазине? Разве можно купить съемку собственного преступления? О котором к тому же понятия не имеешь?

История Древнего Рима по соседству с Андреем Белым, а дальше Бальзак, Достоевский, Камю — как все перепуталось! Сэмюэль Беккет. Изгнанник. Изгнанница я! Может, тогда я не пережила операции?

Кто этот человек, кто он, кто? В жизни я его никогда не встречала, но, может быть, в смерти?…

Реальность ускользает. Это похоже на обморок, только без дурноты. Надо срочно заварить чай, выключить плеер и позвонить мужу.

С трудом, медленно и неуклюже, словно и в самом деле умерла, я поднялась, пошатываясь, дошла до кухни, включила чайник…

Я болела всю жизнь — и всю жизнь обо мне кто-то заботился, кто-то постоянно был рядом. Но выздоровела — и осталась одна. «У тебя ужасно испортился характер!» — заявили они и меня бросили. Или не бросили, а… «они меня одели и денег дали»?[1] «Кровать разобрали, куски унесли»?[2] Ах нет, конечно! Чай отдает травой, как когда его только заваришь, как когда он еще не успел настояться — я прекрасно различаю этот запах. Делаю глоток, другой — и отставляю чашку. Мне приходит в голову мысль. Иду в прихожую — там висит огромное, во всю стену, зеркало. Опускаюсь на пуфик, перевожу дух — мне страшно и весело, непривычно весело, будто собираюсь совершить некий хулиганский поступок, нечто запретное. Приподнимаю футболку, приподнимаюсь сама, приподнимаю взгляд — готова? Да что там тянуть! Я готова.

Вот он, шрам, бледно-розовый, справа. Все еще розовый, ведь даже года не прошло. Рывком сдергиваю с себя футболку, а затем и брюки. Немного холодно, немного знобит, а в целом мой эксперимент можно считать удачным: больше никаких шрамов нет, тех шрамов, которые непременно остались бы после вскрытия.

Долго и как-то бесстыдно рассматриваю свое тело в зеркале. А впрочем, при чем тут вообще стыд, ведь это тело — мое. И не только мое. Не это главное. Тело — живое: проверено, доказано и утверждено. И словно чтобы поставить окончательную резолюцию, закрепить последней печатью сей документ, провожу пальцем по шраму и для сравнения по другому боку, левому, где все гладко и чисто. Да, я жива. Можно одеваться. Но я медлю. Ловлю себя на мысли, что мне нравится смотреть на свое тело — мне нравится мое тело. Неплохая фигура, черт возьми, почему же я раньше этого не замечала? Зачем носила такую мешковатую одежду, вечно выбирала длинные юбки или широкие брюки? Зачем прятала свое тело? Мысленно одеваю себя в тот костюм с диска — дерзковато, но вовсе не вульгарно, и, кажется, мне идет. Сажусь на пуфик, закидываю ногу на ногу, улыбаюсь себе…

Снять! Немедленно снять этот ужасный костюм! И перестать так себя вести! Ужасная женщина! Непристойная женщина! Никаких моральных принципов. Такая вполне могла бы выстрелить…

Ей идет пистолет. В ее руке он даже смотрится стильно.

Ей идет, а мне нет!

Суетливо, словно меня застали врасплох, одеваюсь. Рукав у футболки вывернулся и никак не хочет встать на место, штанины у брюк перекрутились. Впадаю в панику, словно мой муж застал меня врасплох у любовника. Или жена любовника застала. Ах, какая глупость! Что я знаю вообще о любовниках, что я знаю об их женах, что я знаю об обманутых мужьях? Но брюки никак не натягиваются, запуталась окончательно…

Сгребла одежду в охапку, прижала к голой груди и бросилась в кухню. Захлопнула дверь и только тут смогла перевести дух, а потом и одеться.

…Чай остыл. Зато перестал пахнуть прелой травой. Зубы стучат о край чашки. Хотела выпить залпом, как воду из графина — головокружение в кабинете официального лица, вода течет по подбородку и попадает за ворот, руки трясутся и не удерживают стакан, — но только подавилась. Все это глупости. Нужно успокоиться. Ведь, конечно, нет никакого диска. Ведь, конечно, никакого такого диска быть не может. Нужно просто позвонить мужу — что может быть проще? Позвонить, поговорить, рассказать… «Представляешь, со мной произошла совершенно невозможная история. Я зашла в магазин, ну, тот, помнишь, возле нашей остановки, и… Приезжай, пожалуйста, мне очень нужна твоя помощь, мне очень нужно видеть тебя — увидеть, — потому что все это, конечно, просто смешно, но… Так что приезжай поскорее».

Я скользнула в прихожую — прошла решительным шагом, придвинула пуфик к столику, на котором стоит телефон, опустилась на краешек — удобно уселась, закинув ногу на ногу, набрала номер. Гудки, долгие, безнадежные — он не ответит, уже поздняя ночь, я видела краем глаза часы на стене, когда была на кухне, но не придала положению стрелок никакого значения, а сейчас-то понимаю. Он не ответит, он не любит ночных звонков, а если бы и захотел вдруг ответить, то ему не позволила бы женщина, которая спит теперь с ним рядом. Он не ответит, не приедет, нужно дожидаться утра. Утра дожидаться бессмысленно! Бесконечные, заунывные гудки, равномерно, неторопливо идущие, один за другим. Как в джазовой композиции «Караван». Мой караван гудков не собьется с ритма…

Трубка вздохнула, сердито, волшебным образом обрывая гудки.

— Привет! Это Ксения! — поспешно крикнула я в трубку, боясь, что ее повесят. — Хай! Это я! — нагло проговорила я, подражая женщине с диска.

— Господи! Ты хоть изредка смотришь на часы? Половина третьего.

— Да, извини, понимаю, — пролепетала я испуганно и, возмутившись, добавила ее голосом: — Приезжай, мне нужна твоя помощь.

— Приезжай? Да ты в своем уме? Ты хоть что-нибудь соображаешь?

— Нет! — совсем обнаглела — вошла в роль — я. — Соображать будешь ты, за нас двоих, это в общих интересах.

— Ничего общего между нами уже нет, забыла? С тех пор как…

— Ну да, помню, помню. И все-таки постарайся приехать, — примирительным тоном — примиряя себя и ту, с диска, — попросила я. — Мне очень нужно тебя увидеть.

Гудки и не думали сбиваться с ритма, бесконечные, заунывные гудки. Я положила бесполезную трубку. Он не ответит, он не приедет. Придется справляться самой. Тем более что уже давно наступила ночь. Как странно! Диск я купила утром, а теперь глубокая ночь.

Ночь… Когда-то самое страшное время для меня — ночью боль становилась невыносимой, я была уже и не я, сознание ускользало, ускользало… Может, и сейчас происходит нечто похожее? Нет, ведь я выздоровела. И потом, диск-то купила утром.

Теперь я уже и в этом совсем не уверена. Такой диск купить невозможно. Он остался на диване, в комнате, я хоть сейчас могу проверить — но все равно не уверена. Не верю себе, не верю своему восприятию, не верю, что я — реальна, не верю, что мое прошлое, в котором до сегодняшнего дня совершенно не сомневалась, — мое, а не чье-то чужое.

Диск на диване — невозможный диск! Лай собаки заглушает… Как я устала! Ничего проверять сегодня не буду, это бессмысленно. Возможно, завтра реальность вернется ко мне.

Проснувшись утром, я не стала залеживаться в постели, прокручивая события вчерашнего дня. Бодро вскочила, раздернула шторы, включила радио и даже сделала пару энергичных упражнений, подсмотренных в каких-то советских фильмах семидесятых, приняла душ, растерлась полотенцем — здоровое утро здорового человека, не обремененного роковыми тайнами. Сварила кофе, чуть отступая от сценария (в тех фильмах пили преимущественно грузинский чай из непрезентабельных бумажных пачек), позавтракала. И только после этого решилась вернуться к диску. Я очень надеялась, что мои здоровые действия оздоровят и реальность: на обложке будет запечатлена совершенно не похожая на меня актриса, а сам фильм — обычный голливудский триллер, не имеющий ко мне лично никакого отношения.

Ничего этого не произошло: все осталось таким, каким виделось вчера, но я не сдалась, не раскисла, не ударилась в панику. Что ж, будем исходить из того, что есть. Попробуем подкопаться под покосившуюся реальность с другой стороны. Такой фильм в магазине купить невозможно — значит, магазина не существует. И не важно, что я заходила в него регулярно, что знаю о его существовании давно. Вчера я усомнилась в своем прошлом — и испугалась, а сегодня в этом отчуждении прошлого не вижу ничего страшного. Просто не нужно принимать его на веру, а лучше всего вообще не учитывать. Ни о чем не думая, пойти к тому месту, на котором, как мне казалось вчера, был магазин, и убедиться, что там… ну, не знаю, паспортный стол или юридическая консультация.

Я быстро собралась, положила диск в пакет, а чек в кармашек сумки (его тоже решила взять, хоть и не верила в существование магазина) и вышла из дому, бодро и по-деловому — продолжая игру.

Бодро и по-деловому дошла до перекрестка, бодро и по-деловому спустилась в подземный переход, улыбнулась женщине, продающей цветы, пробежалась глазами по книжному лотку, на ходу купила пирожок у старушки — не для того, чтобы съесть, а опять же продолжая взятую на себя роль: мне не страшно, я просто иду, придерживаясь четкой цели, обычный прохожий. Вот сейчас поднимусь по ступенькам и… Ну да, мне позарез нужно получить юридическую консультацию, вклеить в паспорт новую фотографию.

Магазин DVD не разрушился за ночь и не сменил ориентацию. Магазин DVD стоял на своем прежнем месте. Я это увидела сразу, как только вышла из перехода, но не стала заламывать рук, падать в обморок, а спокойно открыла дверь и скользнула внутрь. Продавщица тоже была вчерашней, на то, что чек окажется недействительным, рассчитывать уже не приходилось. Но и тут я сумела удержать себя в руках. Дождалась, когда расплатится единственный покупатель, и направилась к продавщице.

— Здравствуйте, — начала я, совершенно не представляя, что говорить дальше.

— Здравствуйте, — ответила она и как-то странно, мне показалось подобострастно, улыбнулась. Ожидает, что я буду предъявлять претензии? Что ж, это идея!

— Вчера я купила у вас диск…

— Да, да, конечно! — Продавщица прямо-таки засветилась улыбкой.

— Вы меня помните? — недоверчиво — а на самом деле испуганно — проговорила я.

— Ну еще бы! Еще бы не помнить!

На секунду мне стало жутковато, но потом я себя успокоила: врет, наверное, ничего она помнить не может, вела я себя вполне адекватно.

— Еще бы не помнить! — повторила она и в каком-то уж совсем неуместном восторге прижала руки к груди. — Да я с нетерпением жду каждого вашего посещения!

Вот еще новости! Может, она не в себе?

— Так вот, вчера я купила у вас диск, — надменно проговорила я, не желая участвовать еще и в ее безумии, и протянула ей чек.

— С ним что-то не так? — испугалась она.

— Не так — это мягко сказано!

— Мы тут же заменим.

— Дело не в том.

— Он не идет? Давайте вместе посмотрим. — Девушка бросилась к плееру. — Вообще-то у нас очень качественный товар, никогда никаких претензий. Это же надо, чтобы именно вам попался брак… Давайте диск, посмотрим вместе, что с ним не так, и я мигом все улажу.

Посмотрим вместе. Только этого не хватало! Что она подумает, когда увидит это? Но готовность оценить ущерб, и суета, и озабоченность ее были такими естественными, что я даже на какой-то момент поверила: диск самый обыкновенный, а все вчерашнее — простое наваждение. И сунула руку в пакет, чтобы его достать и передать продавщице, но, к счастью, вовремя опомнилась.

— Нет, с диском все хорошо, — пошла я на попятный. — Просто я подумала… — И остановилась, не зная, что сказать. — Да, а теперь передумала, — заключила я свою несуразную речь и улыбнулась фальшиво.

— Знаете, — девушка перегнулась через прилавок, наклоняясь ко мне, — давно хотела попросить у вас автограф, но все не решалась.

— Автограф? — переспросила я, думая, что ослышалась.

— Если вас не затруднит. Я вас ужасно люблю! — Девушка покрутила в пальцах мой чек. — Пожалуйста! Меня Аня зовут.

Я послушно расписалась на чеке, абсолютно сбитая с толку.

— Спасибо большое! — Кажется, она была действительно счастлива. — Лучше бы, конечно, на диске с каким-нибудь из ваших фильмов, но и так хорошо, просто здорово! Я ваша давняя поклонница.

— Поклонница?

— Ну да! Когда я вас первый раз увидела у нас, в магазине, чуть с ума не сошла. Сначала подумала: может, это не вы, просто очень похожая женщина, но потом поняла: точно вы! И знаете что? В жизни вы еще красивее, чем на экране. Я все-все фильмы с вашим участием смотрела, все-все! Вы моя самая любимая актриса.

Я быстро попрощалась и вышла из магазина. Наверное, моя «поклонница» обиделась, но мне было все равно. Асфальт под ногами раскачивался, я боялась упасть и потому сосредоточилась на ходьбе, на одной только ходьбе: удержать равновесие, а большего и не надо. Удержать равновесие, не упасть, благополучно добраться до дому, а там будет видно. Дома есть способ все прояснить, очень надежный способ. Я ведь точно знаю, что не актриса, что никогда не снималась в кино, просто есть еще одна очень похожая женщина, просто… ну да, просто нужно благополучно добраться до дому и постараться удержаться на ногах.

Так я шла, и дошла бы, наверное, но возникли ступеньки, ведущие неизвестно куда. Подняла голову, чтобы узнать, — и врезалась взглядом в разверстую черную пасть перехода. Я туда никогда ни за что!..

Реальность — как мокрый лед в марте. Ускользает из-под ног. Я скольжу. Я скользила. Поскользнулась — и провалилась в бездонную черную яму.

…Разбитый стакан, под ногами мокро от талого снега — ах нет, я все перепутала! И лица склоненные — не те лица. Старушка-цветочница ласково шепчет: ничего страшного, вот она уже приходит в себя. Нет, не цветочница, торгует пирожками — куда же я дела свой пирожок? Не помню.

— Я помогу вам подняться. Опирайтесь на мою руку.

А это уже точно цветочница. А вот и продавец книг. Меня поднимают, ставят на ноги. Случайные люди. Пытаюсь идти, пытаюсь всем улыбнуться.

— Ух ты! Знаете, кто это? Да это же Ксения Зимина!

— Кто?

— Темнота! Она известная актриса!

Я иду улыбаясь. Улыбаясь, пытаюсь идти, но меня догоняют, удерживают:

— Простите, вы не могли бы дать мне автограф?

И опять, как вчера, я первым делом задернула шторы на окнах, хотя в этом не было никакой необходимости. Задернула шторы и включила компьютер. Голова все еще обморочно кружилась, лучше бы было хоть ненадолго прилечь. Но мною овладело такое нетерпение, что я едва дождалась, когда загрузится компьютер. Руки тряслись от волнения, а мой нудный антивирус все выставлял самодовольные надписи, и, казалось, конца его хвастовству не предвидится. Но вот Интернет подключился.

«Ксения Зимина. Актриса», — набрала я, и содрогнулась, и воззвала к покровителю потерянных душ, и обратилась к Богу: Боже мой, сделай так, чтобы этого файла не существовало, и рассмеялась над собой: ну разве можно с Богом говорить о файле?

Файл существовал. Мало того, у Ксении Зиминой, актрисы, имелся персональный сайт. Добро пожаловать в страну Безумия!

Рыжая ведьма расхохоталась мне в лицо, как только я вошла на этот проклятый сайт, рыжая ведьма с моими чертами. Да ведь это же ты, милочка, ты! — кричала эта наглая тварь, покатываясь от смеха. А справа были кадры из фильмов, где мы с ней сыграли свои главные роли, а под кадрами названия этих самых фильмов: «Встреча», «Чужая жизнь», «Оборотень» — всего десять. И конечно же «Эпилог». Кадр там был тот же, что и на обложке диска.

В рубрике «О Ксении» я прочитала свою биографию. Это и в самом деле была моя биография, все вехи совпадали… до двадцатилетнего возраста. Правда, ничего не было сказано о моей болезни, а ведь именно она определяла всю мою жизнь. Но вот с двадцати… Тут-то и начинался полный разлад. Сначала я ему глупо обрадовалась: это не я, со мной такого не происходило, со мной такого в принципе произойти не могло. «После окончания школы, — было написано в статье, — Ксения поступила в университет иностранных языков, блистательно училась, а потом вдруг ушла с четвертого курса, чем привела в полное недоумение и своих родителей, и преподавателей. Ксения Зимина почувствовала, что ее призвание — кинематограф…» Ах нет, не бросала я университет, а кино увлеклась меньше года назад, да и то лишь в качестве зрителя! Я не актриса, я никогда не снималась в кино!..

На сайте было полно фотографий: эта рыжая в моем облике в самых разнообразных ракурсах и в самой невозможной для меня обстановке. Вот она сидит на скамейке возле абсолютно неизвестного мне дома с банкой пива и сигаретой. Вот она, рыжая Ксения, в баре с бокалом вина и опять с сигаретой. Вот эта рыжая потаскуха прилюдно обнимается с каким-то мужчиной — лица его не видно, он к камере спиной. Хотя… Да ведь это же тот, которого она убила! А вот и собака. Черно-пегий спаниель. А вернее, спаниелиха. Нора. «Ксения со своей любимицей Норой», — сообщает надпись под фотографией.

У меня не было собаки! У меня никогда не было собаки! И уж Норой я бы точно собаку не назвала. Абсолютно неподходящее имя. И этого мужчину, с которым она сначала обнималась, а потом убила, не знаю. И спиртного я в рот не брала, а табачный дым вызывает отвращение и тошноту. И так я никогда не одевалась и не бывала во всех этих местах, и цвет волос… и позы…

Я бросилась к зеркалу. Нет, я точно не рыжая. А фигура, кстати, у меня лучше, тот топ мне пошел бы больше, чем ей, и бирюзовое платье, в котором она восседала в баре с бокалом, тоже.

Цвет волос не проблема. Волосы всегда можно покрасить и стрижку любую сделать. Никогда не красилась… Но почему бы не попробовать?

Я опустилась на пуф, не отрывая взгляда от зеркала, привычным уже движением закинула ногу на ногу, чуть развернулась боком, чуть растопырила пальцы правой руки, удерживая воображаемую сигарету, в левой у меня был бокал… Прищурилась, приподняла подбородок. А ведь я действительно в жизни красивее, чем на экране, права продавщица…

Продавщица, продавшая… Нет! Это не я. Не я на диске, не я на фотографиях, не я в кадрах фильмов. Я не убивала, и я не актриса, что бы ни утверждал Интернет, кто бы в чем меня ни пытался убедить. Посмотреть эту семиминутную короткометражку и доказать. Еще раз внимательно пересмотреть — и сделать окончательный вывод, что так не бывает.

И опять я не заметила, как наступила ночь. И опять предприняла бессмысленную попытку дозвониться мужу. Был свежезаваренный чай, какой я терпеть не могу, а день мой закончился так же, как вчерашний: в полном изнеможении я ускользнула от призрачной реальности в сон, надеясь, что новое утро хоть что-то изменит.

Я проснулась от смеха, от собственного смеха, и рассмеялась уже наяву: все очень просто, решение подсказал сон. В этом сне я принимала зачет у студентов — была никакой не актрисой, а самым обычным преподавателем. А рассмеялась потому, что один из них, Иван Скуратов — его прототип абсолютно реален, прекрасно помню этого олуха! — рассказал анекдот. При свете дня анекдот оказался совсем не смешным и каким-то туповатым, как и сам Иван, но суть не в этом. Я поняла, что нужно делать, где отыскать доказательства моей непричастности к преступной деятельности актрисы. Элементарно: найти диплом об окончании университета!

Вскочила с постели, раздернула шторы — все как вчера, только бодрость и энергия били через край даже не по-вчерашнему. Диплом с прочими документами у меня аккуратно хранится в секретере в коробке из-под конфет. Мысленно перекрестившись, открыла дверцу. Коробка была на месте. Уже почти совсем не волнуясь, откинула крышку.

Паспорт. Ну да, это я, Зимина Ксения Александровна, двадцати восьми лет, обычная скромная женщина, цвет волос, правда, не виден — фотография черно-белая. Страховое свидетельство — тоже мое… Следующий документ поверг меня в ужас. Это была сберкнижка со счетом в десять с половиной миллионов рублей. У меня никогда не было и не могло быть таких денег! По определению не могло! И сберкнижки никогда не было, только карточка.

Потрясенная, я подошла к окну, чтобы лучше рассмотреть. Это какая-то ошибка! Но имя мое…

И… Нет, все правильно: десять с половиной миллионов.

Я так разволновалась, что даже о дипломе на какое-то время забыла, да и вообще обо всем. Стояла со сберкнижкой в руке и все пыталась представить, сколько это — десять с половиной миллионов, что можно купить на десять с половиной миллионов? Представлялось смутно, фантазия просто отказывалась работать. Попыталась перевести сумму в доллары, затем в евро — но и это не помогло: я понятия не имею, как тратить такие деньги и что вообще они означают. Не привыкла, не знаю. Потому что их у меня ведь никогда не было и быть не могло…

У меня не могло, а у Ксении Зиминой, актрисы, наверняка могло. Я отбросила сберкнижку, как какую-то опасную ядовитую гадину, и ринулась к секретеру. Мне нужно найти диплом; если я его не найду…

Диплома в коробке не оказалось. И нигде не оказалось. И не было ни одного учебника, ни одного пособия, ни одной малюсенькой брошюрки по моей специальности, не было даже ни одного словаря. Я выгрузила из шкафа все книги, но, кроме художественной литературы, не нашла ничего.

Впрочем, никаких театрально-киношных книг и журналов тоже не обнаружила. Это почему-то меня окончательно доконало, хотя должно было бы обрадовать. Совершенно без сил я опустилась на пол посреди разоренной библиотеки. Что делать дальше, не представляла.

Но ведь я точно знаю, что не сошла с ума, и точно знаю, что не актриса. Я не убивала этого человека, я с ним незнакома.

Значит, нужно продолжать искать доказательства. Перерыть весь дом, но найти хоть что-нибудь. Если предположить, что кто-то проник ко мне в квартиру, украл диплом и все книги по специальности… Бред какой-то! Зачем кому-то ко мне проникать? Красть пособие по введению в английскую филологию, а взамен подбрасывать сберкнижку с десятью с половиной миллионами? Но все равно, если такое предположить, то он, этот кто-то, не смог бы уничтожить все следы моей личности (той или, на худой конец, иной). Он не мог предусмотреть всего. Какой-нибудь полупустой тюбик с засохшим гримом, случайно попавший на антресоль, или карточку с французскими местоимениями, залетевшую под ковер в спальне, он попросту пропустил бы.

Мой дом напоминает разгромленную крепость. Некий таинственный враг неизвестным науке способом проник в нее и взял штурмом. Потому что прежде чем приступить к поискам доказательств, я плотно зашторила окна, закрылась на все замки — хорошо укрепилась. Но враг все равно проник. Враг этот — мое безумие. Шкафы отодвинуты от стен, с кровати сброшена постель, диван и кресла представляют собой вообще уж жалкое зрелище: обивка местами распорота, местами грубо изрезана. Я сижу на куче тряпья, выброшенного из шифоньера, и отчаянно пытаюсь понять, кто же я такая. Никаких доказательств не нашлось. Совсем никаких. Ни тех ни других. Альбом с фотографиями мой таинственный похититель тоже унес с собой. Мне было бы легче, если бы я оказалась актрисой, если бы это было доказано.

Не доказано ничего.

Реальность не скользкая ледяная дорожка, реальность — зыбучий песок. Мой темно-серый строгий костюм, в котором я ходила в университет на работу, обнимает рукавами бирюзовое платье — то, с фотографии в баре, с моего персонального сайта. Лиловый топ зацепился бретелькой за пуговицу «больничного» халата. Белые шорты — я никогда не носила шорт, даже в детстве! — делят ложе с черными джинсами — в этих джинсах я была, когда покупала диск с «Эпилогом». Квартира разгромлена, у меня нет сил хоть что-то поправить. Я сижу на куче тряпья… Мне не найти ответа!

Позавчера я купила диск. А до этого все было так просто и ясно. Наступили каникулы, открылась бездна свободного времени, об этом времени я так давно мечтала! Где же прошла трещина, почему я ее не заметила? Не сразу же реальность раскололась и не сама по себе. Я помню, как проснулась утром, наполненная энергией и бодростью, раздернула шторы, сварила кофе… Но и вчера я ведь была точно такой же… и сегодня. Эти три утра ничем не отличаются друг от друга — абсолютно ничем. Не в этом ли дело? Может быть, все продолжается то, первое, утро? А разгром в квартире объясняется просто: кто-то, некий неведомый враг, влез и устроил бардак. Он искал ценные вещи, но не нашел — откуда же здесь взяться ценным вещам, доходы мои невелики? — и, разозлившись, устроил погром.

Я прилегла на куче тряпья, закрыла глаза. Все очень просто, хоть и доставит немало хлопот: убирайся теперь после этого незадачливого грабителя! Но ведь можно попросить о помощи. Позвонить Вике, ну и пусть она на меня за что-то обиделась, или мужу, ну и пусть мы в разводе. Позвонить, попросить… Я перевернулась на бок, не открывая глаз, нащупала на полу мобильник.

— Привет! Это я. Не узнал?

— Конечно узнал! Как поживаешь?

— Прекрасно! А ты?

— Ничего, поживаю!

— Это хорошо, это самое главное. А я, собственно, чего звоню. Кто-то пробрался ко мне в квартиру и учинил страшный разгром. Мне нужна твоя помощь, ты не мог бы приехать?

— Без проблем! Жди, скоро буду.

Я открыла глаза. Воображаемый телефон выпал из разочарованной руки. Никуда я не звонила, струсила. Может быть, наберусь смелости к ночи и тогда позвоню?

Надо бы встать и хоть немного прибраться — генеральная уборка сейчас мне не по силам. Повесить в шкаф одежду и расставить книги.

Поднялась, потянулась, как после сна, нарочито зевнула. Отцепила от пуговицы халата и подняла за бретельки топ. Покачала на пальце — не мой это топ, а впрочем… Скомкала и прижала к лицу, вдохнула, надеясь уловить запах, надеясь пробудить воспоминания. Не пахнет ничем, ни мной, ни другой, чужой женщиной, лишь порошком, как любая недавно выстиранная вещь. А что, если примерить? Прихватив и шорты, я подошла к зеркалу.

Новый наряд сидел на мне идеально — за это время я немного похудела, выглядела даже лучше, чем на фотографии. Придвинула стул, удобно устроилась, привычно закинув ногу на ногу, представила, что сижу на скамейке во дворе, с банкой пива и сигаретой. Вдыхаю дым и, немного подержав его во рту, выдыхаю, делаю глоток из банки — похоже на газированный квас, в общем, совсем не противно. Хорошо бы попробовать настоящего пива.

В топе и шортах я вышла на улицу и не почувствовала себя неуютно. Смущало только, что туфли плохо сочетаются с новым нарядом, здесь бы подошли какие-нибудь легкие босоножки на низкой подошве. Вошла в мини-маркет, в котором всегда покупаю продукты, и прямиком направилась к холодильнику с пивом — оказалось, что я прекрасно знаю, где он находится, а ведь раньше не обращала на него внимания, спроси меня: ты знаешь, где в твоем маркете такой холодильник? — ни за что не сказала бы. Но это ничего не значит — запомнила бессознательно, только и всего. Взяла банку «Хольстена», подумала и прибавила к нему еще и «Баварию», рассудив, что в Баварии должны варить хорошее пиво.

Сигареты и зажигалку купила прямо у кассы — откуда-то я тоже знала, что все это продается именно там, — заплатила за пиво и вышла на улицу.

Первоначально я планировала сразу же вернуться домой, но теперь поняла, что эксперимент доводить нужно до конца. Одно дело — в своей квартире выпить немного пива и раскурить сигарету, совсем другой вопрос — прямо здесь, на улице, на глазах у прохожих. Для меня это абсолютно невозможно, для той, для актрисы, — вполне естественно.

Недалеко от магазина был небольшой сквер. Туда-то я и направилась, нашла пустую скамейку, открыла банку «Баварии» — как легко, без всяких затруднений у меня это получилось! — достала из пачки сигарету, чиркнула зажигалкой, прикурила. Осторожно вдохнула дым, прислушиваясь к своим ощущениям, — ничего особенного, и совсем не тошнит. Глотнула из банки — вкус вполне приятен.

Сигарету я докурила почти целиком, а пива выпила почти полбанки. Голова слегка закружилась, и я поняла, что это состояние мне не только знакомо, но и нравится. Я пила и курила. То есть я пью и курю. И не смущает нисколько, что пью и курю я на улице. И прохожих тоже не смущает — они попросту не обращают на меня никакого внимания: идут себе — проходят мимо, на то они и прохожие.

Так, не смущаясь, допила все пиво до конца и закурила новую сигарету. Меня не пугало, совсем не пугало то, что вот так сидеть, пить и курить на улице могла только Ксения-актриса, а я не могла, — меня сейчас ничего не пугало, а только веселило.

Один из прохожих все-таки обратил на меня внимание — молодой парень, лет двадцати пяти, остановился возле моей скамейки:

— Закурить не найдется?

Я протянула ему пачку. Он прикурил, опустился рядом. Узнает? Попросит автограф? Улыбнулась ему, снисходительно-благосклонно, как, очевидно, и должна улыбаться знаменитость своим поклонникам. Но, кажется, парень понял меня не так.

— Скучаешь, подруга? — спросил он каким-то развязным тоном и положил руку на мое голое колено. Я брезгливо тряхнула ногой. Он рассмеялся, но руку не убрал. — Как тебя зовут?

— Ксения Зимина, — сказала я, ожидая, что он воскликнет: та самая?! Не воскликнул. По-моему, на него вообще никакого впечатления мое имя не произвело. Тогда я сама добавила: — Актриса кино.

— Актриса! — Он опять засмеялся. — И где же ты, актриса, снималась?

Я назвала все фильмы, перечисленные на сайте.

— Не, я такую лабуду не смотрю. А ты правда актриса?

— Правда, — подтвердила я обиженно: получалось, не такая уж я и знаменитость. — А с чего ты взял, что эти фильмы — плохие, раз не смотрел?

— Ну… — парень замялся, — я не сказал, что плохие. Да ты не обижайся, просто это не мой жанр, мне нравится фэнтези.

— Фэнтези! — передразнила я и задумалась: а какого жанра мои фильмы? Надо сегодня же выяснить. Вот приду домой, сразу этим и займусь. Наберу в Интернете. «Эпилог», например, можно отнести скорее к триллеру…

Я вдруг словно очнулась. Откровенный наряд стал меня ужасно смущать, мое поведение показалось верхом безрассудства. Что подумал обо мне этот парень, за кого принял?

— Извините, мне нужно идти. — Я поспешно поднялась со скамейки, схватила пакет, крепко прижала его к себе, будто там была не обыкновенная банка пива, а некая постыдная улика, и ринулась из скверика прочь.

Дома я поскорее переоделась в свою обычную одежду и немедленно приступила к уборке.

Привычная домашняя работа меня успокоила, хоть и изрядно утомила. Голова прояснилась, и, когда загружался компьютер, я не чувствовала ни нетерпения, ни капельки страха, никакой неуверенности в себе, просто хотела получить информацию — собрать ее как можно больше. Вошла на «свой» сайт. Думала разузнать все о фильмах, в которых якобы снималась, но отвлеклась на фотографию, на ту самую, которую сегодня пыталась приладить к себе. Топик, шорты, сигарета, банка пива… Кстати, пьет она не «Баварию» и не «Хольстен», судя по цвету и оформлению банки. А что? Навела курсор на фотографию, щелкнула мышкой, чтобы увеличить, — и тут произошло нечто такое, отчего и страх, и неуверенность в своем рассудке вернулись: экран на секунду померк, потом сделался ярко-красным, и на этом багровом, окровавленном фоне появилась надпись: «Введите пароль». На секунду задумавшись, я впечатала имя мужа. Конечно, ничего не выйдет — пароль неверен… Пароль оказался верным, красное с экрана ушло, вернулась фотография — и вдруг она ожила, зашевелилась, заговорила… Моим голосом заговорила.

— Привет, Ксюха! — Рыжая помахала мне с экрана, рыжая мне улыбнулась. — Странно обращаться к самой себе, странно вообще с самой собой разговаривать, но делать нечего. Будем считать, что это зарубки на память. Потому что бывают моменты, когда действительность ускользает, и трудно вспомнить, кто ты есть на самом деле, какая ты. Сейчас-то все ясно: я — это я, но откуда мне знать, что я буду думать об этом завтра. Мне говорили, что последняя моя роль была просто блистательной, и о предыдущей что-то подобное говорили. Но ведь сыграть блистательно — это значит полностью отречься от себя. Не только на экране, но и в жизни. Я чувствую, что превращаюсь в кого-то другого, в абсолютно не похожее на себя существо — в чужую женщину. Неизвестно ведь, как далеко зайдет процесс. Возможно, я в ней растворюсь без остатка, возможно, забуду, что я — это я.

Я сидела не шевелясь, впившись взглядом в экран. В голове зароились какие-то обрывочные картинки. Мне казалось, что я действительно что-то припоминаю. Рыжая сделала большой глоток из банки, глубоко затянулась и выпустила дым.

— И вот пока я в твердой памяти и незамутненном рассудке, хочу предупредить себя, будущую: верь мне, а не ей, ты — это я, не она. Наверное, она в конце концов так завладеет мною, что начисто сотрет мое прошлое, а взамен предложит свое. Она коварна, она хитра. Представит доводы в свою пользу, меня очернит. Не верь, ничему не верь!

Рыжая Ксения снова сделала глубокую затяжку, грустно мне улыбнулась, качнула ногой.

— Одно доказательство у меня уж точно есть: пароль введен правильно.

Изображение замерло, снова превращаясь в фотографию. Грубо нажав на кнопку, я выключила компьютер и бросилась прочь из этой комнаты, от этого кошмара.

Прошло много времени — во всяком случае, успело совершенно стемнеть, — когда я осознала, что лежу на кровати в спальне. Привычным движением провела ладонью по правому боку и рассмеялась: мне стало легко-легко.

— Да, рыжая стерва, — сказала я громко и отчетливо, будто она находилась в этой самой комнате, — пароль — аргумент в твою пользу весомый, но и у меня есть доказательство: шрам от операции.

Глава 2. Расследование Андрея Никитина

Сомнений больше не оставалось: с Балаклавом что-то случилось. Вот уже неделю он не подавал никаких признаков жизни: не звонил, не отвечал на настойчивые звонки, не открывал дверь своей квартиры. Никто его не видел и ничего о нем не знал. Последний раз удалось выйти с Вениамином на связь в прошлый вторник, 4 июня. На работу он не явился, Андрей рвал и метал, но вот часа в три Балаклав наконец соизволил откликнуться.

— Извини, Андрюха, — проговорил он каким-то задушенным голосом, — я сейчас не могу разговаривать, созвонимся позже.

И отключился. Больше о нем не было ни слуху ни духу.

Сначала Андрей подумал, что у него очередная душевная драма — время от времени с Венькой такое случалось. С женщинами ему почему-то катастрофически не везло.

— Меня девушки не любят, — плаксиво, тоном Паниковского, жаловался он Никитину за бутылкой водки, когда проходила первая волна горя.

И Никитин неизменно отвечал незамысловатой грубоватой шуткой:

— Зато баня у тебя через дорогу, да и ванная имеется.

Они распивали бутылку — если драма оказывалась не очень тяжелой, или две — если Венькино сердце было разбито всерьез, и на этом обычно все заканчивалось. Вениамин переживал свои поражения бурно, но и отходил довольно быстро. Чтобы окончательно избавиться от любовного бремени, уходил с головой в работу — результатом всегда являлась какая-нибудь новая, особо заковыристая программа. Донжуаном Венька был никаким, зато программистом классным. В общем, компьютерные технологии от любовной неудачливости Балаклава только выигрывали.

Правда, прошлым летом Вениамина скрутило по-настоящему. Он даже в отпуск отпросился, на целый месяц. И на водку Андрея не пригласил. Переживал беду в одиночестве, не жаловался, не плакался, ничего не рассказывал. И потом еще долго ходил какой-то пришибленный. Но и тогда не пропал же без всякого предупреждения!

Первые два дня Никитин, хоть и настойчиво пытался дозвониться до Веньки, не особенно беспокоился: перебесится и объявится. В пятницу был уверен, что Вениамин позвонит сам и пригласит его в свою берложку — в холостяцкой квартире Балаклава был немыслимый беспорядок — или появится у его двери с бутылкой водки. К субботе заволновался всерьез. А в понедельник к поискам пропавшего компьютерщика подключил своего милицейского друга майора Илью Бородина. Ни в больницах, ни, к счастью, в моргах Балаклав обнаружен не был, не задерживался милицейскими патрулями за разнузданное, пьяное поведение в общественных местах. Словом, пропал бесследно. Во вторник, когда стало ясно, что случилось нечто по-настоящему страшное, Никитин не выдержал и решился проникнуть в Венькину квартиру при помощи… ну да, обычной воровской отмычки. Пользоваться этим бесчестным инструментом Андрею было не привыкать — не в воровских, конечно, целях, — но он еще никогда не вторгался таким способом на личную территорию своих друзей. Ему было очень неудобно перед Венькой, но как иначе он мог хоть что-то узнать?

Имелось и еще одно обстоятельство, по которому проникнуть в квартиру Балаклава было просто необходимо. В четверг на электронный адрес агентства «Инкогнито» пришло письмо.

Собственно, интересно было не само письмо, весьма немногословное: «Подробности при встрече», а ссылка на фильмовый ролик и указание пароля: FLEUR. Это была любительская съемка, запечатлевшая самое настоящее преступление.

Мужчина и женщина — судя по всему, муж и жена — приехали на пикник, чтобы отпраздновать день рождения. Сначала все шло своим обычным праздничным чередом, а потом вдруг женщина застрелила мужчину. Поднялась с бокалом вина в руке, очевидно чтобы произнести тост — слов ее расслышать не было никакой возможности, потому что неистово лаяла собака, — и выстрелила. Пистолет она выхватила из кармана пиджака — странно, неужели муж не заметил, что у нее в кармане? Собака, русский спаниель, в истерике носится по поляне и заглушает слова. О чем она ему говорила? За что убила? Почему выбрала для убийства такое неподходящее время и обстановку? И почему он ничего не заподозрил, почему запросто согласился стать жертвой, почему не заметил пистолета у нее в кармане? Стильный костюм, приталенный, довольно короткий пиджак с небольшими карманами — очень похожий есть у Насти. Пистолет не мог быть незаметен, пистолет должен был выпирать. Странно…

Впрочем, во всей обстановке пикника одни сплошные странности. Стол накрыт белой праздничной скатертью, совершенно неподходящие закуски, пепельница. Фирменная пепельница бара «Арина», узнал Андрей, они там несколько раз бывали с Бородиным. Странно, все до невозможности странно. И если у этого преступления имелся свидетель (который, очевидно, все и заснял), почему он не заявил в милицию, зачем обратился к нему?

«Подробности при встрече». Ни подписи, ничего. Никаких подробностей Андрей, кстати, так и не узнал, потому что и встречу никто не назначил и сам в офис не явился. Кто он — его новый заказчик? Просто свидетель-аноним, случайно заснявший преступление и теперь опасающийся мести со стороны убийцы? На анонима не очень похоже: письмо послано с конкретного адреса. Андрей даже хотел сам туда написать, но потом передумал — решил перестраховаться: мало ли что?

В общем, странностей было хоть отбавляй, но Никитин всей этой ситуацией проникся лишь отчасти — мысли его занимал Вениамин. А сегодня ночью он вдруг подумал: а не связано ли его исчезновение с этим странным письмом? С одной стороны, конечно, мысль совершенно абсурдная: как Балаклав может быть со всем этим связан? Но с другой…

В общем, с самого утра, не заезжая в офис и никого не предупредив, Никитин отправился на взлом квартиры Вениамина.

Но сначала он все-таки позвонил в дверь — не потому, что на что-то надеялся, а просто из деликатности: ну не мог он вот так сразу, вот так беспардонно вторгнуться на Венькину территорию. Конечно, никто не отозвался. Тогда он толкнул дверь, опасаясь самого худшего, — дверь, к счастью, не поддалась. Пора было приступать к взлому, но Андрей еще немного помедлил. Перед глазами вдруг очень отчетливо возникла картина:

Венька, растрепанный, в замызганных семейных трусах, сердитый, оттого что его внеурочно разбудили, сидит на табуретке в позе какого-то восточного божка, ворчит и не желает окончательно проснуться. Это было тысячу лет назад, еще до «Инкогнито», еще до того, как Балаклав приобрел официальный статус — в те далекие времена он выполнял различные заказы на дому и вел преимущественно ночной образ жизни. Андрей уважал его распорядок и обычно никогда не приходил раньше двух, но тут дело оказалось срочным, и он заявился с самого утра. Сейчас он вспомнить не мог, в чем именно заключалось дело, но картинка с сонным, сердитым Венькой проступила так отчетливо, и так жалко стало его, этого несчастного, лохматого обормота, что невыносимо заныло в груди — то ли в сердце, то ли в душе. Он достал свое хитрое приспособление для взлома, извинился перед другом и приступил к работе. Хилый, самый простой, какой, наверное, существует в природе, Венькин замок поддался сразу, и от этого Андрею стало почему-то еще больней. Этот чудик вечно покупал себе придурковатые игрушки: то кружку с особым ковриком с подогревом, чтобы не остывал кофе (как будто кофе обязательно пить за компьютером), то какую-то светящуюся елочку, соединенную с процессором (для чего она нужна, Андрей так и не понял), а надежным замком обзавестись не озаботился. Такой замок не то что любой злоумышленник влегкую мог открыть, любой пацан, любой шпаненок без всяких затруднений свободно проник бы. И возможно, проник… Венька сидел за компьютером и ничего не слышал. Удар настиг его на боевом посту. Голова опрокинулась на стол, монитор залило кровью.

Андрей встряхнулся, отгоняя новую, вымышленную, но тоже абсолютно отчетливую картинку. Толкнул дверь, вошел в прихожую. Вдохнул воздух, пробуя его на вкус, — нет, того, страшного, запаха нет. Обошел маленькую балаклавскую квартирку: кругом ужасный беспорядок, но беспорядок обычный, Венькин. И главное… ну да, картинка его оказалась ложной.

Напряжение спало. Страх и внезапно накатившее на него умиление этим обалдуем сменились раздражением. Он пнул подвернувшийся под ноги балаклавский ботинок и со всего размаху плюхнулся в компьютерное кресло — этакий модерновый трон с черт знает какими наворотами (лучше бы замок нормальный поставил!). Да с чего он вообще так разнервничался? Ну что может приключиться с этим оболтусом? Кому он сдался, каким таким страшным дядям? Ушел в загул по причине очередной в сердце раны из-за какой-нибудь дуры, а они тут с ума сходят, милицию подключили. Вот вернется — он его уволит без всякого сожаления. Избавится раз и навсегда, возьмет себе нового, нормального компьютерщика.

В ярости Андрей стукнул кулаком по столу — и тут произошло нечто такое, отчего он прямо-таки похолодел: монитор щелкнул и загорелся. Венькин компьютер спал и от сотрясения по столу проснулся. Ну да, он же слышал звук — легкое дыхание работающего вентилятора, — но не придал от волнения ему никакого значения. Это уже было пострашней всего. Балаклав не мог уйти из дому, не выключив компьютер. Забыть поесть — запросто, забыть вовремя явиться на работу — никаких проблем, забыть самого себя в своей берлоге — да сколько угодно! Но оставить компьютер включенным он просто физически не мог. Неотключенным оказался и Интернет — что уже выходило за рамки здравого смысла, понимаемого по-балаклавски. Компьютер уснул на The Bet — при каких таких ужасных обстоятельствах Вениамин допустил бы такое кощунство, как открытая почта? Словно дверь, оставленная нараспашку в святая святых… Внизу плыла надпись о непрочитанном письме. Андрею представилось, что письмо это посмертное. Он не смог заставить себя его открыть.

Да, посмертное, и надеяться не на что. Веньки, конечно, нет уже в живых. Ни при каких других обстоятельствах он не оставил бы компьютер… и Интернет… и почту. Все произошло здесь. И нужно встать и тщательно обследовать квартиру. Венька не сдался бы без сопротивления, и, даже если все потом хорошо замыли, не может не остаться следов. Нужно подняться и обследовать…

Но подняться было невозможно, и искать следы невозможно, и невозможно поверить… Вечно взъерошенный, вечно небритый, такой беззащитный. С дурацкими шутками, с паскудным характером. Как часто Венька доводил своего начальника до кондрашки, временами тот просто готов был компьютерщика пристукнуть! Ну как, как искать следы его смерти? Невозможно…

Андрей рывком выдернул себя из кресла, опустился на корточки — очки затуманились, он сорвал их, яростно — чуть стекла не треснули — протер и снова надел. Осмотрел квадрат пола возле стола, пожалел и обрадовался, что не взял хотя бы лупы, передвинулся дальше. Квадрат за квадратом тщательно обследовал всю комнату. Подозрительное пятно обнаружилось на подоконнике, но понять, кровь ли это, было очень сложно: когда-то покрашенный белой краской, подоконник давно приобрел серо-желтый цвет с буроватым оттенком. Андрей послюнил палец и потер пятно — вокруг размазалась грязь, а с пятном не произошло никаких изменений. Если это и кровь, то очень старая, ну да, к этой ситуации она не имеет отношения.

Ни в коридоре, ни на кухне, ни в ванной тоже не выявилось ничего страшного. К счастливым выводам приходить было рано — в конце концов, Вениамина могли убить и вполне бескровным способом, — но все же Андрей несколько приободрился. Во всяком случае настолько, что смог вернуться к компьютеру и открыть письмо.

И тут он понял, что успокоился рано. Коротенький текст замелькал перед глазами, как предобморочные мушки: «Подробности при встрече». И ссылка, и тот же пароль. Никакой подписи. Число, время — все совпадало. Это была копия того самого письма с заснятым убийством, присланного в четверг на адрес агентства.

Значит, все-таки Венька со всем этим связан. Но как? Какое отношение он может иметь к этим событиям? Проводил собственное расследование втайне от всех? Зачем? Какой-нибудь его знакомый обратился к нему и попросил никому не рассказывать? Вполне вероятно, но почему тогда копию он послал в агентство? И… Да ерунда это все! Письмо пришло в четверг, а Венька пропал по крайней мере в среду — в последний раз откликнулся на звонок во вторник. Но как-то он все-таки связан, иначе письмо бы ему не прислали.

Без сомнения, связан. Либо с ситуацией, запечатленной на съемке, либо с этими людьми. С кем: с мужчиной? с женщиной? Почему он ничего не рассказывал? И это Венька, который больше двух дней не мог удержать никакого секрета (конечно, если это не касалось работы), Венька, обожающий изливать свою душу? Андрей знал всех его женщин — и лично, и по рассказам…

Стоп! А прошлогодняя Венькина драма? О ней-то он так и не рассказал, а переживал очень сильно и необычно для себя долго. Что тогда произошло? Не эта ли женщина-убийца виновница его страданий? Уж не с ней ли в прошлом году был у Вениамина роман? На съемке время года — лето. Андрей сначала почему-то был уверен, что снято это сейчас, то есть убийство «свежее». Но вполне может быть и прошлогоднее. Что же тогда получается? Предположить нетрудно. Вениамин и эта женщина вместе подготовили убийство — убийство ее мужа. Встретились и полюбили друг друга, первый раз в жизни Веньке повезло в любви. Но мешал муж. Возможно, он не дал бы развод, возможно, был настолько ревнив, что и сам бы убил, узнав о сопернике, — и его, и ее, возможно, он был богат, а они не захотели терять своей выгоды… Нет, нет, нет! Что угодно, только не это! Веньку трудно представить в роли убийцы или соучастника убийства, но в роли вот такой меркантильной сволочи представить просто невозможно. Но в любом случае муж стал препятствием, и требовалось его устранить. И они устранили, чтобы счастливо соединиться. Почему же тогда не соединились? В чем-то просчитались и ее посадили? Или выжидают время, как раз чтобы не просчитаться, чтобы не вызвать скоропалительной женитьбой подозрений?

Все это так не подходит Веньке, так не сочетается с его образом.

Ну хорошо, допустим, все так и было. Но ведь это произошло почти год назад. Почему же всплыло только сейчас? Кто он, свидетель преступления? Случайный прохожий — грибник, лесник, турист? Или человек не случайный — друг, заподозривший нечто неладное? Но все равно, зачем он ждал целый год? Шантажист, которому перестали платить дань? Вполне возможно. Но исчезновение Вениамина это не объясняет. Шантажист, даже очень раздосадованный, не стал бы ни убивать, ни похищать.

А может, Балаклав попросту сбежал? Испугался разоблачения и дал деру?

Эта последняя мысль почему-то испугала Андрея не меньше, чем возможность Венькиной смерти. Он попытался ее отогнать, но она крепко засела в голове и потребовала действий. Андрей вздохнул и понуро поплелся к шкафу, где Балаклав хранил документы.

Все было на месте, кроме водительского удостоверения: и паспорт, и страховое свидетельство, и даже медицинский полис (кто бы мог подумать, что он у этого оболтуса имелся?). Никуда он не сбегал! Андрей вскинул руку и издал радостный вопль и тут же себя одернул: чего он, дурак, веселится? Да, не сбежал, но ведь ничто не указывает на то, что его друг жив-невредим. И где искать его, совершенно неизвестно. Даже с чего начать, непонятно…

Нет, это-то как раз понятно. Только не с чего, а с кого — с этой женщины. Узнать, кто она такая, пробить… Однако без компьютерной помощи Веньки искать этого самого Веньку очень трудно. Но есть и другой путь — Бородин. Установить личность женщины можно и посредством милиции. Во все посвящать Илью пока не стоит, но фотографию послать можно.

Немного приободрившись — наметился хоть какой-то путь, — Никитин вышел из квартиры Балаклава. Вставил в замок свое воровское устройство, чтобы закрыть дверь, и тут его царапнула новая неприятная мысль: а ведь дверь-то была закрыта ключом, получается, Вениамин закрывал ее сам. Но он предпочел отмахнуться от догадки, быстро сбежал по лестнице вниз, сел в машину и поехал в офис.

Маленький коллектив агентства «Инкогнито», с исчезновением Вениамина ставший прямо-таки крошечным, пребывал в состоянии полного уныния. Офис находился на первом этаже и хорошо просматривался с улицы, поэтому сотрудники всегда задергивали шторы. Но сегодня, видно, о такой мелочи никто не подумал. Денис сидел у окна и в задумчивости смотрел вдаль — вошедшего Андрея он не заметил. Ольга, подперев рукой щеку, созерцала стену. Создавалось впечатление, что в таком неподвижно унылом состоянии они находятся уже не первый час и вытащить их из этого ступора будет непросто. Но едва Никитин вошел, нарочно громко стукнув дверью, они оба вскинулись и бросились к нему.

— Ну что? — спросила Ольга, забыв поздороваться.

— Узнали что-нибудь? — тоже, вместо приветствия, спросил Денис.

Он не говорил им, что едет домой к Балаклаву, но они догадались сами. Не имело смысла дальше что-либо от них скрывать, и Никитин рассказал о результатах своей не вполне законной вылазки. Денис и Ольга согласились, что начинать нужно именно с прояснения личности женщины.

— Думаю вырезать подходящий кадр из фильма, где лицо хорошо видно, и послать Бородину, пусть пробьет по своей базе — может, она уже давно сидит, тогда…

— Тогда дело дрянь, — закончил Денис. — Если не она виновата в исчезновении Вениамина, то я не знаю.

— Разве я сказал, что она виновата? — Андрей недовольно нахмурился. — Ты, наверное, плохо слушал. Я говорил, что нужно просто установить ее личность, узнать, где она сейчас находится, ну и в соответствии с этим действовать. Если сидит, то тут ничего не попишешь — к ней у нас доступ закрыт, а если не только на свободе, но и вообще вне подозрений — другое дело. Мы сможем… — Он посмотрел на Дениса, вид которого в этот момент не внушал доверия, махнул безнадежно рукой и раздраженно закончил: — То есть я смогу поближе с ней познакомиться. Вряд ли удастся добиться от нее откровенности, но поговорить можно, так, на общие темы, может, что и всплывет. Еще хорошо бы пробить электронный адрес, с которого послали нам и Балаклаву это письмо. Не знаю, как без Вениамина это устроить, Бородин тут не поможет. Да и полностью посвящать в это дело его не хотелось бы.

— А если попробовать пока просто написать на этот адрес? — предложила Ольга.

— Думал, но… черт его знает, на кого можем нарваться. Неизвестно ведь, со своего адреса этот человек послал письмо или воспользовался чужим ящиком. Рискованно, но… Ладно, попробуем. Напишем что-нибудь нейтральное.

— Например, назначим встречу, — предложил свой вариант Денис, надеясь реабилитироваться, но рассердил не только Никитина, но и Ольгу.

— Ты что, совсем дурак? — накинулась она на него. — Тебе же сказали: нейтральное.

— Ну, тогда ждем подробностей. Он же писал: подробности при встрече, — не унимался Денис.

— Нет, не годится! — Андрей в задумчивости закурил, но тут же испуганно затушил сигарету, представив, как занудит Венька: возле компьютеров курить он не позволял. И рассердился, сообразив, что никто не занудит. — Не то, совсем не то! — стукнул он в раздражении ладонью по столу — вспомнился разбуженный балаклавский компьютер, и он совсем затосковал. — Да я и не знаю, не до конца понимаю, чего мы хотим.

— Чтобы этот человек как-то проявился, — подсказала Оля, — если это он. Или чтобы стало понятно, что это не он, то есть письмо послано с чужого ящика.

— Не знаю, ничего подходящего не приходит в голову, — жалобно проговорил Андрей. — Венька бы что-нибудь придумал, да ему и придумывать ничего не пришлось бы — просто пробить адрес.

— Не переживайте вы так, Андрей Львович, он обязательно найдется. — Оля ласково на него посмотрела, подошла ближе, и Андрею представилось, что она собирается его погладить, утешая, как взрослая женщина маленького ребенка, и стало уже не просто тоскливо, а прямо-таки невыносимо. На глаза навернулись слезы, он отвернулся, быстрым шагом прошел к окну, распахнул форточку, закурил. — Давайте поздравим его с Днем России, завтра же 12 июня. По-моему, вполне нейтрально.

Ольга села за компьютер, вошла в почту. И тут возникло новое препятствие.

— Не знаю, как к нему обращаться, не писать же «Дорогой друг!». Ни имени, ни пола. И по адресу ничего не вычислишь. Fleur@… Что такое fleur?

— Цветок, — машинально проговорил Андрей.

— Это я знаю, но… Что-то такое вертится, не могу уловить. — Ольга о чем-то задумалась.

— Пиши: «Привет!» Да и не все ли равно?

Оказалось, что действительно все равно. Напрасно они потратили столько времени, изобретая варианты, напрасно спорили. Адрес был заблокирован.

— По первому пункту пролетели, — подытожил их неудачу Денис. — Что ж, теперь вся надежда на Бородина. Но тут-то все просто. Скинем фильм в компьютер, вырежем кадр и пошлем.

Очень скоро выяснилось, что вовсе не просто. И Андрей, и Денис, и Ольга были весьма посредственными компьютерщиками. Возились они долго, но безуспешно.

— Ничего у нас без Веньки не получается, — снова затянул свою слезливую арию Никитин и вдруг осекся, замолчал. — А знаете, — заговорил он через некоторое время, — мне сейчас пришла в голову мысль: может, Балаклава похитили именно для того, чтобы мы не смогли раскрыть это дело? Здесь все построено так, что без программиста мы шагу ступить не можем. И этот фильм, и адрес, да и все вообще. Веньку нейтрализовали, а нового программиста, и высококлассного, и такого, которому можно довериться, быстро найти трудно. Да невозможно найти! В таком случае… есть надежда.

— Все зависит от того, как, собственно, его нейтрализовали, — ляпнул Денис, тут же испугался, что опять разразится гроза над его глупой головой, отвернулся к компьютеру и заработал с удвоенной силой.

В конце концов именно ему удалось вычленить злополучный кадр. Все его глупости были забыты, Дениса расхвалили и произвели в и. о. компьютерного гения на время отсутствия Вениамина.

Андрей позвонил Бородину и договорился с ним о встрече. Посылать фотографию по электронке он передумал: у вечно загруженного работой Ильи не скоро бы руки дошли заняться еще и его делом, а так не отвертится.

* * *

Бородин пил чай — кроваво-красного, какого-то зловещего цвета, — вопреки обыкновению; в его арсенале имелось всего лишь два напитка: кофе и пиво.

— Привет! — Он отхлебнул из кружки, сморщился и протянул Андрею руку. — Гипертония привязалась, — пожаловался он, кивая на кружку, — перевели вот на эту кислятину. — Он снова отпил и снова сморщился. — О Вениамине все так же, ничего не слышно?

— Не слышно. — Андрей вздохнул. — Я как раз по его поводу. — Он достал распечатанную фотографию, положил перед Бородиным. — Это мы нашли в Венькином столе, — начал он бодро и замолчал, смутившись: ему неудобно было использовать Илью втемную, что-то было в этом нечистоплотное и подлое. Открытый, бесхитростный Бородин так доверчиво посмотрел на него, что Андрей совсем застыдился. «Словно ребенка обманываю», — подумалось ему. Но делать было нечего. О фильме рассказывать рано. Да, рано, рано, совсем нельзя сейчас о фильме рассказывать. Почему рано, почему нельзя, он и сам бы не мог ответить, но чувствовал, что так оно и есть. Потом, позже, когда настанет «можно», он все объяснит, извинится, стерпит обиженную ругань Ильи, согласится, что свинья неблагодарная, но сейчас…

Бородин взял фотографию, долго вертел ее в руках, внимательно рассматривая, вздохнул, покачал головой.

— Это что, Венькина подружка? — спросил он наконец и с сомнением посмотрел на Никитина.

— Ну… думаю, да, иначе чего бы ей делать в его столе?

— Странно. — Илья опять вздохнул. — Не могу представить Вениамина рядом с этой дамочкой. Такая она сексапильная, такая рыжая, прямо-таки роковая женщина. Не вяжется с ней наш Балаклав, хоть ты тресни.

— Вяжется, не вяжется. Венька тоже не барахло какое-нибудь, — обиделся за друга Никитин, хоть вполне разделял бородинские сомнения.

— Да нет, я ничего, Вениамин классный парень и умница, каких поискать, просто…

— Завидуешь, что ли? — Андрей засмеялся. — Ладно, пробей ее по базе, не привлекалась ли, не замечена, ну и все в таком роде.

— А что, — Бородин вдруг чему-то обрадовался, — думаешь, могла привлекаться? Дама с прошлым?

— Не знаю, но ты пробей на всякий случай. И вообще, неплохо бы адресок ее узнать.

— Не смей! — Бородин в шутку погрозил Никитину пальцем. — Не забывай, у тебя семья. Кстати, как они?

— Нормально.

— Ну хорошо. Ты тут пока покури с полчасика, а я попробую дамочку нашу на чистую воду вывести. Кофе больше не держу, но могу предложить каркаде. Очень полезный напиток, хочешь?

— Нет, спасибо, лучше покурю.

— Не факт, что лучше, но как хочешь.

Андрей отошел к окну, закурил, рассматривая милицейский дворик внизу, Бородин сел за компьютер. Подъехала машина, из нее грузно вывалился Морозов, непосредственный начальник Ильи. Пробежала собака. Оживленно щелкали клавиши. Андрею вдруг вспомнилась любимая балаклавская присказка: нет такого человека, на которого нельзя было бы собрать информацию, и на душе стало совсем тоскливо. Вот теперь информацию собирают на самого Веньку. Хотя… может, эта женщина с ним никак и не связана.

— Андрюха, — позвал Илья, — посмотри, она, не она? Не пойму что-то. Вроде похожа, но… Какая-то она здесь совсем не такая. Я ее по паспортной базе пробил.

Андрей выбросил окурок в форточку, подошел. Оба некоторое время молча всматривались в экран монитора.

— Вроде она, — неуверенно проговорил Никитин, перевел взгляд на распечатанную фотографию, потом снова посмотрел на экран. — Черты лица схожи: нос, губы, овал лица.

— Вот то-то и оно. Черты похожи, но ведь это две совершенно разные дамы. Одна — женщина-вамп, — он кивнул на распечатку, — а эта… ну, не знаю. Если бы у Веньки с ней роман приключился, то я бы и не удивлялся.

— Да нет, все же это она. Волосы перекрасила, прическу сменила, имидж… Надоело быть вот такой аптечной ромашкой, ну и решила преобразиться.

— Ладно, она так она. — Илья пожал плечами. — Значит, что мы имеем? Зовут сию особу Зимина Ксения Александровна, двадцать восемь лет, уроженка нашего города, проживает по адресу: Тимирязева, сорок, квартира пятьдесят. Не судима и вообще в поле зрения органов не попадала, ни на психиатрическом, ни на наркоучете не состоит. Вполне примерная гражданочка. Правда, полгода назад развелась. Думаешь ее навестить? — Бородин подмигнул Никитину и протянул лист с распечатанной информацией.

— Возможно, — задумчиво проговорил он. — А что там с мужем?

— С мужем? С каким мужем?

— Ну, ее мужем. Ты говоришь, разведена, значит, муж имелся.

— Нет, ну вы посмотрите на этого примерного семьянина! — Илья в шутку ткнул в него пальцем. — Хочешь явиться перед этой рыжей во всеоружии? Прозондировать мужа на предмет его возможной ревнивости… Опасаешься преследований бывшего? Я все Насте расскажу.

— Да чего мне опасаться? — Андрей рассмеялся. — Ты же меня знаешь: прирежу, и все дела. А если серьезно, пробей-ка мне и его.

— Ладно, пробью, — проворчал Бородин. — Ходют тут всякие, от работы отвлекают.

— И фотку, если можно, — совсем обнаглел Никитин.

— Можно.

Андрей не стал отходить к окну, стоял за спиной Бородина и наблюдал за его работой, отчего-то волнуясь. Минут через пять на экране появилась фотография Зимина Анатолия Сергеевича. И этот Зимин Анатолий Сергеевич ну ни капельки не походил на мужчину, убитого в фильме. Он шумно выдохнул воздух, Илья обернулся и посмотрел на него с удивлением.

— Ты его знаешь?

— Нет, — пробормотал Андрей. — В том-то и дело. Не он это.

— Кто не он?

— Да так.

— Темните вы что-то, господин Никитин. Ну да Бог вам судья.

— Спасибо, Илья, — заторопился Андрей, чтобы избегнуть дальнейших расспросов.

— Подожди! Зимина тебе распечатать?

— Ну распечатай, — без всякого энтузиазма согласился Никитин. Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу, пока принтер работал, затем взял лист, сложил его и небрежно сунул в карман. — Спасибо еще раз, с меня пиво, — начал Андрей привычную фразу, но осекся, посмотрел на Бородина, который, обидевшись на его небрежность, снова взялся за кружку со своим чудо-снадобьем. — Нет, пожалуй, не пиво, ты у нас теперь инвалид. Лучше подарю-ка я тебе большую коробку каркаде.

— Издеваешься?

— Нет, забочусь. — Андрей попрощался с Ильей и вышел из кабинета.

* * *

С Зиминой он решил встретиться не откладывая, тем более было шесть часов вечера — самое подходящее время, чтобы застать человека дома. Но едва отъехал от милиции, как зазвонил телефон, зазвонил той, казалось теперь уже невозможной, Венькиной мелодией. Это было так невероятно, что Андрей сначала не поверил: сидел, ошарашенно смотрел на трубку и слушал марш из «Щелкунчика». И только когда марш пошел на четвертый круг, наконец ответил.

— Да, — сказал он, все еще не веря в удачу, и осторожно спросил: — Это Вениамин?

— Вениамин, — подтвердили ему. Голос был, без всякого сомнения, Венькин.

И тут Андрея прорвало.

— Какого черта?! — закричал он в трубку так, что чуть сам не оглох. — Где ты был? Что случилось?

— Обстоятельства личного характера, — сухо проговорил Венька.

— Да ты что?! — взбеленился Никитин. — Какие обстоятельства?! Мы с ног сбились, не знали, где тебя искать. Я и милицию в лице Бородина подключил.

— А вот это напрасно. Милиция здесь совершенно ни при чем. Скажите Бородину, что я нашелся и искать меня не нужно.

— Нашелся?

— Нашелся. Не нужно так кричать, Андрей Львович. Собственно, я и не терялся.

— Как не терялся?! — Никитин от возмущения задохнулся. — Что значит не терялся?! Где ты сейчас?

— Дома, — непробиваемо спокойно ответил Вениамин.

— Как дома? Черт! И когда же ты там появился?

— Да я все время был дома.

Никитин в бешенстве стукнул кулаком по рулю — попал по сигналу.

— Что ты несешь? Как ты мог быть дома, когда я к тебе заходил сегодня…

— Простите, Андрей Львович, я не мог вам открыть. Я… был не один.

— Черт! — совсем уж рассвирепел Андрей. — Я был у тебя в квартире. Внутри. Сегодня. Утром.

— Да? — чуть-чуть насторожился Вениамин. — И что?

— Не было тебя там. Так что не нужно мне лапшу на уши вешать! Уволю к чертовой матери. Кстати, в какое это ты дерьмо умудрился влезть?

— Что вы имеете в виду, Андрей Львович? — надменно произнес Вениамин.

Андрей Львович! Да он просто издевается!

— Прекрати идиотничать! — заорал Никитин. — Сам знаешь что. Ты компьютер выключить забыл. Если ты сейчас действительно дома, понимаешь, о чем я…

И тут Андрей осекся: что-то во всем этом было не так. Странно вел себя Венька. Слишком спокоен, слишком официален и ни тени раскаяния. Да и речь его какая-то не такая — чужая речь. Он не сразу сообразил — чересчур уж был взволнован неожиданным Венькиным звонком, а потом чересчур взбешен…

— Андрей Львович, вы меня слушаете? — позвал Вениамин.

Ну вот, и это непрестанное «Андрей Львович», и обращение на «вы». И это непробиваемое спокойствие, прямо-таки замороженное какое-то спокойствие. А может, никакое это не спокойствие? Может, наоборот, напряжение? То самое напряжение, когда собираешь все силы, чтобы не сорваться? Или… или когда ведешь разговор под дулом пистолета?

— Андрей Львович, вы слушаете?

— Да, да, — рассеянно проговорил Никитин, соображая, о чем можно теперь спрашивать Веньку, о чем нельзя и как сделать так, чтобы тот смог подтвердить или опровергнуть его ужасную догадку, не вызывая при этом подозрений. — Я тебя внимательно слушаю, Вениамин. Хотелось бы знать, когда ты намереваешься выйти на работу?

— Недельки через две. — Вениамин напряженно хохотнул. — Оформите мне отпуск, если хотите, неоплачиваемый. Семейные обстоятельства, понимаете?

— Понимаю! — нарочито яростно рявкнул Андрей: он вдруг понял, зачем заставили позвонить Вениамина — чтобы его не искали. — Ищи себе другую работу! Мне ты больше не нужен.

Андрей напоследок грубо выругался и отключился.

«Идиот!» — выругался он вторично, уже на себя. Полный идиот! Как же он сразу не понял. Обрадовался, как последний дурак, услышав Венькин голос, — и просто отупел, оглох, ослеп, никакого подвоха не почувствовав. И чуть не проговорился. Вернее, почти проговорился, слава богу, хоть потом спохватился и о фильме не успел ничего сказать. В Венькиной квартире они, судя по всему, еще не были, иначе бы письмо попросту грохнули, а компьютер выключили…

Да ведь, кажется, и он компьютер не выключил. Забыл. Ну точно, забыл!

Веньку взяли не в квартире, теперь это ясно. Как же он утром этого не понял? Воображал дурацкие картины, вместо того чтобы соображать.

Черт! Да ведь Вениамин наверняка намекал на то, чтобы он к нему домой приехал и грохнул все нежелательное, когда говорил, что находится дома. Ничего он не понял! Только зря на Веньку наорал. Впрочем, что наорал — это хорошо, правдоподобно вышло, будто специально подыгрывал. А в остальном… Странно, почему Балаклав не выключил компьютер, если взяли его не из квартиры? Или, может, специально оставил включенным? Зачем? Предполагал, что Андрей рано или поздно к нему проникнет и поймет, по каким следам его искать? Но если бы проник не он, а кто-то другой?

Ладно, сейчас некогда с этим разбираться, сейчас главное — успеть опередить тех; они, после его промашки, наверняка захотят узнать, что там такого у Веньки интересного в компе. Опередить и пустить по ложному следу. Трудно сказать, насколько Веньке это поможет, но попытаться все-таки стоит.

Андрей гнал на бешеной скорости и молил Бога, чтобы какой-нибудь ретивый гаишник его не остановил. Гнал, и ругал себя за позднее зажигание, и судорожно соображал, что бы такое загрузить в балаклавский компьютер. Наработки по прошлому делу? Нет, не годится. Нужен такой материал, который мог бы корреспондироваться с содержанием фильма. Пикник, убийство… Нет у него ничего про пикник! Убийств, правда, хоть отбавляй.

Изображение улицы. Да, нужно дать фотографию какой-нибудь обыкновенной городской улицы или просто дома — безликого, какой не так просто вычислить. Пусть поломают голову, что бы это значило. Имеется у него в ноутбуке один такой дом. А еще… Подошла бы машина, тоже вполне безликая, вид сбоку, номеров не видно, какая-нибудь побитая жизнью «шестерка». Да вот хоть как эта. Андрей присмотрел притулившуюся к обочине машину, остановился, несмотря на то что очень спешил, сфотографировал ее и погнал дальше.

Венька ни за что не скажет им, кто бы они ни были, что именно он успел нарыть, хоть режь его.

Тот еще партизан, когда дело касается работы. Это он на сердечные темы болтлив. Так что, вполне возможно, финт с фотографиями и лжедокументами пройдет. Правда, непонятно, зачем они его где-то держат.

Ладно, об этом позже. В какое бы дерьмо Венька ни вляпался, он его вытащит, а сейчас главное — успеть…

Андрей подъехал к дому Балаклава, осмотрелся — вроде никаких подозрительных личностей. Достал из бардачка пистолет, сунул его в карман джинсовки, прихватил ноутбук и вышел из машины. Ни в подъезде, ни на площадке возле квартиры тоже никого не было. На несколько секунд он задержался возле двери, прислушался — ни звука. А вдруг все-таки Балаклав дома? Может, он опять насочинял то, чего не было, а все очень просто: у Веньки действительно очередная душевная драма, не хочет никого видеть, вот и скрылся в своей норе? Почему он его не застал утром? Ну мало ли? Может, как раз в магазин выходил. А фильм лично к Вениамину не имеет отношения… Нет, фильм имеет, иначе бы письмо со ссылкой не прислали ему. Так что же делать? Позвонить?

Он протянул руку к звонку, но тут же ее отдернул. В любом случае осторожность не помешает. А если Венька окажется дома, что ж, извинится. В конце концов, свои люди, уж как-нибудь разберутся.

Осторожно, стараясь не производить шума, Андрей открыл замок и скользнул в квартиру.

Все было как утром: ничего ни прибавилось ни убавилось. И Веньки, конечно, не оказалось. Андрей закрыл дверь и кинулся к компьютеру — тот безмятежно спал, не ведая, что хозяин в беде.

— Дрыхнешь, скотина? — обратился он к нему, как к ленивому слуге, и непочтительно потряс мышкой. — Ну, просыпайся, продирай глаза!

Первым делом необходимо было «грохнуть» письмо, что Никитин и сделал. Проверил почту — никаких новых посланий. Хорошо это или плохо, думать было некогда. Создал папку «День рождения» — ничего более оригинального в этой спешке ему в голову не пришло. Загрузил несколько картинок: дом, сфотографированную на обочине дороги машину, сквер. Подумал немного и из разных прежних дел перекачал обрывочную информацию, заменив имена и фамилии на вымышленные. Бегло просмотрел Венькины файлы (у этого бытового неряхи в компьютере был идеальный порядок) — вроде никакой опасной информации. Во всяком случае, на первый взгляд, а если Балаклав что-то зашифровал, все равно никто, кроме компьютерщика его уровня, не сможет понять, так что беспокоиться нечего.

Осталась непросмотренной только папка с играми. Для очистки совести Андрей решил и ее проверить. И вот тут-то натолкнулся на нечто действительно интересное. Одна из игр называлась Fleur — именно так начинался электронный адрес, с которого был послан фильм, и пароль к ссылке. Но не поиграть в нее, ни даже открыть он не успел — на экран упала тень, и тут же на Андрея что-то обрушилось сверху. Падая, он попытался ухватиться за компьютерный стол, запрокинул голову, чтобы увидеть напавшего… но не смог ни удержаться, ни увидеть, провалившись в абсолютную темноту.

Глава 3. Перевоплощение

(Ксения Зимина)

А через неделю я окончательно капитулировала. Эта рыжая ведьма меня заколдовала, иначе объяснить не могу, почему настолько поддалась ее влиянию. Я хотела доказать себе, что я — это вовсе не она, а закончила тем, что превратилась в нее окончательно.

Все началось в прошлый понедельник, 27 мая. Помню, проснулась, приняла душ, позавтракала и разработала план здравых, разумных действий. Прежде всего нужно позвонить мужу — бояться мне нечего: я ведь точно знаю, что не убивала его, что муж мой — не тот человек, с диска. Просто кто-то меня морочит для каких-то — возможно, преступных — целей. Взяла телефон — и тут… Ни одного знакомого имени в записной книжке моего мобильника не оказалось, но я не сдалась. Я отлично помнила номер домашнего телефона мужа. Ответила совершенно незнакомая женщина, объяснила, что она и есть жена, но я и тут не отчаялась: что ж, он вполне мог снова жениться и мне ничего не сказать. Конечно, при таких обстоятельствах звонить туда больше не стоит, но есть и другой вариант — Вика, бывшая моя подружка. Мы знакомы сто лет. Ее домашний номер я тоже помню.

Думала, что помню… Наверное, какую-то цифру все же перепутала. Потому что этот номер принадлежал магазину «Золотой крючок» для любителей охоты и рыбалки. «Ужасная память на цифры», — сказала я себе бодрым тоном и унывать не стала. Еще есть мои родители, ученики: шесть на английском, трое на французском.

До родителей я не дозвонилась, а номера всех моих учеников были занесены только в мобильный. Позвонить по тем, чужим, номерам, которые там появились вместо моих, я не решилась. Потрогала шрам на боку и села смотреть кино.

Тут-то, наверное, я и допустила ошибку. Хотела разоблачить ее, но сама оказалась разоблаченной.

Всю неделю я ее изучала — фильм просмотрела раз сто, не меньше. Анализировала жесты, слова (те, что не заглушал лай собаки). Хотела опровергнуть, пыталась понять… Но вдруг поймала себя на том, что ничего больше не анализирую, а впитываю и прямо-таки упиваюсь этим занятием. Бросила смотреть и обратилась к Интернету. Сначала мне повезло, я ее подловила. О фильмах, которые были указаны на сайте, либо не было вообще никакой информации, либо в них я играть не могла, потому что сняты они были в семидесятых-восьмидесятых, а некоторые к тому же за рубежом (Америка и Франция). Но потом… Все фотографии оказались видеописьмами, обращенными ко мне. А она, эта рыжая ведьма, сумела меня убедить. Она говорила, что многое мне может показаться странным, но так и должно быть, что верить я должна только ей, что меня она понимает. И улыбалась, так грустно, так проникновенно… Она проникла мне в душу, как вор проникает в чужую квартиру — я еще понимала, что она вор, еще понимала… хваталась за это, как падающий пытается удержаться, хватаясь за край обрыва…

А потом нашла краску для волос. Случайно, в ванной, в шкафчике, в самой глубине, за средствами для снятия макияжа. Я редко ими пользуюсь, потому что почти не крашусь. А тут решила поэкспериментировать — просто так, не для того, чтобы на нее походить… у любой женщины время от времени возникает такое желание. Ну вот, я просто решила поэкспериментировать, а когда собралась смыть косметику, натолкнулась на краску для волос. Цвет назывался «Горная вишня». Когда я ее купила? Не помню. Коробочка не выглядела новой, но срок годности еще не истек. Достала инструкцию… Нет, честное слово, краситься я не собиралась. Ведь одно дело — нанести макияж, примерить чужую одежду, совсем другое дело — перекрасить волосы. Это уже почти необратимый процесс. Это уже…

Я никогда не красила волосы, даже не знала, что это можно сделать в домашних условиях, но справилась на удивление легко. В этом же шкафчике обнаружилась специальная щетка, очень удобная, с длинной ручкой и в меру упругими ворсинками.

Еле вытерпела, пока высохнут волосы, — в инструкции было написано, что феном сушить нельзя. Цвет еще не проявился окончательно — нечто мокро-темное, — я не могла дождаться! Чтобы унять нетерпение, пошла на кухню, сварила кофе. Я так волновалась! Руки дрожали, когда наливала в чашку кофе. Когда вытягивала сигарету из пачки — только чтобы успокоиться, — руки уже тряслись. Села, закинула ногу на ногу — потому что это самая удобная поза, — прикурила, сделала глоток из чашки, вдохнула дым — голова чуть-чуть закружилась. Приятное головокружение, и дрожь прошла. Подсыхающая рыжеющая прядь свисала на глаза, но я больше не волновалась. Докурив, потрогала волосы — готово, пора.

Она улыбалась, как на всех почти фотографиях, глядя на меня из зеркала. Тушь потекла (макияж я так и не успела смыть), но, кажется, ее это совсем не беспокоило. Самоуверенная, раскованная и свободная. Я очарована ею, я в нее влюблена. Я больше не боюсь быть этой женщиной. Я буду о ней заботиться, лелеять и холить.

Умылась, нанесла заново макияж, надела бирюзовое платье, подстригла челку — получилось не очень ровно, но ничего, завтра схожу в парикмахерскую.

Я никогда не была ни самоуверенной, ни раскованной, ни свободной. А может, была, но не знала: все эти бесценные качества пребывали взаперти, в темнице моей бледной натуры. Пора их выпустить на волю.

Преображенная, новая, яркая, я отправилась смотреть «Эпилог», учебное пособие, любимый фильм, и убийство меня больше не пугало. Рыжая ведьма, нет, очаровательная рыжеволосая женщина одержала победу. Что ж, я этому рада. Остается «получить ключи» от ее дома и войти в ее жизнь.

Я давно догадалась, где искать «ключи» — внутри фильма. Все эти «лишние», неуместные на пикнике предметы, которые вначале меня пугали: пепельница, конверт, торчащий из журнала, сам журнал — и есть ключи. Нужно было только пристальней к ним присмотреться. Я поняла это еще неделю назад, но ведь тогда я упорно сопротивлялась и потому сделала вид, что не понимаю. А теперь, когда капитулировала окончательно, изучила каждый предмет. На пепельнице обнаружилось слово «Арина», — вероятно, название бара или ресторана, который посещала Ксения-актриса. На конверте — адрес, чей, пока неизвестно. С журналом тоже еще не до конца разобралась, хоть и внимательно, не пропуская ни единого слова, перечитала, изучила каждую фотографию. Ладно, разберусь позже. Мне не терпелось поскорее начать действовать практически: выйти из дому в новом облике, посетить те места, которые посещала она, попробовать «ее» еду, «ее» напитки, ощутить себя ею физи чески.

Во вторник утром, 4 июня, началась моя настоящая новая жизнь. Я вышла на улицу после недельного заточения. Было еще довольно прохладно, и я сразу замерзла в своем бирюзовом платье. Что же делать: взять такси или зайти в бутик и купить какой-нибудь легкий плащ? Я не знаю, что носят с такими платьями. Куртку или кофту ведь не наденешь? Вон как раз магазин «Белая леди». Наверняка в нем есть то, что мне нужно, да только… Как называются все эти вещи, как они выглядят? Я призвала свою память, пытаясь выудить кинематографический образ: во что были одеты все эти дамы? Но ничего не вышло: память подбрасывала не те образы, не в тот сезон, не в том климате или не в ту эпоху. Соответственно и наряды были совсем не те. Как бы поступила она на моем месте?

Она… Она-то знала, как одеваться. Вкус у нее превосходный. А если бы не знала? Ну, тогда… Во всяком случае, не стала бы морочить себе голову подобной чепухой, а просто вошла бы в магазин и выбрала то, что ей нравится. И уж точно бы не ошиблась. Самоуверенная и свободная…

Следуя ее примеру, я решительно толкнула дверь магазина — зазвенели колокольчики где-то надо мной, в глаза ударил ослепительный свет — испугалась, зажмурилась, втянула голову в плечи, малодушно хотела сбежать… Но взяла себя в руки и осталась. Пол ужасно блестел и казался скользким, как только что отполированный каток, если сделаю шаг — сломаю себе шею. Голова закружилась — и зеркала вокруг закружились. Но отступать было стыдно. Тем более что она-то, моя рыжеволосая Ксения, уже болтает с девушкой-продавцом, вон там, справа, в отделе пиджаков — я вижу их в зеркале.

— Вам помочь? — Девушка улыбается, не замечая моего замешательства, не пугаясь моих диких глаз.

Рыжая Ксения примеряет белоснежный пиджак. Да ведь я и сама теперь рыжая. Тряхнула челкой. Приоденусь и пойду в парикмахерскую. Не знаю, как называется ее прическа, но попытаюсь объяснить.

— Нет, спасибо, справлюсь сама. — Улыбаюсь в ответ продавщице и направляюсь к пиджакам.

Пол вовсе не скользкий, зеркала успокоились, яркое электричество не слепит, а выставляет людей и вещи в выгодном свете. Этот пиджак сидит на мне идеально. Прекрасно сочетается с бирюзовым платьем. Из-за плеча моего отражения выглядывает продавец, а я думала, что она осталась где-то там, у входа в магазин. Девушка опять улыбается, чуть не подмигивает, угодливо кивает:

— Вам очень идет.

— Да, вижу. — Я уже совершенно освоилась, легко и свободно могу с ней разговаривать, даже, если нужно, просто поболтать ни о чем. Вообще-то я всегда побаивалась таких магазинов.

— Знаете, у меня есть для вас чудесный шейный платочек. Он просто идеально сочетается с платьем и пиджаком. — Девушка кивнула на небольшую витрину в углу. — Вот взгляните. — Легким движением, словно фокусник, она вытянула за кончик платок: на белом фоне сиреневые и бирюзовые — совершенно того же оттенка, что мое платье, — узоры.

Моей раскованной Ксении платок не понравился. У меня он тоже тут же вызвал протест.

— Нет, нет, — поспешно отказалась я и задумчиво осмотрела свое отражение. — Мне нужны туфли.

— Это в другом зале. Я вас провожу.

Она передала меня с рук на руки другой девушке и только тогда, убедившись, что я не сбегу, вернулась к своим пиджакам.

Я выбрала белые лодочки на высоком тонком каблуке, расплатилась (меня не смутила огромная сумма, наоборот, развеселило, что на эти деньги раньше могла бы прожить целый месяц) и наконец покинула магазин. Старые туфли, заботливо упакованные в коробку и фирменный пакет, выбросила в урну возле ступенек. Мне понравилось быть расточительной.

Мне так нравилось быть расточительной, что я зашла в самую модную парикмахерскую, какую только знала (по слухам, конечно, только по слухам, раньше и на крыльцо подняться бы не посмела). Здесь тоже был сверкающий пол и много зеркал, и колокольчик зазвенел на входе, но, кажется, я окончательно освоилась в новой роли и ничуть не испугалась. Толково объяснила, что мне нужно, вольготно расположилась в кресле. Мои рыжие пряди падали вниз, как листья каштана осенью, и так красиво смотрелись на белом блестящем полу. Мне стало весело, ужасно весело. С каждым часом сегодняшнего, нового, дня мне становилось все веселее. И тут я отмочила такую штуку — заговорила с парикмахером по-французски. Удивительное дело: шутку она поддержала! Улыбнувшись мне в зеркале, нежно провела расческой по волосам и ответила на чистейшем французском. Мы поболтали с ней немного о моде на стрижки, обсудили весь персонал и клиентов, а над дамой справа откровенно посмеялись. Наша хулиганская безнаказанность обеих приводила в восторг. Мы так расшалились, что под конец грубо обругали (по-французски, конечно) директора этого заведения — из чистого хулиганства, потому как претензий ни у нее, ни у меня к нему не было никаких. Стрижкой я осталась очень довольна.

Из парикмахерской я вышла стопроцентной Ксенией Зиминой, той Ксенией Зиминой. И не только из-за прически. Я стала другой внутренне. Раскованная, свободная, уверенная в себе, красивая женщина, не подчиняющаяся никаким житейским законам. Остановила такси и поехала в бар «Арина».

* * *

Дверь бара открылась бесшумно, не возвестив о моем приходе звоном колокольчиков. Вниз вели три деревянные, под дуб (а может, действительно дубовые?) ступеньки. Пол тоже оказался деревянным, и никакого зеркального головокружения. Впрочем, зеркал я и не ожидала. Скорее, представляла некое задымленное, полутемное помещение с грохочущей музыкой. Стыдно признаться, но, дожив до двадцати восьми лет, ни в одном баре я не была. Представления мои о подобных заведениях ограничивались сценами из зарубежных фильмов.

Все оказалось совсем не так, за исключением полумрака. Воздух был удивительно свежим и чистым, мягко звучал голос Адамо. Запах кофе обволакивал, кофе и еще чего-то сладкого, забытого в детстве. Это напоминало кафе «Конек-горбунок» при зоопарке, а я-то приготовилась к чему-то чуть ли не экстремальному. Я и в бар пошла именно для того, чтобы в полной мере выразиться, в полной мере ощутить и прочувствовать ту, которой теперь стала. Неужели я в ней ошиблась? Крупными мягкими хлопьями тихо падали слова из динамика — тоже из детства.

Немного разочарованная, подошла к стойке бара: что ж, закажу мороженое и уберусь восво яси.

— Вы?! — Бармен нервно дернулся, рука его испуганно потянулась ко лбу — перекреститься? прикрыть лицо от удара? Чего он так переполошился? Несколько секунд он в ужасе смотрел на меня, прищурившись, но наконец улыбнулся, вымученно, через силу, рука его вернулась на стойку. — А я слышал… и даже читал… — растерянно забормотал бармен. — Чепуха! — Он тряхнул головой, словно прогоняя наваждение, и улыбнулся уже по-настоящему. — Я очень рад! Вам как обычно?

Я не совсем поняла, о чем он, но подтвердила кивком: да, как обычно. Я никогда не была в баре — ни в этом, ни в каком другом, но моя Ксения, конечно, здесь завсегдатай.

Взбитые сливки с растопленным кофейным мороженым — вот что мне подали. Притворщица, лгунья, она только делала вид, что крутая. Я взяла стакан с детским лакомством и пошла к столику у окна. И обнаружила пепельницу из «Эпилога». Она подмигнула мне блестящим боком: ну, давай хоть закурим, если не получилось похулиганствовать всласть. Уселась, привычно закинув ногу на ногу, юбка короткого узкого платья чуть задралась. Достала пачку, вытащила из нее сигарету, прикурила, потянула коктейль через соломинку.

Минут через десять, явственно начиная хмелеть, я поняла, что взбитые сливки мои не так уж и невинны. Зал поплыл, Адамо совершенно неожиданно сменился вальсом «Оборванные струны», а у стойки появился новый посетитель — до этого в баре я была одна. Этот посетитель смотрел на меня тяжелым, мучительным взглядом. Тяжелым — для меня, мучительным — для него. Мы знакомы? В полумраке бара так трудно разглядеть лицо, но взгляд ощутим физически. Нет, я не помню его, но, может быть, она его знает? Или знала когда-то, давно, а сейчас забыла? Этот вальс, конечно, играет какую-то роль в том, что она забыла, помогает припомнить. И вот уже возникает образ…Женщина, пошатываясь, идет по деревянной мостовой, доски скрипят, как когда танцуешь на старом, рассохшемся паркете, сердце тревожно бьется, и к горлу поднимается холод. Пьяная, страшная, всеми оставленная женщина. Доски скрипят, приближая к развязке последнего такта. Я знаю, что будет, когда оборвется… Мне было шесть лет, я увидела это, когда слушала вальс. Он звучал в другой комнате… Там, за стеной, в другой комнате, плакал отец — и это было так страшно, мир кончился, рухнул. Забыли включить свет. И невозможно было согреться. Я куталась в плед — красно-черные клетки шерсти. Жуткие глухие рыдания оборванными нотами звучали, а она шла, пьяно пошатываясь, к своему концу. Аккорды развязки…

Голова моя дернулась. Что это было? Вальс дозвучал, но я успела услышать, поймать последние звуки — духовой оркестр. Здесь, в баре, он был в обычном духовом исполнении, а у меня в голове, параллельно, в том, единственном симфоническом. Да ведь я никогда в симфоническом «Оборванные струны» не слышала! Да и воспоминания эти — не мои. У меня было вполне счастливое детство. Только плед затесался по ошибке в эти чужие воспоминания.

Во всем виноват коктейль, на вид такой безобидный, оказавшийся коварной смесью. Голова плывет, бар, поскрипывая, как деревянные мостки, покачивается в такт отзвучавшему вальсу. Встряхнуться, взбодриться! Выкурить сигаретным дымом этот тлетворный дух.

Ах да, посетитель у стойки. Он смотрел на меня, когда возник вальс, — на меня или на ту, другую, чьи воспоминания вальсировали в моей голове? Теперь не смотрит, отвернулся, плечи ссутулились, будто это он, а не я, пережил только что горе. Кто он такой? Какое отношение имеет ко мне? Почему отвернулся, не смотрит? Мне стало обидно и горько.

Я крутанула пепельницу, чтобы привлечь его внимание. Поникшие плечи вздрогнули, но он не обернулся. Подойти самой, заговорить, притвориться, что отлично его помню? Раскованно и свободно, как подошла бы она. Сесть рядом у стойки, опустить голову на скрещенные руки, улыбнуться.

— Привет! Давно не виделись. Как поживаешь?

— Прекрасно выглядишь. За этот год ничуть не изменилась.

За этот год? Нет, нет, год здесь совершенно ни при чем. Он не посмеет так сказать, он скажет совсем другое. Например:

— Хотите, я угощу вас коктейлем? Я видел, вы пили «Русский белый»…

«Русский белый»… А ведь в самом деле! «Русский белый» — так называется эта коварная смесь взбитых сливок, кофе и опьяняющих воспоминаний. Откуда я знаю, что он называется именно так? Я никогда не пила этот коктейль, я никогда не была ни в одном баре.

— Здравствуйте, — скажу я ему. — Вы очень заманчиво вписываетесь в мое неизведанное прошлое. Вот только я желала бы знать, кто мы друг другу? Друзья? Просто приятели? Или, может, между нами более тесная связь? В каких отношениях вы были с тем, кого я убила? Почему-то мне кажется, что вы тоже как-то причастны. Я так скрупулезно собирала детали фильма: рыжие волосы, раскованность в одежде и жестах, сигареты, пепельница… Ну, вы понимаете. Я ведь не просто так оказалась в этом баре, и тем более не просто так мы с вами здесь встретились.

Ответить он не успел. Громко, искаженно пронзительно и очень близко зазвучал, вернулся вальс. Я не сразу поняла, что это звонит мой телефон, а когда поняла, так растерялась, что никак не могла сообразить, что же нужно делать. У меня никогда не было такого звукового сигнала, да я даже не представляла, что можно поставить «Оборванные струны» на телефон. Вальс на несколько секунд смолк и снова вернулся. Осторожно, словно он был очень хрупким живым существом, достала мобильник из сумки. Замолчал. Не успела додумать, хорошо это или плохо, как он снова ожил. Ответить? Ну разумеется! Поспешить, пока он снова не замолчал, спросить… Ведь это, конечно, звонит он, тот мужчина у стойки. Поспешить…

Руки дрожат, как когда пистолет держала, как перед тем… Нет, я спутала, как когда поняла, что это не я, что ведь не могла же я удержать пистолет такими дрожащими руками. Вальс звучит, еще звучит. Я не смогу ответить. Мне нужно ответить. Ну! Да что может быть проще — нажми на кнопку и задай этот вопрос? Она бы смогла.

Я посмотрела на мужчину за стойкой, он сидел все так же ссутулившись, не поворачиваясь ко мне. Всхлипнув, я нажала на отбой, бросила телефон в сумку и выбежала из бара.

Солнце меня ослепило. Мне представлялось, что выбегу в темноту, а оказалось, все еще утро. Ну, может быть, день. Я не ответила, и теперь все кончено. Теперь ничто уже не имеет значения. Я знаю, кто он. Он — человек, которого я люблю. Я больше никогда его не увижу.

Я никогда не смогу ему ответить, да он, конечно, больше и не позвонит. Потому что лучше меня знает… лучше меня помнит… потому что причастен. К смерти, к убийству. Он знает, какие слова заглушил лай собаки — возможно, мы их вместе придумали.

Я его никогда не увижу, не позвоню, не отвечу. Что же мне остается? Вернуться к той, в теле которой жить безопасно, которую не мучают воспоминания, которая не осквернена преступлением. Вернуться в ее заурядную, скучную жизнь, постараться снова выйти замуж, родить ребенка, обзавестись подругами и умереть в конце пути от старости.

Придя домой, первым делом сбросила с себя платье царевны, облеклась в лягушачью шкуру, смыла с лица косметику. Пожалела, что не купила платок: с этим огненным безобразием сделать ничего невозможно, разве что обриться наголо. Ну и ладно, пусть пока остается, суть не в том. Со временем краска потускнеет, волосы отрастут. Волосы состарятся и поседеют от горя. Сварила кофе, но не смогла выпить ни глотка: он пах коктейлем, он слишком напоминал…

Черно-белые мутные кадры, как в старом, плохо сохранившемся фильме — пленка местами склеена и недостает некоторых сцен. Но покончено со свистом и топотом — кино продолжается. Он подсаживается за мой столик с кривоватой улыбкой. Запах одиночества и невостребованной любви. Запах кофе… нет, запах коктейля: попробуйте, вам понравится. Он меня поразил полной непохожестью на всех, кого я знала. Его какая-то сиротская неухоженность так трогала, что хотелось срочно, немедленно приласкать, умыть, обиходить, пригладить его взъерошенные волосы. Ему совершенно не шел этот коктейль, и этот строгий, офисный костюм не шел, и высокосветский разговор, который он пытался со мной завести, не шел, совсем не шел. Взяться за руки и убежать, от всего и от всех. Взяться за руки и… Пепельница закрутилась волчком, разбрызгивая блики. Рука его оказалась теплой и наивно, по-детски дружеской.

Черно-белые, мутные… снова разрыв. Склеили, но опять утрачен значительный кусок. И совсем затемнена пленка, разглядеть почти невозможно, догадываешься о том, что происходит, по движению теней и плывущим искаженным звукам. Обнявшись, крепко-крепко прижавшись друг к другу, мы слушаем вальс — мою исповедь.

Лицу горячо и мокро. Старая, рассохшаяся кушетка поскрипывает подо мной (а может, кушетка — лишь домысел?), стоит только изменить положение. Я пьяна, ужасно пьяна, как та, всеми оставленная женщина. Лицу горячо, а телу холодно. Его рядом нет. Вышел на минутку и сейчас вернется? Или ушел навсегда? Бреду, пошатываясь, по деревянным мосткам. Серое небо… Укрыться от холода, завернуться бы в плед.

Вернулся. Стоит надо мной с виноватой улыбкой, с волос каплет вода, лицо мокро от дождя, будто от слез, и не решается сесть. «Прости, я не должен был…» Рука, теплая, дружеская, невероятная рука, наконец осмеливается погладить. Я не могу вынести ее прикосновения, не могу, не могу! Целую, целую, исступленно, страстно, как целуют губы…

В какой момент мы решили убить? Когда мы сговорились об убийстве?

Сигарета обжигает мне пальцы. Пленка рвется окончательно. Запах остывшего кофе и сигарета… Когда я закурила? Не помню.

Яростно, с ненавистью затушила сигарету, выплеснула в раковину кофе, тщательно вымыла чашку. Хватит! Туда я не вернусь. И никогда, никогда…

Звуками вальса зазвонил телефон в прихожей. Я захлопнула дверь, зажала уши, упала на стул и разрыдалась.

«Забыть Палермо». Скучная, неинтересная книга. Я никогда не могла ее до конца дочитать, хоть и пыталась раз пять. Когда и зачем она оказалась у меня в руках? Не помню. Опустилась на диван, пролистала серые страницы — отвратительная бумага! — и отшвырнула в сторону. Невозможная муть! Когда и зачем взяла ее с полки?

Низачем, просто так, неосознанно. Когда в растерянности в очередной раз остановилась возле книжного шкафа и заскользила взглядом по полкам. Есть у меня такая привычка — не знаю, дурная или хорошая, но мне она всегда помогала справиться с растерянностью. Скользила взглядом по полкам, могла взять в руки какую-нибудь книгу, пролистать ее, прочитать абзац из середины — и успокаивалась.

Вот и теперь, вероятно, по привычке. Да, по привычке, по своей привычке. Бродить по квартире, останавливаться у шкафа, скользить взглядом по полкам, брать неосознанно какую-нибудь книгу — это моя привычка. Моя, я отлично это помню. Я всегда жила книгами и была совершенно равнодушна к кино. Я так много читала, что постоянно возникал дефицит и приходила очередь «Забыть Палермо» или чего-нибудь подобного. Кинематограф был чужд мне, за исключением нескольких фильмов — их можно пересчитать по пальцам, — до прошлого года. Он не только был чужд — я его почти ненавидела, а уж сниматься в кино мне бы и в голову не пришло. Тем более бросать университет, для того чтобы стать актрисой.

Нет, нет, я не актриса, я никогда не снималась в кино. И значит, этот мужчина в баре не имеет ко мне никакого отношения. И вальс не имеет. Вытереть слезы и успокоиться. Я не актриса, мы не сговаривались с ним убить человека, вставшего на пути нашей любви. Да и никакой такой любви никогда не было в моей жизни. Такой кинематографической любви, из-за которой идут на убийство, в моей жизни просто быть не могло. Я всегда была рассудительна и разумна, и бывший муж мой тоже был рассудителен и разумен. Мы поженились в конце пятого курса, хотя познакомились на первом. Закончили университет, поступили в аспирантуру. До прошлого года все наши интересы были общими.

Я прекрасно помню всю свою жизнь, хоть сейчас могу на чистовик, без помарок и исправлений написать автобиографию. Или без запинок наговорить на магнитофон. Может, так и сделать? Записать и слушать и не поддаваться никаким провокациям чужих воспоминаний? Почему я так легко ей поверила? Почему испугалась чужого греха? Почему она так быстро смогла получить надо мной власть? Да, я была больна, всю жизнь больна, но провалами памяти никогда не страдала. Я точно помню, что не снималась в кино и никого не убивала.

«Забыть Палермо»… Я подняла книгу с дивана, прошлась по комнате, теребя переплет. Поставить на полку и взять что-нибудь получше?

Что же меня подвело, почему я так легко поддалась влиянию этой женщины? Почему вдруг разучилась логически мыслить? Ведь невозможно случайно купить такой фильм в магазине. Почему я об этом-то не подумала?

Подумала, но сделала совсем не те выводы. Выводы мои были больные, безумные, под стать ситуации: магазина не существует, фильм — совсем не тот, каким видится. Но теперь… Теперь я окончательно встряхнулась, теперь я снова могу разумно мыслить. Как всегда, как раньше. Меня хотят убедить, что я — другой человек. Зачем? Это же очевидно: чтобы заставить взять на себя преступление. Чисто кинематографический ход. А продавщица подкуплена. И тот парень из перехода, который просил автограф, — подставная фигура. И мужчина в баре… Да, да, да — все они нанятые актеры.

Мне нужно еще раз внимательно посмотреть фильм, я уверена, что смогу и здесь распознать подделку. Собрать воедино детали и уличить…

Я задернула шторы (потому что солнце било в окна) и поставила диск.

Пикник… Я никогда не была ни на одном пикнике — значит, это не я. Поработали в фотошопе (или еще в чем, не очень разбираюсь в таких вещах) и чужую женщину превратили в меня. Пепельница… Для того чтобы заманить в бар и столкнуть с новым действующим лицом, оставшимся за кадром. Собака… Нет и не было у меня никакой собаки. Журнал… Да, журнал мой. Вернее, у меня есть точно такой же. Но это ничего не значит.

Значит. Что-то да значит. Журнал — единственная моя вещь, используемая в этом фильме. Я нажала на «стоп». Журнал… Собственно, с него-то и началось мое увлечение кино. Он появился в больнице, вскоре после операции. Почти год назад, прошлым летом.

Журнал… Я выключила плеер, раздвинула шторы, настроение совершенно испортилось. Мне снова стало ужасно тоскливо и одиноко: журнал опрокидывал такую логичную цепь построений. Если бы он появился сейчас — в почтовом ящике, под дверью квартиры, ну хорошо, в шкафу, — можно было думать, что все это из одной постановки, но год назад… Если преступление произошло прошлым летом, никто не стал бы ждать целый год, для того чтобы меня подставить. А если оно произошло недавно, то год назад мне не подкинули бы журнал. Значит, он действительно мой? Но тогда… Тогда и все остальное…

Я достала журнал с антресолей. Потрепанный, с загнувшимися страницами, читаный-перечитаный. «Кинотрек», пятый номер. В середине он все еще слегка пах больницей. Не знаю, что хотела в нем найти, что надеялась обнаружить нового в этом сто раз пролистанном старом журнале, но я принялась изучать буквально каждый сантиметр каждой страницы. Дошла до рекламных объявлений — единственное, что я всегда пропускала, — стала читать и их — и тут…

Меня поразило не столько само объявление (абсолютно неуместное в таком специализированном издании): преподаватель высшей категории дает уроки английского и французского (текст довольно обычный, и то, что он полностью совпадал с тем, который давала я сама, могло ничего и не значить), — не столько номер лицензии (мой, насколько я помню, но поручиться до конца не могу — память на числа у меня плохая), сколько номер телефона — это был номер домашнего телефона моего бывшего мужа. Он никогда не занимался репетиторством. А год назад, когда вышел этот журнал, не занималась еще и я сама. Я преподавала в университете, читала курс лекций…

…курс лекций в Институте кинематографии меня все же уговорили прочесть. Полгода я выдерживала натиск, отговариваясь страшной занятостью: репетиции, съемки сжирали все время. А тут согласилась. Жалкая попытка к бегству, с самого начала обреченная на провал. Ничего хорошего из этого не вышло. Он меня поддержал, сказал, что это здорово, что это черт знает как престижно, но мы оба понимали, что просто обманываем себя. Теперь я была занята не только днем и вечером, но и утром, я выматывалась так, что, кажется, ни на что уже была не способна — ни чувств, ни мыслей не осталось. Он тоже нашел какую-то дополнительную подработку. В эти два месяца мы почти не виделись. Мы не хотели его убивать, мы не хотели. Работа не помогла — никакого исцеления не вышло. Курс лекций так и остался недочитанным. Бедные будущие звезды кинематографа, несчастные обманутые студенты…

Ах нет! Думаю, мои студенты только выиграли. Из-за болезни мне приходилось часто пропускать занятия, а руководству срочно искать замену. Нет, нет, от моего ухода все выиграли. А больше всех я: никогда не любила преподавательскую работу, и потом, у меня теперь появилось множество свободного времени для моего увлечения. Не реже двух раз в неделю я заходила в магазин DVD за новым диском… А когда наступили каникулы…

Лай собаки заглушает мои слова… Заботливые объятия обморока. Мы не хотели его убивать! Продавщица подкуплена, и тот парень в переходе подкуплен, и мой возлюбленный в баре — обыкновенный актер. Чужие воспоминания — ошибка сознания. Но журнал… Но это объявление все опрокидывает.

Встать под холодные струи воды, выпить горячего крепкого чая, встряхнуться, перестать впадать в панику и позвонить. Я ошиблась, конечно ошиблась, у меня отвратительная память на цифры. Это не его номер. Просто еще один репетитор английского и французского год назад подал объявление в этом журнале…

После холодного душа я так замерзла, что даже чай не помог, обжигающе горячий и крепкий; даже теплый, огромный, как дом, свитер не сумел меня согреть. Зубы стучали, руки ходили ходуном, когда я набирала номер. Я не боялась, совсем не боялась… услышать свой голос, стать собственной слуховой галлюцинацией, я просто очень замерзла.

Трубку долго не брали, потому что опять успела наступить ночь — я бросила взгляд на часы, ужаснулась, хотела нажать отбой, но мне вдруг ответили.

— Да, — сказала женщина тревожным, внезапно разбуженным голосом — та самая женщина, которая в прошлый раз утверждала, что она и есть жена моего мужа.

— Простите, что поздно, — начала я, изо всех сил притворяясь спокойной и равнодушно-деловой. — Я по объявлению.

— Слушаю вас. — Голос ее тоже успокоился, превратился просто в деловой.

— Я по объявлению в журнале «Кинотрек». Мне хотелось бы уточнить условия.

— «Кинотрек»? — Она рассмеялась. — Это очень старое объявление. С прошлого года я в этот журнал ни разу не обращалась. Оказалось совершенно бесперспективное издание для моих целей. Откликнулась одна только девушка, да и та не явилась. Даже не знаю почему, мы так мило с ней поговорили, мне казалось, что ее все устраивает… Это по объявлению! — крикнула она не в трубку, а тому, кто остался за кадром, и назвала имя моего бывшего мужа. Я представила, как он выглядывает из спальни — взъерошенный со сна, с красной, измятой правой щекой — он всегда спит на правом боку, потому что на левом спать вредно. Босые ноги мерзнут на голом полу, сердится, возвращается на кровать, кутается в одеяло. Я его тоже когда-то любила, спокойной, без безрассудства любовью. — Какой язык вы хотели бы изучать?

— La langue français, — бормочу я, — English. — Я должна спросить… но не могу решиться.

— У вас совершенно варварское произношение, — женщина смеется, — но ничего, мы это поправим. Урок длится сорок пять минут, — сообщает она и называет расценки. — Мы могли бы чередовать английский с французским или делить урок на две половины. Как вам удобней? — Все так, все правильно, я тоже предлагала именно такие варианты. Мне нужно задать ей этот вопрос… Я не могу решиться. — Так как мы договоримся?… — начинает она, но я перебиваю:

— Простите! Как давно вы занимаетесь репетиторством?

— О, я довольно опытный преподаватель, — не обижается, а опять смеется она, — до этого я вела курс сравнительной грамматики в университете иностранных языков, так что не сомневайтесь.

— Я не сомневаюсь… А репетиторством?…

— Примерно год, но пусть вас это не смущает…

— Да нет же, нет! — Я срываюсь на крик, я больше не могу притворяться, не могу себя контролировать… Не только руки, все тело мое дрожит. — Почему вы ушли из университета?

— Ну… Никогда не любила преподавательскую работу, — добивает она меня моими словами, моими мыслями, — и потом, теперь у меня появилось больше свободного времени…

— Вы давно замужем? — хамски задаю я тот самый вопрос, на который никак не могла решиться — теперь все равно.

— Давно. — Она обижена, но почему-то продолжает отвечать. — Мы поженились на пятом курсе, потом вместе поступили в аспирантуру. Почему вас это интересует? Постойте! Да ведь вы…

Я не выдерживаю, бросаю трубку. Я знаю, о чем она спросит. Да, да, я та самая девушка, которая звонила ей в прошлом году по объявлению в журнале и не явилась на урок. Я та самая женщина, которая позаимствовала ее жизнь.

Мне страшно, мне холодно. Я брожу, брожу по квартире и никак не могу остановиться. Ноги подкашиваются от этой изнуряющей ходьбы. Мне бы сесть… мне бы лечь, закрыть глаза и провалиться в сон. Но я не могу остановиться. Кухня, коридор, прихожая, большая комната, спальня. Я хожу и хожу, чтобы не закричать, не завыть. Большая комната, коридор, прихожая. Останавливаюсь на секунду у двери и снова продолжаю движение. Я знаю, сумасшедшие могут ходить вот так сутками, не спать, не есть, пока не падают замертво. Я помню, отлично помню в мельчайших деталях обстановку в квартире моего бывшего мужа — она досталась ему по наследству от родителей, два года мы прожили в ней. Я помню, отлично помню в мельчайших деталях всю нашу совместную жизнь. Я знаю свои и его привычки и пристрастия, я помню все достоинства и незначительные изъяны его души и тела. Если я сумасшедшая, то у меня очень изощренная фантазия и какое-то невероятное воображение.

Фантазия и воображение. Ну еще бы! Необходимые качества при моей профессии, творческому человеку без них никуда. Но в том-то и дело, что я человек абсолютно не творческий. Я… Я помню, как преподавала в университете, как давала уроки на дому, но совершенно забыла, как снималась в кино. Да я не только забыла — никогда об этом и не знала. Я не способна сыграть даже самую простую роль. Не могу только лишь по желанию воображения оказаться в другом месте, в другой обстановке, не способна представить себя другим человеком…

Я остановилась перед зеркалом — как раз в этот момент проходила прихожую. Всмотрелась в свое лицо: одинокая, старая, немощная женщина. Закрыла глаза — и явственно услышала звуки сельской жизни и шаркающие шаги на пыльной дороге. Я — миссис Руни. Стук колес, сейчас он подъедет, Кристи, на своем муле.

Все это я увидела так явственно, будто действительно превратилась в эту престарелую женщину и оказалась на проселочной дороге. Стряхнула наваждение, открыла глаза: прихожая, зеркало, я — просто я. Закрыла глаза — действие пошло своим чередом. Мистер Тейлор[3]подъехал на велосипеде. Извинился за шляпу, сообщил, что теперь стал безвнучен. Мы вместе стали пережидать, когда осядет пыль…

— Увидите моего бедного слепого Дэна, — проговорила я старческим скрипучим голосом, — скажите ему, что я шла его встречать и вдруг на меня накатило.

Я резко распахнула глаза, но на этот раз вернулась в себя не сразу, морщины постепенно сходили с моего лица. В ушах звучали шаркающие шаги… Могу и способна, но ведь это все еще книжные образы — сколько раз я перечитала эту пьесу Беккета? Надо попробовать что-нибудь современное, что-нибудь кинематографическое, из того, что я смотрела в последний раз. Последнее, что я смотрела, был «Эпилог»… Ну и пусть!

Поляна в лесу, необычный пикник. Пахнет мятой травой, сигаретным дымом, вином и едой. Голова затуманена, но кровь ужасно стучит в висках. Встать, поднять бокал, произнести тост — и выстрелить. Мы репетировали это тысячу раз, причем там, где кушетка скрипит, как старый паркет или как те деревянные мостки на старинной улице провинциального города, по которым я шла к своему концу. Незаметно достать пистолет. Нора носится по поляне с истошным лаем — предчувствует? Но ко мне не подходит. Он не враг, а просто мой муж. Смотрит, чуть смущенно улыбаясь, как улыбаются в ожидании поздравлений. Сказать… достать… выстрелить… Рука дрожит.

Я не смогла выстрелить, не смогла доиграть эту роль. Бросила пистолет и убежала в спальню.

Сны мне не снились. Утро и день были украдены. Очнулась я вечером. Разбудили меня «Оборванные струны».

Глава 4. Гипноз чужого сна

Сны мне не снились, но я словно следовала указанию пророческого сна. Взяла трубку, ответила. Кажется, он заплакал. Кажется, он страшно обрадовался, но ему было больно.

— Флер, — отчаянно проговорил он и задохнулся, что-то упало, покатилось по голому деревянному полу. — Флер, это ты? Это действительно ты? Господи, Флер, я, наверное, сошел с ума, но все равно. Пусть с ума, но я так больше не могу. Ты слышишь? Я не могу… Приезжай, я понимаю, что это безумие, но приезжай. Флер!..

Флер? Очень мило, Флер — мне это подходит.

— Хорошо, приеду, — проговорила я слова роли главной героини не приснившегося мне сна. — Но я не знаю куда.

— Ко мне, — он всхлипнул — как раньше.

— Я не помню адреса, — сказала я туманным голосом моей героини.

Он долго молчал. Кажется, я опять причинила ему боль.

— Не помнишь? — как-то совсем безнадежно проговорил он наконец. — Ну да, вероятно, так и бывает. Заблудившаяся душа… А если я скажу, ты запомнишь?

— Не знаю. Не уверена. У меня плохая память. — Я хотела добавить: на числа, но поняла, что это будет неполная правда.

— Плохая память? Да, да… и это, наверное, тоже должно быть… Господи, что же мы делаем?! — Он опять всхлипнул и надолго замолчал.

— Я лучше запишу, чтобы было вернее.

— Запишешь? — Он расхохотался, впрочем, в смехе слышались нотки отчаяния. — Что ж, запиши! — словно на что-то решившись, выкрикнул мой неопознанный возлюбленный и продиктовал адрес.

Под гипнозом чужого сна я приняла душ, оделась, подкрасилась, вызвала такси и отправилась на свидание.

Он открыл мне сразу, я едва успела коснуться кнопки звонка. За эти сутки он изменился почти до неузнаваемости: волосы торчат клочьями, небрит, глаза совершенно безумные. А ведь я не знаю… не помню, как его зовут. Как же мне к нему обращаться?

— Ты очень… изменилась, — проговорил он таким ужасным — больным? безнадежным? злым? — тоном, что я испугалась и захотела немедленно сбежать. — Очень. — Он вдруг засмеялся — и смех его был еще ужасней. — Просто узнать невозможно. У тебя стало чужое лицо.

— Чужое лицо? — Я тоже рассмеялась. — Конечно, чужое.

Он схватил меня за плечи, притянул к себе, диким, совершенно безумным взглядом уставился в упор и долго смотрел так.

— Пусти! — Я рванулась, но он еще крепче сжал мне плечи. — Больно же!

— Зачем, зачем ты это делаешь?! — закричал он вдруг и изо всех сил тряхнул меня за плечи — голова моя мотнулась и ударилась о дверь — мы все еще стояли в прихожей. — Зачем? Чего ты хочешь добиться?

— Я просто пришла… Ты меня сам пригласил. Ты сказал: ко мне, как раньше.

— Как раньше! — Он опять расхохотался своим жутким смехом. — Ладно, проходи. — И сам, не оглядываясь на меня, первым вошел в комнату. Я последовала за ним, жалея, что приехала. В самом деле, чего я хотела добиться?

В комнате был страшный беспорядок: повсюду разбросана одежда, постель не собрана, компьютерный стол завален бумагами и заставлен грязной посудой с остатками еды, на полу пустые бутылки из-под пива и водки, на маленьком столике у окна переполненная пепельница… И только один предмет… Мне стало дурно, мне показалось, что я сейчас задохнусь… Только один предмет выделялся чистотой… Он схватил меня за руку и толкнул в кресло, он что-то крикнул, но я не услышала, поднялась и пошла, не замечая его, поднялась и пошла к этой аккуратно застеленной пледом кушетке. Как когда умираешь во сне, провалилась в мучительную круговерть агонии. Умирать, убегать и читать — самые безнадежные действия внутри сновидения. Села — я не только актриса, я музыкант с абсолютным слухом — тот самый тон. У меня отличная звуковая память, оказывается. Чуть-чуть переместилась, поджала под себя ноги — и этот тот же.

— Да, тебя всегда раздражал этот скрип, — проговорил он совсем близко. — Но ты почему-то упрямо садилась на эту кушетку. Особенно когда была в расстроенных чувствах.

— Я забыла, как тебя зовут, — плывущим голосом проговорила я, покачиваясь, чтобы не прекращался скрип.

Он тяжело, со всхлипом вздохнул и сел рядом — кушетка тяжело, со всхлипом вздохнула.

— Я понимаю, что все это самое настоящее безумие, — то, что мы делаем, абсолютно безумно. Не знаю, зачем это тебе… Конечно, у тебя есть какая-то цель. Но я… Бутафория! Разве я не вижу, разве не понимаю?! Но пусть будет так. Я пьян со вчерашнего дня. Когда увидел тебя в баре… Чадно, угарно пьян. Почему ты так долго не отвечала? Я звонил, звонил. Пил и звонил. Видишь ли, — он осторожно взял мою руку, повернул ладонью кверху, словно собирался гадать, — я очень, очень любил и, когда… когда все это случилось, думал, что не смогу… Я молил, я просил Его, только на одну минуту, только увидеть, дотронуться — ну а там пусть… Мне казалось, так будет легче. Ведь это совершенно непереносимо, когда навсегда, когда никогда… А мне даже сны о тебе не снились. Я никому о тебе не рассказывал. Но это ведь невозможно! А потом… Я почти излечился, а ты вдруг и появилась. Зачем ты теперь появилась? Это ужасно жестоко! Я же вижу: чужое лицо, я же не сумасшедший, хоть и поддался безумию.

— Чужое лицо. Не говори так! Я и сама совершенно запуталась и ничего не понимаю. Даже твоего имени вспомнить не могу… — Я перехватила его руку и поднесла к лицу, вдохнула запах, коснулась губами — наивная, невероятно дружеская, любимая рука! — А руку помню.

Он вдруг резко от меня отпрянул, выдернул руку, вскочил с кушетки.

— Прекрати! Зачем ты пришла? Зачем ты меня мучаешь? Я не виноват! Я… совсем не виноват! Я не хотел…

— Его убивать? — разозлившись, выкрикнула я. — Мы это сделали вместе. Одна бы я не решилась.

— Да нет же! Я говорил, что это плохо кончится, а ты… — Он болезненно сморщился. — А она… — Он посмотрел мимо меня блуждающим взглядом — представил себя в какой-нибудь роли, как я перед зеркалом?

— Как тебя зовут? — попыталась отрезвить его простым вопросом, на который он почему-то упорно не желал отвечать.

— Вениамин, — машинально произнес он, а на меня так и не посмотрел, все блуждал и блуждал где-то взглядом. — Я не виноват, хоть, конечно, все это время винил себя. Ужасно хочется выпить!

— Я вообще-то…

— У меня есть ананасовый сок. И мороженое! Видишь ли, — он наконец посмотрел на меня, — я понимал, что все это какое-то невозможное безумие, но все равно сходил в магазин. Помнишь, как тогда? Я сделал коктейль из сока, водки и мороженого. Помнишь? Тебе понравилось… мы потом часто пили у меня такой коктейль.

Вениамин — как странно произносить его имя, оно совсем-совсем не вызывает никаких воспоминаний, смогу ли так звать его вслух?

Он протянул к моему лицу руку и тихонько потрогал.

— Пусть все это только игра или сон, но давай притворимся, давай доиграем. Говорят, повторением ситуации можно вылечиться. Не уходи, я быстро вернусь. Прости, если я тебя обидел.

Он вышел, медленно, сломленной какой-то походкой, то и дело оглядываясь на меня, будто боялся, что сбегу. Я переместилась поближе к стене, оперлась о нее спиной, закрыла глаза. На кухне загремела посуда, зашумела вода, а я пошла, поскрипывая, покачиваясь, под звуки вальса, к новой, неизведанной цели. Разбился кувшин, вода растеклась по полу. Лужа красиво и опасно ощетинилась осколками стекла. Ты не сделаешь. Ты не должна!.. Но не дошла, Вениамин вернулся из кухни с двумя высокими стаканами — мутная жидкость, покрытая белой снежной шапкой мороженого. Чужой безумный человек, с совершенно неподходящим для него именем. Или для меня неподходящим? «Ве-ни-а-мин, — проговорила я про себя, — Вениамин», — перекатила во рту этот безвкусный леденец; выплюнуть или дождаться: а вдруг середина окажется лучше? Ве-ни-а-мин. Я люблю этого человека? Я его когда-то любила? С этим посторонним, чужим человеком я задумала убийство?

— Почему разбился кувшин? — спросила я тоном прокурора.

— Кувшин? — Он пожал плечами. — Какой кувшин?

— Стеклянный кувшин, вода растеклась по полу, он разбился на кухне.

Вениамин горько усмехнулся, помотал головой:

— Не было никакого кувшина, ты что-то спутала.

Стоит и торжественно держит стаканы, как бокалы шампанского, а на лице скорбь и растерянность. Ударить снизу ладонью? Этого он никак от меня не ожидает. Ударить, разбить все вдребезги и уйти?

— Брызги шампанского, — робко, с какой-то непонятной надеждой, произнес он. — Помнишь? «Белый русский» перетек в мой ананасовый, «Оборванные струны» вылились в «Брызги шампанского».

Тест на проверку лирической памяти. Впрочем, пройти его не трудно, совсем не трудно: из бара мы однажды — вероятно, в тот день, когда познакомились, отправились сюда, и у Вениамина не нашлось никаких подходящих напитков для продолжения, а водку я пить отказалась, тогда он и придумал этот коктейль — из того, что нашлось в его холодильнике. Мы слушали «Брызги шампанского».

— Ну так ставь! — развязно, оттого что вдруг стало ужасно тоскливо, сказала я и рассмеялась.

Он не понял меня (я имела в виду танго) и, поставив один стакан на пол возле кушетки, сел — не рядом, а почему-то на стул. Отпил из своего стакана.

— А ты не будешь?

— Буду. — Я нагнулась, подняла стакан и тоже сделала глоток. — Неплохо, совсем неплохо. Только, по-моему, с водкой ты переборщил.

Я снова глотнула. Он допил свой коктейль залпом. Белая пена мороженого осела у него на губах.

— Так недолго и ангину заработать, — насмешливо, без тени сочувствия сказала я.

— Я должен быть пьян, очень пьян, чтобы в это поверить. Впрочем, я и так пьян, на кухне выпил водки прямо из горлышка. Никогда так не делал, даже когда тебя хоронил. — Вениамин — наверное, я называла его как-то по-другому, никак не желает произноситься это имя — поставил пустой стакан рядом со стулом, поднялся и подошел ко мне. — Флер!

Он протянул ко мне руку. Я ткнулась в нее лицом… Всего лишь на секунду! А потом оттолкнула, боясь, что опять раскисну: рука — единственное, что было в нем знакомо, единственное, что на меня действовало и пробуждало невероятную нежность. Я не должна сейчас раскисать, я обязана выяснить…

— Не называй меня так!

— Но почему? — Он спрятал руку за спину и жалобно улыбнулся. — Почему?

— Я не хочу! Дурацкое прозвище! Меня зовут Ксения, ясно?

— Ксения? Но почему?… — Он тяжело опустился на кушетку. — Почему Ксения? Почему? — Закрыл лицо руками и вдруг разрыдался.

Я вжалась в стену и замерла. Невыносимо и страшно, когда плачет мужчина. Мир рушится, и не остается никакой надежды. Только страшно и холодно. Холодно… Я потянула на себя плед, желая закутаться, но плед не давался: Вениамин сидел на другом его конце. Дернула с силой.

— Пусти!

Вениамин не пошевелился, и плед не поддался. Я стала рвать изо всех сил.

— Пусти! Прекрати! — Накинула свободный конец ему на голову, чтобы не видеть, чтобы не слышать его ужасных всхлипов. — Ненавижу «Оборванные струны»! Ненавижу, когда плачут мужчины! Она умерла, понимаешь? Она умерла…

— Флер! — вскрикнул он и натянул на себя плед, совсем в нем скрываясь. — Флер!

— Это было самоубийство.

— Самоубийство, — глухо отозвался он из-под пледа. — И убийство. Мы… Мы оба убили тебя. Флер…

— Прекрати! Прекрати плакать! Мне было шесть лет… Он тоже плакал, в соседней комнате. Мне было шесть лет…

— И ты тоже убила — себя… ее. Я отговаривал. — Он сорвал с головы плед. — Я тебе говорил! А ты… Ты никогда не слушала меня! Ты никогда никого не слушала! — Он почти с ненавистью смотрел на меня. Красное, воспаленное лицо, мутные больные глаза. — Да, не слушала! — Взмахнул рукой — я невольно отшатнулась, но он ударил по кушетке — кушетка взвыла от боли. — Тебя никогда ничего не интересовало, кроме собственных прихотей. Ведь это прихоть была — немедленно с ним развестись. Ну что стоило немного подождать? Мне он был противен, но тогда… Не знаю, кого из вас я больше жалел. Ты все разрушила, ты всегда все разрушала!

Ах да, вот он о чем. Ну что ж, сам того захотел.

— Это ты достал пистолет? — спросила я, тоже глядя на него с ненавистью: хочет всю вину взвалить на меня?

— Пистолет? Я? Какой пистолет?

— Тот самый, каким мы убили его.

— Мы? Убили его? Да ведь это…

— И фильм тоже ты подсунул? Да?

— Какой фильм? Флер, я ничего не понимаю!

— Какой?! Где я убиваю своего мужа, вот какой. Думал всю вину, нашу общую вину, на одну меня перекинуть? Не выйдет! Пистолет я точно достать не смогла бы. Значит, достал его ты.

— Флер! Все было не так, совсем не так! Пистолет… Это его пистолет, вы стреляли по банкам. Он взял его на пикник, он часто брал его на пикники.

Я почувствовала жуткую пустоту и тоску. Вениамин положил руку на мое колено, робко погладил.

— Послушай, Флер…

— Принеси мне еще коктейля. А лучше просто водки с соком, не нужно никакого мороженого.

Вениамин вышел из комнаты, я прилегла на кушетку, подложив руки под голову. И опять загремела на кухне посуда, и опять послышался шум воды. У него под левой лопаткой родинка, а на груди маленький белый шрам — была там какая-то смешная история из детства: самодельные рапиры, букетик фиалок победителю. Пистолет оказался его, моего мужа. Мы стреляли по банкам. Подняла руку, сжимая воображаемый пистолет, но удержать не смогла — рука обессиленно упала, кушетка всхлипнула. Вот такой опустошенной и обессиленной я чувствовала себя после операции. И еще тогда. Вальс доиграл, рыдания смолкли. Я сидела в темной комнате, закутавшись в плед, опустошенная и обессиленная. Свет вспыхнул внезапно, и голос отца, немного удивленный, но по-обычному спокойный и ровный, зазвучал совсем близко:

— Ты? Здесь? Не сиди на полу, простудишься.

Он поднял меня на руки вместе с пледом, усадил на диван, прижал к себе, согревая, восстанавливая разрушенный мир.

— Ничего. Все обойдется. Все будет хорошо, просто замечательно. Завтра мы поедем в больницу.

Я хотела сказать, что она умерла и в больницу ехать бессмысленно, я хотела заплакать, закричать, вырваться, но не было сил, а отец слишком крепко прижал меня к себе.

— Да, завтра поедем в больницу, — повторил он очень уверенно, слишком уверенно — я ему не поверила.

Я ему не поверила и напилась допьяна. Мостки под ногами скрипели… Лицу горячо, а телу ужасно холодно. Лицу горячо…

— Флер!

Я открыла глаза. Вениамин стоял надо мной с виноватой улыбкой. В одной руке у него была бутылка водки, в другой — пакет с соком.

— Я не смог приготовить. Ничего у меня не получилось, и вот решил…

— Я тебе рассказывала, что случилось с моей мамой?

— Рассказывала.

— Что?

— Она умерла. Ты была совсем маленькой. Зачем сейчас об этом? — Он налил в стакан водки, разбавил соком, подал мне. — Выпей.

— Потом. — Я оттолкнула стакан. — Так вот, несколько дней назад я с ней разговаривала по телефону. Да мы вообще с ней постоянно перезванивались и виделись довольно часто. Пока я… Пока не возник этот фильм. Я его купила в магазине, в обыкновенном магазине, представляешь?

Я засмеялась, выхватила у него стакан и залпом выпила.

Вениамин налил себе чистой водки, тоже выпил залпом, сел рядом, крепко-крепко, совсем как отец, прижал к себе.

— Не надо сейчас об этом. Хорошо?

— Но ведь я ей действительно звонила.

— Звонила, конечно. И ездила в гости, и приглашала ее к себе. Ты так и не смогла смириться с тем, что ее больше нет. Что ж, это очень понятно. — Он осторожно и нежно погладил меня по щеке, я схватила его руку, прижалась губами — и не смогла больше, не захотела сдержаться. Исступленно, страстно стала целовать эту невыносимо любимую руку. Он тоже не смог, не захотел больше сдерживаться — мое чужое лицо больше его не пугало.

Мое чужое лицо больше и меня не пугало. Мы лежали обнявшись на нашей — да, на нашей, на нашей! — кушетке и курили, равномерно и почти одновременно, в унисон, вдыхая и выпуская дым. Пугало другое — поток раздвоенных воспоминаний, который я никак не могла ни остановить, ни систематизировать. Воспоминания перемешивались и не подчинялись мне совершенно.

Я стою на учебной сцене, и мне кажется, что в самый важный момент не удержусь на ногах — упаду, разобьюсь, все испорчу.

— Стоп, машина! — говорю я тихо и вдруг не выдерживаю, начинаю плакать — по роли и по-настоящему, потому что боюсь, потому что понимаю, что сейчас произойдет с ним, с моим самым любимым, самым дорогим человеком на свете.

— Было хорошо, — отвечает мой партнер Лужин и целует мне руку — одну, потом другую, «как я его учила».

Я сижу в кресле, укутавшись старым клетчатым пледом, и в который раз перечитываю самую любимую сцену самого любимого произведения самого любимого писателя, и восторг, от которого больно, переполняет меня, я знаю, что все равно не выдержу, в одиночестве не смогу его вынести, — и бегу на кухню, зачитываю — в который раз? — эту сцену вслух. Мама улыбается…

Мама улыбается. «Ты была великолепна! Так проникновенно играла! Тебе необыкновенно удалась эта роль». И улыбается, моя мертвая мама, и улыбается, переглядываясь с живой.

Я сдаю экзамен по истории театрального искусства. Глеб Михайлович, придирчивый и вредный преподаватель, заваливает меня на спряжении латинского глагола ео. Сбиваюсь и путаюсь, никак не могу сообразить, какое отношение этот подлый неправильный глагол имеет к развитию театра в Древней Греции.

Сигарета догорела. Я больше не могу. Мой убитый горем отец усаживает меня на диван и крепко пожимает мне руку, вручая грамоту: третье место в соревнованиях по спортивной гимнастике. Я натягиваю плед на колени.

— Вы что, Лужин, как будто прощаетесь?

— Да, да, — говорит мой партнер — кто он, господи?! — притворяясь рассеянным, поворачивается и, не забыв кашлянуть, выходит в коридор. И налетает на огромный баул, который мы вместе собрали для пикника. Что-то жалобно звякает — разбилась бутылка? стеклянный кувшин? или это звонок «аккуратного гостя»? Я хватаю его за рукав… Я прицеливаюсь и стреляю.

Рука, теплая, теплая, теплее пледа, теплее и добрее всего на свете, ласково касается моего лица. Она прощает, она ничего больше не боится, она защитит — меня защитит. Звенит колокольчик, я еду по снегу в санях, с милым человеком еду… звенит колокольчик… Не могу вспомнить себя в роли Грушеньки… Открываю глаза, поворачиваюсь к нему лицом, придвигаюсь ближе, касаюсь губами его щеки.

— Как я тебя называла? — спрашиваю я.

Он не отвечает, молчит, тяжело вздыхает, как любимая, невозможно родная собака. Глаза заливаются тоской. Как любимая, родная собака… Ее зовут Нора.

— Как?

— Миня, Минечка, Минька, — наконец говорит он.

— Смешное имя! Но мне очень нравится, и очень тебе идет. Минечка.

Я обнимаю его — он меня обнимает.

— Ты не уйдешь? Ты меня больше не бросишь?

Я не отвечаю, молчу.

— Флер!

Не отвечаю, беру его руку, целую.

— Расскажи, как мы с тобой познакомились.

Вениамин — нет, Минечка! — перегибается через меня, достает из пачки две сигареты, прикуривает одновременно обе — какая-то старая шутка, которую я не помню? — протягивает одну мне.

— Был на редкость паршивый день, — повествовательно начинает он, выпускает дым и смеется. — Не светило солнце, не дул теплый ласковый ветерок, не пели птицы, и ничто меня в тот день не радовало.

— Нет, я серьезно! — Я тоже смеюсь, целую его в плечо, родное и голое.

— И я совершенно серьезно. День был паршивый, правда. Я шел по улице без всякой цели, просто брел, потому что домой не хотелось, и так набрел на этот бар. Решил зайти. Знаешь, я ведь даже в той части города оказался случайно.

— А вчера?

— Вчера не случайно. Вчера была годовщина нашей встречи. Вчера были поминки… — Он замолчал, глубоко затянулся и выдохнул дым. — Ну и пусть, все равно, — пробормотал непонятно и нервно — может, у него тоже двойные воспоминания? — Так вот, — заговорил он другим тоном, пересилив себя, — в баре в тот день я оказался совершенно случайно. — И опять замолчал, закрыл глаза, вспоминая.

Я тоже прикрываю глаза, не подгоняю его нетерпеливым вопросом: а дальше, что было дальше? Вдыхаю запах его кожи, пытаясь нащупать запахи того дня, смешиваю Минины и свои воспоминания в наш общий коктейль.

В баре в тот день я оказалась не случайно, совсем не случайно — я была завсегдатаем там. Приходила, и когда мне было тоскливо, и когда мне было слишком весело, и просто так. И вот вдруг увидела его за стойкой бара — он мне улыбнулся, подошел, протянул коктейль: «Вам понравится», — заиграл вальс «Оборванные струны»… Нет, конечно, все было не так, или не совсем так. Не могу вспомнить! И совсем не могу ощутить — что-то мешает. Пусть сам расскажет. Но он молчит. Задумчиво пускает дым и молчит.

— Минь. — Я трогаю его плечо — плечо вздрагивает, плечо напрягается, плечо уходит.

Вениамин резко приподнимается на локте, смотрит на меня каким-то чужим, невозможным взглядом, словно не узнает.

— Что случилось? Что не та-ак? — капризно протягиваю я, кладу руку на голую его грудь и успокаивающе похлопываю. — Так как мы с тобой познакомились?

— С тобой? Мы? — Он смотрит уже с откровенной ненавистью. — Мы с тобой не знакомились! Я с тобой не знакомился! Ты…

Я прижимаюсь к нему — он меня отталкивает.

— Уходи! Черт… Кто ты такая?

Мне обидно и больно, как если бы он ударил меня с размаху по лицу. Мне обидно и больно… Зачем он спрашивает?… Разве я сама могу ответить на этот вопрос? Мне ужасно обидно и больно. Это несправедливо! Это совершенно невозможно! Набегают слезы… Я так яростно стираю их, что царапаю себе лицо. И колочу, колочу кулаком по кушетке. Избиваемая, она воет — от боли и несправедливости. Я хочу объяснить — не могу, ни себе, ни ему не могу. Слова не подбираются, мысли ускользают, образы перемешиваются.

— Кто я такая? — ору я и опять ударяю изо всех сил по кушетке. — Кто я такая? Актриса, блистательно сыгравшая главную роль в «Эпилоге».

Он откатывается на другой край кушетки, закрывает руками голову.

— Замолчи! Флер никогда…

— Да, да! Я — актриса, а ты — режиссер, сценарист и продюсер в одном лице. Рассказывай, черт возьми, как мы с тобой познакомились!

Он молчит. Раскачивается и молчит. Я не вижу его лица. Только бы опять не заплакал! Подползаю к нему, пытаюсь оторвать его руки от лица — мне нужно видеть! Не дается. В борьбе — в безумной, страшной и невыносимо смешной — мы скатываемся с кушетки на пол. И здесь продолжаем бороться. Это похоже на игру, на смертельную схватку. Прекратить, немедленно, все равно как! Больше не выдержать! И я бью его по голове кулаком, сильно, ужасно, как если бы убивала, он выворачивается, делает какое-то непонятное для меня движение и наваливается сверху. Горлу становится больно, и нечем дышать. Я щекочу его, чтобы освободиться. Он взвизгивает, отпускает, скатывается с меня, падает на спину и заходится в хохоте. Глотнув воздуха, присоединяюсь к этому безумному хохоту. Вакханалия смеха. Мы извиваемся на полу и никак не можем остановиться. Да и вряд ли хотим — что нам делать, когда смех иссякнет? Досмеемся до изнеможения, до полной отключки — возможно, тогда получится начать все сначала.

Уснули мы на полу, в обнимку, и кто-то заботливый, добрый укрыл нас во сне пледом. Открыла глаза — лицо его было так близко, что расплывалось и невозможно было рассмотреть чер ты. Только губы, яркие, опухшие — от поцелуев или от моего удара? — кроваво краснели. Что меня разбудило? Какой-то звук. Лежала прислушиваясь, может, опять повторится? Тишина. Вениамин всхлипнул во сне, наивно, по-детски, и снова все смолкло.

Тело мое затекло на твердом полу, и рука, обнимающая, онемела. Его губы так близко, что трудно удержаться, не поцеловать, но тогда он проснется. Что же меня разбудило?

Закрыла глаза, сосредоточиваясь на воспоминании: на чем оборвался мой сон? И ничего не смогла вспомнить. Значит, сны мне не снились? Тишина и темнота под закрытыми веками. Я должна была задать ему какой-то очень важный вопрос, но забыла какой. Очень важный… Важнее, чем тот: как мы его убили?

Что же все-таки меня разбудило?

Онемевшее тело мешает сосредоточиться. Перекатиться бы на спину, поменять положение, но его рука обнимает… Я не могу ее ни сбросить, ни переложить — не могу пойти на такое предательство. Я останусь с ним навсегда.

С ним, навсегда… Почему-то мне становится тревожно от этой мысли и хочется немедленно встать и уйти — сбежать… Придвигаюсь ближе, чтобы развеять тревогу, обнимаю крепче, чтобы убедить себя: только здесь, только с ним мне будет хорошо и спокойно. Но тревога не уходит, тревога нарастает. Крепче, еще крепче обнимаю… обнимаю так крепко, что делаю больно. Вениамин вскрикивает, испуганно открывает глаза. Несколько секунд смотрит затуманенным со сна, недоверчивым взглядом, но вот узнает меня, улыбается:

— Флер.

Описав круг, мы возвращаемся к началу.

— Флер! — Улыбка его дрожит, и голос дрожит. — Флер, ты не ушла? Ты осталась?

— Осталась, — говорю я не очень уверенно.

Тревога нарастает, все нарастает, тревога обретает привкус дурного предчувствия и передается Вениамину. Он протягивает ко мне руку и боится дотянуть, боится ко мне прикоснуться, но пересиливает себя и касается плеча. На мгновение рука, робкая, дрожащая, страшно неуверенная, задерживается на этой относительно безопасной точке и перемещается к спине, невесомо, трусливо. Скользит ниже — на него уже жалко смотреть, он морщится, словно от нестерпимой боли, закусывает губу. Что он задумал? Зачем он это задумал? Рука скользит — ниже, ниже.

— Миня! — пытаюсь остановить окриком руку, но она совершенно не слушается, скользит и скользит. — Я останусь с тобой навсегда! — даю я лживую клятву — все что угодно, лишь бы остановить. Я знаю, что он задумал, он знает, что я это знаю. Зачем он вот сейчас, когда мы прошли самое трудное, хочет нас уличить в обмане? Зачем разбивает иллюзию? Было хорошо. Да, было совсем неплохо. Зачем же тогда… Рука скользит, я ничего не могу с этим сделать, рука доскользает до шрама. Рука трясется от ужаса.

— Что это? — умирая, спрашивает он.

— Разве ты сейчас только заметил?

— Нет, не только, но… Мне приснился сон…

— А мне сны не снились. — Я выхожу наконец из гипноза его руки, спокойно отвожу ее в сторону, легко поднимаюсь. — Давай лучше выпьем. — Смеюсь искусственным, пластмассовым каким-то смехом — тревога так и не проходит, он тоже смеется — невесело наше веселье.

— Давай. Да, ты права. Нет никакого смысла… Пусть будет миг.

Наливаю водки в стаканы, чуть-чуть разбавляю соком. Подаю один ему.

— За миг! — горько, с нарочитым оживлением провозглашает он.

Я не знаю, что он имеет в виду, но на всякий случай поддерживаю:

— За миг!

Мы пьем, я тут же наливаю еще. Я хочу отвлечься и отвлечь его.

— За тебя! — поспешно провозглашает он новый тост — он хочет отвлечься, хочет уйти в другую, безопасную сторону.

Мы пьем. Я желаю обмануться — он страстно желает быть обманутым. Мы врем друг другу напропалую, мы страшно возбуждаемся от этого обоюдного вранья. Теперь Вениамин — Миня, я хочу в это верить! — завладевает бутылкой, мы пьем чистую водку, без примеси сока. Он рассказывает историю нашей первой встречи, я восторженно плачу.

— Ты всегда просыпалась от смеха, — заливает он и сам смеется.

Киваю, соглашаюсь и тоже смеюсь.

— А тебе обычно снились кошмары, ты кричал, — придумываю я на ходу.

— Это потом, после твоей… — Вениамин запинается, хмурится, наливает водки, и мы выпиваем за жизнь.

Мы пьем. Голова начинает страшно кружиться, подступает тошнота. Я заворачиваюсь в плед, забираюсь на стол, как на сцену, кланяюсь, еле удерживая равновесие, пою «Песню бездельника» на слова канадского поэта Блисса Кармана. Я не знаю, откуда берется мелодия, — никогда не слышала этой песни, но мой голос мне очень нравится. И Миньке нравится, да что там! — он приходит в восторг. Снимает меня со стола, несет на руках, садится вместе со мной, в пледе, на диван. Укачивает, убаюкивает, как ребенка. В голове страшный круговорот.

— Мы убежим, от всех убежим, — напевает он на мелодию только что исполненного мною «Бездельника» — или я напеваю?

— Просто нужно вызвать такси, — предлагает кто-то из нас, а другой категорически возражает:

— Нет, мы останемся вместе, навсегда, навсегда.

— Убежим и останемся.

Верчение в голове непереносимо. Мы засыпаем на полу, кто-то заботливый, добрый во сне укрывает нас пледом. Его лицо так близко… Губы кроваво краснеют. Темная холодная улица. От запаха бензина ужасно тошнит. Я никогда сюда не вернусь. Я никогда не снималась в кино. Я никогда больше не попаду туда, где меня нет. Я клятвопреступница. Но не убийца. Лестницу преодолеть невозможно — так много ступенек! Я никогда, никогда… А все-таки перехитрила. Не перехитрила, а предала…

Голова раскалывается от боли. Открываю глаза. Что меня разбудило? Был какой-то звук, внедрялся в мой сон, терзал покалеченный мозг. Впрочем, сны мне не снились.

Вальс из телефона — вот что меня разбудило! Я взяла трубку, ответила и поехала на свидание. Сны мне не снились, но это свидание точно было сном.

Я лежу на кровати в своей спальне, вальс звучит и звучит, никак не хочет уняться. Встать, отключить телефон? Заблокировать номер? Нет, нельзя: это станет неопровержимым доказательством того, что свидание было.

Глава 5. Расследование Андрея Никитина

Больше всего его раздражал этот черный предмет, назначение которого Андрей никак не мог определить. Предмет находился примерно в метре от его лица, неподвижный и расплывчатый, какой-то невыраженной, фантастической формы. Он возник сразу, как только рассеялась темнота, мозолил глаза и не желал разъясняться. Черный, расплывчатый, похожий на сидящее животное. Что это, черт возьми, такое? В конце концов Андрей так разозлился, что смог преодолеть полное бессилие, которое овладело им, приподняться, вытянуть руку из-под непослушного, огромного, тяжеленного своего тела и достать этот ненавистный предмет. Фантастический предмет, который его так мучил, оказался обыкновенным ботинком. Знакомым ботинком, понял Андрей через несколько секунд. Балаклавским ботинком, сообразил он еще через минуту. И тогда сознание окончательно вернулось. Он вспомнил, что находится в квартире у Вениамина, что на него напали. Хотели убить или попросту вырубили? Скорее всего, второе. Хотели бы убить — убили. Впрочем, всякое может быть. Возможно, он все еще здесь не один, возможно, тот, кто его ударил по голове, находится где-то рядом.

Андрей подтянул свое беспомощное тело и сел, не выпуская из рук балаклавский ботинок.

Нашарил на полу очки, надел их — слава богу, не разбились. Голова сильно кружилась и болела. Настя сойдет с ума, особенно если… Да, если в квартире до сих пор кто-то есть, если испытания не закончились, если он сегодня не вернется домой. Посидел немного на полу, прислушиваясь — никаких посторонних звуков, кроме страшного гудения в голове. Попытался встать, опираясь о кушетку, — кушетка прямо-таки взвыла под тяжестью его рук. С третьей попытки встать получилось. Медленно передвигаясь, хватаясь за стены и мебель, Андрей обошел квартиру. Ужасно мешал ботинок, который он почему-то так и носил с собой, но в квартире никого постороннего не обнаружилось. На кухне он умылся и выпил воды, в ванной посмотрелся в зеркало — на лице, к счастью, никаких следов, но на макушке оказалась огромная шишка. Вернулся в комнату, плюхнулся в компьютерное кресло. И тут вспомнил окончательно, с чего начались его приключения. Венькин звонок, Венькин компьютер, файл Fleur — он не успел его просмотреть.

Никакого файла Fleur не оказалось, он попросту исчез, а вместо него появился новый — «Андрей Никитин». Не особенно удивившись (не потому, что ожидал чего-нибудь в таком духе, а потому, что травмированный его мозг на удивление был не способен), Андрей открыл файл. В нем было письмо, ему адресованное.

«Андрей Львович!

Прошу меня извинить за причиненный ущерб вашему здоровью, но я был вынужден так поступить. Пожалуйста, выключите компьютер, когда будете уходить.

Вениамин».

Никитин прочитал этот коротенький текст трижды, пока наконец до него не дошел весь ужасный смысл послания: получается, ударил его Венька! Дотронулся до шишки, снова уставился в экран монитора. Нет, быть такого не может! Перевел взгляд на Венькин ботинок, который зачем-то положил себе на колени, словно ища у него поддержки: ведь правда не может? И вновь это официальное обращение — «Андрей Львович»! Что за ерунда?! Чушь! Не мог его Венька ударить. И письмо такое написать не мог!

Рассердившись, Андрей слишком сильно тряхнул головой и чуть было опять не потерял сознание. Затошнило, в глазах потемнело, ботинок, скатившись с коленей, упал на пол.

Надо перекинуть письмо на флешку и показать завтра Бородину… Хотя нет, Бородину нельзя. Показать Денису и Ольге — пусть подтвердят: не мог Венька, это не Венька!

Флешка лежала в кармане куртки — Андрей хорошо это помнил. А сейчас ее там не было. Не было ее и на полу. Преодолевая головокружение и тошноту, которая вдруг подступила, Андрей тщательно обследовал всю комнату. Флешка пропала.

Не пропала, а украли. Украл тот, кто его ударил. Зачем? Что такого важного на ней было? Материалы по «старым» делам, «рабочие» фотографии, этот злосчастный фильм «Эпилог» — он перекинул его, на всякий случай, с офисного компьютера… Фильм «Эпилог». Конечно, в нем-то все и дело. Но если предположить, что ударил его все-таки Венька (только лишь в качестве рабочей версии), зачем ему красть флешку? У него от Веньки не было никаких секретов, он бы сам ему все показал… Да и Веньке пришло письмо со ссылкой на этот самый «Эпилог».

Пришло, но он его не получил. А Андрей получил и грохнул. Венька не знает, что в «Инкогнито» послали копию (или это Веньке прислали копию?). Возможно, он подумал, что на флешку Андрей скопировал фильм только что с его компьютера, а потом и удалил письмо. Ну и что? Пароль-то он знает и в любой момент сможет снова выйти на ссылку. Значит, дело не в этом, опять неувязка! Откуда он вообще о существовании этого фильма знает? Увидел на флешке? И куда сам пропал? Пропал, но позвонил сегодня, а потом… Одни сплошные неувязки! И голова просто раскалывается.

Андрей перечитал письмо и выключил компьютер. Пошатываясь, хватаясь за стены, вышел из квартиры. Закрыл дверь, спустился по лестнице.

На улице ему стало совсем плохо, а еще предстояло доехать до дому и постараться не попасть в аварию. Минут десять он сидел, не решаясь тронуться с места. Перед глазами плыло, руки слушались плохо. Лучше было бы вызвать такси, но он не хотел оставлять свою машину у подъезда Балаклава. Жуткая обида на Веньку, как тошнота, подкатила к горлу. Ведь ему ни за что не доехать, ну не может он вести машину в таком состоянии, а что делать, непонятно, и все из-за Вениамина… Как он мог? Что случилось такого, что Вениамин стал способен на предательство? Ведь это самое настоящее предательство! Даже если он в чем-то замешан… Даже если он замешан в преступлении… Неужели нельзя было просто рассказать, попросить помощи? Разве Андрей ему отказал бы?

Не отказал, если это не самое страшное… если это не убийство. Убийцу он покрывать не станет, пусть даже убийца до недавнего времени был его другом. И Вениамин это прекрасно понимал. И потому…

Возможно, теперь он способен на все, даже на новое убийство, с целью устранения свидетеля. И нет больше того, прежнего, Веньки. Есть преступник, спасающийся от разоблачения, загнанный зверь, изворотливый и коварный.

Андрей мотнул головой, отгоняя ужасный образ. В голове что-то грохнуло, и он, всхлипнув, упал лицом на руль. Картинка рассыпалась на множество светящихся точек, как вдребезги разбившееся зеркало, как хрустальный бокал…

Как хрустальный бокал, из которого пил муж — нет, не муж, а, вероятно, любовник — Ксении Зиминой за мгновение до смерти, за секунду до предательского выстрела. Бокал выпал из руки и разбился — тысячи светящихся осколков рассыпались по траве. Грохот выстрела отдался в голове невыносимой болью. У кого? У свидетеля. Или соучастника убийства. У него, у Андрея Никитина. Ствол дерева загораживает обзор, кровь, заливающая глаза, мешает рассмотреть происходящее, шум в ушах и лай собаки не дают расслышать, о чем говорит она… И трава под ногами вдруг завертелась волчком, невозможно устоять. Обхватить ствол и сдержать тошноту… Лай отдает набатом. Лай собаки и вихрь темноты, поглотившей поляну.

Морщась от боли, Андрей открыл глаза: из темноты проступили очертания предметов. Осторожно, стараясь не делать резких движений, поднял голову, провел рукой по лицу — рука стала влажной. Кровь. Падая, он сильно ударился о руль и рассек бровь, но очки чудом опять уцелели. Отличное качество французской оптики. Андрей усмехнулся, в голове сложился рекламный ролик: человек попадает в аварию, машина разбивается вдребезги, от него самого остается лишь окровавленный изуродованный труп, но очки невредимы. Интересно, сможет ли он доехать до дому, не взбрыкнет ли сознание снова в самый неподходящий момент?

Медленно и предельно аккуратно Андрей выехал из балаклавского двора, медленно и осторожно стал продвигаться по улице. На перекрестке он на секунду растерялся, никак не мог сообразить, надо ли ему поворачивать. Красный свет светофора залил салон машины и породил видение: Балаклав с извиняющейся улыбкой надевает на руку кастет. Но вдруг увидел впереди, прямо перед собой, машину соседа из квартиры напротив и, пристроившись за ней, как на буксире, благополучно добрался до дому. Подождал, когда сосед скроется в подъезде, — не хотел, чтобы его видели в таком состоянии, — и осторожно вышел. Его шатнуло, но обошлось без обмороков и новых видений. Не испугать бы Настю. Может, ей предварительно позвонить, подготовить? Отговориться… ну, хотя бы небольшой, совсем нестрашной аварией, в которую он якобы попал? А странно, почему за все это время ему никто не позвонил, та же Настя, ведь она должна была уже забеспокоиться. Который, интересно, час? Уже почти совсем стемнело.

Андрей вытащил из кармана куртки телефон и долго тупо смотрел на него, не понимая, почему экран черен и пуст, пока наконец до него не дошло, что телефон просто выключен.

Он сам его не выключал, это точно. Значит… Отключил телефон тот, кто его ударил… тот, кто… Венька.

Так и не позвонив, Андрей сунул телефон в карман и, пошатываясь, двинулся к подъезду. Может, ему повезет: Настя занята, укладывает Сашу спать. Он пройдет прямо в ванную, разденется, встанет под холодный, обжигающий душ.

И будет стоять так, пока трещинка в сознании не затянется льдом, пока боль не пройдет, пока образ нового Веньки не перестанет мучить.

В полуброске, в полупадении он донес свое тело к перилам. Отдохнул немного и начал трудный подъем. Всего восемь ступенек, а там спасительный лифт — он, конечно, работает, не может он не работать, иначе ему себя просто не дотащить до квартиры. «Шаг — остановка, другой — остановка, вот до балкона добрался он ловко…» Настя совсем недавно читала это Сашке, а он за ней картаво повторял с очень серьезным лицом. А говорили, что Маршак устарел, ничего не устарел, Сашке вот нравится.

Лифт услужливо распахнул дверцы — лифт не подвел. Андрей нажал на кнопку своего этажа и, пользуясь стеклом, под которым помещались правила пользования, как зеркалом, попытался рассмотреть свое пораненное лицо: можно ли в таком виде предстать перед Настей? Но рассмотреть удалось немного. На всякий случай он промокнул разбитую бровь платком, потер глаз и щеку. Следов на платке почти не осталось: то ли кровь успела подсохнуть, то ли было ее не особенно много. Решив, что вид у него вполне сносный, Андрей вошел в квартиру.

Сашка и не думал укладываться спать. С разбегу он запрыгнул к нему на руки, и они вместе рухнули на пол прихожей. Падая, Андрей все-таки успел переместить ребенка так, чтобы он не ударился.

К счастью, на этот раз обморок длился всего несколько секунд, Саша не понял, что произошло, решил, будто упали они нарочно: папа придумал для него очень смешную игру. Зато Настя до смерти перепугалась, сама едва не лишилась чувств.

Хуже всего было то, что он так и не придумал никакой «легенды», пришлось сочинять на ходу, а голова работала туго, рассказ выходил до крайности сбивчивым и до идиотизма неправдоподобным.

— Понимаешь, Настюш, — блуждая по кухне взглядом в поисках подсказки, говорил Никитин, — у меня закончились сигареты, и я решил заехать в «Глорию», ну, знаешь, такой магазинчик на Челюскинцев… Ну и вот…

— Кончились сигареты? Но ты ведь вчера купил блок.

— Ну да, купил… Но оставил дома, а та пачка, что утром начал, закончилась… И вот, остановился я у «Глории», то есть не совсем у самой «Глории», потому что припарковаться там было негде, а чуть в стороне, в темном довольно-таки переулке… Вышел, и тут на меня напали… Местная шпана, ничего особенного. По обычной схеме: дядя, дай закурить. В общем…

Она ему не верила, совершенно не верила, смотрела трагически и стыдясь за него, что он так по-дурацки врет, и пугалась еще сильнее. Но о Веньке он все равно рассказать ей не мог. И потому начинал другую историю — выходило еще хуже и неправдоподобней.

— Видишь ли, один мой клиент попросил проследить за своей женой. Ну и вот… Я пошел за ней, и тут… Это было в глухой подворотне… На меня напали. Ударили по голове…

— Но ты же никогда не брался за такие дела, — робко возражала Настя. — Сам говорил, что тебе противно.

— Противно, — соглашался Андрей и судорожно соображал, как выкрутиться из этого дурацкого положения. Настя подошла к нему, обняла сзади за шею, ткнулась в волосы — и вдруг замерла. Он почувствовал, как напряглось ее тело.

— Что ты, Настюш?

— Подожди! — Она с шумом вдохнула и медленно, толчками, словно пробуя его на вкус, выдохнула воздух. — Странный запах! И что-то напоминает… Не могу понять. — Она опять «продегустировала» его волосы. — Да ведь это эфир! Ну да, самый настоящий эфир! И что-то еще, какая-то примесь.

Вот оно что! Получается, его не только оглушили, но еще и чем-то траванули. Для верности, чтобы подольше пробыл в отключке. Скорее всего, брызнули из баллончика, когда он потерял сознание после удара. Отсюда и странные видения, и обмороки, похожие на сны.

— Рассказывай! — приказала Настя. — И не смей больше врать! Про жену и про шпану сочинять не надо.

Пришлось рассказать все как было. Ну, или почти все, упуская лишь самые незначительные детали: Балаклава и фильм, пуская Настю по ложному следу деталями значительными: пропажа флешки и отключенный телефон. Ему казалось, что на этот раз он был более чем убедительным и если не успокоил ее, то хотя бы избавил себя от дальнейших мучительных расспросов. Но провести Настю оказалось не так-то просто. Она слушала его молча, не перебивая, но, когда он закончил, вдруг порывисто обняла его и огорошила вопросом:

— Ведь это не он, правда?

— Кто — не он? — как можно беззаботнее спросил Андрей. — Не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Прекрасно понимаешь! — рассердилась Настя. — И мучаешься, потому что, если это он, это ведь действительно ужасно! Но он не мог… Это не он! Да и этот эфир, или чем там тебя усыпили… Не могу представить, чтобы у Вень… у него был какой-то эфир. И вообще… По-моему, ты мне не все рассказал. Он пропал неделю назад и тут вдруг тихонько прокрался в свою собственную квартиру, ударил тебя, брызнул в лицо какой-то гадостью, грохнул файл опять же из своего собственного компьютера, спер у тебя флешку. Полная ерунда! Зачем ему все это было нужно? Или ты действительно что-то скрываешь, или я не знаю…

— Ладно, Насть, пойдем спать, — взмолился Андрей, — жутко болит голова. Завтра поговорим.

— Да, да, конечно! — засуетилась, захлопотала она, дала таблетку обезболивающего (вообще-то он намеревался заглушить боль рюмочкой коньяка), повела чуть не под руку, как тяжелораненого, в спальню, уложила в постель, выключила свет.

Наконец-то наступила блаженная темнота. Боль в голове, усиленная движениями, постепенно стихала. Ему стало хорошо. Засыпая, он слышал, как Настя осторожно, почти бесшумно ходит в соседней комнате, готовясь тоже улечься, и от этого было еще спокойней и как-то надежно уютно.

Вот только непонятно, зачем она включила радио. Голос, механический, печально монотонный, бубнил неразборчиво, и невозможно было расслышать слов. Расслышать невозможно, а узнать, о чем говорят, совершенно необходимо — от этого зависит сейчас все. Виновен или невиновен? Андрей поднял голову, напряженно прислушиваясь: Настины шаги стали звучать громче, а слов по радио так и не разобрать — шаги заглушают… Встал с постели, затрудненной, неверной походкой приблизился к двери — шаги прямо-таки загрохотали, как по железному полу. Распахнул резким толчком дверь. Насти в комнате не оказалось. На диване сидел Балаклав в черных ботинках. Это он говорил монотонным печальным тоном, никакое не радио. Шаги продолжали звучать — чьи же это шаги? К кому обращается Балаклав? О чем говорит?

— Венька!

Андрей рванулся к нему, но тело застряло в вязком, густом воздухе и не продвинулось ни на сантиметр. И Балаклав словно его не услышал. Сидел на диване, болтал ногами в черных ботинках и даже головы в его сторону не повернул.

— Венька! — громче крикнул Андрей — опять никакого результата. — Венька! — закричал он изо всех сил — голос прозвучал искаженно. — Вениамин Федорович, твою мать!

Балаклав наконец посмотрел на него, усмехнулся.

— Вот-вот, Андрей Львович, такие дела. Веньку обвинить в преступлении невозможно, и Андрюху бить по голове как-то не с руки. А так все упрощается. Новый формат отношений. Андрей Львович идет по следу Вениамина Федоровича, а тот защищается как может.

— Но ведь ты…

— Простите за причиненный физический и моральный ущерб, Андрей Львович. Я не мог поступить иначе. Либо вы, либо она — такой вот расклад.

— Расклад?! Ах ты… — Андрей, пересилив страшное сопротивление воздуха, бросился к нему, размахнулся и ударил по ненавистной ухмыляющейся роже. Венька жалобно вскрикнул Настиным голосом, вскочил с дивана и неожиданно нежно потряс за плечо:

— Тише, тише, что ты? Ну успокойся, Андрюшенька!

Андрей открыл глаза. Испуганное лицо Насти призрачно отсвечивало в свете уличных фонарей. Ночь все еще длилась. Обняв ее, он закрыл глаза и вскоре уснул спокойным сном.

Утро было необыкновенно светлым и ласковым. Он это почувствовал, еще не проснувшись до конца, лежа с закрытыми глазами. От вчерашних приключений остался лишь легкий отзвук головной боли — ни тошноты, никакой тяжести. И настроение было, без всяких на то причин, прекрасным. Андрей всем своим телом ощущал необычную бодрость и прямо-таки зудящее желание вскочить, побежать и быстренько во всем разобраться. Путешествие в страну Эфира для него закончилось вполне благополучно, а сотрясения мозга, очевидно, не оказалось. Спасибо вам, Вениамин Федорович, что так аккуратно ударили, а не стали крошить череп своему боссу, беззлобно подумал Андрей: почему-то даже на Балаклава сегодня у него обиды не было. Не было обиды, и совсем не было боли — ни в душе, ни в теле.

Он встал, ощупал голову: шишка значительно уменьшилась. Нагнулся и резко выпрямился, проверяя свой организм, — ни головокружения, ни тошноты, ни дрожи в членах — здоровый, способный на подвиги организм.

Проходя в ванную, не удержался, заглянул в кухню. Настя что-то жарила, Сашка выбирал из каши изюм и орехи и приговаривал, что он зимняя птичка, выклевывает зернышки из-под снега.

— Надоела ему каша, — Настя озабоченно покивала на сына, увидев выглядывающего из-за косяка Андрея, — надо придумать что-то другое.

— Нет, — успокоил ее ребенок, — я кашу очень люблю, просто птички снег не едят.

— Как ты себя чувствуешь? — Настя сняла с огня сковородку, подошла к Андрею, тронула ладонью его лоб, словно проверяя температуру. — Получше?

— Прекрасно! Все совершенно прошло. Голова цела, а это в нашем деле главное. — Он засмеялся, поцеловал Настю в нос.

Сашка сполз с табуретки, подбежал к родителям:

— И меня!

Андрей поднял сына на руки, поцеловал и его и отправился в ванную. Под прохладными струями душа ему стало совсем хорошо, остатки боли исчезли. Голова сделалась удивительно легкой и трезвой, какой давно уже не была, и выдала сразу несколько умных мыслей. Во-первых, с Ксенией Зиминой вступать в непосредственный контакт сейчас ни в коем случае нельзя. Во-вторых, необходимо срочно выяснить личность убитого ею мужчины (странно, почему он сразу не подумал об этом!). И самое главное, в-третьих: он понял, как узнать, о чем говорила в фильме Ксения, перед тем как выстрелить. Ольга как-то рассказывала, что отец ее одноклассника потерял слух и довольно быстро научился читать по губам. Вот к нему и нужно обратиться. Фильм засвечивать нежелательно, но ведь он человек посторонний, далекий от подобных дел, кажется, механик на станции техобслуживания. Можно к тому же придумать какую-нибудь невинную историю. Например, сказать, что фильм не настоящий, нечто вроде учебного пособия (Ольга учится на юридическом).

Когда Андрей вернулся на кухню, Саша уже закончил завтракать, водил на поводке игрушечную собачку и громко лаял. Настя пила кофе и читала журнал — шум ей совсем не мешал, она привыкла.

— Интересно? — Андрей тоже налил себе кофе и подсел к ней.

— Да так… Это старый, прошлогодний. — Она заложила салфеткой страницу, отложила журнал в сторону. — Там был один интересный рецепт, хотела посмотреть, может, Сашке на завтрак вместо каши готовить?

Андрей мельком взглянул на обложку журнала:

— «Кинотрек»… Какие же здесь могут быть рецепты?

— Не скажи! Бывают, и очень оригинальные. Звезды рассказывают о своих диетах и…

— Ты что, хочешь посадить нашего единственного ребенка на диету? Не позволю! — Андрей в шутку потряс кулаком.

— Да нет, — стала оправдываться Настя, тоже в шутку от него отшатнувшись, — не собираюсь я заморить голодом наше чадо, просто некоторые блюда действительно полезные и вкусные. Да ты сам ел и хвалил, я уже брала отсюда рецепты. Помнишь салат из лосося? А запеканку из апельсинов и тыквы?

— Так это милое блюдо было из тыквы? — возмутился Андрей. — Знал бы — в рот не взял.

— Вот и хорошо, что не знал. — Настя хитро улыбнулась, придвинула к себе журнал и раскрыла на той странице, которая была заложена салфеткой. — До прошлого года я постоянно здесь паслась, собственно, ради рецептов и покупала журнал.

— До прошлого года?

— Ну да. — Она покачала головой то ли печально, то ли задумчиво. — Теперь все какую-то ерунду неудобоваримую печатают… с тех пор как Маргарита погибла. Раньше она вела эту рубрику.

— Она что, журналистка, знакомая Татьяны?

— Нет, она актриса. Маргарита Синявская. Слышал?

— Нет, не слышал. Наверное, в каких-нибудь сериалах снималась? — Андрей насмешливо посмотрел на нее.

— Ну да, и в сериалах тоже, — обиделась Настя. — Между прочим, сериалы тоже бывают хорошими.

— Первый раз слышу. Ладно, — Андрей допил кофе и встал из-за стола, — любительница сериалов, мне пора. Не скучай. — Он потрепал по плечу Сашу, подвернувшегося под ноги, и двинулся в прихожую.

Настя, все еще обиженная, поплелась его провожать. Стояла и смотрела с укором, когда он обувался, затем протянула ключи, сняв их с крючка:

— Не забудь. И… — она пересилила себя и улыбнулась, — будь осторожен. И еще… Не думай, это не Венька.

— Конечно не Венька! — Андрею вдруг вспомнился его ночной сон. — И даже вряд ли Вениамин Федорович. — Он поцеловал Настю и быстро вышел из квартиры.

По дороге в офис Никитин мысленно распределил, кому какой участок работы поручит. Ольга пусть выходит на этого чтеца по губам и запишет слово в слово все, о чем говорит Ксения Зимина. Возможно, уже сегодня ей удастся с ним встретиться. Денис, поскольку уж занял место отсутствующего (временно отсутствующего, во всяком случае, очень хочется в это верить) компьютерного гения, займется вычленением кадра, на котором хорошо просматривается лицо мужчины. Он сам позвонит Бородину и уговорит его снова помочь — пробить личность убитого. Но когда приехал в офис, понял, что пока давать указания некому — офис был пуст.

Непривычно пуст и неуютен. За ночь выветрился запах кофе, табачного дыма, Олиных духов, Денисовых чипсов — улетучились все компоненты, составляющие атмосферу жизни агентства.

Пахло лишь дезинфицирующим средством, которое уборщица щедро добавила в воду, когда мыла пол. Образцовый порядок царил повсюду: каждая бумажка на своем месте, чашки аккуратно расставлены на полке в шкафу, книги и папки чинно выстроились на этажерке, словно по струнке. Все чисто, все до невозможности аккуратно, все абсолютно стерильно. И тишина…

Как в морге, черт побери, расстроенно подумал Андрей, ни одной живой души, и куда все подевались? Но, посмотрев на часы, висевшие на стене, — подарок Татьяны, Настиной сестры, на открытие офиса, — понял куда. Было всего без двадцати десять, а работа у них официально начиналась с десяти. Некого обвинить за это мертвое безмолвие, разве что свой не в меру расходившийся энтузиазм.

Андрей сварил кофе и закурил — не столько потому, что ему хотелось принять кофеиново-никотиновый допинг, нет, скорее чтобы прогнать больничный запах дезинфекции и наполнить офис нормальными проявлениями жизни. Включил оба компьютера, зажег дополнительный свет.

Ему вспомнилось, как в шестилетнем возрасте он впервые надолго остался один. Наступил вечер, постепенно совсем стемнело и стало так жутко, что выдержать невозможно. Тогда он вот так же зажег по всей квартире свет, включил телевизор, радио и магнитофон. Родители, когда вернулись, посмеялись над его трусоватостью и объяснили, что бояться абсолютно нечего. Но он до сих пор, случайно оказавшись один в пустом помещении, испытывал неприятные ощущения, хотя, конечно, никому бы в этом не признался. Возможно, поэтому и на работу старался приходить чуть позже остальных, пользуясь положением босса.

Ну что ж, один так один, нарочито бодро сказал он сам себе, будет время все хорошенько обдумать в тиши и покое. Сел за компьютер, открыл файл «Эпилог».

Он несколько раз просмотрел фильм, надеясь обнаружить важные, не замеченные раньше детали. Таковых оказалось немало: журнал (надо будет попросить Дениса увеличить, чтобы рассмотреть название и номер выпуска), конверт, торчащий вместо закладки, странное разнообразие и даже некоторое несоответствие напитков, мутное пятно на дереве за спиной у мужчины (тоже, возможно, важная деталь, необходимо ее прояснить). Но главное, он не понимал, почему они вчера не вырезали кадр с лицом мужчины, когда проделывали это с изображением женщины. Он бы еще вчера мог попытаться установить, кто он такой, узнать, с чем связывают его смерть и знают ли об этой самой смерти. Возможно, он считается без вести пропавшим. Просто какое-то затмение нашло.

Андрей налил себе еще кофе, закурил новую сигарету — Вениамина нет, ворчать по поводу курения за компьютером некому. Посмотрел на часы — без двух десять. В одиночестве осталось пробыть всего ничего.

А впрочем, оплошность вполне объяснимая. До того как исчезновение Вениамина не соотносилось с фильмом, сам фильм его, в общем, не особенно интересовал. Заказа-то не поступило. А потом, когда он понял, что Венька может быть как-то замешан в эту историю, логично связывал его с женщиной. Женщина выступила на первый план и «закрыла» собой мужчину. Именно на ней он сосредоточил все внимание, именно ее личность и желал установить. Да и внешность женщины в этом повинна. Она такая яркая, такая привлекающая к себе внимание, что все остальное — и все остальные — остается в тени. Как яркий прекрасный цветок на поляне, его видишь издалека, приковываешься взглядом, стремишься к нему и уже ничего вокруг не замечаешь. Странно все-таки, как Венька мог быть связан с такой. Вернее, как она может быть с ним связана…

Андрей резко откинулся в кресле — от макушки к затылку прокатилась волна боли. Он сморщился и потрогал шишку. Все-таки вчерашнее «приключение» еще давало о себе знать, а дома казалось, что все совершенно прошло.

Венькина роль неясна и туманна, но на злодея он не похож, ну хоть убей не похож. Вчера он, конечно, сгоряча его обвинил, но… Нет, не похож! Тогда как может быть связан он с этой женщиной, с этим преступлением? И куда пропал? И что означает вчерашний звонок? Ударил его, разумеется, не Балаклав, и письмо в компьютере не он оставил. Тот, кто все это проделал, не знает, что отношения у них с Венькой дружеские и абсолютно неофициальные, никакого «босс — подчиненный» у них нет. Да и познакомились они задолго до открытия «Инкогнито». А этот хрен с горы ничего не знает, Венька ему ничего не рассказал. Пытается подставить, да все впросак попадает своим «Андреем Львовичем».

Но ведь вчера по телефону Венька его тоже Андреем Львовичем величал…

Дверь с шумом открылась, прервав его размышления. Ольга и Денис чуть не в обнимку вошли в офис, но, увидев свет, потом Андрея, испуганно друг от друга отпрянули.

— Здравствуйте, Андрей Львович, — пробормотала Ольга смущенно — Ольга с Денисом действительно всегда звали его по имени-отчеству.

— Здрасте! — несколько развязно и слишком громко, все от того же смущения, гаркнул Денис. — А мы вот случайно с Олей встретились.

Андрей посмотрел на них удивленно, отчего они еще больше застеснялись. Вот оно что! А он и не знал, что у Ольги с Денисом какие-то особые, внеслужебные отношения. Да и как было заметить, когда они так искусно маскировались, ссорились, вечно что-то друг другу доказывали. Получается, все это для отвода глаз? Зачем? Договор о невступлении в связь он не заставлял их подписывать, да и вообще, кому какое дело? Работе это помешать не может. И все-таки не удержался от насмешки:

— Ну что, неразлучники, работать сегодня будем?

— Почему неразлучники? — обиженно протянула Ольга.

— Что вы имеете в виду, Андрей Львович? — надувшись, спросил Денис.

— Ну, в смысле: и в горе и в радости… пока смерть не разлучит нас. — Андрей рассмеялся своей нетактичной шутке.

— Мы встретились совершенно случайно, — стала оправдываться девушка.

— Это наше личное дело, — первый раз в жизни открыто взбунтовался Денис.

— Все, все, все! — Андрей примиряюще поднял руки. — Конечно личное! Так вот, насчет того, чтобы поработать, вы как?

— Мы готовы! — дуэтом откликнулись они, переглянулись, не выдержали и рассмеялись.

— Мы? Это хорошо, когда «мы», «мы» всегда внушает оптимизм. Но вот сегодня «мы» не получится. Участки работы у вас будут разные. Ты, Оля, займешься своим знакомым, который умеет читать по губам…

— Каким знакомым? — Ольга испуганно на него посмотрела.

— Ну, помнишь, ты рассказывала, отец твоего одноклассника потерял слух…

— А! Михаил Константинович? — Она с облегчением вздохнула. Странно, чего испугалась? — Ну да, помню, — заговорила Ольга совсем другим тоном. — А зачем он вам?

— А затем, чтобы он помог понять то, что недоступно слышащему.

Андрей открыл файл с фильмом, нажал на воспроизведение. Снова замелькали кадры, сто раз уже просмотренные.

— Вот! — Никитин кивнул на экран, когда пошла сцена перед выстрелом. — О чем она говорит? Кто сможет разобрать, кроме твоего Михаила Константиновича? Я хочу, чтобы он попытался прочитать ее слова по губам. Тогда, по крайней мере, мы сможем понять, за что она его убила.

— Точно! — восхитился Денис. — Так просто и так гениально. Как это мы сразу не додумались к глухонемому обратиться?

— Михаил Константинович не глухонемой, — с вызовом глядя на него, возразила Ольга.

— А какой же? — возмутился Денис. — Сама ведь рассказывала, не слышит ни хрена…

— Да как ты можешь так говорить?! — напустилась она на него. — Михаил Константинович потерял слух в результате аварии на заводе… Был жуткий взрыв… Ужасная история! А говорит он прекрасно. Только слух потерял полностью. Так что никакой он не глухонемой.

— Глухой, глухонемой… Какая разница? Зачем придираться к словам? Ты же прекрасно поняла, что я имею в виду.

— Тише, тише, ребята, не ссорьтесь! — вступил Андрей. Ему стало смешно. Получается, ссорились они вовсе не для отвода глаз: теперь, когда секрет их открылся, нет никакого смысла продолжать игру, однако они ведут себя так же. — Знаете, были у меня одни знакомые, у которых чуть не рухнула семейная жизнь из-за спора по поводу вывода войск из Афганистана. Рассорились в пух и прах. Половину фамильного фарфора перебили. Смешно, ей-богу! Так что, дети мои, подумайте над своим поведением, почитайте литературку, что ли, о несовместимости характеров, прежде чем идти под венец.

— При чем здесь венец? — смутилась Ольга.

— Да мы и так совместимы, — хихикнул Денис, подошел к девушке и погладил ее по щеке. — Прости, Оленька, я больше не буду.

— Уйди! — Она сердито мотнула головой и резко перевела разговор: — Так что там с нашей героиней?

— Договорись с Михаилом Константиновичем о встрече, сделай копию фильма и поезжай. Только придумай какую-нибудь легенду поубедительнее: учебный фильм или еще что-нибудь.

— Да, конечно, я понимаю.

Андрей уступил Ольге место за компьютером, протянул чистый диск и обратился к Денису:

— А вам, молодой горячий джигит, достается самая интеллектуальная часть работы. Поскольку вы у нас теперь и. о. компьютерного гения, придется шевелить мозгами и мышкой, а не мышцами и бицепсами. Распечатай-ка мне этого убиенного, как только Оленька компьютер освободит.

— Уже освободила. — Ольга вытащила диск из дисковода, поднялась и, не оглядываясь на Дениса, показывая, что все еще сердится, прошла к телефону.

Денис вздохнул и занял ее место.

— Вырежешь подходящий кадр, как в прошлый раз, а я подскочу к Бородину, попрошу пробить его личность. Странно, как нам вчера это в голову не пришло.

— Так ведь думали, что главное — женщина. Думали, что Вениамин и она… Кстати, о Вениамине. — Денис понизил голос и оглянулся на Ольгу — та замерла с телефонной трубкой в руке, перестала набирать номер, прислушиваясь. — Ничего нового о нем нет?

— Нет, — смутившись и оттого излишне бодро, даже как-то весело, сказал Андрей — шишка запульсировала, уличая его во лжи. — Ничего. Ни нового, ни старого. Но будем надеяться. Сейчас самое важное — побыстрее прояснить этих артистов погорелого театра, узнать, какое отношение к этой чертовой драме на охоте имел наш Венька. Ну а там, глядишь, и… В общем, работаем. — Андрей хлопнул Дениса по плечу и отошел к окну звонить Бородину.

Больше всех повезло Ольге. Она сразу же дозвонилась, договорилась о встрече и упорхнула из офиса. Бородин упорно не желал отзываться. Его рабочий номер стабильно молчал, а мобильный выдавал одну и ту же мало обнадеживающую фразу, что, мол, вызов зафиксирован, абонент перезвонит позже, из чего следовало, что растяпа Илья опять где-то посеял мобильник — с ним такое происходило довольно часто: засунет по рассеянности в ящик стола или бросит на стул и завалит бумагами — звони тогда хоть до скончания века, результата не добьешься.

— А как у тебя дела? — Андрей подошел к Денису, решив взять тайм-аут. Тот сопел, натужно пыхтел, словно не за компьютером работал, а перетаскивал бревна, и что-то невразумительное ворчал себе под нос. — Готов портрет героя?

— Не совсем. — Денис виновато покачал головой. — Как доходит до какого-то этапа, ничего не получается.

— Но ведь в прошлый раз получилось.

— Да забыл я, как это делается! — Он в отчаянии стукнул кулаком по колену. — Не помню! Тогда тоже сначала не получалось, а потом я на что-то нажал… На что? Хоть убей, не могу вспомнить!

Андрей вдруг почувствовал жуткую усталость, отошел от Дениса к окну, закурил. Посмотрел на часы — почти двенадцать. Утро, которое обещало стать насыщенным полезной деятельностью, заканчивалось, не принеся никакого результата. Если и у Ольги с этим отцом — чтецом по губам ничего не получится, то хоть вешайся…

Зазвонил телефон у него в кармане. Бородин наконец-то соизволил откликнуться.

— Привет, Андрюха, — поздоровался он с ним каким-то замогильным голосом.

— Привет, привет! — затараторил Андрей, радуясь, что хоть что-то сдвинулось с мертвой точки. — Я тебе тут обзвонился. Нужно срочно встретиться. Я мог бы к тебе в контору подъехать, — он бросил вопросительный взгляд на Дениса — тот радостно ему зажестикулировал: все о’кей, вспомнил, как эта чертова кукла работает, можете договариваться, — скажем, через полчасика. У меня…

— Нет, Андрюха, — все тем же замогильным голосом перебил его Илья. — Через полчаса встретиться в конторе никак не получится.

— Почему не получится? — растерялся Никитин от такого категоричного отказа. — Ты где сейчас? Я мог бы…

— В больнице.

— В больнице? Почему… Что ты там делаешь?

— Ну, в данный момент лежу на кровати, отхожу после капельницы.

— Черт! — заорал Андрей. — Сволочь! — Ему почему-то сразу представилось, что Илья пострадал от той же руки, что и он, только повезло ему меньше. — Ты был вчера у Веньки, да? Зачем ты туда полез?

— Никуда я не полез, — слабым голосом проговорил Илья. — Сволочь — это, надеюсь, не ко мне? А что с Венькой — есть какие-нибудь новости?

— Почему ты в больнице, черт побери? Что случилось, Илья?

— Да ничего не случилось. Ты ушел вчера, а через час меня скрутило. В общем, увезли на «скорой» с гипертоническим кризом.

— Как это произошло? Тебя кто-то напугал? Тебе угрожали?…

— О чем ты, Андрюха? — Бородин через силу рассмеялся. — Кто меня мог напугать? Я же тебе говорил: давление. Ну и вот. Работа у меня нервная, сам я старый, толстый, неспортивный мент, ведущий нездоровый образ жизни… Мне здесь все это популярно объяснили. Ну и, как следствие, криз, черти бы его драли.

— Ну ладно, — немного успокоился Андрей. — Не буду тебя утомлять.

— Кстати, — несколько бодрее проговорил Илья, — ты не мог бы забросить рублей сто на мой телефон? А то у меня деньги кончаются. В этой чертовой больнице, да еще и без связи…

— Конечно заброшу! — Андрей, узнал, в какой больнице лежит Бородин, пообещал приехать навестить и, успокоившись окончательно: не он и не Венька виноваты в болезни Ильи, — попрощался. Подошел к Денису, который слышал их разговор только с одного голоса, не все понял, но по виду Никитина заключил, что случилась новая беда, пересказал ему последние события, взял в руки распечатку и долго задумчиво смотрел на нее.

— Странно, — проговорил он наконец, — очень странно.

— Что — странно? — всполошился Денис. — Я что-то не так сделал? Не тот ракурс выбрал?

Мне казалось, тут он как раз лучше всего виден… Лицо наиболее четко…

— Я помню этот кадр, тысячу раз, наверное, просмотрел весь чертов ролик. Он здесь перед самым выстрелом, она уже направила на него пистолет. Так вот: в человека стреляют, а он улыбается. Странно.

— Н-да, — Денис взял распечатку в руки, — действительно странно. Может, он ничего не понял? Решил, что это просто шутка?

— Может быть, может быть. Хотя… Когда на человека направляют пистолет, в любом случае становится не очень смешно. По себе знаю. — Он снова взял в руки распечатку, с минуту смотрел, затем в раздражении отбросил — листок спланировал на пол. Андрей нагнулся было поднять, но, вдруг окончательно рассердившись, махнул рукой. — Черт с ним! Все равно теперь выяснить ничего не удастся.

— Не удастся, — эхом откликнулся Денис. — Без Вениамина и Бородина… А если попробовать? Как-то ведь Вениамин это делал. Может, осталась в компьютере какая-нибудь подходящая программка?

— Может, и осталась. — Андрей с сомнением посмотрел на Дениса. — Да только программы мало, нужно еще приложение.

— Какое приложение? Поищем! — воодушевился Денис, открыл «Поиск программ» и начал что-то шустро набирать.

— Не найдешь, не старайся. Приложение — это мозги.

Денис надулся, но поиск не прекратил. Минут пятнадцать он безуспешно работал, потом довольно долго сидел уставившись в пустой экран — наверное, переваривал неудачу, и наконец выдал новую мысль, которую Андрей сначала воспринял как издевательство:

— Нужно вырезать фото собаки!

— Да ты что?! — взвился Никитин. — Какой еще собаки?

— Той, что лает. — Денис гордо посмотрел на ошарашенного начальника. — Кто нам мешал, тот станет помогать, — процитировал он не очень точно «Кавказскую пленницу». — Собачка-то наверняка породистая, с родословной. Можно походить по собачьим клубам, может, кто ее узнает.

— Ходить по клубам с фотографией собаки? Как ты себе это представляешь? Да и кто ее сможет узнать? Она похожа на всех спаниелей этой масти. Смешно!

— И совсем не смешно. Собаку, может, и не узнают, а вот хозяина… — Денис нырнул под стол, поднял распечатку и положил перед Никитиным.

— Вообще-то… — Андрей задумчиво разгладил фотографию, — рациональное зерно здесь есть. Если только хозяин он, а не она. — Он достал из папки фотографию Зиминой и положил рядом. — Но попробовать стоит. Чем черт не шутит… Ладно, дерзай! Надеюсь, теперь ты не забудешь, как вырезать кадр?

— Не забуду! Я больше никогда не забуду! В прошлый раз я ведь просто тупо тыкал во что ни придется, пока не получилось. А теперь… Я даже записал на всякий случай. — Денис смущенно протянул ему какую-то бумажку, исписанную мелким, неразборчивым почерком. — Вот!

— Ну, тогда работай.

Денис действительно быстро справился с поставленной задачей. Прихватил с собой все четыре распечатки: собаки, Ксении Зиминой (в двух образах — из фильма и бородинскую, из паспортного стола), неизвестного мужчины — и поехал на поиски удачи. Андрей остался в офисе один. Сварил кофе, покурил, позвонил Насте. От утреннего энтузиазма не осталось и следа. Никаких ценных идей не возникало, любые действия казались бессмысленными: у Ольги, конечно, ничего не получится, у Дениса тоже, Вениамина им не удастся найти, а может, и искать не стоит: не пропадал он, а попросту всех их предал.

Он бесцельно бродил по опустевшему офису, останавливаясь то у окна, то у своего рабочего стола, то у компьютера, неосознанно брал в руки какой-нибудь предмет, крутил его и отбрасывал в сторону. В очередной раз закуривая, обнаружил, что газ в зажигалке иссяк, ужасно почему-то по этому поводу расстроился, но вспомнил, что в кармане куртки есть запасная. Побрел к шкафу, в который они вешали одежду, снял джинсовку с плечиков и вдруг почувствовал, что ужасно замерз, что его прямо-таки трясет от холода. Закутался в куртку, как в одеяло, опустился в компьютерное кресло, съежившись, сунул руки в карманы.

В правом он нащупал сложенный вчетверо лист бумаги, потеребил, пытаясь угадать, что это может быть. Вспомнил, что это, очевидно, еще одна распечатка, вытащил, развернул: ну так и есть. Муж Ксении Зиминой, с которым она развелась полгода назад. Постное лицо зануды. Хотелось бы знать, кто он такой, чем занимается? Наверняка у него такая же занудная профессия, какой-нибудь старший бухгалтер в плановом отделе… Правда, там в основном работают женщины. Ну, все равно. Немудрено, что Ксения с ним развелась, удивительно, как вообще решилась выйти за него замуж. Хотя, если учесть, какой она сама раньше была… Интересно, а сейчас она какая: такая, как в фильме, или как на паспортной фотографии? Жаль, что нельзя с ней встретиться напрямую, это многое бы могло упростить… Да нет, ничего бы это не упростило. Не станет же она добровольно рассказывать ему, частному детективу, о том, как и почему совершила убийство и имеет ли к нему отношение Вениамин Балаклав. Добровольно не станет, ну не руки же ей выкручивать, чтобы добиться откровенности. Прижать ее фильмом? Объяснить, что у него на руках неопровержимое доказательство ее вины? Очень рискованно. Пока они не узнают степень причастности ко всему этому Вениамина, нельзя идти на такой шаг. Неизвестно, как это может на нем отразиться.

Черт! Кто же заснял этот проклятый пикник?

Андрей подмигнул постной физиономии Зимина: не знаешь кто? Где тебе! И тут его осенило: а не он ли, не этот ли самый Зимин выступил в роли папарацци? Да ведь вполне вероятно! Заподозрил жену в измене, захотел выследить, уличить… Взял с собой камеру, чтобы не быть голословным в суде при разводе. Вот только не ожидал, что нарвется на убийство, думал: банальная измена, а оказалось… Черт, черт, черт! Очень похоже, что так оно и было. Вот только непонятно, при чем здесь Вениамин. Если мужчина на съемке — любовник, то Венька-то кто?

Если мужчина — любовник… А если нет? За что, черт возьми, она его убила?

Ладно, может, Ольге удастся выяснить.

И что же тогда получается? А то и получается, что в агентство и Веньке послал письмо Зимин. Скорее всего. Но почему тогда не сделал заказ, почему не продолжил начатое? Непонятно. Но, наверное, были причины. Или потом появились. Когда Венька вмешался… Нет, не сходится: Венька пропал раньше. И все-таки связан ли Зимин с его исчезновением? И не он ли вчера был в балаклавской квартире, не он ли…

Андрей потрогал шишку на голове.

Нет, вряд ли он. Если послал письмо в агентство, значит, так или иначе, хотел, чтобы они его увидели, зачем бы тогда ему было красть флешку, бить по голове?

Встретиться с ним нужно, и как можно скорее. Хотя бы для того, чтобы узнать: он ли автор этого чертова фильма. Продумать, как повести разговор, чтобы в случае чего не навредить. Прямо, конечно, ни о чем расспрашивать нельзя. Хорошо, что адрес Зимина у него имеется. Неплохо бы и телефонный номер раздобыть… С номером не проблема, номер он и сам без всяких компьютерных специалистов сумеет найти — по компьютерному телефонному справочнику. И очень даже легко.

Оказалось, легко, да не очень: город был прямо-таки наводнен разнообразными Зимиными. Тут тебе и Александр Александрович, и Василий Васильевич, и даже — этнический казус! — Ираклий Моисеевич. Причем почему-то шли эти Зимины не в алфавитном порядке. Пока Андрей добрался до нужного ему Анатолия Сергеевича, серьезно устал и перенервничал. Зато телефонный номер теперь у него в кармане. Не откладывая, он решил сразу и позвонить. Объяснение своему звонку придумал самое простое, мол, он знакомый его бывшей жены, хочет встретиться по ее просьбе. По тону Зимина — насторожится или нет, заподозрит ли что-то — станет понятно, как повести разговор дальше.

Дозвонился Андрей сразу, но ответил ему женский голос, к чему он не был готов.

— Здравствуйте, — растерянно пробормотал Никитин. — Вы не могли бы позвать Анатолия? — Отчество он решил опустить, чтобы сойти за знакомого.

— Анатолия нет, — ответила женщина, — он в университете, принимает экзамен.

— Экзамен?

— Да, по исторической грамматике.

— Вот как?! — Никакой не бухгалтер, значит. Преподаватель на языковом факультете. На каком и в каком именно университете? Можно ли спросить или это вызовет подозрения? Лучше не спрашивать, сам справится, найдет в Интернете, пробьет преподавательский состав соответствующих вузов, это тоже совсем не сложно.

— Раньше четырех не приедет, — вздохнула женщина. — Что-нибудь передать?

— Нет, спасибо, перезвоню позже. А вы кто ему будете? — не удержался Андрей, чтобы не спросить.

— Жена, — чуть удивленно ответила женщина.

— Новая? — ляпнул Андрей, не подумав, что может ее обидеть.

— Нет. Просто жена, — высокомерно, видимо действительно обидевшись, сказала она. — А вы?…

— Я? Знакомый, мы вместе с Анатолием… Ну, это старая история, — закончил он поскорее, не придумав ничего подходящего. — Я перезвоню. До свидания.

Положив трубку, Андрей посмотрел на часы — половина второго. Если домой Зимин вернется не раньше четырех, значит, экзамен закончится не раньше трех. Времени достаточно, чтобы пробить университет и успеть доехать. В присутствии жены вести такой сомнительный разговор у него в квартире нельзя, лучше изобразить случайную встречу где-нибудь на улице — на остановке, например. «Здравствуйте, вы Анатолий? Я вас сразу узнал, Ксения мне много рассказывала…» Бред! Ну ладно, сориентируется на месте.

Зимин преподавал в университете иностранных языков. Изучив расписание, Никитин узнал, в какой аудитории он принимает экзамен. Трое измученных долгим ожиданием казни студентов сидели на стульях напротив двери аудитории, то утыкаясь в конспекты, то переговариваясь испуганными голосами — судя по их несчастному виду, Зимин был еще тот людоед. Трое. И в аудитории, должно быть, еще пятеро — это плохо, дело не скоро приблизится к концу. Андрей пристроился на подоконнике за колонной в стороне от скорбной группы и стал прокручивать в голове различные варианты предстоящего разговора. Случайную встречу на остановке он отверг как несерьезную, решил подойти к Зимину здесь, в коридоре, как только закончится экзамен. Но историю оставил все ту же: «Я знакомый вашей бывшей жены».

Ждать пришлось долго. Прошло уже больше часа, а студенческая пытка все продолжалась. Но когда наконец Зимин вышел из аудитории, взмыленный, злой, ужасно утомленный — видно, издевался он не только над ребятишками, но и над самим собой, — Никитин понял, что здесь разговор начинать просто нельзя. Надо дать ему хоть немного отдышаться. Вынырнув из-за колонны, он пошел за Зиминым. Старый паркет ужасно скрипел у него под ногами, выдавая, хоть Андрей и старался ступать неслышно. Но, кажется, преследуемый был слишком измучен и ничего не слышал и не видел вокруг.

Так они вышли из корпуса и двинулись по улице. У кафе-террасы Зимин вдруг остановился — это произошло так внезапно, что Андрей чуть не налетел на него сзади, — достал из кармана носовой платок, вытер лоб и, кивнув, словно решив какой-то сложный внутренний спор с самим собой, вошел внутрь. Андрей остался снаружи — терраса была обнесена высокой узорной оградой, сквозь которую хорошо просматривалось все, что на ней делается. Зимин заказал стакан минеральной воды и пачку сигарет. Обстановка для разговора была наиболее подходящей. Да и места лучше не найти. Подсесть к нему за столик, тоже заказать себе воды и начать…

Андрей открыл дверь кафе, больше напоминающую садовую калитку, прошел к стойке, наблюдая боковым зрением за Зиминым — тот разговаривал с кем-то по телефону. И тут глаза их встретились. Зимин страшно побледнел, вскочил и, опрокинув стакан с водой, бросился к выходу. Андрей дернулся было за ним, но тот запрыгнул в стоящее рядом с кафе такси — дверцы были распахнуты настежь — и скрылся.

Совершенно обалдевший, Никитин вернулся на террасу, опустился на стул и долго сидел, бессмысленно глядя перед собой. У него в кармане зазвонил телефон, но он никак не мог вытащить аппарат — руки не слушались.

— Да, — наконец смог ответить он.

— Андрей Львович! — отчаянно закричала в трубку Ольга. — Вы где? Приезжайте скорей! Я… Михаил Константинович смог расшифровать… Господи! Я сойду с ума! И Дениса нет… Приезжайте скорее!

— Что случилось, Оленька?

— Она… Эта Ксения… Она говорит такое! Это ужас какой-то! Это так странно и страшно… Приезжайте скорей!

Глава 6. Смириться и успокоиться

Свидания не было. Вальс оборвался на середине такта. Я лежу, тихая, мертвая. Мне не горько, не страшно, меня не терзают раскаяния. Единственное, чего я боюсь, — это воскреснуть. И потому лежу без движения, глаза закрыты, руки сложены на груди — вероятно, не один час так лежу. Не засыпаю и не просыпаюсь. Воспоминания больше не толкаются, не спорят, терпеливо дожидаются своей очереди, не пытаются перекричать друг друга. Это воспоминания двух разных женщин. Их жизни, характеры совершенно не похожи. Сходство только в одном: обе они умерли — возможно, одновременно. При жизни эти женщины не могли бы стать подругами — им нечего было друг другу сказать, им стало бы скучно вместе. Да и вряд ли они смогли бы даже встретиться. Но теперь, благодаря обоюдной смерти, они очень сблизились. Так сблизились, что без всякого стеснения обнажили свои души.

Впрочем, я поначалу стеснялась. Это она меня вынудила на душевный стриптиз. Замедленным, плавным, осторожным движением (видимо, тоже боялась воскреснуть) скинула платье, рассказав, как обвинила отца в смерти мамы. Скинула платье и улыбнулась в ожидании: ну, теперь твоя очередь. Я не могла не ответить ей такой же откровенностью, но сразу же запуталась в петлях, не выхватив из памяти равноценного воспоминания. Детство мое безгрешно и счастливо… Моя взрослая жизнь… Да, конечно! Платье легко соскользнуло с тела вниз.

— Я никогда никого не любила. Даже замуж вышла без всякой любви. Ведь это никакая не любовь — то, что было.

Она возразила, что любовь — это и есть самый тяжкий грех, потому что именно она ведет сначала к предательству, а потом к преступлению. Тогда я ей рассказала историю наших отношений: я была очень больна, я была в своей болезни эгоистична, я принимала его заботу, ничего не отдавая взамен, а как только выздоровела, ушла, предала, бросила…

— Моя очередь, — перебила она меня и резким движением, не опасаясь больше спугнуть свою смерть, сорвала с себя остатки одежды. — Я убила его, потому что полюбила другого.

— А я совратила твоего возлюбленного! — выкрикнула я, тоже больше не заботясь о сохранении смерти. — Да, я знаю, свидание было. Мы хотели сбежать…

— Что ты! Даже нам это не удалось. — Она засмеялась, голой рукой обняла мои голые плечи. От ее волос пахло духами — запомнить запах и купить себе точно такие же. — Если бы я его не убила, вы бы никогда не встретились. Лучше я расскажу, как мы с отцом навещали маму на кладбище.

Старое, густонаселенное кладбище — ярко-зеленое в начале лета, темное, как дремучий лес, в июле, болью пронзенное осенью и безнадежно белое зимой. Цветы не желали расти на ее могиле, сколько мы ни бились. Отец всегда брал меня за руку, как только входили в ворота, даже когда мне было двенадцать. Я ненавижу воскресенья. Дорога назад всегда приводила к церкви, дорога вперед иногда промахивалась и приводила к поляне — говорили, раньше здесь тоже были могилы, но за ними никто не ухаживал. Я ненавижу кладбища! Я ненавижу поляны…

Если я убила его, почему меня оставили здесь?

Резко, одним движением я сбросила с себя саван, вскочила и бросилась к телефону. Мне ответила все та же женщина, жена моего мужа, я бешено рассмеялась в трубку.

— У дивана заедает пружина! — закричала я, пробиваясь сквозь собственный хохот. — Однажды, когда раскладывала, жутко прижала палец, у меня потом ноготь сошел.

— Мы купили новый диван, — спокойно перебила она меня.

— На ковре в большой комнате с правого края, возле телевизора, небольшое пятно. Я однажды просыпала марганцовку и никак не могла вывести. А у вазочки с незабудками чуть отколот край. А переплет третьего тома Мольера растрепан больше других, потому что там мы храним деньги. А в спальне кровать с резной спинкой и голубое, из искусственного меха, покрывало. А шкафчик на кухне…

— Не звоните сюда больше!

— Подождите! Не вешайте трубку! Вы должны мне помочь. Я… попала в беду, понимаете?

— Только не говорите, что ждете ребенка от моего мужа.

— Нет, что вы! Дело не в том. Совсем не в том! Я… Я должна к вам приехать. Это очень важно. Я должна убедиться… Ну, чего вам стоит?

— Да кто вы такая? Что вам нужно? — возмутилась моя собеседница.

— Мне это и нужно понять, кто я такая. Пожалуйста…

— Ну хорошо, — неохотно согласилась она. — Приезжайте.

— Большое спасибо!

— Адрес знаете?

— Адрес? — Я слегка растерялась. — Если не знаю, то все остальное уже не будет иметь значения.

— Хорошо. Жду.

Я быстро собралась, вызвала такси и поехала на новое свидание. Волновалась ужасно, до того, что действительно с трудом вспомнила адрес, когда называла таксисту, но была совершенно уверена, что вот сейчас все разрешится, все наконец встанет на свои места.

В подъезд я вошла с девочкой — мне казалось, что я ее знаю: живет на пятом этаже в квартире справа от лестницы, только она стала старше и потому изменилась. Стены были покрашены совсем другой краской, но это меня не смутило: жильцы наконец-то разорились на ремонт, давно пора. Обивка двери тоже оказалась другой — мой основательный муж посчитал ту, прежнюю, слишком старомодной и непрактичной. Звонок прозвенел незнакомо… Это ничего, ничего, сейчас все разъяснится.

Звонила я долго — дверь мне никто не открыл.

Я знаю, что делать. Нужно просто принять: я — та, что играет на сцене, та, что снимается в кино, та, что раскованно и свободно идет по жизни, та, что способна на настоящее счастье, та, что любит страстно и самозабвенно, та, что однажды стала убийцей. И такой я была изначально, всегда, а не стала, когда купила фильм «Эпилог». Была, а не стала. Просто принять. Прекратить напрасную борьбу. Смириться и успокоиться. Мне будет легче. Но я не могу принять. И не только из-за убийства. Этот, в сущности, привлекательный образ мне чужд. Такой женщине я вполне могла бы позавидовать, восхищаться ею, но стать — нет, никогда. Я — не она.

Конечно, она, как же может быть иначе? Все факты указывают на это, а с фактами не поспоришь. И я могу сколько угодно рассказывать себе занимательные истории из жизни одного репетитора, на скорую руку переделанного из преподавателя иняза, факты все опрокидывают.

И все же я упорно продолжала сопротивляться. Вернее, пыталась продолжать. Хваталась за соломинку, она обрывалась, цеплялась за край пропасти — пальцы разжимались, руки не удерживали вес моего чужого тела.

Дверь не открыли — все было ясно. Но я решила, что никуда не уйду, дождусь хозяев и, кем бы они ни оказались, упрошу, умолю их впустить меня в квартиру. Понимаете, скажу я им, здесь мы с мужем прожили два года, в общем, это были неплохие два года, в общем, вся наша совместная жизнь была совсем неплохой, впустите, прошу вас. Я помню, отлично помню, в ванной был розовый кафель, а балкон обшит деревом, и адрес этот совсем не забыла — это тот самый адрес, тот самый дом, там, в такси, я только на секунду растерялась, вы должны понять и помочь. Опустилась на не очень чистую, холодную ступеньку, привалилась к перилам и приготовилась ждать. Я была полна решимости дождаться, я приготовилась до конца сражаться за свое прошлое. Но этажом выше хлопнула дверь, кто-то стал быстро спускаться по лестнице, кто-то вдруг остановился, наклонился ко мне.

— Вам плохо? — услышала я участливый незнакомый голос. — Может, вам нужна помощь?

О, мне нужна была помощь, мне очень нужна была помощь! Но участливый голос был незнаком. И лицо оказалось совсем незнакомым, когда я подняла голову и посмотрела на человека, склонившегося надо мной.

— Нет, спасибо, не нужно, — отказалась я, — мне уже лучше, — обманула его и трусливо бежала. Вернее, сгорбившись, поплелась вниз. Шаркая ногами, как древняя старуха, потащилась по улице. Улица показалась мне чужой, до неузнаваемости изменившейся. Улица уличала в обмане. Подделка личности, наверное, еще более серь езное преступление, чем подделка документов. Раньше этого магазина здесь не было, на месте парикмахерской находилась закусочная, и эти кусты не росли так густо. И скамейки на бульваре всегда красили в зеленый, не в голубой. А на клумбах цвели исключительно петунии. Чужая улица, чужой район… Как знать, может, и город чужой? Я-то уж точно чужая.

Мне нужно домой. Только я совсем не уверена, что знаю, как из этого чужого места выбраться.

Мне казалось, что двенадцатый номер троллейбуса довезет меня прямо до той остановки, где магазин DVD. Но теперь я ни в чем не уверена.

В двенадцатом я не ошиблась. Первая победа за долгое время войны. Вдохновленная успехом, решила заглянуть в магазин, поговорить с продавщицей: пусть расскажет мне обо мне, наверняка она прилежный коллекционер всех сплетен и слухов. Возможно, нам удастся разговориться до того, что она пригласит меня к себе в гости. Поклонники — особенно поклонницы — увешивают стены плакатами своих кумиров. Так пусть покажет мне эти плакаты.

Пусть никаких плакатов не окажется. И продавщица меня не узнает. Пусть…

Продавщица, приветствуя, помахала мне рукой, как только я вошла в магазин, продавщица расплылась в улыбке, продавщица еле заметным движением толкнула мужчину, стоящего рядом, торжествующе на него посмотрела, указала взглядом на меня: вот она, я же говорила, а ты не верил!

Я опять трусливо бежала.

Факты, факты. Один такой взгляд перечеркивает все мои доводы. Бессмысленная борьба. Пора сдаться. Пора признать, что я проиграла. Все, что я о себе помню, — вымысел, все, что я о себе узнаю, — единственная правда.

Впрочем, и в вымысле я начинаю путаться. Откуда, например, взялась квартира, в которой теперь живу? Мне кажется, я прекрасно помню, что вместе с мужем мы купили ее пять лет назад, но не могу ответить на вопрос, зачем нам было ее покупать, когда имелась другая, равноценная этой, та, что досталась от родителей? Вероятно, я знала ответ раньше, но теперь забыла. Или не знала? Или никакого ответа нет, все было совсем не так?

Все было совсем не так. Эту квартиру я купила сама. После того как убила мужа. Просто не смогла находиться там, где мы жили вместе, — повсюду были следы убийства: портьеры вобрали запах крови, сквозь щели паркета проступала кровь, стены были измазаны кровью.

Почему меня не обвинили в убийстве?

Убийство, вероятно, было сокрыто.

Убийство сокрыть невозможно. Меня обвинили, казнили. Или, не дожидаясь суда, я казнила себя сама. Но вина не искуплена. Я продолжаю отбывать наказание: заблудившаяся душа не может найти дорогу домой.

Неправильно, не не может — не хочет. Потому что в доме моем поселился ужас.

Я вошла в подъезд, поднялась на свой этаж, открыла дверь и буквально ввалилась в квартиру. Ноги подкашивались от долгого, утомительного пути, голова раскалывалась от невыносимых мыслей. Я знаю, где найти адрес моего дома ужасов. Может быть, всегда знала. Все очень просто: фильм «Эпилог»… Нет, нет, нет, не сейчас, не сегодня, пока не готова.

Я прошла в спальню, повалилась на кровать, завернулась в простыню, как в саван, сложила на груди руки, закрыла глаза и замерла в ожидании небытия.

Небытие подступало постепенно и мягко, как приятный сон. Я плавно съезжала вниз, в блаженную, теплую темноту, но где-то там наверху вдруг подал голос зуммер домофона. Где он звучит: в моей прихожей или там, куда я сегодня не попала? Не важно. Но небытие испугалось, сбежало, оставив меня замерзать на холодном свету. Я открыла глаза, шевельнулась — ничего, тишина. Снова закрыла, но тут совершенно отчетливо прозвучал звонок в мою дверь. Я закричала, хотела вскочить с кровати и бежать, бежать, не знаю куда, но запуталась в простыне, упала. Звонок прозвучал вновь, потом еще и еще. Мне ясно представилось, что это звоню я — я первая или я вторая. Ни за что не открою. Ни за что не открою! Звонки продолжались.

С чувством полной обреченности выпуталась из простыни и поплелась в прихожую. Звонки не замолкали ни на секунду. Замок оглушительно щелкнул, дверь пошла на меня с ржавым металлическим скрежетом. На пороге стояла седая старуха в черном, в руке она держала пустое ведро — чужая галлюцинация, чужой кошмар, она просто ошиблась дверью. С облегчением и новым приступом ужаса я уставилась на нее.

— Водички не нальете ли? — проскрежетала она, как моя многовековая заржавевшая от старости дверь, и протянула ведро.

— Водички? — не понимая, переспросила я.

— Спускаться вниз тяжело… Если вас не затруднит.

Я взяла у нее ведро, прошла в ванную. Она просто уборщица, старая уборщица, немощная старуха. Открыла кран. Вода с шумом полилась в оцинкованное ведро, принося облегчение. Она простая старуха, уборщица, ей трудно подниматься-спускаться по лестницам, только и всего.

— Спасибо, детка, — раздался сзади старческий голос.

Я вздрогнула, руки разжались, ведро со страшным грохотом обрушилось в ванну.

Грязно-серый, чужеродный, ужасный предмет в моей белоснежной ванне. Вода льется сверху, вода невыносимо шумит. Предмет перекатывается. Это не мой ужас, не мой кошмар, просто дверь перепутали. Но я стою, завороженная чужим сном, и не могу отвести взгляд, не могу проснуться.

— Давай я сама.

Рука в черном рукаве отодвигает меня, я, пошатнувшись, отступаю. Пошатнувшись, отступает пол под ногами. Приваливаюсь к стене, пережидая дурноту. Эта старуха ко мне не имеет никакого отношения, все, что сейчас происходит, не имеет ко мне…

— Ну вот и все. — Рука в черном поднимает ведро, вода чуть выплескивается, попадает мне на ноги — приводит в чувство. — Спасибо. — Грязно-седая голова, точно того же цвета, что и тот тошнотворный перекатывающийся предмет, кивает. — Спасибо. Можно я еще приду?

— Да, да, конечно. — Пячусь к двери, она наступает, в проеме образуется затор.

— Простите.

— Простите.

Старуха идет по коридору, покачивая ведром, вода, выплескиваясь, оставляет следы.

Дверь захлопывается, я опускаюсь на пуфик, отражаюсь в зеркале. Где-то там — я не знаю где — лает собака. Громко, неистово, заглушая слова, заглушая все звуки…

Я сижу перед зеркалом, рыжая Ксения. Закидываю ногу на ногу, примеряю к себе сигарету, примеряю бокал вина, примеряю новое платье. Лает собака. Вхожу в подъезд, надеясь, что все сейчас разрешится. Стеклянный кувшин выскальзывает из рук, падает на пол и разбивается. Лает собака. В блаженном кружении обморока мы вальсируем по комнате — теплая, родная рука лежит на моем голом плече. Взяться за руки и убежать. Но лает собака, неистово лает. Вальс обрывается…

Где она раньше брала воду? Почему до этого не заходила? Я никогда не видела этой старухи. Или раньше была другая уборщица, помоложе, ей легче было преодолевать лестницы, и потому она брала воду в подвале?

Я поднялась, подошла к двери, прислушалась — собачий лай заглушал все звуки. Открыла дверь, выглянула на лестничную площадку — никого. Может, она начала мыть снизу? Тогда зачем пришла за водой ко мне? Я обулась, захватила ключ, на случай если замок захлопнется, вышла в подъезд. Никого, и звуков мытья пола не слышно: швабра не ударяется о стены, не чавкает мокрая тряпка. Ничего, никого. Спустилась вниз, прислушиваясь, дошла до первого этажа. Никакой уборщицы не оказалось.

Вернулась в квартиру, вымыла руки — не знаю зачем, может быть, чтобы снова услышать звук воды. Представила перекатывающееся ведро в ванне. Попятилась — образовался затор в проеме. Не знаю, ни в чем я больше не уверена.

А собака уже не лаяла, а тоскливо скулила и рыла лапами пол. Она там, в большой комнате, хочет открыть дверь и прорваться. Опускаюсь на пуфик, смотрю в зеркало. Поднимаюсь. Пора мне с ней встретиться, пора впустить. Свидетель моего преступления. Она знает, она слышала, о чем я говорю, прежде чем выстрелить. Заглушала слова. Не в собачьих силах слышать такое. Я вижу внизу, в дверной щели, мелькание лап.

— Нора! — зову испуганно, голос чужой, дрожащий и хриплый. Она отзывается радостным лаем.

Осторожно, чтобы не прижать ей лапы, открываю дверь. Черно-пегий спаниель, моя родная собака, бросается ко мне. Мы обнимаемся, ее сотрясает дрожь, челюсть трясется, как у нервного ребенка. Неистово лижет мне лицо, уши, шею, но ей мало, мало, ей нужно зализать меня до смерти.

— Нора, Норочка!

Беру ее на руки, она извивается, не может усидеть от восторга, приходится спустить ее на пол. Бегает вокруг меня и лает в экстазе, ошейник позвякивает.

У меня никогда не было собаки, но эта собака моя. Я никогда не любила собак, но теперь знаю: собака — это невероятное счастье. В неистовой любви мы проводим вечер. И когда настает время прогулки, больше всего боюсь ее потерять. Я ни в чем не уверена, совсем ни в чем — в любой момент мой сон может быть прерван.

Я думаю об этом все время, пока одеваюсь, — Нора внимательно следит за процессом. Поскуливает, поторапливая.

— Только недолго, хорошо? — говорю я ей. — Немного погуляем во дворе и вернемся.

Собака неопределенно поводит шеей и бежит к двери. Мы выходим из квартиры, спускаемся по лестнице. На первом этаже я останавливаюсь в нерешительности: а вдруг она от меня сбежит? Я не могу ее потерять, тогда все для меня будет потеряно. Не вернуться ли? Но собака скребет дверь подъезда и умоляет взглядом.

— Ты ведь не убежишь? — Наклоняюсь, чтобы ее погладить, но она вдруг оскаливается. — Что ты, Норочка? — Я в испуге от нее отстраняюсь.

Она неистово виляет хвостом, но продолжает рычать, не угрожающе, а требовательно.

— Ну ладно, пойдем.

Мы выходим из подъезда. Нора обегает двор по периметру, возвращается на дорожку, нюхает асфальт, поднимает голову — нюхает воздух, смотрит на меня, снова к чему-то принюхивается — и вдруг, издав торжествующий вопль, устремляется прочь со двора.

— Нора! — отчаянно зову я ее. — Вернись… Ко мне! — вспоминаю собачью команду.

Нора останавливается в отдалении, оборачивается, издает лай, перебирает лапами, но, не дождавшись, пока я к ней подойду, снова срывается с места.

Никаких команд она больше не слушается, мы несемся по улице, перебегаем дорогу на красный свет светофора, заворачиваем за угол и устремляемся дальше. Я не понимаю, почему она от меня убегает. Ужасная гонка. Асфальт мокрый и скользкий — недавно, видимо, прошел дождь. В конце концов я поскальзываюсь и растягиваюсь во весь рост. Собака, взвизгнув, кидается ко мне. Лижет лицо, проникновенно смотрит в глаза, но, стоит мне только подняться, опять уносится вперед. Но теперь она бежит не так быстро, все время оглядывается, чтобы убедиться, поспеваю ли я за ней. Мне приходит в голову невероятная мысль. Замедляю ход, специально чтобы проверить — Нора останавливается, дожидаясь меня, я иду быстрее — она тоже ускоряется. Так мы доходим до очередного поворота. Нора пробегает вперед, а я заворачиваю, прячусь за углом и смотрю, что она станет делать? Находит меня, призывно лает и всем своим видом показывает, что я ошиблась. Да, все именно так: она не убегает от меня, а куда-то ведет. Мне становится не по себе, словно сейчас раскроется какая-то страшная тайна. Не знаю, хочу ли ее узнать. Не знаю, не знаю. Скорее нет. Но Нора бежит вперед, а я боюсь ее потерять.

И вот мы оказываемся в каком-то дворе, не успеваю понять, знаком он мне или нет, потому что она уже стоит у двери подъезда и скребет лапой дверь. Домофона нет, мы свободно проникаем внутрь, поднимаемся на второй этаж — собака впереди, я за ней. У квартиры тридцать пять она садится и оглядывается на меня. Это здесь. Я не знаю, как поступить: позвонить или уйти? Теперь я могу легко взять ее за ошейник, поймать, увести… И не узнать, что там, за этой дверью. Да хочу ли я знать?

Не хочу! Наклоняюсь к собаке, протягиваю руку, чтобы взять за ошейник, но она, разгадав мой замысел, отскакивает, поднимается на задние лапы, передними с силой толкает дверь — дверь открывается. Нора вбегает в квартиру. От меня уже больше ничего не зависит, делаю глубокий вдох и тоже вхожу. В прихожей горит свет. Прихожая мне знакома. Обои под дерево, красновато-коричневый шкаф для одежды с зеркалом, на полу светло-бежевое ковровое покрытие — очень непрактичное, считал мой муж, но все не хватало то денег, то времени, чтобы его заменить. Собаки нигде не видно, собаки, вероятно, и не было. Дверь в большую комнату распахнута настежь — вхожу в эту дверь. Осматриваюсь, осматриваюсь, до головокружения, до дурноты, люстра — наша, под хрусталь — начинает раскачиваться. Осматриваюсь: ковер (там, у телевизора, пятно от марганцовки, отсюда не видно, но оно наверняка есть), стенка устаревшего образца (одна ручка сломана и склеена, совершенно незаметно, но пользоваться ею нельзя), диван (пружина неисправна, когда приезжают гости и нужно его разложить, можно прижать палец), на открытой полке шкафа вазочка с незабудками (край отбит, так не видно, потому что мы всегда поворачивали ее другим боком, но я знаю, отбит), а там, за этой дверью, спальня, где кровать с резной спинкой… Осматриваюсь до обморока и не замечаю главного — женщины, сидящей в углу в кресле, и действительно чуть не теряю сознания от ужаса, когда вдруг слышу голос, знакомый голос, я его уже слышала:

— Опаздываете!.. Ах, простите, кажется, я вас напугала.

Я смотрю на нее, она в шутку грозит мне пальцем, показывает на часы:

— Я жду уже сорок минут.

У ног ее свернулась собака.

Глава 7. Расследование Андрея Никитина

Наплевав на все дорожные законы и правила, на предельной скорости Андрей гнал к офису. Подрезал, обгонял, вел себя как последний хам, торопясь к Ольге. Из ее истерических восклицаний: «Это ужас какой-то! Это так странно и страшно!» — он понял только, что она испугана до крайности. Ольга всегда производила впечатление уравновешенного и вполне разумного, рассудительного человека (перепалки с Денисом не в счет, это уже дела сердечные), и если уж до такой степени испугалась, то, значит, есть серьезные причины. Он представлял, как Оля сидит одна в пустом офисе, некому ее успокоить, поднести такой необходимый, хоть и в большинстве случаев абсолютно бесполезный, стакан воды, выслушать, утешить, и гнал, гнал вперед. В голове навязчивым мотивом звучала фраза: не опоздать бы, не опоздать! Куда опоздать, почему опоздать, Андрей не знал, но ужасно досадовал, что ехать быстрее не может, проклинал светофоры, поносил невероятное скопище машин и их бездельников-владельцев, создающих то и дело пробки.

О чем таком «странном и страшном» могла говорить Ксения перед выстрелом? Ольга испугалась до истерики, когда смысл ее слов стал понятен. А этот мужчина, для которого и предназначались «странные и страшные» слова, улыбался. Не поверил, что убьет его после того, что сказала? Улыбка его была вполне естественной.

Припарковавшись, Андрей бегом бросился в офис.

Ольга сидела за столом, перед ней стоял стакан воды, который, очевидно, она налила себе сама, потому что больше позаботиться было некому. Плечи ее так дрожали, что даже издалека было видно.

— Оленька! Что случилось? — Андрей кинулся к ней.

Она сидела потерянная, совершенно убитая.

— Вот, прочитайте. — Ольга протянула ему лист бумаги. — Это она и говорит, Ксения Зимина… Михаил Константинович расшифровал… Прочитайте!

Андрей снял очки (читать в очках он не мог), взял листок.

— «Зеленые и добрые глаза у тигра, — прочитал он вслух, — Пришедшего ко мне вчерашней ночью…» Да ведь это стихи!

— Стихи, — подтвердила Ольга. — Вы читайте, читайте.

— «Зеленые и добрые глаза у тигра», — пробормотал Андрей, удивленно пожав плечами, и опять начал сначала, откашлявшись, как будто собирался декламировать на сцене:

Зеленые и добрые глаза у тигра,

Пришедшего ко мне вчерашней ночью…

Он тихо сел, обняв себя хвостом,

И молча говорил о том,

Что, как бы ни было нам в жизни трудно,

Не стоит вешать нос и волочить хвостом,

И что вообще без краски черной

Бедна была б палитра жизни,

И многое еще о чем.

Сегодня утром я ничего не помню, только

Зеленые и добрые глаза у тигра.

— Странно! Действительно странно и жутко! — проговорил он озадаченно. — Читает стихотворение и затем убивает. Кстати, хорошее стихотворение.

— Правда? — Ольга как-то сконфуженно улыбнулась. — Наверное, я должна радоваться. Но мне страшно. Ужасно страшно!

— Да уж! — Андрей вздохнул. — Дикая какая-то ситуация.

— Дикая, — согласилась она. — А знаете, что в ней самое дикое? Это мое стихотворение.

— Твое? — Андрей удивленно на нее посмотрел. — В каком смысле твое?

— Я его написала.

— Ты?! Да разве ты пишешь стихи? Я не знал.

— Вот-вот, и никто не знал. Я никогда никому не говорила, никогда никому не показывала ни одного своего стихотворения. Даже маме, даже Денису. — Ольга закрыла лицо руками и разрыдалась.

Он долго не мог ее успокоить. Впрочем, и сам был растерян и испуган: все это абсолютно не укладывалось в голове.

Позвонил Денис. Он успел побывать уже в трех кинологических клубах, но результата не добился: никто ни собаку, ни человека с фотографии опознать не мог. Андрей пересказал в двух словах ситуацию с Ольгой и попросил его поскорее при ехать.

— А не выпить ли нам кофейку, Оленька? — шутливо-ласково предложил он, как только закончил разговор с Денисом.

— Нет, — отказалась Ольга и капризно скривилась: — Меня от нашего кофе уже тошнит.

— Тогда чайку, — решил Андрей, — крепкого, хорошего, не из пакетиков. Кажется, заварка у нас тоже имеется.

— Ага. Там, на второй полке, в жестяной банке.

Андрей заварил чай, налил себе и Ольге. К этому моменту она уже почти успокоилась, во всяком случае всхлипывать перестала.

— Ты ведь нигде не публиковалась? — спросил у нее Андрей, протягивая чашку.

— Конечно нет! Я же говорю: никому никогда…

— Да, да, я понимаю. А где ты… ну, вообще записываешь свои стихи?

— В тетрадке. Есть у меня специальная такая тетрадка.

Андрею почему-то представилась розовая, с котятами на обложке, смешная наивная тетрадь с замочком, запирающимся на ключик. Он недавно видел такую в канцелярском отделе и долго не мог понять, что это такое. А когда понял, купил Насте, но она подарка не оценила, сказала, что давно уже выросла.

— Где она у тебя хранится?

— Дома, конечно. В ящике стола.

— И ты никогда ее никуда не приносила? Я имею в виду… в университет или в офис?

— Зачем?

— Ну, не знаю. На случай, если вдохновение посетит внезапно…

— Вам смешно? — Ольга смотрела на него обиженно.

— Нет, что ты! Я просто хочу понять, каким образом твое стихотворение могло попасть к Зиминой.

— Никаким образом не могло! Тетрадь я никому не показывала и никуда из дома не выносила. А эту Зимину не знаю!

«И знать не хочу!» — было написано у нее на лице. Ольга сердито дернула плечом.

Денис влетел в офис запыхавшись, будто всю дорогу бежал, а не ехал на машине. Бросился к Ольге:

— Как ты?

Она молча протянула ему листок. Денис прочитал, не вслух, про себя, и с отвращением отбросил:

— Бред какой-то!

— Сам ты бред! — возмутилась Оля.

Денис испуганно стал оправдываться:

— Да я не про стихотворение, я о самой ситуации. А стихотворение очень даже хорошее. Нет, действительно классный стишок!

— Стишок?!

— Ну, я хотел сказать… Очень хорошее произведение. Прекрасное просто, хоть сейчас неси в какой-нибудь журнал.

— Журнал! — громко воскликнул Андрей и хлопнул себя по лбу. Ольга с Денисом синхронно вздрогнули и с удивлением уставились на него. — Журнал! Как я мог забыть! Сегодня утром, пока вы еще не пришли, я просматривал этот чертов фильм…

— Вы и потом, когда мы пришли, его просматривали, — нервно рассмеялась Ольга. — В последнее время мы только и делаем, что его просматриваем. Все вместе и по отдельности. — Смех ее перешел в истерический.

— Прекрати! — прикрикнул на нее Никитин. — Так вот, мне тогда пришла в голову мысль, что этот журнал может иметь какое-то важное значение, только мы пока не поняли какое. И журнал, и напитки, и пепельница, и… что там еще? Зажигалка. Но главное — журнал.

— Почему это главное?

— Не знаю. Что-то вертится, не могу ухватить. — Он постучал себя ладонью по лбу. — Почему-то это как-то связывается с собакой, вернее, с собачьим лаем…

— Ну еще бы этому с собачьим лаем не связываться. У нас все теперь связывается с собачьим лаем, — снова заистерила Оля.

— Оленька, успокойся, — запрыгал вокруг нее Денис.

— Нет, не то! — отмахнулся Андрей. — Не знаю… Тут другое… Не могу вспомнить!

— А давайте опять посмотрим фильм! — предложил Денис. — Ты, Оленька, можешь пройтись пока прогуляться, мы с Андреем Львовичем сами…

— Нет уж, я лучше останусь. — Ольга сердито на него глянула и помотала головой.

— Как хочешь, я просто предложил. Ну так что, смотрим? — Денис плюхнулся в компьютерное кресло, дернул мышкой, чтобы разбудить компьютер.

— Врубай! — разрешил Никитин.

Ольга принесла два стула. Андрей, обдумывающий какую-то свою мысль, не догадался помочь ей, опустился на стул и даже не поблагодарил.

Все трое вперились в экран с таким интересом, будто невесть что ожидали увидеть, а не те самые кадры, набившие уже оскомину: поляна в лесу, смех, женщина поднимается с бокалом в руке, собираясь произнести тост — читает Ольгино стихотворение, — прицеливается, стреляет, лает собака…

— Стоп! — закричал Андрей, когда в кадре мелькнул лежащий на траве журнал, и обернулся к Денису: — Ты сможешь это увеличить?

— Не знаю, попробую. — Денис придвинулся к экрану.

Никитин его оттолкнул:

— Не надо! Я уже вижу. Я вспомнил и понял. «Кинотрек». — Он горестным взглядом обвел свой коллектив. — Сашка шумел на кухне, а Насте это совсем не мешало, она привыкла к шуму. Видите, как оно?

— Что, что? — взвизгнула Ольга. — Что вы хотите сказать?

— Этот журнал я видел сегодня. На кухне. Дома. Его читала Настя. Это Настин журнал.

Андрей тяжело поднялся, отошел к окну, достал мобильный, позвонил Насте, приказал ни в коем случае не выходить из дому, никому не открывать дверь без предварительного звонка, долго объяснял почему, на ходу выдумывая историю. Потом курил у открытой форточки, пытаясь успокоиться, пытаясь взять себя в руки. Ему хотелось все бросить, уехать домой. Представлялись ужасы: Настя выходит из квартиры, чтобы вынести мусор, думая, что уборка — это безопасно, что может произойти в родном подъезде? — и тут… Сашка выбегает на балкон, Настя не беспокоится — что может произойти с ним почти в квартире? — и тут… В дверь звонят, Настя, пренебрегая инструкциями, открывает дверь — и тут… Домой, нужно срочно ехать домой и не спускать с них глаз. Но ведь и ребят не бросишь. Ольга и так до смерти перепугана, Денис… Денис!

Андрей выбросил окурок в форточку, тряхнул головой, прогоняя картины кошмара, и, имитируя бодрый шаг, вернулся за компьютер.

— Ну что, Денис Олегович, — натужно изображая насмешку, проговорил он, — теперь ваша очередь.

— Да, да, конечно, — почему-то виновато откликнулся Денис.

— Ты понимаешь, о чем я? — грозно, тоже непонятно почему, прорычал Никитин.

— Да, да, конечно, — совсем уж покаянно повторил Денис. — Я сразу это заметил, но не придал значения, думал, простое совпадение. Но теперь-то, конечно…

— Да что тут еще такое! — Ольга обхватила голову руками. — Что, что, что?

— Футболка. Футболка на этом мужике. — Он ткнул в экран. — Футболка с эмблемой «Майкрософт», вот здесь, на кармане, так не видно, но, если хотите, попробую увеличить. — Денис потянулся к мышке.

— Потом! — Андрей прихлопнул его руку ладонью. — Так что футболка?

— У меня точно такая же.

— Ах да, правда! — вспомнила Ольга. — Да ведь вчера вечером ты был в ней!

— Ну да, я ношу ее только дома, она уже не очень новая… Мне подарил ее Вениамин на прошлый день рождения. Им презентовали на какой-то компьютерной конференции, а она мне очень понравилась, ну и… он снял прямо с себя и подарил. А сам домой потом пошел полуголый. Помните?

— Помним, — еле слышно прошептала Ольга. — Еще шутил насчет последней рубахи.

— Шутил! — Андрей в бешенстве стукнул ладонью по столу. — Подонок! — Но, оглядев свой маленький испуганный, совершенно сникший коллектив, вдруг почувствовал к ним невероятную нежность, порывисто обнял их, притягивая с двух сторон, отчего Ольга с Денисом стукнулись лбами, и проговорил, успокаивающе и очень убежденно: — Ничего, ребятки, прорвемся!

* * *

Дениса с Ольгой Андрей отправил к Насте, снабдив четкими инструкциями: закрыться на все замки, никуда из квартиры не выходить, Насте ничего не рассказывать. Так ему было спокойней: все в одном месте и друг у друга под присмотром. Он не понимал, чего именно им следует опасаться, чем грозит вся эта ситуация. Он вообще ничего не понимал, и от этого было еще страшнее.

Эта женщина, Ксения Зимина, не имеет к ним никакого отношения (разве что к Веньке), никто ее не знает (кроме, возможно, все того же Веньки), и в то же время читает стихотворение Ольги, о котором никто понятия не имеет. Ситуация и так была бы крайне странной, начни она читать перед выстрелом любое стихотворение, известное, но так все превращалось в настоящий кошмар. И как оно могло к ней попасть? Трудно представить, что Ксения тайно пробралась к Оле в квартиру, нашла тетрадь со стихами, выбрала подходящее случаю (вовсе оно не подходящее!), выучила наизусть, чтобы потом… Бред, бред и бред!

И эта Денисова футболка. С ней, конечно, проще, но все равно… Предположим, Вениамину на конференции презентовали не одну, а две футболки, первую он дарит Денису, а вторую этому мужчине. Откуда ему было знать, что он наденет ее на этот пикник с кровавым исходом? Да и вообще… Если Вениамин был связан с женщиной, если был ее любовником, как он мог подарить…

Мужчину, получается, он тоже знал? Знал и был с ним в дружеских отношениях?

А что, если Вениамин не был любовником женщины, а был связан только с мужчиной? Они-то все исходили из этой версии, но ведь если посмотреть с другой стороны… Футболка. Футболка с эмблемой «Майкрософт», презентованная участнику компьютерной конференции. Может, этот мужчина тоже компьютерщик, может, на этой конференции они и познакомились с Венькой? И что? Затеяли вместе какую-нибудь компьютерную махинацию, а Зимина узнала и устранила… А кто-то еще, третье (нет, получается, четвертое) лицо, некий человек заснял на камеру убийство? И стал шантажировать Вениамина, а когда он отказался платить (или выполнять какие-то условия), прислал фильм в агентство?

Фильм прислали не только в агентство, но и самому Вениамину, одновременно, причем к тому моменту, как он уже три дня как пропал. Да и как объяснить появление Ольгиного стихотворения? И Настиного журнала?

Журнал… Почему именно журнал? Почему именно этот? У Насти полно различных изданий, она то и дело покупает газеты и журналы. В конце концов, Татьяна, ее сестра, журналистка. Не в этом ли дело? Не потому ли деталью выбрали журнал? Но опять же почему этот? Пятый номер за прошлый год, «Кинотрек». Может, в нем и содержится какая-то подсказка?

Подсказка к чему? Андрей вдруг поймал себя на мысли, что пытается разгадать значение всех этих деталей, как в какой-нибудь компьютерной игре. Рассердился — игры он терпеть не мог, не понимал, как это взрослые люди занимаются подобной ерундой, — но рассердился мимоходом, не до конца осознав, что сердится, целиком сосредоточившись на идее найти разгадку, хоть часть разгадки, ну хоть что-нибудь прояснить. Вошел в Интернет, набрал название и номер журнала. Внимательно прочитал все статьи — и ничего не понял. Никакого отношения к убийству на пикнике все это не имело. Ну никакого! И к личности Насти тоже. Собственно, покупала она этот журнал ради рецептов от какой-то Маргариты Синявской. Ну вот они, рецепты: 300 граммов селедки, пучок укропа, полпучка петрушки… Что общего между компонентами блюд, его женой и выстрелом незнакомой женщины в неизвестного мужчину?

Компьютерная игра, да и только.

Объявления. На последней странице, «подвалом». Насколько он знает, Настя никогда не давала никаких объявлений в журналы, а уж тем более в такой, киношный, но ладно, изучим и их. «Куплю волосы, длиной не менее 30 сантиметров, дорого». «Массаж в любое время суток». «Требуется костюмер с опытом работы»…

Ну и что? Настя-то тут при чем? В чем состоит подсказка?

Опять получается какая-то компьютерная игра. Но ведь фильм представляет собой документальную съемку. Не могла же Ксения Зимина обставить убийство как компьютерную загадку. Убийство — в любом случае не игра. Только сумасшедший способен на такое.

Но и стихи читать перед выстрелом способен только сумасшедший.

А посему… Как ни крути, напрямую встречаться с Ксенией нельзя. Зато с бывшим ее мужем дело нужно довести до конца. Его тогда отвлек звонок Ольги, но теперь ничто не мешает предпринять новую попытку. А чтобы опять не сбежал, подъехать прямо к нему домой, без предварительного звонка, застать, так сказать, врасплох. Жена помешает, новая его жена, но другого выхода нет. Новая. Почему она сказала, что она просто жена, тогда, в телефонном разговоре? Он не придал этому значения, подумал, это что-то из женских заморочек: мол, я единственная, нет, не было и быть не может никакой другой. Но, может, дело не в том?

Андрей прокрутил в голове разговор, вслушиваясь в интонации. Нет, без всякого кокетства она это сказала, несколько обиженно, но не доказывая свою единственность, а как факт. Так, может, это и была Ксения? Может, развелись, потом опять сошлись? Это тоже следует проверить. Но если она вернулась к мужу, если живут они как ни в чем не бывало вместе, тогда… Тогда непонятно, что и думать.

Встречаться с Ксенией нельзя, но, если она окажется в квартире Зимина, не встретиться не получится. Но как при ней вести разговор? Под каким предлогом теперь туда войти?

Ладно, так не решить, будет выкручиваться по ходу действия — слишком много вариантов, все не продумаешь.

Андрей позвонил домой, поговорил с Настей, Ольгой, Денисом — у них все было нормально — и поехал к Зимину.

Он был готов к тому, что Зимин, увидев его, захлопнет перед носом дверь или начнет кричать дурным голосом от дурного испуга, но тот его даже не узнал. Открыл дверь сразу, едва Андрей успел позвонить, — видно, как раз находился в прихожей. Никаких попыток к бегству не выказал, просто смотрел удивленно и выжидающе, но совершенно спокойно. Андрей прислушался к звукам в квартире — в ванной лилась вода: жена, очевидно, там.

— Здравствуйте, — поздоровался Никитин и без приглашения шагнул в прихожую.

— Чем обязан? — Зимин возмущенно уставился на нахала. — Кто вы такой?

— Мы с вами сегодня уже встречались, — продолжая свою роль, развязно проговорил Андрей и улыбнулся. — Не припоминаете? На террасе.

— На какой еще террасе?

— На той самой, неподалеку от университета, в котором вы имеете честь преподавать. Признаюсь, не ожидал от вас такой прыти. Ускользнули прямо из-под носа.

— Я не понимаю. — Зимин действительно выглядел растерянным.

— Напомню ход событий, — проговорил Андрей. — Вы разговаривали по телефону, потом увидели меня, отчего-то страшно перепугались и дернули с террасы.

— По телефону? Ах да! Это была глупая шутка. Слава богу, шутка! Мне сказали, что моя жена попала под машину. Когда все разъяснилось, я понял, что это кто-то из моих дураков-студентов, кто-то, кому не посчастливилось на экзамене… Но при чем здесь вы?

— Ладно, оставим. Я хотел поговорить с вами по поводу вашей жены. По поводу Ксении, — уточнил Никитин, чтобы не возникло разночтений.

— По поводу Ксении?! — отчего-то вдруг взбеленился Зимин и нервно посмотрел в сторону ванной. — Так вот оно что! Это вы звонили?! Это она попросила вас так ужасно меня разыграть? Никак не уймется! Я думал, студент… Ну конечно, это она! Убирайтесь! Я знать ничего не хочу об этой сумасшедшей! И передайте ей, чтобы она не звонила, никогда, никогда! Оставьте нас, наконец, в покое!

Щелкнула задвижка на двери, из ванной вышла женщина в тюрбане из полотенца. Андрей успел хорошо ее рассмотреть, прежде чем его вытолкнули из квартиры. В самом деле, никакая это не Ксения, ничего похожего.

Он быстро сбежал по лестнице вниз. Ситуация его развеселила, никогда еще с ним так наивно грубо не обращались: пистолет наводили, нож к горлу приставляли, по голове били — о, это сколько угодно! — но чтобы вот так выталкивать из квартиры, схватив за грудки… Смешно! А Зимин, скорее всего, не при делах, слишком был искренен в проявлении чувств. Во всяком случае, точно фильм не посылал. Хотя…

Хотя, хотя, хотя… Может, фильм и не посылал, но что-то знает. Кто-то ведь позвонил ему на мобильный как раз в тот момент, когда Андрей оказался поблизости. И вряд ли это розыгрыш. Кто-то не хотел допустить их разговора. Кто-то, кто видел, как он за Зиминым шел. Значит, этот кто-то за ним следил?

Следил или следит. Возможно, и сейчас он где-то поблизости. Андрей резко обернулся — никого, прислушался — ни звука. Вышел из подъезда, незаметно осмотрел двор — вроде никаких подозрительных личностей, впрочем, уже начало темнеть, может быть, там, в тени деревьев, кто-то стоит, но ему не видно. Как узнать наверняка, следят за ним или нет?

Он сел в машину, тронулся с места, посмотрел в зеркало — позади никаких шевелений, выехал со двора. Как узнать, как узнать? В потоке машин преследователя не увидишь. Его нужно спровоцировать на конкретные действия. Поехать к Венькиному дому? Нет, не то, Венькина квартира больше не представляет никакого интереса, опасен для них был Венькин компьютер, но его уже подчистили. Что же тогда? Нужно поехать к дому Зиминой, остановиться где-нибудь возле ее подъезда, сделать вид, что идет к ней. Только быть предельно осторожным, особенно в подъезде.

Впрочем, все это совершенно нелогично: если они так не хотели, чтобы он встретился с Зиминым, а теперь позволили это сделать, значит, сейчас, во всяком случае, не следили. И не следят. Или Зимин для них тоже перестал быть опасен, что-то за эту пару часов изменилось? Может быть, может быть. И это стоит проверить.

Адрес Ксении у него был с собой. Он позвонил Насте, убедился, что у них все в порядке, еще раз строго-настрого наказал никуда никому не уходить и поехал навстречу приключениям.

Когда он въезжал во двор Зиминой, уже окончательно стемнело. Вышел из машины, прихватив с собой пистолет. Никаких признаков слежки. Осмотрелся — больше из любопытства: двор этой странной, вероятно сумасшедшей, женщины был для него своего рода достопримечательностью. Перевел взгляд на дом. Почти во всех окнах горел свет, но он скрадывался занавесками и шторами — самые плотные были у Ксении. Все правильно, усмехнулся Андрей, сумасшедшие рьяно оберегают свою территорию: занавешиваются от посторонних взглядов, запирают двери на особо прочные замки, закрываются от жизни своими фантазиями. Интересно, что она сейчас делает, о чем думает?

Он стоял в темном пустом дворе, пытаясь понять эту странную женщину. Он так ушел в свои мысли, что вздрогнул, когда тяжелая штора на ее окне вдруг резко отдернулась. Яркий свет его ослепил, силуэт, возникший в окне, показался каким-то фантастическим и гротескно уродливым, будто из страшной сказки. Рыжая злая колдунья Ксения Зимина приблизила страшное, неестественно бледное, призрачное лицо почти вплотную к стеклу и стала пристально вглядываться в темноту. Нашла его взглядом, усмехнулась, тряхнула рыжей копной, отпрянула от окна, так же резко задернула шторы и скрылась.

И тут зазвонил его телефон.

Глава 8. Путешествие в прошлое

(Ксения Зимина)

— Присаживайтесь! — говорит мне женщина и кивком указывает на диван. — Или, может, вам будет удобнее здесь? — Она делает движение, чтобы подняться. — В прошлый раз вы выбрали кресло.

— В прошлый раз?

— Ну да, две недели назад, на последнем сеансе.

Две недели назад я купила диск с «Эпилогом», две недели назад начались мои странствия по чужой жизни, но я точно знаю, что здесь я не была. Ни две недели назад, ни месяц, никогда не была.

— Так что же вы выберете? Кресло? Диван?

Но голос знакомый. Голос этой женщины мне знаком. Всматриваюсь в ее лицо — нет, я вижу ее впервые.

— Кто вы?

— Доктор, — удивленно отвечает она, хмурится и озабоченно вглядывается: — Разве вы меня не помните?

Я не знаю, что ей ответить. Опускаюсь на диван, прислушиваюсь к звуку — да, именно такой звук он издавал — шершаво-плотный, когда на него садились, но садились не здесь, а совсем в другом месте. В этой квартире я никогда не была, это другая квартира! Провожу ладонью по обивке — да, это то самое ощущение, рука его помнит. Поднимаюсь — звук повторяется, — иду к шкафу, беру в руки вазочку.

— Край отбит! — удовлетворенно говорю я, потрясая своим трофеем.

— Пусть вас это не беспокоит. Посуда бьется, ничего страшного, — успокаивающим тоном говорит женщина.

— Уж не хотите ли сказать, что я ее разбила?

— Оставьте! Это совершенно не важно. Вы бы ли… — Женщина замолкает, виновато улыбается, машет рукой, словно разгоняя дым. — Не важно!

— Нет, договаривайте! — настаиваю я, чувствуя, что вот сейчас раскроется обман, я поймаю ее на несоответствиях и уличу во лжи.

— Ну хорошо, — неохотно соглашается она. — В позапрошлый раз вы кинули в меня этой вазой.

Такого поворота я никак не ожидала. Ставлю вазочку на место, возвращаюсь на диван, откидываюсь на спинку, закрываю глаза. Я должна вспомнить! Но не помню! Мне совершенно несвойственны такие поступки, никогда не приходилось швырять в людей никакими предметами. Зато я помню другое: букетик колокольчиков, неловкие руки мужа и раздосадованный возглас: ну вот, разбилась! Она не разбилась, потому что упала на ковер, вот на этот самый ковер, только край откололся.

— Вазу разбил мой муж, — возражаю я, но не очень уверенно.

— Не нужно перекладывать ответственность на других, — мягко укоряет она. — И не стоит расстраиваться: подумаешь, какая-то дешевая вазочка!

Перекладывать ответственность на других… Кажется, не я ее, а она меня поймала. Я сломлена, растеряна, убита и все же предпринимаю еще одну попытку, чтобы докопаться до правды — до той правды, которая совпадала бы с моей.

— А кувшин?

— Кувшин? — Женщина смотрит удивленно — не понимает, о чем идет речь. Но кувшин точно был, стеклянный кувшин, лужа воды, все произошло на кухне. Только не могу вспомнить на какой. Впрочем, вру я все: сейчас не ее проверяю, а себя.

— Кувшин тоже разбила я? Стеклянный кувшин с водой?

Теперь она потрясена и растерянна. Лицо ее искажается как от боли, искажается ужасом. Но это длится всего несколько секунд. Сначала черты разглаживаются, затем глаза приобретают какое-то торжествующее выражение, она удовлетворенно кивает, говорит себе: я была права, тысячу раз права! — я не слышу, как она говорит, но это и так понятно. Женщина улыбается мне — мною она тоже отчего-то довольна. Хочет что-то сказать, но передумывает и говорит другое:

— Кувшин — это было так давно.

— Давно, — соглашаюсь я, — но разве вы и тогда уже были?

Она опять отвечает не сразу и не то, что ей хочется:

— Пусть вас кувшин не тревожит, все это действительно в далеком прошлом.

— Он порезал руку, — вдруг отчетливо вспоминаю я, — когда собирал осколки.

— Все так, все так. — Она кивает и как-то мечтательно-растроганно улыбается. — Но не приступить ли нам лучше к сеансу? В прошлый раз…

— Я не помню никакого прошлого раза! — наконец осмеливаюсь я признаться: разговор о кувшине почему-то нас сблизил. — И вас тоже не помню.

— Не страшно, — ласково говорит она, и я ощущаю невероятную потребность рассказать ей все, что со мной приключилось. Но никак не находится слов, чтобы начать. Скольжу взглядом по комнате: шкафы, кресла, диван, стол — все это знакомое и страшно чужое, смотрю на собаку — спит у ног женщины, свернувшись клубком, не обращая на меня никакого внимания, будто это не моя, а ее собака.

— Нора! — тихонько зову я.

Она поднимает голову и снова утыкается в ее ноги. Мне становится обидно, и страх возвращается, и желание рассказывать совершенно пропадает.

— Нора! — отчаянно кричу я. На этот раз собака поднимается, подходит ко мне, обнюхивает руку, лижет ладонь и опять возвращается к ней. — Скажите, чья это собака?

— Ваша, конечно.

— Но почему она себя так ведет?

— Как? — не понимает она. — Обыкновенно. Ваша Нора — очень дисциплинированный зверь. Хорошая девочка! — Женщина наклоняется к собаке, треплет ее по загривку. — Умная, хорошая Нора! Она никогда нам не мешает, лежит тихо, как мышка. Ну, не будем терять времени. В прошлый раз мы остановились на том, что чувство вины, которое вы испытываете…

— Чувство вины? — перебиваю я, и опять во мне поднимается протест. — Никакого чувства вины в прошлый раз — две недели назад — еще быть не могло. Я узнала об этом позже.

— О чем вы узнали?

— О том, что… Диск я купила позже!

— Диск? Расскажите мне об этом диске, — ровным тоном, нисколько не смущаясь, спрашивает она. Да имеет ли она право спрашивать?

— Фильм «Эпилог»! Вам об этом что-нибудь известно?

— Расскажите.

— «Расскажите»! — передразниваю я. — Не так-то это и просто.

— И все-таки попытайтесь. Успокойтесь, расслабьтесь, прилягте, закройте глаза. Меня здесь нет, никого здесь нет, вы сами себе рассказываете, чтобы все хорошо вспомнить, чтобы понять, чтобы во всем разобраться.

Я послушно растянулась на диване и почувствовала какую-то сладкую усталость во всем теле, будто долго гуляла ранней весной на свежем воздухе, послушно закрыла глаза и спокойно заговорила, как если бы рассказывала о каких-то нейтральных, не очень интересных происшествиях из детства, а не о самом мучительном периоде своей жизни.

— Этот фильм я купила в обыкновенном магазине, но теперь понимаю, что все было не так. Снимать пикник, очевидно, было моей идеей. Я так привыкла работать на камеру, что просто не могла удержаться, не могла не запечатлеть того, что собиралась сделать. Я актриса, хоть и пытаюсь от этого откреститься. Наверное, я воспринимала все, что происходило, как постановку, а свое в ней участие как главную роль. Но убийство — не кино. Когда я это осознала, не вынесла угрызений совести, не выдержала кошмара, в каком оказалась, и попыталась сбежать от себя. В больнице, куда я, очевидно, попала с нервным расстройством, в журнале «Кинотрек» нашла объявление о том, что преподаватель дает уроки французского и английского. Представила себе эту женщину — я вполне могла бы стать ею, если бы на третьем курсе иняза не увлеклась кино, — ее образ меня привлек своей непорочностью. Вся ее жизнь, пусть несколько скучная, — воплощение добродетели. Для оправдания некоторой ее аморфности я придумала героине болезнь почек и скучного мужа. Образ был готов, образ мне начинал все больше и больше нравиться, с образом в конце концов я породнилась. Я перевоплотилась в нее. Боль физическая, которую теперь ощущала, вытеснила душевную боль. Не знаю, откуда на моем правом боку шрам. Возможно, тоже результат перевоплощения. Такое, говорят, бывает.

Целый год я жила под личиной чужого человека, и мне было совсем неплохо. Мне было очень даже хорошо, до тех пор, пока я не наткнулась на этот фильм. Теперь я не могу с уверенностью сказать, что купила его в магазине, возможно, это тоже были лишь фантазии, но суть не в том. Я увидела себя настоящую, я увидела это убийство. Вы говорите: не нужно перекладывать ответственность на другого человека. Но как же тогда быть? Как выжить, не перекладывая?

Я открыла глаза. Женщина сидела на диване у меня в ногах — я и не заметила, когда она переместилась из кресла.

— Как выжить, не перекладывая? — повторила она. — Выживать и не нужно, нужно жить. Ты совсем запуталась, твои воспоминания заблудились. Вернись в себя — и все встанет на свои места.

— Не могу. — Я расслабленно помотала головой. — Пыталась, много раз пыталась. Ничего не получается.

— Я помогу тебе. Начнем все с самого начала. С истоков. — Она наклонилась ко мне и заговорила с интонациями сказочницы:

Зеленые и добрые глаза у тигра…

Я закрыла глаза, сосредоточившись на ее голосе. Я не помню этой строчки, но знаю тигра. Он жил в зоопарке. Мы приходили его навестить. Как его звали?

Зеленые и добрые глаза у тигра,

Пришедшего ко мне вчерашней ночью…

Ночь пахла предвкушением праздника…

Ночь пахла тоской. Ночь пахла тревогой.

Ночь пахнет… Моя комната — мое убежище, но и она не спасет. Голос отца за стеной рассудителен и спокоен, но тревога все нарастает. Я знаю, от того, что сейчас произойдет, все равно произойдет — бессмысленно надеяться, что на этот раз обойдется, — ничто не спасет. Крик, страшный пронзительный крик разорвет эту ночь, разобьет ее вдребезги.

За стеной зазвучала музыка, мне нравится этот вальс, но и он не спасет. Смех отца и легкое, в такт, движение ног не спасет. Я видела ее глаза.

Когда еще была там, за стеной, еще с ними. Ничто не спасет. Он не знает, он всегда на что-то надеется, но не спасет. Ярко-зеленые, очень красивые, будто с внутренней подсветкой, глаза, как камень у нее в кольце. Ночь изранится криком. Папа смеется, она тоже смеется, но голос уже звенит. Ярко-зеленые, а зрачки очень черные — до крика осталось несколько тактов музыки, танца, смеха…

Темные плотные стены. Они не спасут — крик просочится сквозь них. Прячу голову под подушку, знаю, что это бессмысленно. Ничто не спасет. Мне надо быть там, вместе с ними. Я совершаю предательство.

Тишина. Вальс здесь, под подушкой, не слышен, но от того, что сейчас случится, подушка не убережет. Закрываю глаза, довершая предательство, уговариваю себя уснуть, уговариваю не верить тому, что я знаю.

А я и не знала. Такого не знала. Крик, разбивающий ночь, — это был самый кошмарный кошмар, но я и представить себе не могла, что такое бывает.

Когда пронзительный крик переходит в страшный звериный вой, я не выдерживаю, бегу туда, к ним, в запретную по ночам для меня комнату. Окно распахнуто, ветер визжит, запутавшись в шторах, мама стоит на подоконнике и смотрит вниз, папа… Папа сидит на диване, руки скрещены на груди.

— Иди спать! — говорит он мне совершенно спокойно. — Уже поздно.

Ветер воет, я не могу оторвать от нее глаз, звери воют…

— Иди спать! Ты меня слышишь? — Отец поднимается с кресла, подходит ко мне, берет за плечи, подталкивает к двери.

Мама на подоконнике пошатнулась. Крик… Кричу я. Пошатнулась, но в последний момент успела ухватиться за раму. Оборачивается и с ненавистью смотрит на нас. Я кричу, все кричу, не могу остановиться, кричу, как она, разбиваю ночь криком. Мама усмехнулась, слезла вниз, подошла ко мне, размахнулась, ударила по лицу. Я бьюсь от ужаса в руках папы, я бьюсь от ужаса…

Он уносит меня из комнаты, укладывает в постель, бегло, наспех целует и возвращается к ней. Я слышу, как захлопнулось окно. Я слышу плач мамы. Скоро все кончится.

Кончилось, тишина, под одеялом ужасно душно, но я ни за что не вылезу… Я ни за что никогда ее не прощу… Под одеялом ужасно душно…

Темный сон, черный сон. Как странно, что утро все же настало. Сквозь одеяло пробивается свет. Скрипнула дверь, я слышу, как кто-то подходит. Притворяюсь спящей, замираю. Но того, кто пришел, не обманешь. Одеяло отлетает в сторону, свет ослепляет. Папа поднимает меня на руки, как маленькую, носит по комнате, смеется, смеется, щекочет, заставляя и меня смеяться.

— А куда мы с тобой сегодня пойдем? — спрашивает он, как спрашивал, когда я была трехлетней.

— А куда? — с серьезным видом, передразнивая его, говорю я, но не выдерживаю и прыскаю от смеха.

— У нас будет праздник. Долгий-долгий и немного тайный, потому что… Потому что он праздник.

Я обнимаю его за шею, сильную, надежную, теплую, родную шею, прижимаюсь к груди головой. Он дует сверху — мы заходимся в смехе, непонятно счастливом.

— Быстренько одевайся и пойдем. — Папа спускает меня с рук. — Сначала в кафе, потом в зоопарк, может, в театре зверей что-нибудь интересненькое, а если нет, покатаемся на лошадках, потом снова в кафе, — перечисляет он программу праздника, пока я одеваюсь.

Мы выходим в прихожую, я бросаю тревожный взгляд на дверь комнаты, где осталась мама, смотрю на отца вопросительно: как же быть?

— Ничего, она спит, — шепчет он мне на ухо. — Все хорошо, не волнуйся.

Но я волнуюсь. Волнуюсь все время, пока мы спускаемся по лестнице, волнуюсь, пока мы проходим наш двор — до самой остановки волнуюсь. В киоске папа покупает жевательную резинку Bubble gum, я быстро разжевываю ее, надуваю большой розовый пузырь и перестаю волноваться.

Мы довольно долго едем в троллейбусе. Я сижу, а папа стоит надо мной и щекочет газетой, которую пытается читать в такой тесноте. Он купил ее в том же киоске, что и мою жвачку. Мне становится скучно. От нечего делать ковыряю обивку сиденья впереди — никак не доедем.

Ну вот наконец начинается праздник. Выходим из троллейбуса, папа подает мне руку, как взрослой даме.

— Сначала к тиграм! — заявляю я.

— Конечно, к тиграм, — соглашается папа.

Мы бежим по дорожке наперегонки. Я побеждаю.

— Зеленые и добрые глаза у тигра, — говорит женщина у клетки, похожая на маму.

— И совсем не зеленые, — кричу я ей весело, — они желтые!

— Зеленые и добрые, — настаивает она, а я отворачиваюсь, решив не обращать больше на нее внимания.

Но фраза застревает в голове, как назойливый мотив: «Зеленые и добрые глаза у тигра, зеленые и добрые…»

Праздник несется, праздник танцует, мы переполняемся счастьем и радостью, безудержной радостью, которую не остановить. В театре зверей выходной, но это нисколько не омрачает праздника — мы мчимся на тройке под звон колокольчиков, у лошадей добрые морды… Праздник несется…

И выносит к началу, как наша тройка, обогнув стремительный круг. Старт и финиш здесь совпадают. Мы стоим перед дверью своей квартиры, переглядываемся и смеемся остатками счастливого смеха, но уже натужно, почти через силу, подбадривая друг друга этим смехом, обманывая и обманываясь: там, за дверью, на нас не обрушится возмездие.

Папа кладет руку мне на плечо, другой рукой вставляет ключ в замок.

— Было здорово, папочка! — успеваю я ему сказать, прежде чем мы входим в квартиру.

Мамы нет. В большой комнате на столе бутылки — одна пустая, в другой еще осталось немного вина, на полу разбитый бокал. Отец зачем-то включает магнитофон — просто нажимает на кнопку. Звучит вальс, тот самый вальс, их с мамой тревожный и вечный вальс, звучит с середины. Отец опускается в кресло, бессильно, как будто очень устал, меня он совсем не замечает.

В прихожей звонит телефон. Я бросаюсь к нему, хватаю трубку. Так делать нельзя, когда родители дома, но сейчас, я знаю, можно. Папа смотрит на меня из комнаты, он так и сидит в кресле, смотрит таким взглядом, будто хочет сказать: да, да, ты возьми, у тебя легкая рука.

К телефону зовут отца. Он поднимается и, сгорбившись, идет. Я стою рядом и не двигаюсь с места — так тоже делать нельзя: нельзя мешать, когда взрослый человек разговаривает, нельзя подслушивать… Я стою и не двигаюсь с места. Возмездие наступает. Ужас закручивается вихрем, ужас несется…

И выносит в ночь. За стеной звучит вальс и плачет отец. Мир окончательно рухнул.

Темнота. И нечем дышать. Я лежу на обломках мира. И голос смолкает. Только теперь понимаю, что он звучал все время, он вел, он поддерживал, он направлял. Больше не звучит. Я одна, мне больно и страшно. Я всеми покинута, и конец мой предопределен.

Делаю над собой неимоверное усилие — и выныриваю из темноты. Комната. Не моя, не та, что служила убежищем, но тоже знакомая. Поворачиваю голову — кресло, а в нем сидит женщина, она мне улыбается, у ног ее свернулась собака. Делаю еще одно усилие — и сажусь. Диван издает мягкий, шершаво-упругий звук — знакомый, но и он не оттуда, откуда я только что вернулась. Люстра, шкаф, ваза с незабудками… Кажется, у меня был муж, мы жили здесь, это его вещи. Что с ним сталось? Я не помню его, больше не помню. Другие лица закрывают его лицо. Пытаюсь отогнать их, чтобы вернуть… Но женщина в кресле ждет. Нужно заговорить с ней. Да ведь я и сама хочу заговорить, чтобы опять зазвучал ее голос. Что ей сказать? Не могу вспомнить!

— Здравствуйте! — говорю я первое, что приходит в голову, и вдруг понимаю, что это и есть то самое, верное. Прислушиваюсь к себе: да, да, я на правильном пути, только пока не знаю, куда он меня выведет.

— Я вас слушаю, — отвечает она мне.

Я вслушиваюсь в ее голос, пробую его на вкус: этот голос все время звучал, пока я путешествовала в детство, но я знала его раньше. Где и когда он еще звучал? Сейчас, сейчас — уловлю, ухвачу…

сердце бьется, ладони потеют от предвкушения открытия. Кажется, знаю! Но стоит проверить.

— Извините, что поздно. Я по объявлению в журнале.

— «Кинотрек»? — подхватывает она мою игру — да, я угадала: эта женщина — жена моего мужа, с ней я разговаривала по телефону.

— Где ваш муж? — ломая игру, спрашиваю не по сценарию, но мне совершенно необходимо это узнать, а еще лучше — его увидеть.

— Дома, конечно, уже поздний вечер. — Она наклоняется и гладит собаку — собака, лизнув ей руку, подходит ко мне и кладет морду на мое колено.

— Дома — это где? — Я треплю ее по загривку.

— Дома — это там, где мы живем.

— А это? — Я обвожу глазами комнату.

— Это квартира его родителей, она ему досталась по наследству. Здесь мы действительно некоторое время жили.

Я перевариваю информацию — не все тут сходится, опять вкрадывается какая-то ошибка. Какая? Объявление!

— Но ведь вы говорили, что преподаете языки. А теперь получается, что вы — врач.

— Не мучайте себя ненужными вопросами. — Она ласково, но немного снисходительно улыбается, будто я все еще там, в детстве. — Вообще меньше думайте, больше принимайте на веру. И не нужно бороться, постоянно бороться с собой и окружающим миром. Пора успокоиться и просто жить.

Женщина поднимается и всем своим видом показывает, что сеанс окончен. Мне ничего не остается, как тоже встать.

— Встретимся завтра, в это же время, — диктует она свои условия, нисколько не интересуясь моим мнением на этот счет. — Только постарайтесь больше не опаздывать.

— До свидания, — бормочу я смущенно, будто извиняясь.

— Всего доброго.

Выхожу из комнаты, собака бежит за мной, останавливается у двери. Мы вместе покидаем эту квартиру.

И вместе идем по улице — собака больше не вырывается вперед, вместе заходим в подъезд, вместе возвращаемся. Я совершенно измотана. Не хочется ни есть, ни пить, ни о чем думать. Но надо покормить Нору и организовать ей какую-нибудь лежанку. Собачьего корма у меня нет, не сообразила купить по дороге. В холодильнике колбаса и сыр. Делаю бутерброды и выкладываю на тарелку. Совсем не собачий получился ужин, но Нора возражать против него не стала — все съела, даже крошки хлебные подобрала. Меня это почему-то страшно умиляет, я опять проникаюсь к ней нежностью. Миски, куда бы можно было налить для нее воду, у меня тоже нет. В кухонном шкафчике, где стоит запасная посуда, которой почти не пользуюсь, отыскивается пиала. Она мне о чем-то напоминает, но сил не осталось вспоминать о чем. Сил ни на что не осталось.

Из одеяла сооружаю подстилку, показываю Норе, где ее место — возле моей кровати, — и ложусь спать. Собака долго ворочается, никак не может удобно устроиться, тяжело, по-человечески вздыхает. Я тоже вздыхаю, сон не идет, мне опять становится одиноко и страшно, как тогда, когда я вернулась из самого ужасного дня моего детства. Я больше не сомневаюсь, что это детство — мое. Женщина, кончившая жизнь самоубийством, — моя мама. Мужчина, которого дочь обвинила в смерти матери, — мой отец. И эта собака моя. Я сделала ей неудобную подстилку, накормила неправильным ужином, потому что все о собаках забыла, но Нора точно моя собака. Нора — это все, что у меня осталось.

Я свешиваюсь с кровати, чтобы ее нащупать, — она тычется мне в ладонь мокрым носом.

— Милая, милая, — говорю я ей и умираю от нежности.

Она издает какой-то свистящий звук, поднимается и запрыгивает на кровать. Лижет лицо, лапой стягивает с груди одеяло, ей нужно быть близко-близко, совсем раствориться во мне.

После бурного взрыва нежности укладывается по-человечески головой на подушку, вытягивается и засыпает. Я обнимаю ее невероятно теплое, невозможно родное тело и успокаиваюсь. Мне больше не страшно, не одиноко, у меня есть моя собака.

* * *

На утренней прогулке с Норой я приняла твердое решение: больше никогда не приходить в ту квартиру, никогда не встречаться с этой все знающей про меня женщиной. Она мне дала хороший совет: поменьше думать и не задаваться мучительными вопросами, просто жить. Вот и прекрасно, спасибо ей, на этом и остановимся. Я не хочу узнавать никаких тайн о себе, не желаю пытаться понять, кто я такая на самом деле. В конце концов, какая разница?

Погода стояла прекрасная, и настроение у нас с Норой было бодрым и радостным. Мы забрели довольно далеко от дома: я хотела зайти в зоомагазин и купить все необходимое для полноценной собачьей жизни, но не знала ни одного в округе, и потому мы просто шли по улицам наугад, разглядывая вывески, надеясь, что нам повезет и он сам собой встретится.

Встретился, но не повезло: на крыльце магазина «Золотая рыбка» сидела другая собака, гораздо крупнее, чем моя Нора. Я испугалась и хотела поскорее увести Нору, но та вдруг вырвалась и побежала прямо к той, страшной, собаке. Я зажмурилась от ужаса, вообразив картину гибели, в ушах явственно зазвучал предсмертный крик моего самого любимого, единственно родного существа, представилось окровавленное мертвое тельце… Стояла, парализованная, на грани обморока. Но ничего ужасного не произошло. Они обнюхались и уселись рядом в примерных позах послушных детей, желающих угодить взрослым. И посмотрели на меня одинаковым взглядом, когда я к ним подошла: «Мы будем хорошо себя вести, не волнуйся».

Легко сказать — не волнуйся! Я волновалась все время, пока стояла в очереди, а когда покупала консервы, поводок, миски и прочее, от беспокойства никак не могла сосредоточиться. Хорошо еще, что продавец попался толковый.

Все обошлось, Нора сидела на том же месте, в той же позе примерного ребенка, большой собаки не было — ушла со своей хозяйкой. Но тревога осталась, неясная, неопределимая. Настроение испортилось. И чем ближе мы подходили к дому, тем тревожнее становилось. А дома… Я разбила пиалу, в которую вчера налила Норе воду, собирая осколки, порезалась. Ранка была совсем пустяковой, но сильно кровоточила. Я не переношу вида крови, ни своей, ни чужой!

Как же я тогда смогла совершить убийство?

До обморока не переношу. Обмотала руку полотенцем, чтобы не видеть. Мусорное ведро, в которое я сбрасывала осколки, так и осталось стоять посреди кухни. Нора ткнулась в него мордой, но, не найдя для себя ничего интересного, отошла и улеглась у моих ног. Один, особенно крупный осколок с цветком, лежал сверху. О чем мне напоминает эта пиала? Пиала с цветком неизвестного вида? Перед тем как поехать на злополучный пикник, я пила из нее зеленый чай? Нет, нет, конечно нет. Да и не нужно никаких воспоминаний… И все же… Какую тайну она обо мне хранит? Еще одну страшную тайну?

Я откинулась на спинку стула, закрыла глаза, сосредоточиваясь на воспоминаниях. Меня передернуло от схожести ситуации: точно так же я откинулась и закрыла глаза перед тем, как посетить свое детство. Я же решила, что никогда больше не буду ничего вспоминать, я же решила…

Это в последний раз. Только про пиалу узнаю. Сосредоточусь на этом цветке: розовый, с золотым стеблем. Розовый…

Вспомнила! Ничего страшного! Я купила ее в тот день, когда выписалась из больницы. Увидела в витрине какого-то посудного магазина и захотела купить. Купила, а потом почти не пользовалась.

Я вздохнула с облегчением и открыла глаза — никакой страшной тайны не оказалось. Может, и у остальных событий, которые от меня ускользают, нет никакой черной изнанки? Может, если я все узнаю… Может, действительно, лучше узнать?

Но как же мое решение: ни за что никогда? И эта женщина. Какое право она имеет распоряжаться моими желаниями? Завтра в это же время! И даже не спросила, хочу ли я приходить. Не пойду.

Размотала полотенце, порез почти затянулся, во всяком случае, кровь уже не текла. Но стоило мне нажать на палец, так, для проверки, как он снова раскровенился. Я совсем не переношу вида крови! Но теперь из непонятного мне самой упрямства стала смотреть на выступившую каплю, она набухала, набухала и, наконец, потекла. Меня замутило, я явственно ощутила запах — никакого запаха не было и быть не могло от такого ничтожного количества живой, неразложившейся крови, — но взгляд не отрывала. Я должна была понять. Не знаю что, но что-то понять.

Как я могла совершить убийство, не перенося вида крови?

Нет, не это. Как и за что я могла убить? Разбитый кувшин, осколки в луже воды, порезанная ладонь, кровь. Я разбила кувшин, а потом, убив его, разбила свою жизнь. Теперь собираю осколки, собираю и ранюсь — от вида крови мутит. Разбитый кувшин… Как он связан с тем, что я… И связан ли?

Она, эта женщина, знает. Она все обо мне знает. Но я приняла решение…

Решение — это ведь не клятва. Решение можно и отменить, признав ошибочным. Эта женщина просто хочет помочь, у нее такой ровный, такой успокаивающий голос.

Не знаю, может, и пойду. Там будет видно.

Я стерла полотенцем кровь с пальца. Поднялась, убрала ведро, заклеила ранку пластырем, накормила Нору, сварила себе кофе. На глаза мне попала распечатанная пачка сигарет. А может, и не пойду. Налила кофе в чашку, закурила, проверяя ощущения. К середине сигареты голова слегка закружилась — все так, все правильно, тогда я испытывала то же самое. Поменьше думать, побольше доверять ощущениям, и никакой врач с языковым уклоном мне не понадобится, для того чтобы в себе разобраться. Я — просто я, та, которая в данный момент курит сигарету, та, которая наслаждается прекрасным, хорошо сваренным кофе, та, чьи ноги греет собака. Палец под пластырем немного саднит. Я ощущаю эту небольшую боль, я ощущаю свой палец. И для того чтобы жить, спокойно просто жить, мне совсем не обязательно знать, как и почему мой палец, этот самый палец, нажал на спусковой крючок. Я не пойду к этой женщине. Я к ней не пойду.

Ровно в половине восьмого я стояла перед зеркалом, нанося макияж. Стояла в бирюзовом платье. Мои рыжие волосы отражались пламенем. Губы кривились в легкой, необидной насмешке над собой: все же идешь? Иду! Я подмигнула своему отражению. Иду! Я показала себе язык. Иду, потому что знать легче, чем теряться в догадках, потому что воображение рисует картины куда более страшные, чем воспроизводит их жизнь. Иду, потому что терять мне нечего: самую страшную о себе тайну я знаю: я — убийца, застрелила на пикнике своего мужа, — чем меня можно после этого еще напугать?

Движения мои были размеренны и ритмичны, почти музыкальны, когда наносила тени, когда покрывала лицо пудрой, но, выбирая помаду, вдруг сбилась с ритма. Смотрела в растерянности на выводок тюбиков и не могла решить, какой мне нужен. Когда я успела столько накупить? К чему вообще подбирают помаду: к теням? к платью? Оливковые тени и бирюзовое платье… Подходящей помады у меня нет, да и вряд ли вообще бывает. Зажмурилась — осторожно, чтобы не размазать тушь, — пытаясь вспомнить, какая помада была у той Ксении, с фотографии на сайте. Поняла, что бессознательно копирую именно этот образ, подумала, что в Интернет с тех пор не выходила, даже компьютер не включала, и это странно: почему я не попыталась собрать как можно больше сведений по Интернету? Раньше бы я так и поступила. Но так и не вспомнила, какая помада была у нее — у меня! — на той фотографии. Нанесла простой блеск, чтобы не сделать грубой ошибки. Оглядела себя в зеркале — от моей первоначальной раскованности и уверенности не осталось и следа: растерянная, испуганная женщина. Но отступать поздно. Пойду и узнаю. Вот только немного соберусь с мыслями, только немного еще постою… Огромное тяжелое зеркало. Электрический свет и отсутствие окон в прихожей превращает непоздний вечер в глубокую ночь. Она просила не опаздывать, но пусть подождет. Голова закружилась, бирюзовое сделалось серым… Отражение исчезло, мне представилось, что меня здесь нет. Такое бывает, если… Просто здесь душно… Пора.

Встряхнулась, прогоняя наваждение, улыбнулась отражению — улыбка получилась какой-то болезненно бледной. Позвала Нору и вышла из квартиры.

Дорогу я запомнила плохо, но мой поводырь, моя собака, меня довела. Дверь опять оказалась незапертой, я свободно вошла, не предупредив о своем появлении ни звонком, ни стуком — не знаю почему. Не задерживаясь в прихожей — что толку рассматривать эти знакомые обои на стенах, что толку мучиться, оттого что они знакомые? — направилась прямо в комнату, в ту, где была вчера. Женщина, конечно, уже ждала. Как и в прошлый вечер, она сидела в кресле, как и вчера, укоризненно показала на часы: опаздываете. Я не стала ничего объяснять, не стала оправдываться, а сразу — с наскоку, пока она не успела предложить свои варианты, — задала тему:

— Стеклянный кувшин. Почему он разбился?

— Стеклянный кувшин? — Женщина удовлетворенно кивнула, одобряя тему. — Присаживайтесь.

Нора уже устроилась у ее ног, все повторялось, можно было подумать, что продолжается вчерашний вечер. Я не стала нарушать его хода — удобно улеглась на диване, закрыла глаза.

— Стеклянный кувшин с водой, — начала женщина вчерашним, сказочным, тоном, — стоял на подоконнике на кухне. Это было не очень удобно, потому что от солнца вода нагревалась, но тебе нравилось на него смотреть. Освещенный солнцем…

Стекло пропускает солнечные лучи, выпуская их бликами. Пропускает и выпускает странные образы: искривленная улица, изломанные ветви деревьев. Я придвигаюсь ближе, пытаясь разглядеть свое лицо — лица не видно, лицо не отражается, опрокидывая законы оптики. Меня нет, как и в том зеркале, меня попросту нет. Протягиваю руку, глажу теплую гладкую поверхность — я ощущаю, что она теплая и гладкая, а не просто знаю об этом. Ощущаю — значит, я есть. Значит, и лицо должно появиться. Нужно просто стряхнуть наваждение, надо просто поверить…

Лица, множество лиц, искривленные, как улица, как деревья. Которое среди них мое? Наклоняю кувшин, медленно и постепенно, постепенно и медленно — вода проливается на пол, но я продолжаю его наклонять, может, там, в этой луже, удастся увидеть свое лицо.

— Что ты делаешь?! — Окрик как удар, как пощечина — неожидан, оскорбителен и болезнен.

Тело мое изгибается в судороге, руки разжимаются, кувшин падает и разбивается. Лужа ощетинилась осколками, красиво и опасно. Разбитый бокал на полу… Завороженная ужасом неизбежности повторения, непредотвратимостью кошмара, я смотрю на разбитый бокал — на осколки кувшина. Двадцать семь лет четыре месяца и двенадцать дней — в этом возрасте она ушла по деревянной дороге. Сегодня мне ровно столько же. Безумие передается по наследству.

— Испугалась? Ну что ты! — Мой муж — ее муж, мой отец — смеется и пытается меня обнять, пытается утешить.

Я вырываюсь, мне хочется кричать, кричать, кричать, мне хочется рыдать в голос, выть, биться в истерике. Я не могу видеть его озабоченное, его наполненное до краев любовью, его ненавистное лицо. Я не могу его видеть, не могу больше видеть… Приступ длится и длится, но я удерживаю в себе крик, не выпускаю его — от напряжения темнеет в глазах. Мой муж — мой отец — обиженно опускается на корточки, чтобы собрать осколки, обиженно, потому что не понимает, чего мне стоит сдержаться. Вскрикивает и поднимает кверху руку — на ладони расплывается кровь, обозначая линии судьбы. Кровь спускается ниже, к запястью. Я не могу видеть кровь! А он подносит ладонь к губам — губы тоже окрашиваются красным. Он пьет свою кровь и опять улыбается. И тут уже я не выдерживаю. Под звуки знакомого вальса, который вновь зазвучал в моей голове, словно нажали на кнопку магнитофона, я выбегаю из квартиры.

Двадцать семь лет четыре месяца двенадцать дней. Я иду по деревянной мостовой, пошатываясь, словно пьяная. Вальс подгоняет. Иду словно пьяная. Словно… Картина не полная. Я знаю место, где закончился путь, — я знаю место, где мой путь сегодня закончится — мостки оборвутся. Но картина неполная. Одинокая, пьяная, всеми оставленная женщина и разбитый бокал. Иду, пошатываясь, взгляд натыкается на вывеску. «Арина». Это бар, я здесь бывала не раз. Я хорошо его знаю. Зайду и дополню картину.

— Вам как обычно? — Бармен улыбается, не зная, что улыбается мне в последний раз.

— Да, только поскорее… Нет, лучше двойное виски.

Беру стакан и сажусь за столик. Звучит невразумительная музыка. Выпить залпом и продолжить путь. Мне хочется плакать. Скорее закончить. Сумасшествие наследуется. Закончить. Слезы подступают совсем близко, и невозможно сдержать. На глаза попадается пепельница. Чистая, пустая, сверкает бликами — блики вот-вот расплывутся. Крутанула, и стало легче, чуть-чуть отпустило. Она вертится волчком, разбрызгивая солнечные зайчики.

— Простите, не помешаю?

Лохматая голова застила пепельницу, стол, весь бар. Лицо виновато улыбнулось. Беззащитный, неухоженный, ни на кого не похожий.

— Вы пьете виски? Попробуйте лучше вот это. Я ему улыбаюсь, он печально и всепонимающе улыбается мне.

— Русский белый, — говорит, указывая на коктейль, словно оправдываясь. — Вам он больше идет, чем это мужицкое виски.

Беззащитный в своей неухоженности, невыразимо притягательный. Его мне не хватало всю жизнь. С ним я могла бы…

Вальс наотмашь ударил меня по лицу, сбил с ног, продолжал добивать. Настоящий вальс, не из головы, не из воспоминаний — из динамиков в баре.

— Что это? — вскрикнула я, скорчившись от боли. — Зачем? Почему?

Он не сразу понял, о чем я.

— А-а, вы о музыке? Это я заказал. Мне представилось, что вам… что вы… Мне казалось, что он вам подходит, так же как этот коктейль. И моему настроению тоже. У меня сегодня был на редкость паршивый день. Пока я не увидел вас.

— Этот вальс… Как вы узнали?

— Он вам нравится? Значит, я угадал? — Лицо просветлело, рука накрыла мою руку. Невероятная, теплая, родная. Я его любила всю жизнь. Я любила его. Почему же жила столько лет совсем с другим человеком? Я не могу ему объяснить, что значит этот вальс, я не могу, никогда не смогу его обидеть.

— Этот вальс — мой любимый вальс. Вы действительно угадали, — лгу я, но вдруг понимаю, что это правда. Без него он был мучителен и невозможен, а теперь… Я беру его невыразимо родную руку и прижимаю к губам. — Давай убежим, от всех убежим, — тихо-тихо шепчу я, целуя руку, но он слышит. Правда, понимает немного по-своему.

— Давай. Я живу недалеко. У меня есть… ананасовый сок и водка, можно приготовить замечательный коктейль.

Мы выходим из бара, взявшись за руки, — убегаем — вальс последним аккордом посылает привет. Мы идем — убегаем. Я иду, под ногами не скрипят деревянные мостки. История любви и несостоявшегося самоубийства. Стеклянный кувшин не превратился в разбитый бокал.

Вдыхаю напоследок теплый воздух счастливого дня и открываю глаза. Женщина нависает надо мною, лицо ее наполнено болью, лицо ее ранено моим счастьем. Но она быстро справляется со своими эмоциями. Протягивает руку, помогая подняться.

— Завтра в это же время, — окончательно справившись с собой, говорит она бесстрастным, «докторским» голосом. — И все-таки постарайтесь не опаздывать.

На этот раз я не опаздываю. Прихожу даже раньше назначенного срока на целых десять минут. Я должна дойти до конца, я обязана узнать… Несмотря на то что образ раскованной, бесшабашной Ксении, который я нарисовала, рассыпался в прах. Ни о какой бесшабашности и речи не шло. Боль и страдания — вот ее жизнь. То есть моя жизнь. Понятно теперь, почему мне захотелось от нее — от себя — сбежать. Но я должна дойти до конца и вернуться.

— Пикник! — объявляю я номер программы, едва поздоровавшись.

Женщина (я даже не удосужилась спросить ее имя, а она не посчитала нужным мне его назвать, потому что мы обе знаем, что это-то совершенно не важно, что, безымянная, она выполнит свою миссию даже лучше, имя будет только мешать) согласно кивает. Она тоже понимает, что сегодня заключительный этап: вот мы и дошли до эпилога.

— За что я его убила? О чем говорила, перед тем как выстрелить?

— Конечно! — Женщина ласково улыбается мне. — Ну разумеется!

Я ложусь на диван, закрываю глаза — движения, ставшие уже привычными. Голосом сказочницы она начинает:

— Всю неделю шел дождь, и вы уже думали, что пикник не состоится, даже зарезервировали столик в ресторане. Дни рождения вы праздновали вдвоем, только вдвоем, без посторонних. За сутки до намеченного праздника дождь вдруг перестал. Летнее солнце быстро справляется с влагой. Но до самого последнего момента вопрос, ехать ли в лес или все же пойти в ресторан, оставался открытым, и потому не подготовили пикниковых закусок. В конце концов вы решили соединить ресторанный комфорт с романтикой природы: погрузили в машину заказ и отправились на свою поляну — это было ваше постоянное место. Ты настояла, а он никогда ни в чем тебе не отказывал. Ты вообще вела себя как больной избалованный ребенок, как… как сумасшедшая, как твоя мать, хотя больше всего боялась быть на нее похожей. Боялась и боролась с собой, но чем больше боролась, тем больше и походила. Посреди безудержного веселья вдруг впадала в такую же безудержную истерику. И все пыталась себе доказать: ты — не она. И смеялась над собой. И кощунствовала над собственными страшными воспоминаниями, уверяя, что они для тебя ничего не значат. А тогда ты была уж и совсем не в себе. Дождь шел и шел, угнетая и без того расшатанные нервы и неустойчивую психику…

Дождь шел и шел, конца ему не предвиделось. Дождь шел и шел, угрожая испортить весь замысел. Это должно было произойти на пикнике, только на пикнике, а ни в каком не в ресторане. Дождь шел и шел, мы слушали вальс, тесно прижавшись друг к другу.

— Мы убежим. Наконец убежим. Мы сможем убежать очень скоро. Я все обдумала. Послезавтра…

— Ты не сделаешь этого!

— Дурачок! Конечно же сделаю. Пикник — самое удобное место. Только бы дождь перестал.

— Ты не понимаешь! Это…

— Самоубийство? — Я заливаюсь смехом и взлохмачиваю его вихры. — Что ты об этом знаешь? Я столько раз ходила по краю пропасти — и ничего, осталась, как видишь, вполне невредима. Стоит рискнуть. Главное — не воспринимать все как трагедию. Да никакой трагедии, по существу, и нет — сплошной фарс.

— Ты убьешь его…

— Давно пора!

— Тебе совсем его не жалко?

— Представь себе, нет!

— А себя? — Он смотрит на меня сиротливо, плечи сжимаются, плечи сникают… Лохматый, небритый, несчастный. Я не могу выдержать его взгляд, я не могу выдержать… Глаза набухают слезами. Я никогда не могла выдержать!

— Прекрати! — истерически визжу я. Но он закрывается руками и плачет навзрыд. — Прекрати сейчас же!

Я не могу выдержать, не могу, я кричу и бьюсь в его руках, но криком ужас не выходит. Тогда я вырываюсь, бегу к окну, рву на себя раму, вскакиваю на подоконник.

— Что ты знаешь о самоубийстве? Что? Что? Что? Ты ничего не знаешь!

— Разве ты не понимаешь, что у нас нет другого выхода? Так и будем всю жизнь сидеть в твоей берлоге? Ты этого хочешь?

Он снимает меня с подоконника, взгляд его невыносим. Но он больше не скорбит, не жалеет меня, взгляд его полон ненависти — ненависти ко мне. Она точно так же смотрела, перед тем как ударить. Он швыряет меня на кушетку, закрывает окно и уходит.

Я одна, совершенно одна. Проходит много часов, во всяком случае, мне так кажется. Лицу горячо и мокро. Горячо, как от пощечины, мокро, как от слез. Старая рассохшаяся кушетка поскрипывает подо мной, стоит только изменить положение. Я пьяна, ужасно пьяна, как та, всеми оставленная женщина, моя мать. Потому что все эти много часов пью и пью, прямо из горлышка: бокал разбился. Я швырнула его в стену, когда он уходил. Думала, вернется — не вернулся. Лицу горячо, а телу холодно. Его рядом нет. Вальс возвращается на исходную позицию — он снова вальс смерти. Бреду, пошатываясь, по деревянным мосткам. Серое небо…

Дождь никак не уймется. Укрыться от холода, завернуться бы в плед. Он не хочет принять моей жертвы, он никогда не вернется…

Вернулся. Я слышу, как хлопает входная дверь, я слышу шаги. Подходит. Стоит надо мной с виноватой улыбкой, с волос капает вода, лицо мокро от дождя, будто от слез, и не решается сесть.

— Прости, я не должен был тебя оставлять.

Рука, теплая, дружеская, невероятная рука, наконец осмеливается погладить. Я вскрикиваю, словно от боли, я не могу ее вынести, я не могу, не могу! Хватаю ее и целую, целую, исступленно, страстно, как целуют губы.

— Флер! — Он присаживается рядом, обнимает меня свободной рукой — другую я все не выпускаю. — Флер! — Вода с волос капает мне на лицо, смешиваясь со слезами. Он тоже плачет, но меня это сейчас не пугает. — Флер! — Он вырывает руку, обхватывает мое лицо и смотрит, долго, нежно. — Я никогда не видел таких красивых, таких чистых, таких ярких зеленых глаз, — задумчиво говорит он. — Зеленые и добрые глаза у тигра…

— У тигра? — Я легонько хлопаю его ладонью по лбу. — Дурачок! Где ты видел у тигра зеленые глаза?

— Есть одно стихотворение. Я… украл его для тебя. Мне показалось, оно тебе подойдет. Да оно вообще о тебе. Вот, послушай.

Он читает, и мне становится больно, очень больно: стихотворение действительно обо мне, о моем детстве, которое я так и не смогла пережить. Но боль эта доставляет странное наслаждение. Как только он замолкает, я прошу его повторить. А потом мы слушаем вальс, и он снова читает.

Когда я выхожу от него, дождя уже нет. Я еду в такси, я готова, пикник состоится.

…Утро заливает нашу квартиру солнечным светом. Я просыпаюсь с чувством, что сегодня произойдет что-то хорошее. Меня охватывает радостное вдохновение. Солнечный луч щекочет веки, я жмурюсь и улыбаюсь, протягиваю руку, ощупываю кровать — его, моего мужа, рядом нет, и от этого становится совсем весело. Я одна в постели, есть время спокойно насладиться приятным предчувствием. Лежу, нежась в лучах, слышу, но не слушаю, не воспринимаю звуки возни в прихожей. Но вот что-то с грохотом падает и разбивает мой блаженный покой. Ножки от пикникового столика, расшифровываю грохот — и все вспоминаю. Да, сегодня действительно великий день. Мой муж готовит декорации для мизансцены. Бунт, революция. Свобода всегда достается кровью, без жертв обойтись не удастся. Но я готова. Да, я готова.

Вскакиваю с постели. Мне весело, ужасно весело. Но к щекочущему чувству радости примешивается боль. Словно в моей душе поселился маленький мохнатый зверек, нежный и трогательный, непредсказуемый и коварный. Перебирает лапками и ужасно щекочет. С трудом сдерживаю смех. С трудом сдерживаю слезы, когда он впивается в меня колкими коготками. Там, за дверью, в прихожей, мой муж, обреченная жертва. Сидит на корточках, собирая детали антуража, и не знает… Я знаю… но тоже не знаю. Я словно человек за мгновение до эпилептического припадка: еще смеюсь, еще нормально двигаюсь, еще в состоянии мыслить, но чувствую: миг — и полечу с жуткой гримасой навстречу Магомедову кувшину.

Миг наступает. Или почти наступает — мы прибываем на наше место. «Наше» — не совсем уместное слово, потому что «нашего» никогда ничего не было. Выходим из машины. Муж устанавливает стол, покрывает его скатертью — глупая выдумка! — приносит из машины закуски. Я не вмешиваюсь, стою в стороне сторонним наблюдателем. Мне нужно настроиться — не так-то это и просто. Камера установлена, уже установлена, камера все зафиксирует…

Но нет, миг еще не наступил. Первым номером праздничной программы идет стрельба по банкам. Он специально захватил их из дома. Он всегда захватывал их из дома — они лежали в кладовке, пивные алюминиевые банки, копились для таких пикников. Нет, не для таких! Мы стреляем по банкам, стрельба успокаивает, как пробежка, как комплекс спортивных упражнений. Стреляем по очереди, передавая пистолет из рук в руки. Нора носится по поляне, комментируя громким лаем каждый выстрел. Но вот все заканчивается. Муж зовет меня к столу. Я упрямлюсь, как капризный ребенок, он обещает, что потом, немного погодя, вернемся к нашему веселому занятию, нельзя же враз спустить все патроны. Я с сожалением уступаю, кладу пистолет в карман и иду к столу. Миг стремительно приближается.

Камера снимает счастливую пару. День рождения мужа. Они любят друг друга, дни рождения празднуют только вдвоем, для их тихого счастья посторонние не нужны. Камера снимает. Она ошибается: любит только он.

Бокал вина. Я поднимаюсь, торжественно приподнимаю отравленный кубок. В него залетела какая-то мошка и барахтается, барахтается. Надо произнести тост, а затем… Муж просит что-нибудь почитать. Он любит, когда я читаю. Потому что любит меня. Что ему почитать? Что можно почитать, когда миг вот-вот настанет? Что читают, перед тем как убить? Миня прав, конечно прав — это убийство. И самоубийство тоже.

Самоубийство… Слово застревает в горле, словом я словно поперхнулась. Слово вызывает бесшабашную веселость и панический страх. Зверек в душе быстро-быстро перебирает лапками, зверек совсем разбушевался. Самоубийство? Вот и проверим!

Но что же ему почитать? Ни одного подходящего такому неподходящему случаю стихотворения я не знаю. Оно должно выразить что-то необыкновенно важное, оно должно стать прелюдией… Это будет последнее в жизни стихотворение, которое я ему прочитаю.

— Ну что же ты? — Муж, да, он все еще муж, подгоняет меня и смотрит безнадежно и нежно.

— Сейчас, сейчас. — Только выдохну подступившие слезы, только проглочу комком вставшее в горле это страшное, это смешное слово «самоубийство». Механически кладу руку в карман, с удивлением нащупываю пистолет. Сжимаю рукоятку, сжимаю, сжимаю…

— Зеленые и добрые глаза у тигра, — дрожащим голосом наконец говорю я. Да, говорю, а не читаю — я не выбирала это стихотворение, оно само из меня вытекло.

Зеленые и добрые глаза у тигра,

Пришедшего ко мне вчерашней ночью.

Он тихо сел, обняв себя хвостом,

И молча говорил о том…

Мой муж смеется глазами, моя собака подходит и лижет руку, я смеюсь им в ответ — мне больше не страшно. Я смеюсь и, смеясь, заканчиваю балладу о себе. Но одного смеха мало, чтобы укротить это безудержное, невыносимое, мучительное веселье. Я выхватываю пистолет и стреляю. С возгласом комического ужаса — все фарс, только фарс, я же предупреждала! — он падает. «Ты его убьешь», — он же предупреждал. Я убила его. Я не знаю, почему я его убила.

Пистолет выскальзывает из рук. Я с предсмертным всхлипом выскальзываю из своего сознания.

— Тише, тише! Все закончилось, все хорошо. — Голос, который я знаю, приводит меня в чувство.

Открываю глаза — и возвращаюсь в знакомую комнату. Женщина смотрит на меня с состраданием. Я смотрю на нее, как больная на доктора. Мы обе молчим, время беззвучно длится. Но вот взгляд ее меняется, в нем появляется какая-то жадность. Она чего-то хочет от меня, она хочет заставить меня сделать то, что я не хочу.

— Нет! — протестую я. — Не смогу!

— Сможешь! — прикрикивает она на меня. — Ты должна и сможешь вернуться. Хотя бы для того, чтобы узнать…

— Теперь я и так все знаю.

— Не все. Только первую часть. Продолжение следует.

Как и в прошлый раз, она протягивает руку, помогая подняться, как и в прошлый раз, почти выдворяет из этой комнаты. Но я не хочу уходить, я хочу здесь остаться…

— Всего доброго, — пресекает женщина все мои попытки еще хоть ненадолго задержаться и прибавляет довольно нелепую для этой ситуации фразу: — Счастливого пути!

Я выскальзываю на улицу, я иду, иду и не сразу замечаю собаку — я совсем о ней забыла. Она бежит рядом, льнет к ногам и тревожно посматривает на меня. Собака… ну да, Нора, черно-пегий спаниель. Мучительная загадка разгадана. Стихотворение о тигре — вот что я прочитала, перед тем как выстрелить. Но так и не поняла, почему убила, так и не поняла. Продолжение следует, сказала она мне и пожелала счастливого пути. Все предопределено, я не могу сопротивляться предопределенности, я должна, я обязана «досмотреть» до конца. Не хочу, не могу, но обязана. Не хочу, не могу, но должна расшифровать надпись на конверте — адрес возвращения. Остановить кадр и при помощи лупы расшифровать, рассмотреть… Я ведь не собиралась его убивать, я только желала расстаться… Почему же я выстрелила?

Шла по краю, и оступилась, и рухнула в пропасть. Я всю жизнь шла по краю.

Улица длится и длится, прохожие — призраки. Ни одного живого лица! Да я и сама неживая. Неприкаянная душа самоубийцы.

— Нора! — Присаживаюсь на корточки, обхватываю ее морду руками, пытаясь заглянуть в самую глубь собачьих глаз. — Она свидетель, она знает. — Почему я его убила?

Вырывается, трясет головой и отходит. Знает, но не ответит. Потому что ответ найти должна я сама.

Улица наконец закончилась и привела меня к дому. Вернее, к убежищу. Мой дом — там, куда я должна вернуться. В этот подъезд вхожу в последний раз. Вдохнула, дегустируя воздух, запоминая, прощаясь. Что я ощущала, когда вошла сюда впервые? Смятение? Ужас? Или надежду: можно, обманув себя, начать жить заново, другой, чужой, безгрешной жизнью? Тогда я, наверное, думала, что возвращаться не придется. Ничего из моего обмана не получилось.

Мне очень хотелось принять душ, но я даже руки мыть не стала, потому что показалось, это только повод задержаться, отсрочить. Прошла сразу в комнату, включила плеер, поставила диск. Нора улеглась у моих ног и с тревогой уставилась на экран телевизора. Да, да, милая, все правильно, мне тоже страшно. Но сейчас не время предаваться эмоциям, нам просто нужна информация. Чтобы не нервировать собаку лаем, ее собственным лаем, который сейчас раздастся, я выключила звук. Прокрутила немного вперед. Ага, вот он, тот самый кадр, где журнал и конверт в качестве закладки. Адрес написан мелко, не разобрать. Но я ведь и так знала, что мелко. Я готова была и лупу специально купила, еще пару дней назад, когда поняла, что возвращение неизбежно. Я ведь не сегодня это поняла. Просто надеялась… Теперь надеяться больше не на что.

Переписав на листок адрес, сразу вызвала такси: рубить так рубить, никаких уступок и передышек я себе давать не собиралась. Но в самый последний момент, когда уже была готова к выходу, вдруг панически испугалась своего решения. Нет, я не смогу туда вернуться, ни за что… в этот дом… Но и здесь мне тоже нельзя оставаться. Что же делать?

Ответ возник внезапно. Наверное, он был подсказан опытом всей моей прошлой жизни. Я подскочила к окну, распахнула штору… Как просто! Зажмуриться и шагнуть в пустоту. Как просто! Миг — и все закончится. Потянула на себя шпингалет. Лоб горел, все лицо мое горело. Прижалась разгоряченным лицом к холодному стеклу, заглянула в темноту — и совершенно отчетливо ощутила, что оттуда, из темноты, из этого черного омута смерти на меня кто-то пристально смотрит. Взгляд был очень внимательный, изучающий и враждебный, совершенно нечеловеческий взгляд. Взгляд этот был такой жуткий, что выдержать невозможно. Я забыла о том, что собиралась сделать, забыла о своих прежних страхах, желание было одно: поскорее уйти, спрятаться от этого дьявольского взгляда. Я отпрянула от окна, задернула штору, зачем-то, наверное, чтобы успокоиться и снова ощутить жизнь, тепло жизни, взяла на руки Нору и довольно долго ходила с ней по комнате. И действительно успокоилась. И когда выходила из квартиры, и когда садилась в такси, не ощущала никакого страха. Нора устроилась на сиденье рядом, таксист недовольно покосился, но ничего не сказал. Я просто физически не могла с ней сейчас расстаться. Всю дорогу держалась за ошейник, поддерживая себя ее теплом.

Двор, в который мы въехали, был хорошо знаком. Только ли по фотографиям на сайте? Вот скамейка, на которой сидела рыжая Ксения, актриса, в лиловом топике, белых шортах, с банкой пива в руке, в раскованной, нога на ногу, самой удобной позе — так я всегда сижу. Я знаю, если протянуть руку, под спинкой скамейки окажется гвоздь — я столько раз им ранила руку. Вот беседка, в которой Ксения играла «со своей любимицей Норой», — я знаю, одна доска, ближе к правому краю, немного прогибается и скрипит. Вот качели — я знаю, прекрасно помню, какую мелодию они выводят, если посильней раскачаться.

Нора первой выскочила из машины и огласила тихий ночной двор ликующим лаем: мы вернулись! Уже не только ничего не боясь, а предчувствуя радость, я подошла к двери подъезда. Набрала номер квартиры. И сразу же отозвался голос, несущий прощение.

— Кто там?

Глупая, чего я боялась? Зачем я так долго боялась и не решалась вернуться?

— Это я! — закричала я, чуть не плача от радости и непонятного умиления.

— Ну, наконец-то!

Дверь открылась, я побежала по лестнице вверх. Но, как ни торопилась, все-таки проиграла соревнование: Нора первой бросилась к нему, первой его поцеловала. Он стоял в ярко освещенном дверном проеме на третьем этаже, улыбался и притворно отбивался от неистовых ласк нашей собаки. Мой муж, великодушно живой, нечеловечески всепрощающий.

— Рана оказалась не смертельной? — выдохнула я, прижалась к его груди и с облегчением разрыдалась.

Глава 9. Расследование Андрея Никитина

Почему-то Андрей был совершенно уверен, что звонит ему Ксения. Из какого-то иного измерения звонит. Ее призрачный образ все стоял перед глазами, ее наглая, злая усмешка пугала и тревожила. До ненависти, до какой-то извращенной влюбленности. Он был заворожен, заколдован этим образом. Он был раздражен на то, что она его заворожила. Неприятное, зудящее чувство, которому срочно требовался выход: обругать, ударить, крепко-крепко прижать к себе и… от чего-то спасти? подтолкнуть ближе к бездне?

«Рыжая стерва!» — пробормотал он про себя, окончательно разозлившись. Лживая рыжая ведьма! Он представил, как она там, у себя в комнате, с глумливой, издевательской улыбкой слушает гудки и смеется над ним: что, боишься ответить? И понял, что действительно боится, что все это время боялся приблизиться к ней, словно она не человек, а фантом, потому и придумывал различные отговорки, чтобы не встречаться, — совсем неубедительные отговорки. Боялся и в то же время желал встречи и потому нашел повод, чтобы приехать — совершенно неубедительный повод. Приехал, а теперь не может себя заставить ответить.

Он вздохнул, зачем-то нащупал в кармане пистолет — это его немного успокоило, — и наконец нажал на «прием». «Рыжая стерва, чертова рыжая стерва», — жалобно пробормотал он и чуть не выронил от неожиданности телефон, когда там зазвучал обиженный голос Бородина:

— Андрюха, я не стерва, и уж точно не рыжая. Я бедный больной человек, брошенный всеми на произвол судьбы. А ты — свинья!

Илья! Вот черт! Но как же так? Почему Илья? При чем здесь вообще Илья? Да ведь у него и звонок другой. В свое время он, шутки ради, поставил в качестве бородинской мелодии «Половецкие пляски». Шутка всем понравилась, прижилась, шутку его растащили, теперь у всех: и у Насти, и у Вениамина, и у Дениса — на номере Бородина стояли эти самые пляски.

— Илюха? — Андрей в растерянности посмотрел на вдруг потемневшее окно Ксении. — Ты с какого телефона звонишь? У меня определился какой-то чужой номер.

— Чужой! — Илья издевательски расхохотался. — Конечно чужой. Вот я и говорю, свинья ты, Андрюша.

Во двор въехало такси, остановилось у подъезда Зиминой, мигнув фарами. Это за ней, решил Андрей, иначе и быть не может.

— Почему я свинья? — рассеянно спросил он, наблюдая за дверью подъезда Ксении.

— Я же просил тебя положить мне денег на телефон. Забыл?

— Забыл, — автоматически ответил Андрей, продолжая наблюдать за подъездом. — Ах да! Прости, точно, забыл! Завтра закину, обязательно.

— Смотри опять не забудь.

— Не забуду.

Дверь подъезда пискнула и распахнулась. Такси снова мигнуло фарами, из подъезда вышла женщина — конечно же Зимина! — с собакой на руках — с той самой собакой. Не оглядываясь по сторонам — она и так знала, что он здесь и последует за ней, Андрей был в этом уверен, — Ксения села в машину. Последует, куда денется! Никитин шагнул к своему «опелю», сжимая в руке телефон, — Илья что-то говорил, но он его не слышал. Такси тронулось, он двинулся за ним, отвечая Илье невпопад:

— Да, да, очень рад, что тебе стало лучше.

— Чем ты, вообще, слушаешь, Андрюха? — рассердился Бородин. — Я тебе о чем толкую? Такое ощущение, что это не у меня было предынсультное состояние, а у тебя. Морозов… Ты еще помнишь, кто такой Морозов?

— Морозов? Помню. Твой начальник и по совместительству друг. — Вслед за такси он вывернул на оживленный проспект и теперь старался не потерять его из виду.

— Так вот, можешь ему позвонить, если нужна помощь, я договорился. Пробить там по базе или еще что. А ты, кстати, где сейчас?

— Преследую одну… не знаю, как и сказать. Даму-призрак.

— Это Ксению Зимину, которую я тебе пробивал? — Илья рассмеялся. — Ну-ну, преследуй. Только смотри не заиграйся. Помни, у тебя жена и ребенок. Ладно, не буду тебе мешать. — Илья пожелал ему «приятной» погони и отключился.

Андрей с сожалением положил телефон на сиденье: разговор с Бородиным хоть и отвлекал его, но действовал успокаивающе, это была живая связь с живым, родным человеком.

Такси свернуло в темный, безлюдный переулок. Ему совершенно отчетливо представилось, что Ксения, привстав с сиденья, приблизилась к заднему окну, усмехнулась и поманила его пальцем. Но морок рассеялся, как только они снова выехали на освещенную улицу. Он огляделся — центр города, до его дома рукой подать. Не бросить ли все? Какая разница, куда она едет среди ночи? Сумасшедшая, которая перед тем, как убить человека, читает стихи… Разве можно ее понять? Разве можно из ее поступков сделать логические выводы?

Такси нырнуло под арку и въехало во двор — очень небольшой, судя по размеру дома. Андрей остановился, вышел из машины и двинулся пешком, чтобы не привлекать внимания.

Двор и в самом деле оказался маленьким и уютным. Собака, выскочив из машины, бросилась к двери подъезда с радостным лаем. Она живет здесь или жила когда-то. Ксения выглядела какой-то удивленно-заторможенной и немного испуганной. С боязливым любопытством оглядывала она двор и дом, словно сравнивала со своим сновидением, словно и этот дом, и этот двор ей когда-то привиделись. Наконец, решившись, она тряхнула рыжей своей копной и двинулась к подъезду. На секунду задержалась, раздумывая или вспоминая, затем набрала номер квартиры.

— Кто там? — тут же отозвался голос, мужской, очень характерный, отчего-то знакомый Андрею.

— Это я! — с каким-то задыхающимся радостным отчаянием закричала она.

— Ну, наконец-то!

Дверь открылась, Ксения вошла в подъезд. Андрей постоял немного, подождал сам не зная чего и с сожалением пошел к своей машине. Но, спохватившись, вернулся, посмотрел на номер дома, запомнил название улицы и, отчего-то окончательно расстроившись, наконец уехал. По дороге позвонил Насте, сказал, что сегодня домой не вернется, успокоил ее как мог и поехал в офис. Ему не терпелось проверить одну вещь.

Войдя в офис, Андрей, как и утром, первым делом включил везде свет и оба компьютера — ну не любил он пустых помещений, особенно ночью. Здесь опять царила стерильная чистота, пахло антисептиком, но запахи жизни все-таки до конца не выветрились. Слабый отголосок Ольгиных духов, его сигарет и Денисова фастфуда еще витал в воздухе. Дожидаясь, когда загрузится компьютер, Андрей сварил кофе. Вспомнил, что весь день ничего не ел, и тут же почувствовал зверский голод.

В шкафу нашлись только пачка чипсов и пакет печенья — ужин не просто скромный, а прямо-таки нищенский. Он съел все до крошки, но голод не утолил, скорее перебил аппетит. Запил двумя чашками кофе и сел к компьютеру. Голос, который он услышал из динамика домофона, не только удивил, но и слегка испугал. Потому что голос этот, с такими характерными интонациями, с таким непередаваемым тембром, он уже слышал раньше. Сто, тысячу раз слышал, столько же раз, сколько просмотрел этот чертов «Эпилог». «Кто там?» и «Ну, наконец-то!» — всего две короткие фразы, отчетливо прозвучавшие в тиши ночного двора, но Андрей готов был поклясться, что произнес их тот же человек, который приглашал к столу и шутливо поздравлял сам себя с днем рождения.

Запустил фильм, прокрутил немного вперед. Где-то здесь мужчина говорит похожую фразу. Вот оно:

— Наконец-то сели!

Стоп! Андрей раз за разом перекручивал этот фрагмент, вслушиваясь и сверяя. Да, это он, точно он! Никакой ошибки! Что же тогда получается, господа? Поднадули нас, вот что получается. Никакого убийства не было, все сплошная инсценировка. Но для чего? И кто ее устроил?

Андрей закурил, поднялся, прошелся по офису. Кто, скажите мне, кто? Кто и зачем? Вениамин? Устроил игру, чтобы поразвлечь своих коллег? Он, конечно, парень веселый, но не до такой же степени. Или все-таки он? Ведь пропал же куда-то. Или и это часть игры?

Докурив сигарету дотла, он снова сел за компьютер и, из какого-то упрямства, снова пересмотрел весь фильм с начала до конца. А потом еще раз. Пересматривая по третьему кругу, он вспомнил, что хотел проверить еще одну вещь: адрес на конверте, но тогда думал дождаться Дениса, чтобы тот увеличил кадр. Сейчас же решил, что никого дожидаться не станет, сделает все сам. Он был ужасно зол, к героям фильма проникся самой настоящей ненавистью, а к себе презрением. Купился на какую-то подделку! И испугался, и всех переполошил. Дурак!

После часа упорной работы — а еще смеялся над Денисом! — он смог увеличить кадр с конвертом. Адрес теперь был отчетливо виден — адрес, конечно, оказался тем самым. Дурак, трижды дурак! Но одно хорошо: теперь по этому адресу при помощи Морозова он легко вычислит «убитого». И даст ему в лоб, чтобы неповадно было шутки шутить. Жаль, что сейчас нельзя позвонить: третий час ночи.

Он, конечно, так или иначе связан с Балаклавом. От него и узнал и о том, что читает Настя, и об Ольгином стихотворении (Вениамин вполне мог его у нее специально для этой цели переписать, наткнувшись на тетрадь, например, когда чинил ее домашний компьютер). А наличие футболки объясняется еще проще: они оба были на той конференции. Он ведь уже об этом думал.

Непонятно только одно: почему Ксения так странно вела себя там, во дворе? Или ему показалось, что странно? Или ее тоже разыграли? Но зачем?

А их зачем? И почему этот фильм послали также Балаклаву? Розыгрыш был направлен главным образом на него? Но почему произошло это уже после его исчезновения?

Нет, все не так просто.

Андрей посмотрел на часы — половина третьего. Морозову раньше девяти звонить не имеет смысла. Домой возвращаться тоже не стоит, только всех перебудит. Да и спальные места заняты. Ничего, можно как-нибудь перекантоваться здесь, на диванчике. Зато утром не придется тратить время на дорогу.

Выключив верхний свет, Андрей кое-как устроился на коротком офисном диване, вовсе не предназначенном для ночлега, укрылся курткой, под голову подложил Ольгину кофту, мстительно думая, что она-то устроилась на его подушке, и, как ни странно, сразу уснул.

Разбудил его звонок телефона. Он вскочил и долго не мог понять, где находится, а когда наконец сообразил, телефон уже замолчал. И тут же, словно эхо, пискнул мобильник, оповещая, что разрядился.

На настенных часах было ровно одиннадцать. Всполошившись, что проспал все на свете, Андрей опять заметался по офису. Что он должен был сделать? Куда-то пойти… Нет, позвонить. Но кому? Налетев на стул, жутко ударился коленом и, взвыв от боли, проснулся окончательно. В голове просветлело. Он вспомнил все свои ночные измышления и набрал номер Морозова.

Ответили ему сразу и сразу же, не дав обрадоваться, сообщили, что подполковника Морозова нет и сегодня не будет. Переживая облом и потирая ушибленное колено, Андрей закурил. Нужно было срочно изыскать другой способ выявления этой темной, скорее-живой-чем-мертвой личности. К концу сигареты способ был найден: попросту пойти в ЗАГС и попытаться обольстить архивную девушку. Размышляя над тем, кого туда лучше заслать: себя, как более сообразительного, или Дениса, как более молодого и соблазнительного, Андрей набрал свой домашний номер.

Настя была в панике, не чаяла уже увидеть мужа живым, звонила с восьми утра попеременно, но совершенно безрезультатно, то на мобильный, то в офис, а от последнего отчаянного шага обзванивать морги удерживали ее Ольга с Денисом. Вопрос, кого посылать, решился сам собой — Дениса. Настя рыдала и не желала слушать ни о каких срочных делах, требовала немедленного возвращения домой. Где-то на заднем фоне вторил ей Сашка.

— Ладно, Настюш, скоро буду, — смущенно пробормотал Никитин, попросил передать трубку Денису, продиктовал ему адрес, снабдил инструкциями и отправился к своей несчастной заброшенной семье.

* * *

Домой Андрей попал только к часу дня. По пути из офиса он заехал в магазин и накупил кучу довольно нелепых подарков для Саши, а для Насти приобрел огромный фолиант артистической кулинарии «Тысяча рецептов от классиков кино. Из прошлого в наши дни». Рецепт от Марлен Дитрих здесь соседствовал с советами Иннокентия Смоктуновского: как правильно приготовить ароматный кофе, к ядреному борщу от Павла Луспекаева подавались изысканные пирожные от де Фюнеса. Но добила Никитина фотография Бельмондо в поварском колпаке на форзаце тома: с кровожадной ухмылкой людоеда-гурмана он склонился над адской жаровней. Готовит бифштекс из мяса врага, не иначе, подумал злой и голодный Андрей, захлопнул книгу, сунул ее в пакет с прочими подарками и вышел наконец из магазина.

Он жутко устал, жутко соскучился по Сашке и Насте, испытывал жуткое отвращение к этому чертову делу. Все здесь с самого начала не ладилось и ничего не желало проясняться.

В квартиру он вошел тихо, открыв дверь своим ключом, стараясь, чтобы его появление осталось незамеченным. «Сюрприз!» — хотел провозгласить он, прокравшись в комнату и неожиданно представ перед своими, а потом начать выкладывать подарки из своего бездонного мешка, как фокусник, как добрый волшебник. Но ничего из этого не вышло — поварской том выпал из пакета и грохнулся на пол с ужасным стуком. Настя и Саша прибежали одновременно и почти одновременно повисли на его шее.

— Ну, наконец-то! — воскликнула Настя.

Андрея покоробило от этой «вражеской» фразы, кольнуло в груди, как от дурного предчувствия, но он не стал придавать значения таким мелочам. Сашка выхватил из пакета маску дикой рожицы и умчался в комнату.

— Где ты так долго? Голодный, невыспавшийся, небритый. — Настя провела рукой по его щеке. — Да еще чужими духами пропах!

— Духами? — Андрей растерянно себя осмотрел, принюхался. — Не знаю…

— Зато я знаю! — наигранно злорадно проговорила Настя. — Я даже знаю, чьи это духи и как все произошло, — продолжала она играть роль ревнивой жены.

Измученный Андрей не понял подвоха и стал оправдываться:

— Ничего не было, правда, Настюш, честное слово. Я вообще не понимаю… Может быть, в магазине случайно прижался к какой-нибудь душистой тетке. Но…

— Вот-вот! Случайно прижался! — Настя сделала обиженно-грозное лицо. — Только ни к какой не к тетке и ни в каком не в магазине.

У него был такой расстроенный вид, что она не выдержала и рассмеялась:

— Благодари Бога, Андрюшенька, что у жены твоей прекрасная память на запахи и не менее прекрасно развито дедуктивное мышление. Духи эти — Ольгины. А так как она сегодня ночевала у нас, а ты в офисе, вывод напрашивается сам собой. — Она выжидающе посмотрела на мужа — Андрей виновато отводил взгляд, как будто действительно совершил проступок. — Ладно, не буду тебя мучить. Ты спал на диванчике, а под голову подложил какую-то Ольгину вещь.

— Точно! — обрадовался Никитин, только теперь поняв, что все это была просто шутка.

— Свитер или кофточку. Или… Надеюсь, все же не пиджак, иначе теперь его можно выбросить на помойку.

— Не пиджак. Кофту, — успокоил Андрей и обнял Настю. — Я так соскучился, ужас! Такое ощущение, что месяц дома не был. — Он нагнулся и поднял упавшую книгу. — Я вот тут тебе книжечку купил, килограмма на три. Если не понравится содержание, можешь использовать в качестве пресса. Или подставки, когда нужно что-нибудь достать сверху.

— Когда нужно достать что-нибудь сверху, я использую Советский энциклопедический словарь, все равно он больше ни для чего не годится. А это, — она взяла у него книгу, подмигнула Бельмондо, — это мне не понравиться не может. Спасибо, Андрюша! — Настя поцеловала его и прижалась всем телом, но вдруг опасливо оглянулась на дверь и прошептала: — Сашка!

— Ольга! — вспомнил Андрей и тоже отпрянул от Насти.

— Ольга ушла с Денисом. Сказала, что одного не отпустит, что в ЗАГС они пойдут вместе.

— Вот как? Что ж, пускай сходят вместе. — Андрей снова придвинулся к Насте. — Значит, мы одни? Это хорошо!

— Сашка! — напомнила она ему шепотом.

— Сашка, — согласился он. — Где, кстати, он?

Сашка нашелся в детской. Понимая, что родителям после долгой разлуки, длиною в целые сутки, нужно побыть хоть минутку вдвоем, он развлекал себя сам. Надев маску, он рычал на своего любимого слона — когда-то белоснежного, но от страстной любви и долгого употребления ставшего серо-желтым, — и приговаривал:

— Я медведь-шатун, я кушать хочу, и я тебя съем… А ты не бойся, слоны не боятся медведей.

— Что это за страшная маска? — спросила Настя у Андрея. — Никак не пойму, кого она изображает.

— Не знаю, там было написано: лесной эльф.

— Совсем не похоже!

Андрей вывалил перед ребенком весь пакет купленных в магазине игрушек, но из всей кучи Сашка выбрал только фонарик: ни машинки, ни заводная обезьянка, ни робот на колесиках его совершенно не заинтересовали.

— Ты, наверное, умираешь с голоду? — Настя присела рядом с Андреем на корточки. — Вид у тебя какой-то истощенный.

— Умираю! — согласился он. — Но еще больше умираю от грязи.

— Ну, иди тогда в ванную, я пока все разогрею.

В ванной Андрей задержался надолго, хоть и действительно хотел есть чуть не до обморока. Отмачивал суточную грязь и обдумывал, что сказать Насте, прекрасно понимая, что обед будет сопровождаться допросом с пристрастием.

Так и оказалось.

— Ну а теперь рассказывай, что там у вас стряслось, — потребовала Настя, едва он успел доесть суп. — Мы все еще на осадном положении?

— Да нет, — как можно беззаботней сказал Андрей. — Думаю, главная опасность миновала.

— Но она все-таки была?

— Не знаю. Может, и не было. Может, одна только ложная тревога. Какой-то остряк над нами подшутил. Найду — убью. Денис как раз поехал по его душу.

— Так что там все-таки произошло? — не отступала Настя.

— Да ничего не произошло! Послали фильм с инсценированным убийством, ну а мы на эту ерунду купились. Если бы Вениамин не пропал в такой неподходящий момент, он бы сразу понял, что это сплошная фальсификация.

— Но ведь Венька по-настоящему пропал. Значит, не ерунда. И потом, ты прежде ведь не ночевал в офисе. Врете вы все, Андрей Львович!

Андрей Львович! Да что же это такое? Еще одна «вражеская» фраза. Андрей сморщился и с болью посмотрел на жену:

— Не называй меня так! Никогда не называй!

— Хорошо, — обиженно проговорила Настя. — Я просто пошутила.

Зазвонил телефон. Андрей, обрадовавшись, что можно улизнуть с «допроса», побежал в прихожую.

— Андрей Львович? — радостно закричал в трубку Денис. Ну вот, опять! Дался им этот «Андрей Львович». С некоторого времени собственное отчество вызывало в нем стойкое отвращение. — У меня все получилось! — Дениса прямо-таки распирало от гордости.

— Что получилось? — спросил Никитин из чистой вредности: он прекрасно понимал, о чем речь.

— Ну, обольстить. Эту девушку из ЗАГСа.

— Ольга не помешала?

— Нет, она меня на улице ждала. Так вот, его зовут Симоненко Тимофей Степанович. Год рождения — семьдесят первый, дата рождения — 13 июня… Кстати, сегодня у него день рождения. Не хотите поздравить? Букет цветов послать? — Денис рассмеялся собственной шутке.

— Пошлю, обязательно пошлю, — проворчал Андрей.

— Ну, слушайте дальше, — продолжал как ни в чем не бывало его неугомонный сотрудник. — Женат. Вернее, был женат, теперь вдовец — жена умерла год назад, а если точнее — 16 августа. И представьте — в собственный день рождения! Считается хорошей приметой умереть в свой день рождения, я где-то читал. Причина смерти — пулевое ранение в область сердца. Как вам это нравится?

— Убийство?

— Похоже на то.

— Очень интересно! Хотелось бы знать, кто ее…

— Ну, в свидетельстве о смерти об этом не написано.

— Да это понятно. Ладно, Денис, спасибо. Молодец. — И Андрей в задумчивости, забыв попрощаться, повесил трубку.

Дообедать он тоже забыл. Сел за компьютер, набрал Симоненко Тимофея Степановича в общем поиске, не особенно рассчитывая на результат. Но результат не только был, но и превзошел все его ожидания. В Сети об этом темном индивидууме информации имелось немало. Прежде всего, Симоненко Тимофей Степанович оказался директором филиала фирмы по производству компьютерных игр BEST! Компьютерщик, значит! С Вениамином они, таким образом, могли пересечься где угодно. В том числе на любой компьютерной конференции. Симоненко Тимофей Степанович в прошлом году выиграл тендер на продвижение своей продукции на игровом рынке. Симоненко Тимофей Степанович являлся председателем фонда поддержки технического развития детей-сирот. Информации о Симоненко было море. Но больше всего Андрея заинтересовала статья «Меценат обвиняется в убийстве», но, как на грех, этот сайт был заблокирован.

Обвиняется в убийстве… В убийстве жены, очевидно. Но какое отношение может иметь к этому инсценировка его собственного убийства на пикнике? Что это вообще такое? Связь должна быть, обязательно должна быть связь, но в чем она, черт возьми? И что общего между Ксенией Зиминой и этим Симоненко? Что общего между Ксенией Зиминой и убитой женой бизнесмена? Как звали покойную жену Симоненко? Денис не сказал. Или сказал, но он прослушал?

Андрей набрал номер Дениса, но его телефон находился вне зоны доступа. Отключился? Нашел время! Что же ему так не везет: куда ни ткнешься, везде стена. Все, все не так.

Андрей отключил Интернет и поплелся на кухню. Настя на него даже не посмотрела, обиделась, сидела, уткнувшись в книгу. Хорошо еще, что в его книгу, «Тысяча рецептов от классиков кино». Он опустился рядом на стул, подлизываясь, боднул в плечо.

— Отстань! — сердито отмахнулась она от него и снова даже не посмотрела.

— Что читаем? — не пожелал он сдаться.

— Не видишь?

Андрей заглянул ей через плечо, прочитал, кривляясь:

— «Вымочить ножки молодого барашка в белом вине…» А как насчет того, чтобы искупать слона в шампанском?

— Ты мне мешаешь!

— Это такой анекдот…

— Знаю! Анекдот твой с огромной бородой.

— Зато смешной. — Андрей пожал плечами. — Это какой классик кино моет бараньи ноги вином? Не Ален Делон, нет?

— Нет! Маргарита Синявская. — Настя перевернула страницу назад и ткнула в фотографию актрисы.

— Маргарита, Маргарита, Маргариточка моя, — все еще кривляясь, пропел Андрей, но вдруг замолчал, отобрал у Насти книгу и уставился на фотографию. — Маргарита Синявская? Где-то я уже слышал…

— Где слышал? Да ведь я тебе рассказывала. Вчера.

— Точно! Журнал! Журнал — вот оно! Журнал! Играет в сериалах, говоришь?

— И в сериалах тоже…

— Да, да, да, ты так именно и сказала! А еще? Что ты сказала еще? Вспомни, Настенька, это важно! Рыжие волосы, черт побери! И имидж… Но нет, в остальном не похожа… Совершенно не похожа! Не может быть…

— Что ты бормочешь? — Настя опять начала сердиться. — На кого не похожа?

— Маргарита, Маргаритка, — не слушая ее, хотя сам просил рассказать, продолжал бормотать Андрей. — Что-то крутится, никак не могу поймать. Маргарита. Актриса. Нет, актриса здесь ни при чем… Хотя… «Кинотрек», журнал. Мы ведь о ней ничего не знаем. Маргарита… Маргариточка, Маргаритка… Цветочек… Цветок…

Fleur! — заорал Андрей дурным голосом. — Fleur! Она Fleur!

— Ну да, это ее сценическое имя. Правда, она редко им пользовалась, в титрах всегда шла как Маргарита Синявская.

— Пользовалась! Вот. Ты вчера говорила что-то о ее гибели?

— Ну да, говорила, только ты не пожелал слушать, стал надо мной смеяться.

— Потому что я идиот! Рассказывай, рассказывай, Настенька!

— Ужасная история, — начала Настя, внимательно наблюдая за Андреем: серьезно он слушает или опять все переведет в шутку? Нет, кажется, ему действительно интересно. — Она погибла в возрасте двадцати семи лет. Несчастный случай. Так потом определили. Ее застрелил муж. На пикнике, в день ее рождения…

— В день рождения?! А кто муж?

— Муж? — Настя нахмурилась, вспоминая. — Не помню, как его звали, владелец какой-то фирмы, что ли…

— Симоненко Тимофей Степанович?

— Кажется, да. Об этом писали. В прошлом году. Татьяна тоже писала. Она была на месте происшествия…

— Татьяна? Она была на той поляне?

— На какой поляне?

— На пикнике?! Черт! Но ведь как все совпало! И все вдруг, неожиданно, в один момент!

— Да, была. А что случилось?

— Не знаю. — Андрей вскочил, пробежался по кухне, снова сел. — Не могу найти связь. Никак не могу! Fleur, пикник, Симоненко, Зимина… Какая между всем этим связь? Почему послали инсценировку его убийства? — Он с силой, кулаком потер лоб. — Не находится! И Вениамина нет, он бы придумал, он бы решил задачу… Вениамин! Пропал. Связь между ним и Симоненко очевидна. Но сначала мы думали, что связь между ним и этой женщиной, Зиминой. Зимина, Вениамин, Симоненко… Пикник, убийство… Зимина была серой и неприметной, но потом зачем-то сменила имидж, и не просто так, а подражая Fleur. Она совсем на нее не похожа, ни капельки. Кто она — родственница? Подруга? Ошалевшая фанатка? Не важно! День рождения… Пикник… Fleur погибла в свой день рождения. Сегодня… Сегодня тринадцатое июня, день рождения Симоненко. Она хочет ему отомстить! Она убьет его на его день рождения! Сегодня! — Андрей опять вскочил, опять пробежался по кухне, сел. — «Эпилог»! Мы думали, это прошлые события. А это будущее… Прологом было убийство актрисы, эпилогом станет убийство ее мужа. Начало и конец. Месть. «Эпилог» — это месть. Все повторится. Пикник повторится… Я не знаю, что делать, Настенька. Я полный дурак. Я опоздал. Потому что дурак. Господи, я не знаю, что делать!

— Но может, еще не поздно? — расстроившись вместе с ним, робко проговорила Настя.

— Который час?

— Половина третьего.

— Не знаю, не знаю. Но можно попробовать! Если только Татьяна дома. Без нее мне не найти это место.

— Я сейчас позвоню.

Татьяна, к счастью, оказалась дома. Выхватив у Насти трубку, Андрей изложил ей суть дела. Договорились, что он за ней заедет и что она никому ни о чем не сообщит из своей журналистской братии.

— Вот еще! — возмутилась Татьяна. — Что я, дура? Такой эксклюзив — и делиться? Ну нет, не дождутся! Давай быстрее, Андрюша, жду!

Глава 10. День рождения

Рана оказалась все же смертельной. И для него, и для меня. Мы умерли, это совершенно очевидно. Но наши неприкаянные души после бесконечных блужданий смогли наконец найти друг друга и обрести покой. И получить прощение. И соединиться, теперь уже навсегда.

Я ходила по этой огромной потусторонней квартире — отражению той, в которой мы когда-то жили, и пыталась заново привыкнуть, прочувствовать: вдыхала запахи, осязала предметы, сопоставляла эти призрачные образы с живыми образами моей утраченной памяти. А он со мной заново знакомился: вдыхал мой запах, осязал мое тело — легчайшими, осторожными прикосновениями. Лицо его искажалось болью мучительной нежности. Я желала принять его боль на себя. Хоть часть его боли. И протягивала руку, чтобы поддержать, чтобы он знал: я здесь, с ним, я больше никогда не исчезну, я больше не причиню ему зла. Он с жадностью хватал мою руку, но тут же, словно опомнившись, улыбался, извиняясь, и почти невесомо касался губами ладони.

А потом мы пили чай из нереально тонких и легких фарфоровых чашек — чай, просвечивая сквозь прозрачные стенки, казался призрачным. И серебряное кружево вазочки тоже. И конфетные обертки, лунно блестевшие в свете лампы. И было странно, что горят не свечи, а обыкновенный электрический свет. Их зыбкий огонь подошел бы больше к нашему безмолвному разговору двух теней: я смотрю на него — он улыбается, печально и безнадежно влюбленно, он смотрит на меня — я улыбаюсь, раненная его болью, потрясенная до глубины души его любовью, прощенная и простившая себя. Ночь тихо длится. Нора свернулась на своей подстилке и не обращает на нас никакого внимания. Я поднимаюсь, собираю чашки. Ночь подходит к концу. Иду на кухню, включаю воду, подставляю руки под теплую струю. Я счастлива и спокойна, но отчего-то хочется плакать. Губка скользит по тончайшему прозрачному фарфору, руки дрожат, набегают слезы — только бы не разбить, не разбить. Все хорошо, я ведь счастлива.

Не слышу, как он подходит сзади, но, наверное, знаю, потому что с размаху утыкаюсь мокрым лицом в его плечо. Он берет из моих рук недомытую чашку, ставит на стол рядом с раковиной, осторожно поднимает меня, несет на руках. Закрываю глаза, мы проплываем по коридору, дальше, дальше, в неизвестную даль. Голова кружится, движение укачивает — я маленькая и слабая в надежных, сильных руках. Движение укачивает… Движение обретает ритм, мы движемся вместе, подчиняясь единому ритму, два призрачных тела в неземной атмосфере. Как легко, как нереально легко! Я хочу остаться в этой нереальной легкости навсегда. Я хочу, чтобы она длилась и длилась. Да, так и будет, потому что времени здесь нет и, значит, ничто закончиться не может.

Остановился. Словно налетел на что-то — мне не видно на что, ведь глаза закрыты. В такт нашему беззвучному танцу повожу рукой, заставляя двигаться дальше по невесомой дороге. Не подчиняется, не понимает. Наклоняет голову ко мне — я не вижу, но знаю. Он готовится что-то сказать. Мне хочется зажать ему рот: не надо, милый, не сейчас, не надо ничего говорить, мы не выдержим слов, мы о них разобьемся, разлетимся на тысячи осколков и уже никогда не сойдемся в невесомом единстве!

Готовится сказать… Я сжимаюсь в комок, но он говорит другое:

— Ты такая легкая! Легкая и хрупкая! — и легко-легко касается моего лица губами.

— Как королевский фарфор, — с облегчением смеюсь я.

Он отвечает тихим плачущим смехом:

— Ты всегда так говорила. Всегда-всегда. — И опять осторожно целует, словно и правда боясь разбить. — Всегда, — повторяет уже с другой интонацией, задумчиво, пробуя на вкус слово. — Всегда.

Осторожно и бережно кладет на кровать. Открываю глаза — лицо его просто ужасно. Случилось, произошло, сейчас он скажет — и разобьет, разрушит непоправимо. Его взгляд, как скальпель хирурга, впивается в мое лицо, пытается проникнуть сквозь кожу. Слой за слоем снимая, он продвигается вглубь.

— Прекрати! — Я не выдерживаю. — Прошу тебя, не надо!

— Извини. Конечно. — Он подносит к глазам ладонь, но разве может спасти от этого хирургического инструмента простая, такая ненадежная человеческая ладонь? — Я очень тебя любил, — шепчет он, отворачиваясь. — Я так тебя любил…

— Любил? А теперь?

— Как жаль, что нельзя ничего изменить. Ты ведь действительно… прежняя. Это страшно и невыносимо больно. Это так хорошо!

— А теперь? — не отстаю я, как капризный ребенок. — А теперь ты меня не любишь?

— Люблю, — ласково, успокаивая, говорит он и проводит рукой по моему лицу, стирая слезы — надо же, я все еще плачу! — Спи, моя хорошая. Завтра у нас… хлопотливый день.

— Завтра? А что будет завтра?

— У меня день рождения, — удивленно, внимательно всматриваясь в меня, медленно произносит он. — Разве ты забыла?

День рождения.

Мне становится холодно. Меня бьет дрожь. Это нестерпимо. Но он ложится рядом, обнимает, согревает своим теплом.

— Все будет хорошо, все будет замечательно, не бойся, все будет, как должно быть. Я люблю тебя, я так тебя люблю!

От его ласковых уверенных слов я успокаиваюсь, его надежное теплое тело меня согревает. Я так устала, я не могу больше жить страхом и потому верю ему, прижимаю к щеке его руку и засыпаю. А утром…

Утро заливает нашу квартиру солнечным светом — все повторяется. Я снова одна в постели, но никакого радостного вдохновения не испытываю — я уже была в этом дне, я знаю, чем он закончился. Прислушиваюсь: мой муж, самый лучший, самый добрый, самый великодушный человек на свете, готовит декорации к постановке собственной смерти. Сейчас раздастся грохот — он уронит ножки от пикникового столика, а потом… Прислушиваюсь, прислушиваюсь, хочу загадать: если не грохнут… Но мысль в панике мечется, и я не могу ее поймать. Я обречена. Мы обречены. И ничего не изменишь.

Не уронил. Дверь открывается, входит мой муж, улыбается добрейшей улыбкой:

— Ну что, соня-засоня, проснулась? Двенадцатый час.

Мы пьем кофе на кухне из других, но тоже невесомо-нереальных фарфоровых чашек. Он так ласково, так по-доброму смотрит, что дурное предчувствие отступает. Мне становится легко, почти как вчера. И когда я надеваю костюм — совсем неподходящий для пикника, тот самый, с короткой юбкой, в котором была в прошлый раз, никакого волнения не испытываю. Я начинаю понимать, что он задумал: мы должны еще раз пройти тем же путем, чтобы окончательно излечиться. Он уверен, что у нас получится, его уверенность заражает меня. Я смотрюсь в зеркало, долго, до головокружения долго, обрывки старых, ненужных уже, изжитых ощущений проносятся и не причиняют никакой боли: эти пьесы сыграны, эти сцены сняты, их спокойно можно сдать в архив.

— Ты готова? Тогда поехали.

— С днем рождения! — спохватываюсь я и подхожу к нему, чтобы поцеловать, он слегка отстраняется, улыбается:

— Потом, все потом. Приедем, и поздравишь.

Мы садимся в черный «лексус». Он не вызывает никаких ритуальных ассоциаций, просто комфортабельная машина, которая доставит нас в праздник. Открываю окно, ветер ерошит мои рыжие волосы, мой муж улыбается мне в зеркало, моя собака прижимается к боку.

Прибываем на место — на наше, в самом деле наше место — как здорово это проговаривать про себя, а ведь теперь все так и будет, только пройдем испытание… Я помогаю установить камеру. Я принимаю живое участие в сервировке стола. Я, смеясь, беззаботно и весело расставляю на поваленном дереве пустые пивные банки. Я не помню, как зарядить пистолет, я не могу попасть ни в одну цель, все мимо и мимо, но меня это совсем не расстраивает. Мы по очереди стреляем, передавая пистолет из рук в руки. Нора носится по поляне с радостным лаем. Камера фиксирует нашу увлекательную игру.

— Ну а теперь к столу. Нельзя же враз извести все патроны. Потом еще постреляем, — говорит он мне и незаметно, будто кто-то посторонний может увидеть, передает пистолет.

Я не спорю, кладу его в карман пиджака — все должно повториться.

Садимся за стол. Разливаем вино по бокалам, Нора кладет лапы мне на колени и заглядывает в глаза. Я даю ей кусок грудинки без косточки и глажу по лохматой голове.

— Почитай что-нибудь, — просит муж, так, как будто все происходит в первый раз. Я поднимаюсь с бокалом в руке, задумываюсь: какое стихотворение подойдет случаю — как будто не знаю какое, как будто не жила в том дне, как будто никакого «того» дня не было.

— «Зеленые и добрые глаза у тигра», — наконец говорю я, словно слова сами собой вытекают. И они действительно начинают течь и дотекают до концовки:

Сегодня утром я ничего не помню, только

Зеленые и добрые глаза у тигра.

И смеюсь, смеюсь, достаю пистолет и стреляю… в дерево. В комическом ужасе мой муж закатывает глаза и падает, изображая убитого.

— Вот так все и было, — говорит он мне, поднимаясь. — Именно так. Молодец, хорошо справилась! — Берет у меня из руки пистолет, перезаряжает и отдает назад. — Пойдем.

— Куда? — не понимаю я, ведь все уже кончилось. Мы прошли испытание, все позади.

— Туда. — Он кивает в сторону бревна, где осталось несколько недостреленных банок. — Ты же хотела еще пострелять.

— Хотела, — неуверенно говорю я, — но, может, попозже?

— Нет, сейчас.

Он обнимает меня и ведет к бревну. Целует и смотрит… странно смотрит. Мне становится страшно. Отходит, пятясь, на несколько шагов и все не отрывает от меня взгляд. Мне становится очень страшно.

— Знаешь, я тебя обманул. Я тебя попросту использовал. Ты никто. Абсолютно чужая для меня женщина. Я тебя никогда не любил, да и не мог любить, потому что… Моя жена — Маргарита Синявская, я убил ее прошлым летом.

Я не понимаю, о чем он, совсем не понимаю. Маргарита Синявская? При чем здесь она? Я смотрела несколько фильмов с ее участием, но при чем здесь она? Сжимаю рукоятку пистолета, ладони вспотели, рукоятка скользит.

— Она мне сказала, что не любит меня, никогда не любила! Она мне сказала, что уходит к другому человеку. Все происходило на этой самой поляне, вот здесь, у этого самого бревна. Мы стреляли по банкам, у меня в руке был пистолет, когда она это сказала. Я выстрелил… Я любил ее больше всего на свете, я не хотел ее убивать. Это был несчастный случай. Мой адвокат… Нет! Это было убийство! Я убил ее и получил год условно, мой адвокат постарался. Разве это справедливо? А тебя я просто использовал. Тебя я попросту нанял, чтобы ты… Да стреляй же, стреляй! Невозможно на таком расстоянии промахнуться, даже ты не сможешь. Стреляй!

Я сжимала, сжимала потную, скользкую рукоятку пистолета, в голове была пустота. Он смотрел на меня с гадливой жалостью, подставляя под выстрел грудь.

— Стреляй, черт возьми! Неужели ты не понимаешь, что я… Она бы выстрелила, она бы не смогла снести такого оскорбления. Я тебе заплатил, в конце концов! Десять с половиной миллионов рублей — неплохой гонорар за такое простое дело. Стреляй! Никто мое убийство не свяжет с тобой — ты мне никто. Ты простое орудие.

В голове пустота, а в теле невыносимая тяжесть. Я опустилась на землю, пистолет выскользнул из потной, слабой, абсолютно неприспособленной к убийству руки. Да я вообще мало к чему приспособлена, слабая, глупая, жалкая, ну чего он от меня хочет?

— Почему я? — спросила слабым, глупым, равнодушным тоном. — Почему я должна тебя убить?

Он поставил меня на ноги, насильно, нетерпеливо, поднял пистолет, всунул мне в руку.

— Тебе пересадили ее почку. Если бы не она, ты бы умерла. В тебе часть ее. Я следил за тобой, с самого начала, еще в больнице. Я и сам не верил, что такое возможно. Оказалось, еще как возможно! Генетическая память — хитрая штука, особенно если ее подпитывать и направлять в нужную сторону. Журнал помнишь? Это я тебе его подбросил в качестве пробного шара. А ты с радостью ухватилась. Потом, когда ты, выписавшись из больницы, бросила работу в университете и стала репетитором, выкрал его у тебя и вклеил страницу с липовым объявлением. Я тебя сделал, я изменил твою суть. Впрочем, ты почти не сопротивлялась, с радостью воспользовалась ее жизнью, ее ощущениями, потому что своих у тебя не было. Ты никакая, то есть была никакой. А благодаря генетической памяти, ее памяти, которая стала твоей, превратилась в Маргариту. Она должна отомстить за свою смерть, только она.

— Вы сумасшедший!

— А ты — юродивая. Тебя использовали, тебя оскорбляют, а ты не можешь даже оскорбиться по-настоящему. Она бы смогла. Ты — почти она. Стреляй!

Она бы смогла. Да что он знает о ней?

— Стреляй!

Она бы смогла… Будить себя по утрам собственным смехом, чтобы прогнать ужас ночи. Найти своего Лужина, такого нелепого, такого немыслимого, без которого жить невозможно. Я лучше знаю, что смогла бы или не смогла она. Я почти она. Или она почти я. Не важно. Наши роли перепутались, наши жизни сплелись. Я ее полюбила, такую хрупкую, легкую Флер, такую надломленную, идущую по краю, всегда по краю — ей, невесомой, этого края хватало.

— Ну чем тебя еще пронять? — Он жаждет отмщения, он требует последнего акта своей безумной страшной пьесы. — Пора заканчивать. Доиграй, хоть раз в жизни что-нибудь сделай. Тебе же понравилась твоя роль в «Эпилоге». Скажешь, нет? Я за тобой наблюдал, я все время неотступно за тобой наблюдал, я видел, что с тобой сделал этот фильм. Твоя жизнь вдруг наполнилась смыслом, ты с радостью ухватилась за этот образ. Так стреляй же, черт тебя побери, покажи, что в самом деле на что-то способна. Доиграй свою роль!

Мою лучшую, мою единственную роль… А ведь он ничего в ней не смыслит, сумасшедший режиссер, он так и не понял, так и не смог прочитать того, что написано между строк в ее сценарии.

Качаю головой, опять делаю попытку присесть на траву и уже не роняю, а намеренно отбрасываю в сторону пистолет.

— Идиотка! — Он просто взбешен. Совсем не церемонясь, рывком поднимает меня на ноги, подает пистолет. — Я над тобой смеялся, все время смеялся, наблюдая, как ты с дурацкой робкой улыбкой примеряешь на себя ее образ. А эта продавщица, поклонница из магазина? И парень из перехода? Я им рассказал, что одна сумасшедшая вдруг вообразила себя актрисой, и попросил подыграть. Мы потом хохотали все вместе. Ну, стреляй же!

Голова начинает кружиться, ноги совсем не держат, но он не позволит мне упасть, отключиться. Он меня замучает до смерти.

— Не смотри так! Господи!.. Или смотри! Это ее взгляд, ее характерный взгляд. А я-то боялся, что не получится. Меня уверяли, а я не верил. Я столько литературы за этот год изучил и все же сомневался… А они оказались правы, тысячу раз правы. Генетическая память коварная вещь. И ладно бы сердце, а тут… Видимо, чем примитивнее личность, тем больше влияет на нее генетическая память. Да, да, дело в этом! Ты была никакой, ты была полой, пустой. Рита бы тебя даже не заметила. Просто скользнула бы взглядом, как по не самому удачному серому фасаду здания, и прошла мимо.

Он ошибается. Он очень ошибается. Я нужна была ей не меньше, чем она мне, не меньше, чем Минька нам обеим. Это наши лица Флер искала в зеркальной поверхности стеклянного кувшина. Это со мной наперегонки она бежала к клетке тигра. Это я сопровождала ее на ее печальном пути по деревянным мосткам и удерживала на краю обрыва. Она знала меня всегда, как и я ее знала.

— Я даже мужа у тебя отнял. Это было совсем не сложно. Думаю, что он уже и забыл, что ты была когда-то в его жизни. Ну что? Ты наконец готова?

Он ухмыляется, безумно и жалко. У него больше нет сил ждать, когда я выстрелю. Поднялся на свой эшафот и не может с него сойти. Он так решил. Он не отступится от этой идеи.

— Ну, пожалуйста, Рита! Стреляй… — Глаза наполняются слезами, глаза умирают от горя. — Пожалуйста, Риточка! — умоляет он свою мертвую жену простить его — убить и простить. Она его и так давно простила. Я бы простила, я бы смогла простить.

Она… Или я… Или мы вместе…

— Стреляй, моя хорошая, я тебя очень прошу.

Я или она, каждая по отдельности, каждая со своего конца поляны поднимаем пистолет. Какой он тяжелый! Я, она, по отдельности, вместе наводим на цель — чуть правее, чуть выше! — и нажимаем на спусковой крючок.

Он падает. По-настоящему падает. Этого не может быть! На груди расплывается красное ужасное пятно.

Нора с диким лаем летит на меня, но проносится мимо. Он лежит на траве, мертвый, убитый. Этого не может быть — я стреляла в дерево! Но он лежит с красным пятном на груди. Меня ужасает его умиротворенная улыбка. Невыносимо лает собака. Поляна наполняется голосами людей, они кричат, ужасно громко кричат. Стеклянный кувшин разбивается вдребезги на тысячу ослепительно сверкнувших и тут же угасших осколков.

— Вам как обычно? — Бармен в полумраке бара близоруко щурится.

Та же фраза. Тот же бар. Тот же подслеповатый бармен, живущий в своем затуманенном полуслепом полумраке. Интересно, почему он не носит очки? Избавил бы себя от общения с призраками.

— Почему вы не носите очки? — Я улыбаюсь ему, не до конца уверенная, что он увидит мою улыбку.

— Вы уже спрашивали, Маргарита. Наверное, забыли? А я вот никогда ничего и никого не забываю. Ваш любимый коктейль — «Белый русский», ваш любимый вальс — «Оборванные струны», ваш любимый человек — Вениамин, сидит и ждет вас за вашим любимым столиком у окна в углу, только сегодня он не один, а в компании ваших — любимых? — друзей. Так скажите, зачем мне носить очки?

Бармен смеется и ставит на стойку стакан с коктейлем. Смеется, но его явно что-то тревожит. Он хочет задать вопрос, но стесняется, как и очков. Он вообще ужасно стеснительный и вопрос не решится задать. Не буду его мучить. Не буду его разочаровывать. Пусть все идет, как он хочет: я — Маргарита Синявская, незачем знать ему эту скучную правду. Да и правда ли это? Сейчас я совсем не уверена. Флер жмет мне ладонь, благодаря, и подсказывает, как вести себя дальше. Откидываю челку со лба резким, но изящным движением — как у нее это здорово получалось! Улыбаюсь туманно-соблазнительно и заговорщицки подмигиваю:

— Пиар, обыкновенный пиар. Моя смерть — всего лишь рекламный трюк. Чтобы ярко жить, необходимо время от времени ярко умирать.

Флер мне аплодирует. Я сама себе аплодирую. Бармен в восторге.

— Я так и подумал. Честное слово! Именно так и подумал. Кстати, Маргарита, я нашел для вас очень редкое исполнение «Оборванных струн». Струнное! Без этих противных дудок. Помните, вы тогда так и сказали: противные дудки, — и заказали двойное виски?

Я киваю. Скорее себе, чем ему: помню, помню, конечно помню. Теперь я все помню и уже никогда не забуду.

Вальс тихо-тихо начинает свой путь, покачиваясь, словно занавес перед последней репликой: вот сейчас она отзвучит — он опустится.

За моим «любимым» столиком сидят мои друзья. Я им очень благодарна, потому что если бы не они… «Если бы не они, бармен бы очень разочаровался в своем знании жизни», — шепчет мне на ухо Флер и заливается смехом. «И наверное, все-таки заказал бы себе очки», — вторю ей я, и смех наш сливается в один, неразделимый посторонним ухом поток. Смеясь, я иду к ним.

— Простите, кажется, немного опоздала?

— Ничего, — успокаивающе улыбается Андрей Никитин.

Морозов важно кивает — впрочем, важность ему идет: подполковник милиции и должен быть немножечко важным. Миня… Я боюсь встречаться с ним взглядом, я ужасно хочу встретиться…

— И чем же смог вас так рассмешить этот скучный человек у стойки? — спрашивает Вениамин немного ревнивым тоном.

Я облегченно вздыхаю и наконец решаюсь на него посмотреть. Он делает вид, что смотреть на меня ему совсем не страшно, что смотреть на меня вот так ревниво и влюбленно — для него обычное дело.

— Никакой он не скучный! — Я кокетливо дергаю плечом. — Он знает обо мне все.

— Да он просто сплетник!

— Возможно, — опять с важностью кивает Морозов, но не выдерживает своей роли и покатывается со смеху.

Никитин с Вениамином присоединяются к нему, мы с Флер деликатно всех поддерживаем.

— Придется тебе начать все сначала, — обращается Андрей к Вениамину, когда веселье иссякает. — Ксения пропустила изрядный кусок твоих приключений, а ведь они непосредственно связаны с ней.

— Ну да, непосредственно, — бормочет Вениамин и отводит взгляд. Молчит, долго, напряженно. Закурил, почему-то мрачно посмотрел на Морозова, словно тот ему мешает, крутанул пепельницу и сам испугался этого жеста. — Ну хорошо, слушайте. Это были поминки. В этот день, ровно два года назад, я ее встретил, здесь, в этом баре. С утра я не пошел в агентство, просто не смог, а заявился сюда. Мне хотелось одного: напиться вусмерть, чтобы ни о чем не помнить, ничего не чувствовать. И вот я сидел здесь часов с десяти и все пил и пил, но не мог опьянеть по-настоящему, а воспоминания не только не уходили, но становились все ярче, мучительней. Потом я отошел в туалет, а когда вернулся… Ты сидела… То есть, простите, вы… Она сидела за этим столиком, за ее столиком, и пила свой коктейль. Этого не могло быть, никак не могло! Я не был пьян, но она сидела. Не могу передать, что я почувствовал! Счастье, и боль, и полная невозможность, я ведь понимал, что это совершенно невозможно! Ее одежда, ее прическа, ее жесты, да еще эта пепельница… Но мне не пришло в голову, что меня кто-то разыгрывает, не знаю, почему не пришло. И о том, что разыгрывают или мистифицируют кого-то другого, совсем не подумал. Я просто видел тебя… ее. Видел, но до конца поверить не мог. И попросил поставить вальс, ее вальс, для проверки. А ты… а вы…

— Ты, черт возьми! — прикрикнули мы с Флер на него в один голос.

— Да, да, ты слушала его так, как она, совершенно так же. И тут я не выдержал, позвонил — и произошло еще одно чудо, то есть не еще одно, а продолжение того же чуда: твой телефон откликнулся — мелодией вальса откликнулся. Вот с этого момента и началось полное сумасшествие. Ты убежала из бара, а я… Я напился вдрызг. Все пил и звонил, сначала здесь, потом дома. Ты долго не желала отзываться, я потерял надежду, а ты вдруг ответила. И согласилась приехать. К тому моменту я был уже в полном отрубе: угарно пьян, угарно и безнадежно безумен. А у тебя оказалось такое чужое лицо! Это было так подло и несправедливо! Но я был пьян и безумен, я не желал понимать обман и одновременно жаждал обмана. Я снова встретил тебя и не мог второй раз потерять. Нет, этого не объяснишь.

Вениамин яростно затушил сигарету и закурил новую.

— Потому и возможна стала эта ночь. — Он опять мрачно покосился на Морозова. — Прости, если я…

— Да нет, все нормально, — смущенно проговорила я, тоже недовольно посмотрев на Морозова — он был здесь явно лишним. Странно, что Никитин нисколько меня не смущал, он был своим, хоть знала я его не дольше Морозова — тоже всего пару дней. Да и принял Морозов во всеобщем спасении не меньшее участие. Но у Андрея Никитина была такая располагающая улыбка, что отступала любая неловкость.

— А утром ты от меня сбежала. Вызвала такси и ни за что не захотела остаться. Я бросился за тобой, но было поздно. Но тут я увидел его машину, а потом и его самого.

— Кого его?

— Тимофея, твоего мужа… Ах, прости, мужа Флер. В общем, увидев его, я мгновенно протрезвел. Наваждение рассеялось, я понял, что он следит за тобой, что все это какая-то комбинация, что ты — не ты. Меня он тоже увидел. Я сделал вид, что все еще страшно пьян, пробормотал что-то вроде «Ах, Флер, Флер! Мертвые не оставляют нас», когда проходил мимо него, зашел в круглосуточный магазин, благо он у меня под боком, купил три бутылки водки, чтобы показать ему свою полную безобидность: да, пьян, с горя пьян, и буду пить еще дня три. Я ведь не знал еще, в чем там дело. Во всяком случае, понял одно: в планы Тимофея наше свидание не входило.

Как выяснилось позже, хитрость моя сработала. Он в самом деле посчитал меня неопасным, во всяком случае на ближайшие сутки. И если бы я не пил столько и протрезвел бы по-настоящему, а не на короткий момент, все бы закончилось гораздо раньше и благополучнее.

Вернувшись домой, я решил выпить кофе. Включил чайник — и уснул, прямо на кухне.

Проснулся я часов через пять, на полу — видно, свалился во сне. Хотел перейти на кровать в комнату, но вдруг все вспомнил. Восстановив события вчерашнего дня, понял, что все дело в фильме: Флер, вернее, ты, Ксения, говорила, что все началось с фильма «Эпилог», который ты купила в магазине. Тимофей вполне мог изготовить любой фильм. Была очень большая вероятность, что фильм или хотя бы какие-то наработки остались в его компьютере. Проникнуть в его квартиру я мог сравнительно легко — Флер как-то забыла у меня ключи, а потом не пожелала их забрать, изготовила новый комплект, а этот подарила мне — в качестве талисмана. Но когда я приехал туда, увидел, как Тимофей выходит из подъезда с Норой и садится в машину. Момент для проникновения был самый благоприятный, но я решил, что это всегда успеется, лучше сейчас за ним проследить, узнать, куда и зачем едет. Как оказалось, не лучше, потому что на следующий день… Да ладно, какой смысл сейчас об этом говорить! В общем, из своей слежки я узнал немало любопытных вещей, а главное, понял, что ты, Ксения, — сама жертва. Я видел, как он договаривался с какой-то сомнительной личностью у пивной, как посадил ее в свою машину, как, уже в халате уборщицы, с ведром в руке, она вышла и направилась в твой подъезд — о том, что это твой подъезд, я тогда не знал. Как сам он с Норой на руках зашел следом, как эта лжеуборщица с тобой разговаривала, как запустили в твою квартиру собаку.

— Дурья твоя голова! — Андрей Никитин стукнул ладонью по столу. — Почему ты мне ничего не рассказал?

— А что я мог рассказать? Что встретил призрак? Сначала мне самому нужно было разобраться, что к чему.

— Но мог бы хоть в общих чертах… А то ведь даже на телефонные звонки не отзывался.

— Я должен был сам сначала разобраться, — упрямо повторил Вениамин. — Ну вот, а на следующее утро, когда, по моим расчетам, он уже должен был отбыть в свою контору — я ведь не знал тогда, что он там вообще две недели уже не появляется, — я и проник к нему в квартиру.

— Опять же дурак! Попросил бы меня, я в этих делах поопытней.

— И что бы ты там стал делать, Андрюха? Мне нужно было влезть в его компьютер, а из тебя хакер, как из меня…

— Как из тебя сыщик. Да ты на каждом шагу спотыкался.

— Лучше вспомни, как вы с Денисом фотографию увеличивали. И вообще… Ну, в общем, в квартиру я проник без труда, а вот со взломом пароля пришлось повозиться, но в конце концов тоже справился. И тут мне повезло: в компьютере оказался и готовый фильм «Эпилог» и вся съемка реального пикника. «Эпилог» представлял собой выдержки из этой реальной съемки с небольшими дополнениями, вставками и наложениями, как то: пепельница с логотипом бара, журнал, конверт с адресом. На лицо Флер было наложено лицо Ксении, но не целиком, а только верхняя половина — почему-то Тимофею было важно, чтобы текст стихотворения, который при этом он заглушил лаем Норы, был сохранен. В «Эпилоге» все выглядело так, будто Ксения убивает его. Флер на пикнике действительно читает это стихотворение, потом стреляет в дерево…

— Кстати, о стихотворении, — перебил Вениамина Никитин. — Это же Ольгино. И она клянется, что ни одна живая душа была не в курсе ее поэтических экзерсисов. Откуда его узнала Флер?

— Ну… — Вениамин замялся. — Понимаешь, я случайно обнаружил Ольгину тетрадь, когда как-то налаживал ее компьютер, ну и… Это стихотворение мне очень понравилось, я его запомнил, потом прочитал Флер. Ну и вот…

— Ольга была напугана до смерти. Да и я, честно говоря… Вор и подлец! — Андрей в шутку ткнул Вениамина кулаком в бок.

— Простите, исправлюсь. В следующий раз сам что-нибудь сочиню.

— Ты сочинишь! Представляю! Ладно, рассказывай дальше.

— Ну да, дальше. В общем, Флер стреляла в дерево, потом они с Тимофеем снова стреляли по банкам. Флер неожиданно, в ее манере, когда не поймешь, шутит она или говорит серьезно, вдруг объявила, что не любит его, что уходит к другому. Он сначала не верил, а потом… Момент убийства тоже, оказывается, был заснят. Не знаю, почему Тимофей это сохранил, это ведь такая улика против него. Дело представили как убийство по неосторожности. Как несчастный случай. По существу, это действительно был только несчастный случай: не окажись тогда у него в руке пистолета или окажись он минуты через три — ничего бы не произошло. Но прокурору ведь не объяснишь. И если бы эта съемка попала в руки следователю, Тимофей бы никаким условным сроком не отделался.

— Может, это было бы лучше. По крайней мере, остался бы жив.

— Да не хотел он жить, как ты не понимаешь! — вспылил Вениамин. Странно, он почему-то сочувствовал «моему мужу». — Ну вот. Как я уже сказал, «Эпилог» представлял собой выдержки из документальной съемки с дополнительными вставками, небольшими комбинациями и изменениями. День рождения был Флер, но по фильму получалось, что Тимофея. Убийца и жертва тоже менялись местами. Я не мог понять, что он задумал, но ясно было, что готовится преступление и направлено оно на нее… я не мог этого допустить, потому что уже… Не мог, и все! — вдруг рассердился Вениамин и зло посмотрел на меня. — «Эпилог» я скинул на флешку и на имейл, создал временный ящик fleur и послал тебе, Андрюха, письмо, и на свой адрес тоже. Думал, у меня будет время все объяснить. Да я вообще собирался сразу оттуда ехать в агентство, но ничего не вышло. Едва я успел грохнуть ящик и свои следы пребывания в чужом компьютере, как услышал у себя за спиной шаги. Это вернулся Тимофей. Между нами завязалась драка, из которой не я вышел победителем.

Очнулся я в полной темноте. Не стану врать, что стойко принял эту новую оплеуху судьбы. Признаюсь честно: я испугался. Как потом выяснилось, Тимофей привез меня на свою дачу и запер в подвале. Все это время я там и провел, пока вы с Морозовым меня не освободили. Впрочем, не могу пожаловаться на жестокое обращение с его стороны — тюремщиком Тимофей оказался заботливым: поил, кормил, разговорами развлекал… Он мне все рассказал, весь свой план, нужно же было ему кому-нибудь излить душу, вот меня и использовал. Он сразу сказал, что не держит на меня зла, что не желает мне, несмотря ни на что, ничего плохого, а запер здесь, чтобы я не смог помешать. И видишь, не забыл записку оставить, где меня искать. Забо-отливый! Но, знаешь, я ему не очень-то верил, не мог он меня не ненавидеть. Он ведь весь этот год пытался выяснить, к кому Флер собиралась уйти. Для того и симку на телефоне Ксении на Маргаритину заменил, чтобы любовничек проявился. Не мог он простить, врет он все!

— Кто знает? — Андрей вытащил из пачки сигарету и задумчиво покрутил ее в пальцах. — Ты-то его простил.

— Ну, я другое дело! Я его жизнь разбил, я его… Я перед ним ужасно виноват! Я… — Вениамин стукнул себя кулаком по груди и горестно воскликнул: — Да ведь, по существу, я и есть настоящий убийца!

— Ерунда! — Андрей успокаивающе похлопал его по руке. — Никакой ты не убийца. А кстати, — резко, чтобы отвлечь Вениамина от самобичевания, перевел он разговор на другое, — почему ты не выключил компьютер? Неужели забыл?

— Ну что ты, Андрюха! Как я мог забыть выключить компьютер? Я его специально оставил, когда шел к Тимофею в квартиру. Мало ли что могло со мной приключиться, ну а вдруг он бы все-таки там оказался, притаился бы где-нибудь, а потом и выскочил из укрытия в самый неподходящий момент и ему бы пришла в голову заманчивая мысль меня грохнуть? Я знал, что рано или поздно ты ко мне придешь, ты же у нас домушник известный, ну а включенный компьютер тебе подскажет, что со мной дела плохи. А когда почту получишь, и все остальное поймешь. Для этого же я и уговорил Тимофея разрешить тебе позвонить, все нудил, что меня хватятся. Конечно, я не мог все открытым текстом сказать, он ведь с меня глаз не спускал и на мушке держал, но кое-какие намеки все-таки подал.

— Ну да, много я мог понять из твоего бесконечного «Андрей Львович»?

— Я подсказал, чтобы ты ко мне сходил и мой компьютер проверил. Правда, Тимофей это тоже понял и…

— И! — Андрей потер затылок. — Спасибо друг, услужил!

— Да пожалуйста! — Вениамин рассмеялся, но, посмотрев на меня, вдруг весь как-то сник. — В общем, такие дела.

— Да, такие дела, — повторил за Вениамином молчавший все время Морозов. — Несчастный, по существу, человек этот Тимофей Симоненко!

— Так а я о чем? Еще бы!

— Ну да, — посочувствовал и Никитин. — Все рассчитать до мелочей и не учесть собственной сестры. Он думал, она ему друг и помощник, а оказалось… Хотя на его месте я бы тоже никак не ожидал, что родная сестра может оказаться такой хладнокровной убийцей. И главное, из-за чего? Из-за денег!

— Она уже дала показания, — повернулся ко мне Морозов. — Во всем призналась. Рассказала, что это она подала Тимофею идею «возродить» Флер, она просветила его насчет генетической памяти и литературой соответствующей снабдила. В квартире Симоненко мы нашли штук пять таких брошюрок. Я их просмотрел. Действительно, удивительные вещи выкидывает с человеком эта самая генетическая память. Там, например, описано, как одна женщина после пересадки печени вдруг стала заядлым игроком, а до этого была примерной женой и матерью четверых таких же примерных детишек. Другая — не помню, что уж ей пересадили, — полюбила неожиданно для всех домашних стрельбу из лука, третья вообще в тридцать семь лет серьезно увлеклась наукой, закончила физмат всего за два с половиной года, написала диссертацию. А ведь была простой домохозяйкой. А один мужчина, всю жизнь проработавший модельером, вдруг возжелал переквалифицироваться в автомеханика. На всех этих людей повлияли пристрастия их доноров. Никогда бы не поверил, если бы не ваш случай, Ксения. Просто фантастика какая-то! Правда, так бывает далеко не всегда, то есть генетическая память донора не всегда влияет на реципиента, нужно, чтобы они идеально, прежде всего в физиологическом, плане совпали. Но мы отвлеклись. Так вот, насчет Валентины, сестры Тимофея. Как я уже сказал, именно она подала ему идею возрождения его жены. Валентина работала психологом в той самой больнице, где вам сделали операцию, смогла узнать, что именно вам пересадили Маргаритину почку, — в свое время Маргарита подписала разрешение на использование ее органов для трансплантации в случае смерти. Не знаю, из гуманных соображений или…

— Да она вся в этом! — Вениамин возмущенно стукнул по столу кулаком, но, опять посмотрев на меня, стушевался. — Прости, я не имел в виду… я не хотел… я не подумал…

— Так вот, — прервал поток извинений Морозов, — Валентина открыла перед Тимофеем возможность новой жизни с новой, воскрешенной Флер. Но она слишком хорошо знала своего брата и прекрасно представляла, как именно он этой идеей распорядится. Тем более он неоднократно в раскаянии высказывал желание погибнуть от руки своей любимой жены. Только так, считал Тимофей, он сможет получить прощение.

— Флер никогда бы его не убила! — горячо заступилась за нее я.

— Так Валентина это понимала. Убить-то Тимофея собиралась она сама. С самого начала так и было ею задумано.

— А обвинили в убийстве меня, если бы вы вовремя не подоспели и если бы Нора не бросилась на Валентину. Не знаю уж, чья тут больше заслуга.

— Норина, конечно! — засмеялся Никитин. — Нет, действительно! К сожалению, мы опоздали и не знали, как разворачиваются события, зато увидели, как вы, Ксения, стреляете в Тимофея.

— Ерунда! — Морозов опять принял важный вид. — Разобрались бы. Валентина нас тоже тогда не увидела и потому выстрелила, но потом, когда мы выскочили на поляну, не заметить нас было уже невозможно. Она рассчитывала подменить пистолет, а ведь при свидетелях сделать этого не смогла бы. Так что заслуга наша. — Морозов самодовольно хмыкнул. — И еще Ильи Бородина, это он разыскал меня и убедил помочь тебе, Андрей, когда ты ему позвонил по пути на пикник. Высвистнул меня с важного совещания, убедил мою секретаршу дать номер моего личного мобильного, о котором и знают-то полтора человека. И все это по телефону, и все это в немощном состоянии, ему как раз ставили капельницу, когда ты позвонил.

— Не понимаю, почему Нора все-таки на нее бросилась? — Я в задумчивости крутанула пепельницу, пустую, ту, что стояла передо мной. — Собака прекрасно знала Валентину и, кажется, любила, всегда на наших сеансах устраивалась у ее ног, мне это было даже обидно, а тут… Неужели поняла собачьим своим умом, что происходит?

— Конечно! Собаки всегда такие вещи чувствуют.

— Но предотвратить не могут. Печально.

— Ну почему? Могут. Просто она не ожидала, что такой хороший, по ее понятиям, человек убьет хозяина.

— Да, понять это трудно. Сестра убивает родного брата — как такое можно понять? Из-за каких-то несчастных денег…

— Ну, деньги эти очень даже не несчастные. Тимофей Симоненко был весьма состоятельным человеком. Жил относительно скромно, потому что не любил выпендриваться, но с капиталами у него было более чем все в порядке. А Валентина всегда мечтала совсем о другой жизни. Жадность, что тут можно сказать? Вполне заурядный недуг. Многие этим болеют. Ваш муж, например…

— Мой муж не был жадным, — заступилась я за своего бывшего, — он просто… ну, немного экономным был, что ли, и… тоже мечтал совсем о другой жизни.

— Вот этим Валентина его и взяла.

— Он знал о ее планах?

— Нет, зачем? Валентина не собиралась жить с ним вечно. Он нужен был ей только на момент вашего превращения в настоящую Флер. Во-первых, чтобы вы не смогли к нему обратиться за помощью, во-вторых, чтобы на вас удобнее было воздействовать: запутать, добиться, чтобы вы потеряли уверенность в себе, в своей памяти. Валентина дала ему понять, что она дама при деньгах, прежде всего оплатила ремонт, довольно крутой, в его квартире, заменила всю мебель… Впрочем, замена мебели ей нужна была не только для того, чтобы показать свою щедрость, а главным образом чтобы старую обстановку перевезти в снятую ею квартиру для ваших с ней сеансов. Это было дополнительным воздействием на вас, Ксения: вы должны были подумать, что все эти хорошо знакомые вещи (диван с неисправной пружиной, ваза с отбитым краем и так далее) взялись не из ваших реальных воспоминаний, а из обстановки гипнотических сеансов. Валентина вообще проделала огромную работу. Тимофей был очень растроган такой заботой, без нее он вряд ли смог бы до конца осуществить замысел.

— Вот такие дела! — подвел итог Никитин. — Но все закончилось. Для Ксении сравнительно благополучно. Давайте выпьем за благополучный исход.

Он потянулся к моему бокалу рюмкой, я только тут заметила, что не сделала еще ни глотка, даже не попробовала свой любимый коктейль «Белый русский». Да и пепельница моя пуста. Неужели все действительно для меня закончилось, я снова стану той абсолютно непьющей, некурящей, правильной Ксенией Зиминой? Достану из шкафа строгий костюм, стяну волосы в аккуратный узел… Ни за что! Я подмигнула Флер и подняла свой бокал с коктейлем:

— За благополучный исход!

Мы выпили. Морозов рассказал смешной случай из милицейской жизни, чем очень развеселил Флер. Она смеялась звонким, легким, без оглядки, смехом, и мне самой стало легко и весело. И тут мы обе одновременно посмотрели на Вениамина, а он посмотрел на нас таким взглядом, словно хотел сказать: привет, девчонки, я ужасно по вас соскучился. Но тут же смутился и ничего не сказал. Пришлось сказать мне:

— У меня что-то случилось с компьютером. Ты бы не мог посмотреть? Не могу войти в Интернет, только на сайты Флер.

— Конечно! — обрадованно подхватил он. — Тимофей заблокировал твой компьютер, он мне говорил. Это довольно легко устранить. Пойдем.

Мы наскоро попрощались со своими спасителями и вышли на улицу. Только что прошел дождь, и асфальт был мокрым и немного скользким, ровно настолько, чтобы я без зазрения совести могла опереться о его руку, а он мог эту руку поддержать.

Компьютер мы даже не включили. Гладкая поверхность монитора, словно черное зеркало, отражала наши лица. Нам столько нужно было друг другу сказать, ведь слишком долгой оказалась разлука, слишком долгой, слишком долгой…

Примечания

1

С. Беккет. Конец игры.

2

Там же.

3

Автор упоминает персонажей пьесы С. Беккета «Про всех падающих».

Content

Надежда Зорина, Николай Зорин
Оборванные струны

Глава 1. «Эпилог»

Глава 2. Расследование Андрея Никитина

Глава 3. Перевоплощение

Глава 4. Гипноз чужого сна

Глава 5. Расследование Андрея Никитина

Глава 6. Смириться и успокоиться

Глава 7. Расследование Андрея Никитина

Глава 8. Путешествие в прошлое

Глава 9. Расследование Андрея Никитина

Глава 10. День рождения

Примечания