Надежда Зорина, Николай Зорин

Приговор, который нельзя обжаловать

Часть первая. То, чего не было

Глава 1. Соня

Мой ребенок вырос. Когда это случилось? Год назад? Полгода? Я поняла это только сегодня, когда пришла в «Детский мир» выбирать подарок к Новому году. Я долго бродила по отделу игрушек, рассматривала пестрое стадо меховых зверей, пока мой взгляд не остановился на красной собаке с черными конопушками на толстом носу и белой изнанкой висячих ушей. Взяла в руки – почувствовала упоительную шелковистость шерсти, прижала к груди – ощутила умиротворяющую мягкость синтепонового тела. Такая собака вполне могла бы стать другом моему ребенку. С ней не так страшно просыпаться по ночам и вечер коротать веселее, когда дома никого. Да и любая болезнь превратится в нетягостное ожидание выздоровления. Игрушка облегчит жар, разгонит боль… Мой ребенок так часто болеет. Нет, не так: моему ребенку так часто больно.

Посмотрела на ценник, отсчитала деньги – и поняла, что никакая собака больше не нужна, опоздала я с собакой – мой ребенок вырос. Не поможет эта прекрасная игрушка – нет, этот друг – ни мне, ни ему.

Я с сожалением вернула собаку на место и быстро вышла из магазина. Не вышла – ушла навсегда.

Ледяной ветер пронзал насквозь, замораживал сердце. Сугробы, сугробы, кругом лежали высокие предновогодние сугробы.

Как я могла забыть! Однажды я купила собаку, ту самую, красную, конопатую. И принесла, и подарила… Мой ребенок никогда не был ребенком, вот в чем все дело! Даже тогда, в пятилетнем возрасте. Собака не пригодилась, совсем моя собака не пригодилась!

Ветер… Сердце превратилось в льдину. В таком виде оно вполне может сохраниться лет сто или больше.

Дело в том, что эту историю я только что выдумала. Не я покупала собаку, для меня она покупалась. Я – тот самый ребенок, Софья Королева, так и не ставшая Сонечкой, поэт-вундеркинд, в данный момент изрядно постаревший и переставший быть не только вундеркиндом, но и поэтом, в прошлом – чудо из чудес. Мои стихи сделали знаменитой мою семью, мои стихи льстили самолюбию родителей, мои стихи увели их в запредельные дали самых смелых мечтаний. Как же они все эксплуатировали мой дар! Все, кроме бабушки.

Ветер. Сугробы. Я думала, что никогда не прощу, а сегодня простила. Маму простила. Возможно, когда-нибудь прощу и остальных.

С трехлетнего возраста, с тех пор, как мои ритмизованные болезненные выкрики были зачислены в разряд стихов, детство мое кончилось. Из дома изгнали все игрушки, с одежды моей – оборки и вышивки. С трехлетнего возраста я стала Софьей Королевой. Мама усматривала в этой, в общем-то вполне заурядной фамилии, королевский подтекст, не забывая при этом, что и она Королева. Папа ее в этом поддерживал. И сестра Вероника. Я была коронована Софьей – королева-мученица. Бабушка противилась, бабушка пыталась звать меня Сонечкой, бабушка отважилась однажды купить мне меховую собаку, бабушка изо всех сил старалась вернуть мне детство.

В конце концов бабушка тоже была изгнана.

Мои стихи – это просто болезнь, неизученная и потому непризнанная. Бурно протекающая мучительная болезнь со своими симптомами и осложнениями. Я задыхалась, я умирала – крик сдержать невозможно. Я и кричала – а выходили стихи. Мой мозг раздирал кошмар, мне было больно, невыносимо больно. Мою боль собирали по капле, мою боль бережно хранили, моей болью гордились, мою боль препарировали, в моей боли находили ошибки и неточные рифмы, мою боль складировали на страницах журналов и сборников, моей новой порции боли с нетерпением дожидались родители. И одна только бабушка…

Не было никакого праздника – Новый год я потом сочинила, не было никакого специального повода (весь повод состоял только в том, чтобы очередной раз попытаться дать мне хоть крупицу детства), когда она пошла, и купила, и принесла мне меховую собаку с висячими ушами. Но приступ уже подступал, приступ накрыл меня в тот момент, когда бабушка разворачивала блестящую обертку своего подарка.

– Это Тоб. – Бабушка затормошила собаку, надеясь предотвратить приступ. – Он очень хочет подружиться с моей маленькой Сонечкой.

Но Тоб был не в силах помочь, и бабушка была не в силах – мой ритмизованный крик прорвался наружу.

– Мама! – взвизгнула мама. – Убери! Ты что, не понимаешь? Софье Королевой не нужны игрушки! Ты слышала, слышала, что она только что сочинила? Моя дочь – взрослый человек. И не надо сюсюкать!

Тоба изгнали из нашей квартиры, а через три года изгнали и бабушку.

Собака… Да. А теперь вот снег, снег, снег. Сегодня я окончательно простила маму.

Вместо детства – стихи, непосильный груз. Как часто я представляла себя другим человеком и проживала чужую счастливую, безболезненную жизнь.

Я была Соней, Сонечкой, Сонькой, веселой умной девочкой, знающей о стихах только из книжек с картинками. Софья и Сонечка вполне уживались вместе. До тех пор, пока…

Мы гуляли в парке: я, Соня и мама – на детской площадке. Было утро, начало осени, теплый солнечный день, но роса не успела просохнуть. Сначала мы вместе с Соней играли в песочнице, но потом пришли другие дети, веселые и умные, такие же, как Соня, и она предпочла их. А я отошла, я побрела по тропинке – к деревьям в непросохших каплях росы. Я знала, что должно вот-вот случиться, и хотела успеть дойти. Но не дошла, не успела – приступ настиг, я закричала от боли, я выкрикивала из души эту боль. Подбежали мама и какой-то незнакомый, длинный темнокостюмный человек. Я прокричала еще раз свою боль – и мне стало легче.

– С ней часто такое, – объяснила мужчине мама, – даже не знаю, что делать, куда обратиться.

Я так хотела, чтобы она взяла меня на руки, прижала к себе, а она все говорила и говорила что-то этому чужому длинному человеку.

Он присел передо мной на корточки – не мама, а он, – посмотрел так, как на детей не смотрят, и сказал, что это стихи и что он тоже поэт, и отчего-то загрустил.

Да, он был поэт, один из самых известных и признанных поэтов нашего города, прижизненный классик, лауреат разнообразных премий и прочая, прочая. Артемий Сергеевич Польский.

В тот день мы забыли Соню в парке. С того дня нас навсегда разлучили – ее оставили в детской, наполненной игрушками, кружевами и бантиками, а меня переселили во взрослую комнату. С того дня все мои крики заботливо записывали, с того самого дня Артемий Сергеевич стал бывать у нас так часто, что превратился в члена семьи. Мама гордилась – мной и знакомством с великим человеком. И папа гордился, и воспользовался связями, и смог открыть частный зубной кабинет (он у меня стоматолог). А сестра Вероника (ей тогда было пятнадцать, как мне сейчас) возмечтала выйти за Польского замуж.

От парка до самого нашего дома Артемий Сергеевич нес меня на руках и всю дорогу выпытывал, помню ли я еще какие-нибудь свои стихи. Оказалось, что помню – я и сама об этом не знала. Помню, но прочитать не могу – мне ведь сейчас не больно. А он засмеялся и сказал: если я сейчас ущипну тебя за ножку, больно ущипну, прочитаешь? Шутка, ставшая впоследствии реальностью: они все желали причинить мне боль, только бы побольше вышло стихов, только бы не иссяк их поток, только бы не закончилось чудо.

В сущности, виноват во всем был именно он, поэт Артемий Польский – не мама, не папа, не Вероника, а он. Родители и сестра всего лишь не захотели отказаться от причитающихся льгот за мой дар. Им по праву полагались эти льготы, как пособие по уходу за больным родственником. В конце концов, родителям и Веронике столько пришлось вытерпеть! Нелегко жить в одной квартире с человеком, у которого каждый день тяжелый приступ – им ведь приходилось оказывать мне необходимую помощь, мучиться. А Артемий совсем другое дело. Впрочем, и славой своей я обязана именно ему. Это он, Артемий Польский, добился первой публикации, организовал первый и все последующие сборники – всего их вышло три. Он забрал мое детство, но дал взамен славу.

А с Соней мы по ночам переговаривались через стенку. Я посвящала ей свои стихи. А однажды мне удалось подсмотреть детский праздник, устроенный мамой в честь дня ее рождения.

Я поняла, куда подевалась моя красная собака – ее переправили Соне в комнату.

Снег. Завывание ветра – заунывные звуки похоронного марша.

Сколько любви, сколько ненависти обрушилось на меня после первой же публикации! Моим стихам не поверил никто: такой маленький ребенок не может писать такие стихи! И все же меня любили – как мечту, неосуществимую, но, посмотрите-ка, возможную. И ненавидели – как мечту, неосуществимую свою мечту, тайную мечту, украденную, разоблаченную, выставленную на всеобщее обозрение. Однажды одна четырнадцатилетняя девочка призналась, что хотела меня убить, потому что выносить мои стихи, написанные не ею, не могла. Однажды одна взрослая – взрослая женщина призналась, что хотела меня украсть – то, что я не ее ребенок, – ошибка. Однажды один молодой человек признался…

Они ничего не знали, совсем ничего обо мне не знали. А если бы узнали, не поверили бы. Мои недетские стихи – это только недетская боль. Нечеловеческая боль. Боли не верили. Никто не верил. Артемий Сергеевич Польский и тот не верил. И мама, и папа…

Хуже всего было то, что я постоянно находилась на публике и даже дома ни на минуту не оставалась без надзора, разве что ночью. После первого витка славы мама уволилась с работы и все время находилась при мне – караулила приступ, боялась потерять хоть пылинку драгоценного продукта. Я долго не могла научиться бегло писать – записывать свои стихи, и потому была зависима от окружающих. Но когда мне исполнилось восемь, в первый раз у меня это получилось. И тогда я потребовала, чтобы на дверь в мою комнату поставили замок. Мне просто необходимо было уединение. Мама отказала наотрез, папа ужасно возмутился, Вероника сказала, что в таком случае и она станет запираться. А бабушка вызвала слесаря, и замок поставили. Вскоре после этого ее и изгнали.

Бабушки я лишилась. Зато обрела желанное одиночество. И свободу. Я вообще открыла для себя большое количество возможностей.

Что я делала, запершись в комнате? Первый месяц просто отдыхала и наслаждалась полученной свободой. А когда отдых-отпуск кончился, придумала себе увлекательнейшее занятие: подглядывала за людьми – сквозь оконное стекло, сидя на подоконнике, или сквозь сомкнутые веки, лежа на кровати. Человеческие образы толпились у меня в голове, но никогда не выходили стихами. Мои стихи были совсем не о них. О чем же тогда я писала? О древней старухе, живущей в ветхом домишке на вершине горы – «год или два – станет гора одинокой», о чужом человеке, живущем у меня за стеной: я слышу его, знаю, о чем он плачет, но однажды вдруг понимаю, что нет там никакого чужого человека, что человек этот – я, порожденная чьим-то больным сознанием. Но чаще всего я пишу о мертвом ребенке: о мертвом ребенке, которому запоздало принесли в подарок красную меховую собаку, о мертвом ребенке, которого не пригласили на детский праздник, о мертвом ребенке, не простившем обид, о мертвом ребенке, так и не ставшем ангелом. Вот эти-то стихи я никому не показываю, заботливо укладываю в тайник. Возможно, когда-нибудь я подарю их бабушке.

К снежному голосу ветра прибавился медный звук – труба и ветер поют дуэтом прощальную песнь.

Первым моего затворничества не выдержал папа. Выманил меня шахматами. Шахматы явились поводом для совместного семейного времяпрепровождения: папа учил меня играть, мама и Вероника пристраивались по бокам. Иногда к нам присоединялся Артемий Сергеевич.

Ученицей я оказалась крайне неспособной: путала названия фигур, никак не могла запомнить ходы, проникнуть в суть этой увлекательной, на взгляд отца, игры. И тогда папа, намучившись со мной, бестолковой, попытался зайти с другого края – придать этой математической игре поэтический оттенок.

– Посмотри, это бальный зал, – он нежно провел ладонью по расквадраченной доске, – сейчас начнутся танцы. И-раз, и-два – госпожа Белая Пешка выходит на середину зала, кланяется. Госпожа Черная Пешка повторяет фигуру. Его благородие Белый Офицер…

Мама растроганно улыбалась, Вероника слушала внимательно, словно это ей объясняли, Артемий одобрительно кивал, и вдруг, словно его осенила Бог весть какая гениальная мысль, сорвался с места, поставил музыку – «Экосез» Бетховена. Подошел ко мне, поклонился, как до этого кланялась пешка, пригласил на танец. Я не двинулась с места, Соня поднялась, улыбнулась своему кавалеру, подала ему руку…

– Выход Королевы! – провозгласил отец и стал двигать фигуру по диагонали доски.

Соня улыбалась, улыбалась, так обаятельно она улыбалась. Ее чуткие ножки двигались в такт. Артемий, не замечая подмены, добежал с ней в танце до конца бального зала. Музыка соскользнула в легато и кончилась.

Мы снова обратились к шахматной доске – там бал продолжился.

Теперь каждый вечер у нас проходили шахматно-музыкальные занятия. И каждый вечер приходил Артемий. Играть я так и не научилась, зато преуспела в танцевальном искусстве – движения мои стали ритмичными и плавными, почти как у Сони. Но главное не это. Наши шахматные сходки вдруг привели к совершенно неожиданному открытию: у моих приступов болезни может быть и другой выход, не только стихи – музыка.

Музыка стала причиной следующего этапа моего затворничества. Музыка стала новым яблоком раздора в нашей семье. Моя страсть к музыке чуть было не выдворила из нашего дома Артемия.

Началось с Баха. Артемий Сергеевич как-то вечером принес новый диск, посчитав, вероятно, что одной танцевальной музыки для шахматных экзерсисов недостаточно, пора пересмотреть репертуар, пустить игру в новое русло. Это были скрипичные концерты. Предчувствие близкого разрешения меня тогда ужасно взволновало и породило почти безболезненный выход нового стихотворения – не самого моего лучшего, но до сих пор любимого за эту безболезненность. Мама бросилась его записывать, а я потребовала у Артемия «главной музыки». Как лучше выразить свою мысль, я не знала, только сразу поняла, что это не все, есть что-то другое, большее, гораздо большее, оно-то мне и нужно. И он меня понял и на следующий день принес органные фуги.

Шахматные вечера на этом закончились. Я без всякого спроса перенесла в свою комнату музыкальный центр и снова закрылась от всех.

Бах спасал от стихов, Бах лечил мою искалеченную душу. Я слушала фуги и набиралась сил для того, чтобы жить дальше. За целый месяц я не написала ни одного стихотворения. А за дверью моей замкнутой комнаты то и дело вспыхивали скандалы: мать обвиняла отца, отец обвинял Артемия, Артемий, непонятно уже в чем, обвинял Веронику.

А потом Бах перестал помогать. Я вышла из комнаты. Возобновились прогулки, возобновились совместные вечера (только без шахмат), возобновились стихи. Артемий добился выхода второго моего сборника, и его водворили на место.

Ветер, снег. Ноги проваливаются в сугробы и не желают подчиняться ритму похоронного марша. Две трубы, гобой, флейта и ветер выдувают музыку прощания – прощания навсегда.

Я так старалась превозмочь свою боль, побороть болезнь, избавиться от стихов. Я так боролась за свое детство, что не заметила, как оно прошло. Мой ребенок вырос – я выросла. А стихи… Стихи больше ко мне не приходят. Боль ушла. Навалилась глухота, немота, пустота. Я и не знала, что это так страшно.

Мама первой поняла, что со мной произошло, и – сбежала от ответственности: вернулась на работу, сказав, что я уже выросла и опека мне больше не нужна, зато совершенно необходимо развивать во мне самостоятельность. Она меня бросила, попросту бросила, предоставив мне самой разбираться со своей искореженной онемевшей душой, в одиночестве биться в глухой пустоте.

Снег, ветер. Стихи ко мне больше никогда не придут, я это знаю точно. Оркестр смолк, один ветер никак не уймется. Гроб глухо ударился о мерзлую землю… Я простила ее, ну конечно, я ее простила!

Толпы образов толпятся в моей голове – и не выходят стихами. Толпа стоит у не зарытой еще могилы моей мамы… Пора и мне подойти.

* * *

Кто и за что ее мог убить, кто и за что? У нее не было никаких врагов, кроме одного – ее собственного ребенка, которого она лишила детства, на душе у нее не было никаких грехов, кроме одного – предательства по отношению ко мне. Но я простила, отпустила ей грех. Так кто же ее убил?

Нестройной толпой мы возвращаемся с кладбища, садимся в автобус. Папа, Вероника и бабушка поддерживают друг друга под руки, вместе плачут – мамина смерть воссоединила их. Артемий скорбно плетется сзади. Вот к нему пристроилась какая-то женщина – я ее не знаю, – и тоже стала его поддерживать. И только я опять осталась одна.

Пробираюсь в самый конец автобуса, сажусь, придвигаюсь к окну по привычке, чтобы освободить немного места Соне, и тут же спохватываюсь: Соня, какая уж тут Соня? Реальная беда, реальная смерть.

Кто ее убил и за что? Она никому не причинила зла, а я не в счет. Три дня назад мама разбудила меня в школу, выдала завтрак и поспешно ушла на работу. А минут через сорок нам позвонили – я еще была дома. Несчастный случай – так тогда определили ее смерть. Позже выяснилось, что это убийство. А через несколько часов была восстановлена картина ее гибели: кто-то подложил взрывчатку в обогреватель. Мама работала в архиве при университетской библиотеке. Архив находится в подвале, там всегда, даже летом, холодно и как-то промозгло. По технике безопасности пользоваться электроприборами запрещается, но и без дополнительного отопления выдержать трудно. Обогреватель мама прятала под столом, за которым сидела, и, придя на работу, первым делом его включала. Об этом мало кто знал – в архиве она была одна и по понятным причинам никого из сотрудников библиотеки не посвящала в свою, по существу, вполне безобидную тайну. Так кто же ее убил?

Три дня назад… А сегодня – автобус, и кладбище, и закрытый гроб, похоронный ветер, похоронный снег, официально предъявленная бабушка. Почему она ко мне не подходит?

Автобус тронулся и медленно, словно нехотя, покатил по заснеженной дороге.

Трубку взял папа. Я стояла одетая, с сумкой на плече, полностью готовая к выходу, и смотрела на него. Три дня назад. Он не поверил и расхохотался. И кричал в телефонную трубку, словно глухой: куда вы звоните? Набирайте правильно номер! Вы ошиблись, ошиблись! И на том конце провода тоже кричали – я даже смогла расслышать отдельные слова – и пытались его вразумить, что никакой ошибки, Екатерина Васильевна Королева – ведь это его жена?… А он продолжал не верить и отказываться от очевидного.

Мы поехали вместе – полгода назад такое никому и в голову не могло прийти: мою тонкую поэтическую душу холили и лелеяли… Впрочем, и полгода назад мы поехали бы вместе: страдания входили в воспитательный процесс, без страданий и боли стихи я рождать не умела.

По дороге, в такси, папа пытался передать суть телефонного разговора – я ее и так уже поняла – и все восклицал, успокаивая – не меня, а себя, – что это, конечно, ошибка, и сейчас она разъяснится. Первым выскочил из машины, забыл расплатиться, расхохотался, увидев совершенно целое университетское здание.

От взрыва пострадал только архив, погибла только мама. Тот, кто готовил убийство, все рассчитал точно: ему нужна была только эта смерть.

У входа в подвал нас встретил милиционер. Подхватил папу под руку, неприязненно посмотрел на меня и велел остаться. Но я не послушалась, чуть приотстав, протиснулась в дверь вслед за ними. Едкий, страшный запах ударил в нос, глаза заслезились, но я упрямо шла сосредоточившись на папиной вдруг сгорбившейся спине, стараясь не потерять ее из виду – здесь было довольно темно. Несколько раз я приходила к маме на работу, в каком направлении двигаться, знала и так, но сейчас мне казалось: потеряю спину, заблужусь, заблужусь – привести к цели может только папа, заботливо направляемый милиционером. Я понимала: впереди ожидает такой ужас, справиться с которым мне будет не под силу, и думала: даже после этого ужаса простить ее не смогу. Лелеяла нарастающую боль, обманывая себя, надеялась, что это та самая, забытая боль – предвестник стихотворения, рассчитывала, что кошмар с мамой вернет стихи, излечит от поразившей меня немоты. Я шла сосредоточившись… готовилась к кошмару… обманывалась, рассчитывала… И потому не заметила, что коридор, по которому мы идем, – вовсе не пустой коридор, в нем полно народа. И этот народ вдруг обступил меня, как толпы не написанных мною образов, отделил, оторвал от папиной спины, куда-то повлек. Все они о чем-то говорили – яростным шепотом, – пытались в чем-то меня убедить и теснили, теснили. Внезапно мы оказались в ярко освещенной комнате. Неприятно звякнуло стекло, тяжелая рука обняла за плечи, перед глазами запрыгал солнечный зайчик, рожденный в стакане воды, губы намокли, капли потекли по подбородку, назойливый голос умолял успокоиться, был еще звук – отчаянный, нескончаемо долгий, только я никак не могла понять его суть. И вдруг поняла, что это кричит мой папа и что в этом крике виновата я. Госпожа Белая Пешка выходит на середину зала, кланяется… Я не поспела за его сгорбившейся спиной. Госпожа Черная Пешка повторяет ее движения… Я предала его фугами Баха, закрылась в комнате и не поспела за его спиной. Стихи ушли от меня навсегда, немота, немота поразила – а теперь он кричит, и помочь ему некому.

Я вырвалась и побежала, но крик внезапно смолк. За спиной не успела и на крик опоздала. Вот самой бы теперь закричать – человеческим криком или стихами, как в детстве, в фантомном моем детстве. Если бы мама не вернулась на эту работу… Если бы я не перестала писать… Если бы я была обыкновенным ребенком…

Я и тогда, когда бежала по коридору на вдруг смолкнувший крик, тогда, когда ничего еще до конца не было известно, понимала, что никакой это не несчастный случай, а самое настоящее убийство, и я его соучастник. И все же маму простить не могла.

Простила я ее сегодня, на кладбище.

Автобус въехал в город по снежной дороге. Папа, Вероника и легализованная бабушка скорбной кучей сидели на переднем сиденье, Артемий о чем-то разговаривал с незнакомой женщиной, а ко мне никто не подходил. И Сони у меня больше нет. Сначала ушли стихи, теперь Соня.

Заснеженная дорога…

Папу я тогда не нашла. Добежала до пролома – вместо дверного проема оказался пролом, – но в бывшем мамином кабинете его уже не было. Меня опять оттеснили и опять куда-то повлекли. Воздух, холодный и свежий, ударил в легкие, свет ослепил… Вот оно что, меня выпроводили вон, на улицу. Хотела расчистить снег и сесть на ступеньку, но руке отчего-то было неудобно. Поднесла ее к лицу – пальцы оказались сжаты в кулак. Разжала – деньги, сложенная в несколько раз сторублевка. Опустилась на так и не расчищенную ступеньку, расправила бумажку, положила себе на колено и смотрела, смотрела, пытаясь понять, как она может быть связана с тем, что там, в подвале, произошло со мной. Крик, и шахматы, и страшный едкий запах. Ну да, мама. Люди, которые мне все время мешали, видимо, дали денег на такси. Куда же делся папа?

Я встала, пошла, зажав в руке сторублевку. Подъехала машина, радушно приняла меня в свое нутро. Вспыхнула елка в витрине, слепой Дед Мороз растянул меха немой гармошки – таксист взял с места, новогодняя витрина осталась позади.

Дочь и жена водителя оказались моими поклонницами. Никто еще не знал о постигшей меня немоте, никто еще не знал о том, что произошло сегодня в подвале. Таксист всю дорогу рассказывал о своей семье, а в конце потребовал автограф.

Папа был дома. Папа закрылся в моей комнате и не хотел выходить. Я слышала его рыдания. Я ничего не могла сделать, чтобы оказаться с ним рядом. Стучала в дверь, уговаривала – в ответ раздавались всхлипы. Тогда я позвонила Веронике. Она вот уже три года жила отдельно: вышла замуж – неудачно, развелась, теперь подыскивала себе новую партию.

Вероники ни на работе, ни дома не оказалось, и мобильный ее отчего-то был недоступен. Но через час она приехала сама – из милиции, ей все уже было известно. К тому моменту, как ее вызвали, картина убийства стала совершенно ясна: утром мама пришла на работу, включила обогреватель – привела в действие механизм, привела в исполнение приговор… Кто ее приговорил? Кто и за что? Подозреваемых не было.

Как только явилась Вероника, папа вышел из комнаты. Они обнялись и зарыдали вместе, меня в свой круг не приняв. А вечером приехала бабушка.

Они и сейчас рыдают, обнявшись втроем, на переднем сиденье. Автобус подъезжает к нашему дому. Я поднимаюсь и, не оглядываясь на свою семью, выхожу через задние двери.

* * *

На поминках собрались только самые близкие – родственники и несколько знакомых. Стол накрыли в большой комнате – кто и когда его успел накрыть? Пили водку, много ели и плакали. Это походило на праздник, только там пьют, едят и смеются. В конце концов я ушла в свою комнату. А минут через пять ко мне постучали.

– Сонечка!

Бабушка. Наконец-то! Я думала, она совсем ко мне не придет.

Я открыла дверь. В руках у нее был какой-то сверток. Меховая собака? Бабушка положила сверток на кровать, посмотрела на меня тем самым взглядом десятилетней давности, когда так неудачно выступила со своим подарком.

– Что это?

– Завтра ведь Новый год и твой день рождения. Поздравляю тебя, Сонечка! – Она подошла ко мне, обняла, с каким-то изголодавшимся наслаждением поцеловала в макушку.

Новый год? День рождения? В самом деле, завтра тридцать первое. Но как неуместны сейчас ее поздравления, как вообще можно сейчас помнить о каких-то праздниках?

– Спасибо. – Я тоже ее поцеловала, приподнявшись на цыпочках – бабушка очень высокая.

– Разверни.

Я села на кровать, развязала тесемки. Платье. Очень нарядное кремовое платье – обыкновенный подарок, без всякого подтекста, просто подарок. Но почему она решила его вручить мне сегодня, в такой неподходящий для подарков и поздравлений день?

– Примерь. – Бабушка улыбнулась, расправила платье. – Я немного сомневалась с размером, подойдет или нет.

Боже мой, как это все неуместно! Да разве можно сейчас?…

– Ну, пожалуйста.

Оглянувшись на дверь, я стала стягивать свитер, черный траурный свитер. Не снимая брюк, надела платье.

Она долго, придирчиво одергивала на мне платье, а я все боялась, что кто-нибудь зайдет в комнату, хоть точно знала, что дверь закрыта на замок.

И тут я подумала, что она-то маму не простила.

– Хорошо, очень хорошо! Жаль, что у тебя здесь нет зеркала, сама бы увидела.

Не простила. Даже на кладбище, даже после похорон.

Не простила. За меня, за себя, за свое изгнание.

Я бросилась на кровать в новом, подарочном платье, спрятала голову от кошмара в подушку.

– Сонечка! – Бабушка присела рядом, погладила меня по спине. – Поедем ко мне.

– К тебе? – Я приподнялась на локте, удивленно на нее посмотрела: как она может такое предлагать, сегодня, в день похорон мамы? – Но как же?…

Она со значением качнула головой, словно подавала знак, словно мы были с ней заговорщицами, словно мы были одни среди толпы не посвященных в нашу тайну.

– Твоего отсутствия никто не заметит.

– Но разве можно сегодня?

– Именно сегодня они не заметят. Именно сегодня! Неужели ты сама этого не понимаешь, неужели еще не увидела?

– Ты тоже ко мне не подошла ни на кладбище, ни в автобусе, ты тоже оставила меня одну!

Она опять качнула головой все с тем же, непонятным мне значением, но на мой выпад ничего не ответила.

– Поедем. В семь придет Игорек. Он тоже хотел тебя поздравить.

Вот как! Значит, она с самого начала предполагала, что сегодня я буду ночевать у нее, подготовилась и нисколько не сомневалась, что я соглашусь. Зачем же тогда она сюда принесла подарок?

Я поднялась, сняла платье, облачилась в свой траурный наряд, и мы тихонько вышли в прихожую. В большой комнате продолжались поминки: слышны были возбужденные пьяные голоса, плач, звяканье вилок о тарелки. Бабушка подала мне куртку, оделась сама и, стараясь не щелкнуть замком, открыла дверь.

* * *

Тайны, связанной с сегодняшним днем, у нас не было, но была другая, в общем, в свете последних событий и отношений, вполне невинная тайна. Дело в том, что я давно приходила к бабушке, с тех самых пор, как мама вернулась на работу и меня перестали опекать. Произошло это так. Однажды, возвращаясь из школы, я лицом к лицу столкнулась с бабулей. Я ее в первый момент не узнала, потому что давно не видела. Бабушка рассказала, что все эти годы не выпускала меня из виду, была в курсе всех моих успехов и достижений и вообще в курсе всего. Она даже знала, что мама вернулась на работу, а Вероника вышла замуж, развелась и живет отдельно от нас. А потом бабушка посадила меня в такси и привезла к себе. Еще пару недель назад это можно было рассматривать как похищение, но теперь все изменилось. Никто не заметил, что из школы я вернулась на три часа позже обычного, да и кому было замечать? Моя семья от меня отступилась, чтобы не сказать – отреклась. Но бабушка все еще была под запретом, скорее всего, просто по инерции, имя ее все так же было табу. И потому мы с ней договорились, что приезжать я буду втайне от всех. Даже Веронике, которой давно уже до меня не было никакого дела, я ни разу не проговорилась, даже Артемию, который, может, был бы и рад, что я вновь воссоединилась с бабушкой – он почему-то переживал наш разрыв. Я приезжала к ней раза два в неделю. Да, раза два… До того, как со мной не произошло… До того, как я… До того, как у нас с Игорем… Тогда я стала приезжать чаще, гораздо чаще, а в последнее время – каждый день, даже в выходные. Он не мог заполнить вакуум, образованный поразившей меня немотой, он не стал тем толчком, который смог бы породить новые стихи, пусть и совсем другие. Я стала приезжать. И ждать этих встреч. А потом мы начали встречаться не только у бабушки. Она обо всем догадалась, давно догадалась – и нисколько не препятствовала.

Игорь был бабушкиным учеником – Учеником в высоком и полном смысле этого слова. Бабушка – преподаватель французского в университете, в том самом, где находился мамин архив, а Игорь – лучший ее студент, любимый студент, на него она возлагала огромные надежды, пророчила блестящее научное будущее (как будто в наше время такое возможно!). Он приходил к ней на консультации раз-два в неделю. Иногда наши посещения совпадали. Сначала я на него не обращала никакого внимания. Несмотря на бабушкины хвалебные оды в его честь, несмотря на ее признание, что Игорь – давний поклонник моего таланта, знает почти все мои стихи наизусть и восхищается, восхищается. Но потом… Все произошло до нелепости банально. Однажды Игорь пришел, когда бабушки не было дома (ушла в магазин и отчего-то там задержалась) – и мы разговорились. Однажды он вызвался меня проводить до остановки (до дому было нельзя из конспиративных соображений) – и мы договорили то, о чем в прошлый раз не успели. Однажды он пригласил меня в зоопарк – мы смотрели на обезьян и говорили, говорили, договаривали. Однажды он попытался поцеловать меня в подъезде – но щелкнул замок в чьей-то двери, и мы опять стали разговаривать, говорить, договаривать.

Но дело было не только в наших разговорах, хотя ни с кем еще мне не было так легко и интересно. Дело было в другом… Я не знаю, в чем дело. Я ждала наших встреч, потому что понимала: он тоже их ждет, я притворялась возвышенно-поэтически-гениально-непостижимым ребенком, потому что знала: он влюблен именно в этот образ, я старалась, изо всех сил старалась сохранить свою тайну о том, что я давно не ребенок, а с недавних пор даже не поэт. Любила ли я его, полюбила ли теперь? Наверное, это все-таки не любовь. Мне нравилось, что он влюблен, мне нравилось нравиться. До такой степени, что голова кружилась и становилось трудно дышать при встрече – так, вероятно, чувствует себя влюбленный, но вряд ли я была влюблена. Может быть, я вообще не способна полюбить, потому что, в сущности, я ведь страшная эгоистка. Кроме стихов, моих стихов, меня ничто по-настоящему не трогает, потому что в любой ситуации, в любом соприкосновении с жизнью, в любых ощущениях я ищу только толчок для нового стихотворного выхода. Неужели моя немота никогда не пройдет?

Я не могу об этом не думать, я думаю об этом постоянно, даже сегодня на кладбище думала, в автобусе думала, на поминках думала. Подспудно я думала об этом, когда примеряла платье, так неуместно, кощунственно подаренное бабушкой.

И когда мы в прихожей стояли, прислушиваясь к поминальным говору и плачу в комнате, и когда в такси ехали. И сейчас думаю. Стоя перед дверью – бабушка ищет ключи и никак не находит. Она вытаскивает по очереди из сумки кошелек, какие-то квитанции, губную помаду, телефон, свернутый в несколько раз пустой полиэтиленовый пакет и подает мне. Я принимаю все это и не перестаю думать.

Наконец, когда из сумки все вытащили, ключи нашлись. Бабушка издала радостный вопль, и мы вошли в квартиру.

Я все ждала, когда она заговорит о маме, мне нужно было точно знать, простила она ее или нет. Но бабушка упорно избегала этой скорбной темы. Тогда я спросила прямо:

– Ты ее не простила?

Вышло как-то очень уж враждебно и грубо – я не хотела грубить.

– Я себя не простила. – Бабушка опять качнула головой все с тем же непонятным значением, встала и, не посмотрев на меня, пошла на кухню.

Но я не могла так ее отпустить, побежала за ней, догнала в коридоре, схватила за руку и довольно сильно дернула.

– За что ты не можешь себя простить?

Бабушка остановилась, вздохнула.

– За то, что допустила беду. Я не должна была тогда от вас уходить.

– Но ведь тебя же прогнали!

Мне показалось, что она усмехнулась, но в коридоре было темно, я ее плохо видела.

– Я дала себя прогнать, потому что была не согласна с тем, что с тобой делают, потому что обиделась, потому что… Предпочла закрыть глаза, предпочла оскорбиться, отойти в сторону и не вмешиваться. Если бы я тогда не ушла, не случилось бы… ты была бы нормальным, здоровым ребенком, а твоя мать… Ничего бы не произошло.

Я не видела, смотрит она на меня или нет. Разговаривать в темноте было невыносимо, я протянула руку и включила свет. И так и не поняла, куда она смотрела, потому что обе мы вскрикнули и зажмурились. И тут же раздался звонок – пришел Игорь. Мы так и не успели договорить.

Бабушка бросилась открывать дверь, явно обрадовавшись, что наш разговор прервали.

Игорек неловко затоптался на пороге, посмотрел на меня, вымученно улыбнулся.

– Поздравляю тебя с днем рождения. – Достал из кармана куртки небольшой сверток, протянул мне – все так же неловко и смущенно.

– Вообще-то день рождения у меня завтра, а сегодня…

– Я знаю! – поспешно перебил он и совсем потерялся.

Чувствовалось, что и его эта ситуация с поздравлениями в день похорон тяготит не меньше, чем меня.

– Да что мы здесь под порогом толчемся? – возмутилась вдруг бабушка и с интонациями тамады-зазывалы прибавила: – Гостей так не встречают! Идемте-ка в комнату. Будем отмечать.

Да что она, в самом деле, решила праздновать мой день рождения?!

Мы гуськом прошли в гостиную, самую большую комнату в этой огромной квартире.

– Помоги мне, Игорек, придвинуть стол.

Вдвоем с Игорем они перенесли большой круглый «гостевой» стол к дивану. Бабушка накрыла его белой вышитой скатертью. Я отошла к окну, отвернулась, не желая принимать участия в этом кощунстве.

Стол быстро наполнился разнообразной едой – подчеркнуто праздничной. И когда она успела все приготовить? Неужели с утра, перед похоронами? Почему она так себя ведет? Почему, почему? Это уже не непрощением, самым настоящим проклятием попахивает.

– Аграфена Тихоновна! – Игорь раскупорил бутылку вина и вопросительно уставился на бабушку. – Бокалов… сколько достать?

– Разумеется, три!

– Ну да, конечно. – Он суетливо, стыдясь меня, стыдясь своего невозможного положения, достал из серванта бокалы и разлил вино – несколько капель попало на скатерть: красное на белом – кровь на снегу.

Бабушка встала – большая, высокая, торжественная, – подняла бокал, собираясь сказать тост, кивнула нам, чтобы и мы поднялись – Игорь послушно вскочил, я осталась сидеть.

– С днем рождения, Сонечка! С пятнадцатилетием!

– С днем рождения! – эхом отозвался Игорь.

Все выпили. Я тоже отхлебнула немного вина – никогда еще не приходилось мне пить ничего спиртного. Терпкий, вяжущий вкус, пряный запах. Странное ощущение в голове, не сказать, что неприятное. Попробовать еще немного?

Уловив мой жест, бабушка снова поднялась.

– Счастья тебе, здоровья, Сонечка, и больших творческих успехов.

С успехами она опоздала.

– Успехов! – эхом откликнулся Игорь.

Огни за окном отдалились, электричество в комнате засветило приглушенней, голове захотелось на подушку. Я откинулась на спинку дивана и вдруг поняла, что почти не чувствую боли и клонит в сон. Но расслабляться нельзя, нельзя забывать о том, что… мне нужно сказать, высказать… Я встала, подняла бокал и бросила вызов бабушке:

– А теперь мы помянем маму! – И залпом допила вино.

После моего выпада все уткнулись в тарелки, усиленно делая вид, что вдруг жутко проголодались, после моего выпада настроение, и так поддерживаемое искусственно, у всех окончательно испортилось. Но бабушка быстро оправилась, сдаваться она не собиралась. Доев мясо, поднялась, улыбнулась, будто ничего и не произошло, со значением кивнула Игорю:

– Кажется, пора подавать сладкое. Пойду заварю чай и все приготовлю.

Игорь было дернулся уйти за ней, но она опять кивнула – уже сердито, – и ему пришлось остаться со мной.

Бедный, бедный, он ведь не знал всю подноготную наших семейных отношений и совершенно не понимал, как рассматривать эту дикую ситуацию, как вести себя и что делать. Бабушку он уважал до благоговения, судить, а уж тем более осуждать не стал бы никогда, но и принять то, что сейчас происходило, не мог. Вид у него был жалкий и растерянный. Тема для разговора никак не находилась. Да в самом деле, о чем говорить: о моем дне рождения? о смерти мамы? о празднике или похоронах? Поцеловать меня и еще раз поздравить – или сесть рядом, погладить по плечу и выразить соболезнования?

Он бродил по комнате с мучительным выражением лица – и вдруг взгляд его наткнулся на бумажный сверток – подарок, – который я, так и не развернув, оставила на маленьком столике. Он с облегчением вздохнул – тема наконец нашлась.

– А ты и не посмотрела, что я тебе подарил, – сказал с легким укором – не совсем искренним: он был рад, что тогда я не посмотрела, и, значит, сейчас появилась тема.

– В самом деле. – Я повернулась к нему. – Прости!

Игорь перенес сверток на диван, стал разворачивать – меховая собака, платье, он вполне перенял бабушкины жесты, стал больше ее внуком, чем я. Что он явит на свет, истинный ученик, любимый студент?

Книга. На обложке – разрушенный дом, из камней сложены французские буквы. «Quant a moi». Что касается меня. Так называлось одно из моих последних стихотворений.

– Что это?

– Перевод твоих стихов. Пока только в единственном экземпляре, но скоро… Аграфена Тихоновна ведет переговоры с одним из французских издательств…

– Бабушка? Она мне ничего не говорила.

– Да, мы хотели сделать сюрприз. Я так торопился закончить ко дню твоего рождения! Переводил по ночам, днем-то времени мало.

– Ты перевел мои стихи на французский? – наконец дошло до меня. – Зачем?

– Здесь все твои стихи. Все, с самого первого опубликованного. Я и сверстал все сам, и обложку придумал. Тебе нравится?

Он ждал похвалы, благодарности, радости, он очень гордился своей работой и рассчитывал на ответ. Что могла я ему ответить? Что не знаю французского и оценить его труд не в состоянии? Что мои прошлые стихи мне неприятны, как остриженные, мертвые волосы?

Бабушка внесла в комнату поднос: чашки, чайник и сахарница, – и снова ушла на кухню.

– Послушай. – Игорь открыл сборник где-то на середине и стал читать, с выражением, так читают чтецы-декламаторы, не поэты. По ритму я узнала «Костел». Как нелепо звучат родные стихи на чужом языке! Как больно их слушать!

Бабушка внесла торт с зажженными свечами. Мы, все трое, непременно попадем в ад.

– Загадай желание, Сонечка! – Она поставила торт передо мной. – Ну! на одном дыхании!.. Умница!

Игорь вытащил свечи, аккуратно сложил их на пустое блюдце, разложил по тарелкам куски. Бабушка разлила чай. Праздник продолжался.

Около десяти Игорь поднялся, собираясь уходить.

– Ты, конечно, сегодня останешься у нас? – пресекла его бегство бабушка.

– А это удобно, Аграфена Тихоновна… – робко попытался он возразить.

– Разумеется, удобно! – подписала подписку о невыезде бабушка. – Места много. Я постелю тебе в кабинете, а Сонечке здесь, на диване.

Втроем, отчего-то спеша, мы убрали со стола, вернули мебель на свои места и разбрелись по комнатам.

Я легла и, как ни странно, довольно быстро заснула. Наверное, все еще действовало выпитое вино.

Когда я проснулась, за окном все еще длилась ночь: редкие окна соседнего дома светили в полной темноте. Нащупала подсветку часов, посветила – половина седьмого. Значит, не ночь, а утро, раннее зимнее утро. Я полежала немного, проснулась окончательно, и тут вдруг вспомнила, что я у бабушки, что мама моя умерла, а вчера мы праздновали день моего рождения. Мне стало так горько и страшно, что не захотелось больше оставаться ни на минуту.

Я встала, оделась, не зажигая света, выскользнула из квартиры.

* * *

Уже поднимаясь по лестнице, я пожалела, что приехала домой. Начало восьмого, скоро проснется папа. Он не придет ко мне в комнату, чтобы вместе поплакать о маме, станет обходить меня стороной, как вчера на кладбище, как потом на поминках. Как трудно, как невыносимо находиться в одной квартире – и существовать по отдельности! Как же теперь мы станем жить?

Еще вчера, на кладбище, у меня возникло ощущение, что папа в смерти мамы винит меня. В том, что стихи мои кончились, и она вернулась на работу, ведь если бы она не вернулась… Он никогда не простит мне ее смерть, как бабушка не простит маму, как, возможно, я не прощу бабушку за то кощунство, которое она учинила вчера.

Идти мне было некуда и не к кому, я поднялась на свой этаж, открыла дверь и вошла. Ну и пусть, ну и ладно, будем жить по отдельности. Я закроюсь в своей комнате, папа, возможно, врежет замок в дверь их бывшей с мамой спальни. Временами нас будет навещать Вероника – по отдельности навещать: стучаться к папе, стучаться ко мне, обходить по очереди комнаты…

Я сняла куртку, повесила в шкаф, разулась. В большой комнате, где вчера были поминки, горел свет. Неужели все еще не закончилось? Но голосов не слышно, звона вилок не слышно. Я, почему-то на цыпочках, прокралась к двери, заглянула. Неубранный стол: грязные тарелки с остатками закусок, пустые бутылки, полные пепельницы, залитая чем-то зеленовато-коричневым скатерть. Тяжелый, тошнотворный воздух. И этот ярко-желтый, отчего-то тоже тошнотворный, электрический свет. За столом, в самом центре – папа. Он не сидел, скорее полулежал – голова его опрокинулась на скатерть, в это самое, зелено-коричневое. Выпил вчера слишком много водки и уснул прямо за столом? Почему же Вероника не позаботилась, не уложила его в постель?

Мне стало очень жалко отца. Я никогда еще не видела его в таком виде, и никого никогда в таком виде не видела, только читала, что так бывает.

Я стояла, не зная, что предпринять, на что решиться. Запах просто сбивал с ног, вся эта ужасная обстановка убивала, никакой жалости к отцу я уже не испытывала, только отвращение и злость. Дойти до такого состояния на поминках, в день похорон, – не меньшее кощунство, чем устроить праздник.

Папа издал какой-то отвратительный хрипящий звук, открыл глаза, поднял голову и посмотрел на меня мутным, неузнающим взглядом. От этого взгляда мне стало так страшно, что захотелось сбежать, закрыться в своей комнате и никогда, никогда с ним больше не встречаться. И ни с кем не встречаться. А лучше всего – умереть. И представилось, что, если я сейчас же не убегу, произойдет нечто еще более страшное, чем то, что со мной уже произошло. И моя немота, и мамина смерть покажутся прелюдией к настоящему кошмару.

Но я не убежала, я почему-то осталась. А папин взгляд вдруг изменился, сделался осмысленным, но каким-то злым и враждебным.

– Это ты? А я подумал… – Он сморщился, словно от боли, словно эту боль доставило ему мое присутствие.

– Папа!

– Софья. Софья Королева. Так Катенька приучила нас тебя называть. Ее больше нет, а ты осталась. – Он опять сморщился. – Боже мой, как больно! Я знал… но не думал, что будет так больно.

Больно наедине со мною, без мамы. Больно без мамы, со мной.

– Просто невыносимо больно!

Папа прижал ладони то ли к груди, то ли к животу – и закачался, убаюкивая больную свою душу.

– Дай мне попить. Отвратительный запах, отвратительный вкус во рту. И, боже мой, как тошнит! И голова просто раскалывается. Ты не осуждай меня, Софья. Мне слишком тяжело, слишком! Водка, говорят, снимает боль, я потому… Но мою боль не сняла. Принеси мне воды, ладно? И не осуждай, не осуждай. Наверное, я тебе сейчас омерзителен, но ты все равно не осуждай, скрепись как-нибудь.

Я вышла на кухню. Здесь тоже был страшный беспорядок: грязные кастрюли и сковородки, засохший, не убранный в хлебницу батон, в раковине овощные очистки, – но воздух намного свежее. Папа просил воды, но лучше я сварю ему кофе. Крепкий ароматный кофе лучше всего отбивает неприятный запах и вкус.

Да, кофе. Или позвонить Веронике? Ему больно наедине со мной. Мне тоже больно наедине с ним! И кофе варить я не умею. Этот отвратительный, пьяный, опухший, заросший щетиной старик – не мой отец. Горе его не оправдывает, горе, наоборот, накладывает ответственность…

Кофе должен быть ароматным и крепким, горячим и сладким. Как его варят?

Или просто налить воды из-под крана, отнести и уйти?

Стихи ушли, мама ушла, Соня ушла. Я ведь тоже теперь в полном одиночестве. Это они сделали мою жизнь такой, все они: родители, Вероника, Артемий, а бабушка позволила, отошла в сторону, не захотела загружать себя проблемами. Так что же мне теперь делать?

Кофе варить. Насыпать много, как можно больше вон из той банки, залить водой, поставить на огонь и ждать, смотреть, не отрываясь, чтобы не сбежал, – у мамы часто сбегал, – и не думать, ни о стихах, ни о маме, ни о том, для кого я варю этот кофе.

Не так-то и сложно все оказалось.

Я перелила кофе в чашку, положила две ложки сахара и медленно, чтобы не расплескать, понесла его в комнату.

За то время, пока я была на кухне – пятнадцать-двадцать минут, – отец снова успел уснуть, но тут же встрепенулся и поднял голову.

– Ах, это опять ты?

– Я принесла тебе кофе.

– Кофе? – Он удивленно посмотрел на чашку, попытался поднять ее, но рука сильно дрожала и не слушалась. – Меня мучает страшная жажда, но кофе… Впрочем, да, именно кофе! – Папа усмехнулся и посмотрел на меня так, будто мы вместе с ним о чем-то договорились и теперь полунамека хватит, чтобы понять друг друга. – От воды меня бы стошнило, хотя хочется воды, простой, чистой, холодной воды. – Он снова попытался приподнять чашку, но опять не смог, нагнулся над ней, отхлебнул, шумно вбирая в себя жидкость. Замер, прислушиваясь к своему организму, снова хлебнул. – Хороший, крепкий, но этот вкус во рту не проходит, и тошноту ничем не заглушить, и… боже мой, как же мне больно! – Он вдруг вскрикнул, зажал рот рукой – и его вырвало зелено-коричневым, таким же, как пятно на скатерти – вот, значит, что такое это пятно!

Мне стало невыносимо противно и страшно, и саму затошнило. Я бросилась из комнаты, но у двери вдруг словно запнулась – и осталась, не ушла к себе, не ушла из квартиры. Села на пол, привалилась спиной к стене, стала ждать, что будет дальше: может, понадобится моя помощь, а меня вдруг и не окажется. Папина рука цеплялась за скатерть, словно он падал, падал куда-то вниз, в бездну, и пытался удержаться, лицо его сделалось каким-то сизым, крупные капли пота стекали по лбу.

– Софья! – хрипло, неприятно вскрикнул он. – Подойди, помоги. Мне нужно… Мне плохо.

Я поднялась и, преодолевая отвращение, подошла к нему.

– Да, плохо, ужасно! Но это не важно… это сейчас пройдет.

– Может быть, вызвать «скорую»? Или позвонить Веронике?

– Нет! Не надо ни «скорую», ни Веронике. Сядь… Мне уже лучше. – Он вытер рот концом скатерти, вытер пот со лба. – Отвратительно выгляжу? – Отец усмехнулся и тут же скривился от боли. – Ничего, потерпи. Скоро все кончится. Я пойду спать – и все кончится. – Он зажмурился – видно, у него все-таки что-то сильно болело. Может, живот? – Ты жила в слишком тепличных условиях, настоящая жизнь тебя не коснулась. Поэзия, музыка, условные, надуманные страдания. Ты ведь и сама не хотела живой, настоящей жизни. Мы – я и мама – всего лишь потакали твоим… – Он опять сморщился. – А ты теперь думаешь… Мы ни в чем перед тобой не были виноваты, ни в чем! Но я не о том хотел… Уже наступило утро, и времени мало: мне пора идти спать. Который час?

Я посмотрела на часы на стене за его спиной.

– Двадцать пять девятого.

– Да-а, еще меньше, чем я думал. Пора уходить. – Папа нагнулся к столу, наклонил чашку, допил жадными глотками кофе. Помолчал, нахмурившись – наверное, тошнота мучила, и он боялся, что опять вырвет. Я невольно отодвинулась. Ничего, обошлось. Он сглотнул слюну, криво улыбнулся. – Ты мне должна… нет, просто обязана ответить, и ответить честно. Не бойся последствий, ничего не будет, но мне ты не имеешь права солгать… Это ты приходила? – Он в упор смотрел на меня. – Ты?

– Куда приходила?

Отец вздохнул, потер лоб, но взгляда от меня не отвел. Кажется, в чем-то он хотел меня обвинить – я не понимала в чем.

– Ночью, сюда.

– Я была у бабушки.

– Видишь ли, Софья, наша жизнь давно уже пошла наперекосяк. Почему так получилось? Нет смысла сейчас искать виноватого, но… А сегодня ночью… Я был очень пьян и, кажется, спал. Вот здесь, за столом, и уснул… Мне снилось… Ну да, все то же, только прибавилось кладбище… А потом – шаги по коридору и хлопнула входная дверь. Я уже не спал, я проснулся, шаги и дверь я слышал наяву. Хоть я и пьян был, но могу поклясться!.. И эта рюмка водки – я ее добровольно выпил, потому что прекрасно понял, что жить без Нее не смогу, что это Она прислала, через живого посланника… Но… Скажи мне, ты понимаешь, о чем я?

– Н-нет, не понимаю. Давай я помогу тебе дойти до спальни, лечь в постель…

Я поднялась, протянула ему руку, но он руку оттолкнул и посмотрел злобно.

– Не понимаешь или не хочешь сказать?

– Я ничего не понимаю, папа!

Позвонить Веронике, одна я не справлюсь. За что он меня так мучает? Напился пьян и теперь мучает. И так, наверное, будет всегда, каждый день: он будет напиваться и мучить.

– Пойдем лучше спать, ну, пожалуйста!

Отец уцепился за скатерть и ни за что не хотел подниматься. Сидел, молчал, морщился от какой-то таинственной боли. Так прошло очень много времени: он сидел и молчал, я стояла возле него. Мне было мутно и страшно и отчего-то холодно. Хотелось уйти, убежать.

– Я ведь не только шаги и дверь, – снова заговорил папа, – я голос слышал. Только никак не могу вспомнить – ее или твой.

– Я не приходила сюда ночью, честное слово!

– Ага! Понимаешь! Значит, все-таки… Ладно, пора. – Он подал мне руку. – Веди.

Поднять его оказалось так трудно, что я совершенно выбилась из сил – ноги отца не держали, и опоры в руках не было. Совсем непосильной задачей оказалось довести папу до спальни и уложить в постель. Несколько раз мы с ним падали, с огромным трудом поднимались. Последние метры преодолели ползком – его опять вырвало, он окончательно ослабел. На кровать взбирались, как на Эверест.

Я укрыла его свободным (с маминой половины) концом покрывала, открыла форточку и, измученная, с надорванной душой, ушла в свою комнату. О том, чтобы убрать со стола, вытереть ужасные зеленые слизкие лужи, продолжать как-то жить в сегодняшнем утре, не могло идти речи. Я закрыла дверь на замок, бросилась на кровать и отключила свой мозг.

* * *

Время длилось и длилось, стучали часы, с улицы доносились звуки вполне зрелого утра. Я все слышала и ощущала, но восприятие было как у человека, впавшего в кому: внешняя жизнь не соотносилась со мной, меня не касалась.

Хлопнула входная дверь. Что это? Отзвук папиного ночного видения? Чужая дверь в незнакомой квартире? Или конец болезненному моему покою, или начало спасения? Шаги в коридоре – оживленные шаги пришедшего с улицы человека. Значит, в нашей квартире дверь, значит, конец или начало. Это, конечно, пришла Вероника, узнать, как папа, узнать, что со мной. Я свою дверь не открою, а папа, наверное, все еще спит.

Вскрикнула, охнула, чертыхнулась. Увидела безобразие в большой комнате? Заглянула в спальню к отцу? Быстрые, частые шаги по коридору – шарканье тапок. Где-то вдалеке зазвонил телефон – шаги побежали, обрели голос. Все это меня не касается.

Хорошо бы уснуть…

Часы стучат, шаги суетливо перебегают из комнаты в кухню, звенит посуда, за окном разорвалась петарда. Я думала: отсутствие детства вполне искупило мои стихи, оказалось, что и этого мало. Я думала: немота – достаточная кара, но и ее не хватило. Мама умерла, бабушка устроила пляски на ее могиле, отец… А теперь еще и сон не идет.

Как же мешают шаги, и часы, и улица! Не уснуть, ни за что не уснуть… Часы на стене расплылись зелено-коричневым безобразным пятном, со стрелок стекают капли пота. Не рассмотреть, который час, стекло туманится. Подойти, протереть рукавом. Стол на пути встал непреодолимой преградой.

– Помнишь, как мы танцевали в шахматы?

– Помню. За этим столом. Они спотыкались и падали, скатывались вниз и кричали от страха и боли. Стучали и кричали, стучали и кричали. И даже музыка помочь не могла.

– Они и сейчас стучат и кричат.

Нет! Это стучит и кричит Вероника, сестра моя Вероника.

Я вскочила, рванула замок, распахнула дверь.

– Софья! – Вероника, растрепанная, страшная, схватила меня за плечи и выдернула из комнаты в коридор. – Папа… наш папа…

– Да, я знаю. – Голова туманилась, как стекло на часах, я никак не могла подобрать слова, чтобы потушить ее отчаяние. – Слишком много водки, большое горе, он никогда не пил раньше. – Я неуклюже прижала ее голову к себе, неумело погладила. – Мы должны потерпеть, преодолеть отвращение. Я помогу тебе все убрать.

Она обняла меня, крепко-крепко, двумя руками, словно связала, и вдруг пронзительно, страшно завыла. Она никогда так не выла, даже когда мама умерла, даже на кладбище. Я задергалась в ее объятиях, закричала от ужаса. Тогда и она закричала. Мы стояли, намертво приросшие друг к другу, и кричали. Это было что-то вроде обоюдного припадка. Первый раз в жизни что-то обоюдное, родственное, сестринское.

– Софья… – Вероника ослабила объятия. – Соня… – Она совсем меня отпустила. – Сонечка! – Сестра посмотрела на меня с невыразимой, больной какой-то нежностью. – Наш папа… папа наш… папа-то ведь наш умер.

Я тоже с нежностью, с благодарной восторженной нежностью посмотрела на нее – я совершенно не поняла, о чем она мне сказала.

– Мы потерпим, правда? Это ничего. Просто горе большое. Я помогу тебе все убрать. – И шагнула к ней, чтобы снова обнять и сказать еще что-нибудь доброе, поддерживающее. Но Вероника вдруг оттолкнула меня, страшно побледнела и стала медленно, цепляясь за косяк, как папа за скатерть, сползать на пол.

Обморок! С этим я знаю, как справиться, у меня тоже бывает… Воды в лицо, в аптечке есть нашатырь. Да можно и так, просто водой, ампулу долго пилить…

Я бросилась на кухню, набрала в кружку воды из-под крана, побежала обратно.

Но Вероника уже сама пришла в себя, сидела на полу и терла виски.

– Как ты? Получше? – Я протянула ей кружку. – Попей.

Кружку она не приняла, посмотрела на меня тоскливо.

– Пойдем к нему. Побудем рядом, пока можно, пока его не увезли. Попрощаемся.

Я не поняла, о чем она, я все не понимала. Подала ей руку, помогла подняться. Мы вместе пошли к папе в спальню, перешагнули через отвратительную лужу возле двери. У кровати тоже была лужа, и покрывало все было в зелено-коричневом. Папа спал, неудобно свесив голову вниз, пальцы вцепились в подушку.

– Я не могу, не могу! – Вероника обхватила лицо руками и зарыдала.

Я подошла к отцу, приподняла его голову, положила на подушку – и тут вдруг все поняла: он умер, мертв… Вот все и кончилось…

Глава 2. Расследования частного детектива Андрея Никитина

Клиент не пожелал разговаривать с секретаршей (Андрей завел ее два месяца назад в комплекте с новеньким офисом, до сих пор пахнущим свежей краской и новосельем, курьером Денисом и компьютерным гением Вениамином Балаклавом). Не пожелал представиться. Не пожелал сам подъехать в агентство и изложить суть своей таинственной проблемы. Он настойчиво требовал соединить его напрямую с Никитиным и не шел ни на какие компромиссы.

Тихим, каким-то шелестящим голосом мужчина поинтересовался, не может ли детектив Никитин уделить ему свое внимание, сегодня, часов, скажем, в восемь.

– Никаких проблем! Приезжайте! – весело заявил Андрей, пытаясь подбодрить пугливого недоверчивого клиента, и стал диктовать адрес. Но был прерван вежливым, настойчивым покашливанием и таким же вежливым, но настойчивым отказом приехать в офис агентства «Инкогнито».

– Как же тогда вы полагаете встретиться? – удивился Никитин. – У вас есть какой-то свой вариант?

Вариант у странного клиента был и заключался в том, чтобы Андрей сам приехал на встречу, а именно – в гостиничный комплекс «Теремок», в коттедж номер двенадцать. Растерявшись от такой вкрадчивой наглости, Никитин согласился.

Но никакой встречи не получилось. К восьми часам он подъехал к «Теремку», отыскал нужный коттедж и постучал в дверь. Ответа не последовало. Тогда Андрей толкнул дверь – она оказалась не заперта. Домик был пуст, клиент то ли опаздывал, то ли куда-то вышел, то ли вообще не пожелал явиться на встречу. «Розыгрыш! Глупый предновогодний розыгрыш», – обиженно подумал Никитин, но тут в глаза ему бросился белый конверт на столе под лампой – лампа была стилизована под старину и горела свечным каким-то, мягким светом. Прежде чем взять конверт, он зачем-то посмотрел на часы – десять минут девятого, – протер очки, взглянул, есть ли надпись – надписи не было, расположился в кресле и только тогда протянул руку за таинственным посланием. Но ознакомиться с содержимым не успел – раздался телефонный звонок. Он положил конверт на место, вороватым каким-то движением, словно вдруг засомневался, что письмо адресовано ему, и взял трубку.

– Да, я вас слушаю.

В ответ раздались шорох и покашливание, словно человек на том конце провода не знал, с чего начать, или не решался заговорить и набирался духу. Наконец сквозь помехи пробился голос утреннего таинственного собеседника и осторожно поинтересовался:

– Андрей Львович?

– Да, это я.

– В таком случае… – начал телефонный человек-инкогнито, но опять замолчал.

И тут уж Андрей не выдержал:

– Слушайте, перестаньте заниматься ерундой! Объясните, в конце концов, в чем дело? Давайте встретимся, поговорим, обсудим вашу проблему.

– Понимаете, Андрей Львович, встречаться нам абсолютно ни к чему. Да это и невозможно.

«Может, калека, прикованный к постели или инвалидному креслу, а я на него так напустился», – устыдился Никитин.

– Ну, хорошо, – сказал он мягко и с сочувствием. – Но изложить суть дела вы можете?

– Разумеется. – Мужчина вздохнул. – На столе, под лампой, конверт. В нем двести долларов. Это вам за то, что приехали на встречу сами. Гонорар обговорим позже. Но прежде чем возьметесь за дело, вы должны обещать, что станете соблюдать полную конфиденциальность.

– Ну, разумеется!

– Нет, вы меня не совсем поняли. Речь идет не просто о тайне, а о полнейшей секретности: вести свое расследование вы будете втайне даже от тех, с кем придется непосредственно работать. Инкогнито! Ваше агентство ведь так и называется? Так вот, работать вы будете инкогнито.

– Ну, хорошо, – не очень уверенно согласился Андрей: все это было странно.

– В таком случае перейдем к сути. Вчера, в половине девятого утра, в библиотечном архиве госуниверситета сработало взрывное устройство, – монотонно, словно читая написанный на листе бумаги текст, проговорил мужчина.

– Взрыв в университете? Я слышал об этом. Только не знаю деталей…

– Погибла работник архива Королева Екатерина Васильевна, – продолжал «читать свой текст» мужчина. – Судя по всему, это было хорошо подготовленное убийство. Взрывное устройство убийца вмонтировал в обогреватель. Как только Екатерина Васильевна включила его, бомба сработала, произошел взрыв. Убийца хорошо рассчитал, он знал ее привычки: первым делом Екатерина Васильевна, приходя на работу, всегда включала обогреватель – в архиве прохладно, – потому и вмонтировал устройство туда. Кроме нее, в этот час в кабинете никого не могло оказаться. Разве что случайно. Я хочу, чтобы вы нашли убийцу. И самое главное – его имя вы должны назвать только мне, и больше никому. Имя – и доказательства вины. Помните о нашем договоре?

– О договоре я помню, но… Допустим, я найду убийцу и смогу доказать, что преступник – Петров Иван Сидорович, а дальше? Ведь убийца не может разгуливать на свободе, не должен остаться безнаказанным. Убийцу я просто обязан передать в руки милиции.

– Конфиденциальность будет хорошо оплачена.

– Да поймите вы, я не имею права держать в тайне от органов…

– Милиция не должна ничего знать! Это самое главное условие.

– В таком случае я становлюсь соучастником преступления!

– А в противном случае убийца вообще не будет найден. Поймите, вы должны его только найти, карать – это уже не в вашей компетенции. И потом… – мужчина замялся, видимо не решив еще, говорить ему или нет, – есть один нюанс. – Он опять помолчал в нерешительности. – Убийца и жертва в ходе вашего расследования вполне могут поменяться местами.

– Как это – поменяться местами? – удивился Никитин. – Что вы имеете в виду?

На этот раз мужчина замолчал надолго, так надолго, что Андрею показалось: связь прервалась.

– Алло, вы меня слышите? – прокричал он в трубку.

– Жизнь изменить, родить себе новую девочку, все еще можно исправить, – нараспев «прочитал по бумажке» загадочно бредовую фразу его собеседник. Андрей засомневался в его рассудке и хотел отказать, категорически и твердо, но, сам не зная почему, вместо этого сказал:

– Хорошо, я займусь вашим делом.

– Вот и прекрасно! – обрадовался мужчина. – В таком случае будьте добры открыть средний ящик стола.

Никитин послушно выполнил просьбу. В ящике обнаружилась зеленая плотная пластиковая папка.

– Там вы найдете необходимые для начала расследования материалы и аванс. Я позвоню вам завтра в шесть. Буду звонить вам каждый вечер в это время. Мне бы хотелось знать номер вашего мобильного, чтобы иметь возможность общаться с вами напрямую, а не вступать каждый раз в переговоры с секретаршей.

Андрей продиктовал номер.

– И еще. Послезавтра, тридцатого декабря, состоятся похороны Екатерины Васильевны Королевой на Ивановском кладбище. Мне кажется, вам необходимо на них присутствовать, инкогнито разумеется. Ну, вроде все. До свидания.

В трубке послышались частые гудки. Андрей некоторое время вслушивался в них, словно ждал, что гудки исчезнут и его таинственный собеседник вернется, но, конечно, так и не дождался. Повесил трубку, раскрыл папку. Сверху обнаружился точно такой же конверт, какой лежал на столе, а в нем деньги – аванс. Под конвертом – фотография – явно семейная и явно не новая. Кроме того, в папке Андрей нашел три сборника стихов Софьи Королевой (маленькая поэтесса, как же, как же, помнит он ее, однажды Настя с Татьяной затащили на концерт, где она выступала) и несколько листков отпечатанного текста: биографические сведения обо всех членах семейства и некоторых близких знакомых. Он бегло просмотрел бумаги, сложил в папку, тщательно затушил окурок в пепельнице и вышел из коттеджа.

* * *

Никто не должен знать о его расследовании обстоятельств убийства Екатерины Васильевны Королевой – главное условие договора. Оно связывало Андрея по рукам и ногам, совершенно не давало развернуться. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы обратиться к Бородину, хорошему знакомому и милицейскому майору, за помощью. Не мог он откровенно поговорить и с Татьяной, которая, оказывается, лично знала поэта Артемия Польского, близкого друга семьи Королевых и поэтического опекуна Сони. Не мог открыто прийти в университетскую библиотеку и, честно представившись частным детективом, выудить сведения о личной жизни, привычках, знакомствах и пристрастиях Екатерины Васильевны у ее коллег. Ничего он не мог. Как же тогда расследовать? Даже Вениамина и Дениса он посвятил в суть дела, взяв с них страшную клятву, что ни одна живая душа ни о чем не узнает. А секретарше Оле вообще пока решили ничего не рассказывать. Совещание совета сыщиков проходило за закрытыми дверями, и Оля ужасно обиделась.

В конце концов распределили силы таким образом. Дениса, он больше всех подходил на роль студента – охмурителя старых библиотечных дев, отправили в университет. Вениамин, у него давно уже болел нижний левый зуб мудрости, поехал в клинику. Андрей же пошел «устраиваться» на работу учителем права в школу, где Вероника, старшая дочь Королевых, преподавала биологию.

Результат этих карнавальных переодеваний превзошел все ожидания: и Денис, и Вениамин, и Андрей получили, не особо напрягаясь (любители обсудить чужие дела в любой организации найдутся), исчерпывающие ответы на все интересующие их вопросы. Вот только расследованию причин убийства это нисколько не помогло, потому что причин-то, как выяснилось, совершенно не было. Ни у Екатерины Васильевны, ни у ее мужа, Романа Кирилловича, любовных связей на стороне не имелось – ревность, значит, автоматически исключалась. Особого богатства в семье не наблюдалось, родственников-миллионеров, готовых вот-вот отдать Богу душу ради повышения благосостояния Королевых, не было – наследство, следовательно, как причина тоже отменялось. Стоматологический частный кабинет главы семьи не представлял никакого интереса для бандитов. Да убивать ее вообще было не за что!

А может быть, Королеву убрали как опасного свидетеля, которым она случайно стала?

Нет, тоже не вяжется. Зачем было придумывать такую сложную схему убийства: архив, взрывчатка в обогревателе? Да ее бы просто сбили машиной или стукнули по голове в темном переулке!

Что же еще?

Не ревность, не наследство, не конкурентные игры, месть тоже вряд ли. Самая обыкновенная семья, не за что зацепиться. Самая обыкновенная… Нет, не так: была бы самой обыкновенной, если бы в этой семье не появилась девочка Соня, поэт-вундеркинд, чудо-ребенок. Но она-то уж точно ни при чем.

Так кто и за что убил Королеву? Кто и за что?

В шесть часов все разошлись, офис опустел. Только Андрей уходить не торопился, хотя дома его ждала Настя и сын Сашенька – ему необходимо было побыть в одиночестве и еще раз все хорошо обдумать. Весь день длилась какая-то суета, беготня, эти идиотские наигранные разговоры с завучем школы, с учителями. Конечно, происходящее мешало, раздражало – нормальные мысли не рождались, версии не клеились. Андрей ждал: разойдется народ, он заварит себе чашечку кофе, откинется в кресле, закурит, закроет глаза – и все поймет: картина убийства выстроится, цель и причины станут ясны. И так он все это себе ярко представил, что дождаться не мог, когда наконец закончится рабочий день.

И вот он остался один. Но тут вдруг понял, что вовсе не хочет выстраивать никакие версии убийства, и кофе никакой ему не нужен, и глубокомысленное курение ни к чему – не для того, совсем не для того он так ждал уединения. Андрей закрыл дверь на ключ, опустил жалюзи, отключил телефоны и воровским каким-то движением, словно таясь от самого себя, достал сборники стихов Софьи Королевой. Да нет, какая она к черту Софья? Соня, Сонечка.

Она и тогда, на концерте, куда затащили его Настя с Татьяной, произвела на него очень сильное впечатление – не столько ее стихи, сколько она сама: этот недетский голос, этот недетский взгляд, эта совершенно недетская манера читать, – но он постарался поскорее прогнать впечатление. Слишком это было больно и отчего-то стыдно. После концерта специально пригласил Настю с Татьяной в ресторан, заказал вина, много, громко и почему-то пошло и плоско шутил. Но голос, ее, Сонин голос, никакими шутками и никаким вином заглушить было невозможно, он звучал и звучал в голове, хотелось разрыдаться, и неприятны стали подавленные Настя с Татьяной.

Проступит на ладони кровь,

И я тайком ее слижу.

Ты улыбнешься, бросишь кость —

Как волк голодный, отвернусь… —

начала озвучивать Татьяна стихи, которые не выходили из его головы, и вдруг сорвалась, всхлипнула и выбежала из-за стола.

Соня, Сонечка Королева. Он все-таки тогда смог от нее излечиться, смог избавиться, смог забыть. И вот теперь снова Соня.

Андрей разложил сборники в хронологическом порядке: пятилетний, девятилетний, тринадцатилетний. Три ступеньки недетского детства, три фотографии: пять, девять, тринадцать – история высокой болезни. Соня. Сонечка Королева – Софья Королева, если верить обложке. Теперь так просто от нее не избавишься. Мать ее, Екатерина Васильевна, самая заурядная в мире женщина, позавчера была убита, и его наняли, чтобы расследовать убийство. Почему он не отказался, не сбежал, поводов для этого было сколько угодно? Вероятно, из-за той сумасшедшей таинственной фразы, которую произнес, словно зачитал по бумажке, загадочный клиент: «Жизнь изменить, родить себе новую девочку…» Заинтриговала она его, прямо-таки загипнотизировала. Что он имел в виду? Откуда взял эту фразу? Что она значит?

Что бы ни значила, она таит в себе явную угрозу Соне. Только в чем состоит эта угроза? Вот на этот вопрос и нужно искать ответ.

Нет, не на этот, вовсе не для того его наняли. Наняли его, чтобы убийцу нашел, объектом его забот и размышлений должна быть не Соня, а ее мать. А впрочем… Он ведь – клиент, не пожелавший представиться, – передал для чего-то сборники Сониных стихов. И потом, была еще одна фраза, не менее загадочная: «Убийца и жертва могут в ходе расследования поменяться местами». Так, может, он Соню и имел в виду, может, нанял его не столько для того, чтобы найти убийцу матери, сколько для того, чтобы оградить от опасности дочь? От кого же тогда может исходить опасность?

Андрей достал фотографию, которая была вложена в папку как часть досье на семью Королевых. Старая фотография, примерно семилетней давности, если судить по Соне – ей здесь не больше восьми. Екатерина Васильевна – мать, Роман Кириллович – отец, Вероника – сестра, Аграфена Тихоновна – бабушка, Артемий Польский – друг и поэтический опекун, а в центре она, Сонечка. Зачем ему передали эту фотографию? Почему именно эту, а не какую-нибудь другую, поновее, посвежее? Может ли в ней таиться разгадка? Возможно, на ней снят убийца. Ну, или клиент его так думает, подозревает кого-то из семьи.

Андрей провел кончиком пальцев по фотографии. Кто же из этих людей вероятный убийца?

Ну, конечно, не он, не Роман Кириллович. Слишком добродушное, слишком простоватое у него лицо – совершенно не годится он на такую роль. Бабушка, Аграфена Тихоновна? Не смешно. Вероника? Здесь ей, должно быть, лет девятнадцать-двадцать. Не очень симпатичное, надо признать, лицо для столь юной девушки. Не очень симпатичное и явно озабоченное желанием выйти замуж – за приличного, по возможности обеспеченного. Сегодня в школе он видел ее мельком – она мало изменилась, и желание не притупилось, хоть замужем успела побывать. Но вряд ли и она годится в кандидаты в убийцы, тем более родной матери. Артемий? Как знать, как знать! Прощупать его очень даже стоит. Причина? Причин на поверхности нет никаких.

Соня…

Андрей открыл наугад третий, самый «взрослый» ее сборник. Обругал себя, что не тем, вовсе не тем занимается: нужно анализировать причины и следствия, убийцу искать, а не препарировать Сонину душу, не ковырять свою давно затянувшуюся рану. Приказал себе немедленно закрыть сборник, но понял, что поздно, болезнь вернулась, и поделать с этим все равно ничего нельзя. Тогда он пошел на компромисс со своей совестью: сделал вид, что стихи ему необходимо «изучить» для того, чтобы лучше понять характер одного из членов семьи и возможную новую жертву, и вообще… для дела, для непосредственного его дела это нужно. Удивительный, странный ребенок, так по-взрослому мыслящий. Ребенок, один из членов семьи которого, возможно, убил… Может, в этом-то и содержится разгадка ее недетской боли? Она родилась и жила все годы в ожидании катастрофы, в предчувствии ужаса?

Но кто мог все-таки убить ее мать?

Андрей с сожалением отложил сборник и снова принялся изучать лица на фотографии. Один из этих людей убийца. Или он неверно понял посыл, не так его растолковал? А что, если на снимке вовсе не подозреваемые, а будущие жертвы? Но ведь тогда получается, и Соня?…

Он должен срочно найти убийцу, во что бы то ни стало – найти!

Но если на снимке жертвы, и заказчик об этом заранее знал… выходит… Ну да! Выходит, что он и есть убийца! Убийца или сообщник убийцы. Теперь понятно, почему клиент повел себя так таинственно и ни за что не захотел встречаться непосредственно. Как же ему это раньше не пришло в голову?

Но кто это может быть? Скорее всего – да почти наверняка так! – он связан с семьей Королевых. Дальний родственник или знакомый. В любом случае – сумасшедший, затеявший страшную игру. Как же его вычислить?

Андрей закурил сигарету, откинулся в кресле, закрыл глаза. Не хватало только чашечки кофе – и полный комплект условий для плодотворной работы мысли, о котором он сегодня мечтал, был бы готов. Но и без всякого кофе голова работала прекрасно. Картина убийства проступала все яснее, психологический портрет убийцы был почти завершен. Сумасшедший, но дерзкий, решительный, смелый, расчетливый человек, возможно, в жизни выглядит уравновешенным и спокойным, и о его психическом отклонении никто не догадывается. Считает себя намного умнее окружающих. В этом его сила и слабость: сознание интеллектуального превосходства придает ему уверенность в себе, в своих поступках – он идет напролом и не сомневается, но в таких случаях всегда есть вероятность того, что однажды нарвешься на умника и проиграешь.

Почему он решил истребить семью Королевых? Почему именно их? Чем отличается эта семья от других? Ответ очевиден: Соней, чудо-ребенком. Соня его уязвила – своими стихами, своим талантом.

Какой из этого можно сделать вывод?

Он человек не талантливый и осознает это, страдает от этого. Возможно, он тоже поэт.

Поэт, близкий знакомый Королевых, – Артемий Польский. Что же тогда получается?

А ничего не получается! Артемий тоже на фотографии, следовательно, тоже потенциальная жертва. Хотя… Если исходить из предполагаемого психологического портрета, он, как человек, считающий других дураками, вполне мог бросить такую явную подсказку, чтобы потом посмеяться над идиотом, не сумевшим решить простую задачу. Бросить явную подсказку и запутать таинственными фразами вроде: «Жертва и убийца могут поменяться местами» и «Жизнь изменить, родить себе новую девочку». А впрочем, и эти фразы – тоже подсказки, только понимать их не нужно буквально. Артемий Польский – известный, уважаемый, заслуженный и так далее поэт. Жил себе не тужил, писал стихи, любил их, гордился ими, ощущал себя гением. А тут вдруг появляется девочка Соня и все перечеркивает. Да что там перечеркивает – убивает его как поэта. Убийца и жертва. Кто убийца, кто жертва в таком случае? Но еще есть возможность изменить жизнь: родить себе новую девочку, то есть найти новую звезду, но такую, которая не перечеркивала бы, а, наоборот, оттеняла его талант.

Все сходится, загадка разгадана. Теперь остается найти доказательства и обезвредить убийцу.

Ничего не сходится! Если Соня так уязвляла его своими стихами, зачем тогда он эти самые стихи донес до публики? Ведь это именно Артемий Польский «открыл» Соню Королеву, пробивал ее первые публикации, без его посредничества не вышло бы ни одного сборника. Зачем он все это делал? И потом, при чем тут остальные члены семьи Королевых? Ну, хорошо, Соня ему мешает, но ведь Екатерина Васильевна не писала никаких стихов.

Вся выкладка никуда не годится, версия расползается по швам. Кажется, он сам все слишком запутал, накрутил, навертел. Нужно начинать все сначала.

Андрей поднялся – пора идти домой, он уже и так непозволительно долго задержался. Настя, наверное, волнуется, он ведь и телефоны отключил.

Вот черт! Какой дурак! Ему ведь должен был с шести до семи позвонить заказчик. Как же он мог забыть? Уже давно восьмой час.

Телефон зазвонил сразу, как только Андрей его включил. Номер не определился. Андрей взял трубку и нажал на кнопку записи. Он прекрасно понимал, вряд ли ему это что-то даст, заказчик наверняка просчитал такую возможность и соответственно подготовился (звонит не сам, а его сообщник или нанятый вслепую человек), но все же решил разговор записать, так, на всякий случай.

– Ну, как продвигается дело? – с места в карьер начал заказчик.

– Продвигается.

– Есть результаты?

– Можно сказать и так. – Андрей мысленно обругал себе за то, что отвлекся, не подготовился к разговору и теперь не знает, как его повести. Нужно было подловить заказчика, расставить ему ловушки, заставить выдать себя хоть чем-нибудь. – Во всяком случае, я сделал определенные выводы, – значительно произнес он.

– Очень хорошо, у вас не так много времени.

– Что вы имеете в виду? – насторожился Андрей.

– Новогодние праздники! – со сдержанным злорадством, словно ему удалось подловить дурака, сказал мужчина. Или Андрею только так показалось? Может, он все же ошибся, сделал неправильный вывод, и его клиент к убийству не имеет никакого отношения? – Трудно вести расследование, когда все распущены на каникулы, организации закрыты. Ну и самое главное – убийцу нужно искать по горячим следам, время играет не на вас, а на него. Преступник и жертва могут поменяться местами, помните, я вам говорил?

– Да, черт возьми! – взорвался Никитин. – Трудно вести расследование в праздники, когда у всех выходные, но еще труднее его вести, когда клиент, вместо того чтобы помочь разобраться и предоставить все известные ему факты, на которых можно было бы базироваться, запутывает дело, говорит загадками, бросает какие-то намеки. Знаете, у меня создалось впечатление, что вы вовсе не заинтересованы в том, чтобы я нашел убийцу, и, возможно, даже этого боитесь. Зачем же тогда вы меня наняли?

– В чем-то вы правы, – очень серьезно и как-то печально проговорил мужчина, – мне действительно страшно будет узнать имя убийцы, потому что… Ну, вы меня поймете, если все-таки распутаете это дело и если мои предположения подтвердятся, но… Я не мог к вам не обратиться, я… Мне надо знать. А вы ищите. И поторопитесь, пожалуйста.

– Я-то ищу.

– Не забудьте, что завтра похороны, вы обязательно должны на них быть. Ну, всего доброго. Желаю успехов.

Клиент отключился. Андрей погасил везде свет и вышел из офиса.

* * *

Простуженно и словно через силу играл похоронный оркестр, то заглушая завывания ветра, то сливаясь с его голосом в скорбном плаче. Молчаливая процессия провожающих в последний путь Екатерину Васильевну Королеву остановилась у зияющей черной ямы. Глухо стукнулся о землю гроб. Визгливо вскрикнула какая-то женщина. Андрей выглянул из-за гранитного памятника некоего Вакуленко, за которым прятался, – никакая это не женщина, это Роман Кириллович. Зарыдал, упал коленями на снег, вцепился в деревянную крышку гроба. Вероника, старшая дочь, попыталась его поднять на ноги, оттащить, но он стал отбиваться, размахивать руками, словно в драке. Аграфена Тихоновна пришла было внучке на помощь, но он и ее отогнал, зло, даже с какой-то ненавистью прокричал, чтобы его оставили в покое, это его право, это его Катя, и снова приник к гробу. Смотреть на это было невыносимо, и Андрей отвернулся и уставился на фотографию Вакуленко. Оркестр, словно хозяин дома, который чувствует ответственность за поведение гостей и за соблюдение этикета, нарочито громко и даже как-то оживленно заиграл вновь. Провожающие придвинулись ближе к могиле. Андрей обошел гранитное укрытие с другой стороны и пристроился возле ограды. Отсюда наблюдать было удобнее, и памятник, будто щит, защищал от ветра. Он очень замерз, и хотелось курить. Голова была как чужая от бездарно растраченной ночи. Он ни на минуту не смог уснуть, хоть изо всех сил старался, настраивая себя на приятные мысли. О том, например, что Сашеньке позавчера исполнилось три месяца, что скоро Новый год и проведут они его втроем, что нет ничего счастливей и лучше этого. Но счастья не ощущал, душой прочувствовать не мог. Мысль сбивалась и уходила совсем в другую сторону, лицо сына загораживал другой ребенок – Соня Королева с пятилетней фотографии на первом сборнике. Назойливо звучали стихи, и отчего-то рождалась смутная, но очень острая обида на Настю.

Вакуленко Вадим Сергеевич, розоволицый, смеющийся человек… Он и не заметил, как опять обошел памятник. Ноги совсем задеревенели от холода. Наверное, потому и пошел – непроизвольные действия замерзшего человека: двигаться, чтобы согреться.

Зачем заказчику понадобилось, чтобы он обязательно явился на похороны? Что он здесь сможет увидеть, узнать? Скорбная толпа провожающих, обезумевший от горя Роман Кириллович – вон он, так и сидит на снегу у гроба. Соня чуть-чуть в стороне от остальных. Соня… Странное в ней что-то, неестественное. Только никак не определить, в чем эта странность. Вероника с Аграфеной Тихоновной стоят вполуобнимку, одинаково склонив головы, – двуединое горе. Артемий Польский с какой-то женщиной под руку… Что же все-таки странного в Соне? К Артемию надо бы присмотреться. И прислушаться – голос его услышать и проверить. Впрочем, ничего не прояснится, звонил, конечно, не он. В любом случае не он – сообщник или… вообще не он. А странного в Соне вот что: полная отстраненность от происходящего. Словно она так углубилась в свои мысли, что совершенно не воспринимает похорон. Отстраненность и одиночество. Все вместе: парами, кучками, все стоят у могилы, все объединены общим горем, а она одна, отдельно. А впрочем, она и по жизни одна, отдельно.

Зачем же все-таки заказчик настаивал на его присутствии на похоронах? Чтобы он понаблюдал за поведением родственников и знакомых и смог что-то из этого вынести? Но откуда он знал, как они себя поведут? И что можно вынести из поведения чужих людей? Роман Кириллович бурно переживает утрату, Соня выглядит равнодушной – и какой из этого можно сделать вывод? Его бурно выражаемое горе не служит ему алиби, точно так же как отстраненность Сони не является уликой против нее.

Заказчик наверняка тоже здесь. В любом случае это человек близкий дому. И если это не Артемий, то кто? А кстати, куда подевался Артемий? Он вон там стоял, сейчас его нет.

Андрей повернул голову – и встретился взглядом с Артемием. Несколько секунд они смотрели друг на друга в упор, глаза в глаза, потом тот усмехнулся, пожал плечами и, подхватив под руку свою спутницу, отошел к могиле. А там уже успели перемениться декорации: Романа Кирилловича, видно, смогли уговорить, он стоял, пошатываясь, поддерживаемый с двух сторон Аграфеной Тихоновной и Вероникой, под гроб подвели тросы, готовились спустить его в могилу, оркестр снова заиграл.

Итак, получается, все же Артемий? Вот только кто он – заказчик или убийца? Или и то и другое в одном лице?

Соня запоздало подошла к гробу, с каким-то упрямым выражением на лице, быстрым, размашистым движением, словно счищала снег, погладила крышку. Странная девочка.

Заказчик. Убийца. Один это человек или два разных? Артемий это или кто-то другой? Если два разных человека, зачем тогда заказчику разводить такую таинственность? И значит ли что-то этот взгляд Артемия? Заказчик, убийца. Убийца и жертва, они могут поменяться местами. Как понимать эту фразу? Ясно, что не буквально: жертва в данный момент одна – Екатерина Васильевна, ни с кем поменяться местами она не может. Что же тогда имел в виду его телефонный клиент-инкогнито? Зачем заказчик пригласил его на похороны, зачем настаивал?

Оркестр сыграл напоследок несколько скорбных тактов и смолк. Роман Кириллович надрывно что-то прокричал зарытой уже могиле и тоже смолк. Люди гуськом, словно на горнолыжной тропе, пошли к воротам кладбища. Позади всех, низко опустив голову, еле переставляя ноги, плелась Соня.

Андрей вышел из-за своего гранитного укрытия и совершенно открыто, не прячась, двинулся к выходу.

* * *

Прямо с кладбища Никитин поехал в офис. Настроение было вполне соответствующее той церемонии, в которой он, хоть и инкогнито, только что участвовал, ему казалось, что все на свете сейчас испытывают то же. Потому-то был очень удивлен, когда застал своих коллег за таким жизнерадостным занятием, как украшение елки. Ну да, Новый год. А он и забыл. Еще сегодня ночью помнил, а теперь совершенно забыл. Поздравил с наступающим свою маленькую рабочую группу, сел за стол и задумался. Вот уже и четыре, через два часа позвонит заказчик, а у него нет никакого ответа ни на один вопрос и просто ну никаких соображений по этому делу. Присутствие на похоронах совершенно не приблизило его к разгадке. Да и как могло приблизить? Как он может вычислить убийцу, если даже заказчик неизвестен? Заказчик… Звучит, как заказчик убийства! А если зайти с другого конца, отбросить свои предыдущие выводы и начать сначала?

Итак, Екатерину Васильевну убили по какой-то конкретной причине (по какой, пока не важно). Некто хочет найти убийцу (или желает проверить свои предположения относительно него) и потому обращается к частному детективу. Почему он не нанимает детектива открыто, зачем устраивает шпионские игры? Какие обстоятельства побуждают его к этому?

Ну, во-первых, он может быть членом семьи, подозревающим другого члена. Во-вторых, может опасаться за свою жизнь: располагает сведениями, нежелательными для преступника, или боится мести. И в том и в другом случае у него есть веская причина скрывать свою личность.

Какой из этого следует вывод? Никакого. Чем эти выкладки помогают расследованию? Ничем. У него слишком мало данных. Необходимо так или иначе встретиться с заказчиком и поговорить откровенно. А если тот не пойдет на прямой контакт, просто отказаться от дела. Поставить условие. Добиться…

Какой же он дурак! Да ведь заказчика не так трудно вычислить. Именно сегодня нетрудно. Именно сейчас, до шести часов. Если его клиент – родственник или один из ближайших знакомых, он не может не присутствовать на поминках. А из дома Королевых звонить не станет, раз так шифруется. Значит, до шести он должен покинуть квартиру. До шести, но вряд ли раньше пяти: поминки – это не необязательная дружеская вечеринка, на которую можно заглянуть на часок, поминки требуют неторопливости и обстоятельности. Следовательно…

Следовательно, надо спешить, лететь к дому Королевых. Тот, кто выйдет в промежутке между пятью и шестью, почти наверняка – заказчик.

Андрей вскочил и, одеваясь на ходу, побежал к выходу.

… Во дворе дома семьи Королевых был без пятнадцати пять. Пристроился за джипом у соседнего подъезда и стал ждать.

Дверь с тоскливым скрипом открывалась и закрывалась, сгущались сумерки, видимость становилась все хуже. Андрей с сожалением вылез из теплого салона машины, подошел ближе. Теперь идея расколоть таким образом своего клиента не казалась ему удачной, выводы не виделись безупречными. Предновогодний морозец выстуживал уверенность в себе, ледяной ветер вдувал в душу сомнения.

Уверенность в своей способности мыслить окончательно уступила место сомнениям, когда в десять минут шестого из подъезда вышли Соня с Аграфеной Тихоновной. Он так разозлился на себя и так расстроился, что совершенно позабыл о конспирации, уселся на скамейку на самом видном месте, под фонарем, и просидел довольно долго, не чувствуя больше ни холода, ни ветра.

Дверь снова скрипнула. Андрей повернул голову – просто так, по инерции, ни на что больше не надеясь, – и увидел выходящего из подъезда Артемия Польского. Вот тут он очень пожалел, что расселся на скамейке в открытую, под самым фонарем. Артемий, однако, был изрядно пьян, прошел мимо, кажется не обратив на Никитина никакого внимания. Остановился, закуривая, покачнулся и проследовал дальше. Пальто его было не застегнуто, шапка сидела криво, где-то на макушке, весь вид был какой-то расхристанный. Не выпуская Польского из поля зрения, Никитин прокрался к машине, завел мотор и тихонько тронулся за ним, смутно надеясь, что тот поймает на улице такси и преследовать его будет проще.

Никакого такси Артемий ловить не стал. Пройдя два квартала, остановился у двери какой-то забегаловки, подумал немного, зашел. Андрей припарковался, выждал минуты две и тоже направился к бару. Похоже на то, что у Польского здесь назначена встреча. Очень похоже. Значит, не напрасно он мерз, не напрасно караулил у подъезда.

Поэт сидел за столиком один в самом темном углу бара. Перед ним стояла бутылка водки и тарелка с какой-то закуской. Водка и одиночество Никитину сразу же активно не понравились. Неужели он опять ошибся? Все это как-то не очень сочеталось с деловой встречей. Андрей заказал кофе с коньяком, расположился в противоположном углу – не менее темном – и стал наблюдать. И чем дольше длилась его слежка, тем больше он убеждался в своей ошибке: Артемий явно никого не ждал, звонить никому не собирался, он мрачно и целенаправленно напивался, как напивается человек в большом горе. В баре гремела музыка, было сильно накурено, время близилось к шести. У Андрея разболелась голова, нелепая ситуация действовала ему на нервы.

В шесть клиент не позвонил. Не позвонил он и в половине седьмого. Артемий между тем прикончил бутылку и потребовал новую. И тогда Андрей решился. Заказав рюмку водки, подошел нарочито пьяной походкой к столику Польского.

– Вы позволите? – развязно поинтересовался он и, не дожидаясь ответа, плюхнулся на стул.

Артемий поднял на него глаза, долго всматривался, что-то соображая. Налил себе немного водки, выпил, опять стал смотреть. Андрей пригубил из своей рюмки и в свою очередь уставился на Артемия.

– Я вас не знаю, – произнес наконец поэт.

– А я вот давно мечтаю с вами познакомиться. – Частный детектив подмигнул. – Лично, – закончил он пьяно-весело.

– Если вы мой поклонник, – Артемий качнулся, уперся руками в стол для равновесия – он был без дураков очень нетрезв, – то сейчас не место и не время. Впрочем, я могу дать автограф.

– Это потом. – Андрей усмехнулся. – Да, в общем, и не обязательно. К поэзии я, знаете, равнодушен.

Артемий обиженно дернул плечом и хмуро посмотрел на Никитина.

– Тогда что вам нужно?

– Искренности вашей, больше ничего. Так что, будем колоться?

– Ах, так вы из милиции? – разочарованно протянул Польский.

– Вам прекрасно известно, что не из милиции, – не захотел сдавать своих позиций Андрей. – Вы знаете, кто я такой, – с нажимом, глядя в упор, произнес он. – И я знаю, что вы… – Никитин остановился на многозначительной недоговоренности и укоризненно покачал головой. – Зачем же отпираться от благородной, в общем, миссии?

– От какой такой миссии? – медленно проговорил Артемий. Он вдруг – непонятно отчего – очень испугался, даже пьяно багровое его лицо приобрело какой-то бледноватый оттенок, да, кажется, и хмель отчасти вышел. – Так вот вы что…

– Ну да, ну да, – весело сказал Андрей, перестав притворяться пьяным, – я именно он, тот самый человек, который… в общем, вы в курсе, и я рад, что перестали отпираться: ваша игра в прятки мне порядком надоела.

Артемий прикрыл рот ладонью, словно боялся, что его сейчас вырвет, отшатнулся от Никитина, сидя на стуле. Теперь-то он уж точно не играл никакой роли – испуг его был натуральным. Вот только чего он так испугался?

– Вы разве не знали меня в лицо? – спросил Никитин – он совсем не ожидал такой реакции от своего клиента и был крайне удивлен.

– Боже мой, – простонал доведенный чуть не до обморока поэт, – ну откуда, откуда? Она такая скрытная, а в последнее время… Не знал, не видел, только мельком со спины однажды.

– Кто – она? – еще больше удивился Никитин.

– Ах, зачем вы меня так мучаете? Вы же прекрасно… – Поэт налил себе полстакана водки и залпом выпил. – Боже мой! – Он плаксиво посмотрел на Андрея. – Я ведь не знал, не думал, что все это выльется в такой кошмар. Да и кто мог предвидеть, что однажды… Это не должно было закончиться. Да я и то думаю: просто творческий кризис, временное нечто, и не нужно так драматизировать ситуацию. Но ведь с ней не поговоришь. А я не виноват! – Он в ужасе вдруг посмотрел на Никитина и закрылся руками, будто боялся, что тот его ударит. – Я не виноват, вы поймите!

Артемий его явно принимал за кого-то другого и чего-то отчаянно, просто безумно боялся. Ситуацию необходимо было срочно прояснить.

– Так разве не вы?… – Андрей опять замолчал на многозначительном многоточии: прямо спросить, Артемий или нет его нанял, было нельзя, потому что в случае ошибки он нарушал бы договоренность со своим клиентом о полной секретности.

– Нет! – закричал обезумевший от непонятного страха поэт. – Я не виноват! Я только хотел… Мне было интересно… Нет, не то слово, мне было… Ну хорошо, я вам признаюсь, чтобы было понятно… Я никогда еще никому этого не говорил. Видите ли, все же и у меня есть амбиции. У любого творческого человека есть амбиции! – Он снова налил себе водки, на этот раз чуть не полный стакан, и снова выпил залпом. Он явно на что-то решался, но пока не мог найти в себе сил. Андрей напрягся и замер, боясь спугнуть его готовность к откровению лишним движением. Но видно, все же чем-то спугнул, или настроение откровенничать у Артемия пропало, или он в очередной раз чего-то вдруг испугался. Поэт посмотрел на детектива прямо-таки с какой-то ненавистью, с вызовом ненависти. – Не стану я вам ничего говорить. Да кто вы такой вообще? Да кто бы вы ни были… Ну да, вы ясно кто, вы, без сомнения, он… Ну так вот: уходите, я не хочу с вами говорить!

Андрей не шевельнулся.

– Уходите, слышите? Я вас не боюсь. Потому что теперь все равно. – Он безнадежно махнул рукой.

– Жизнь изменить, родить себе новую девочку, – нараспев, подражая манере телефонного заказчика говорить, словно читать по бумажке, произнес Андрей. И опять промахнулся, и опять не угадал: реакция Артемия опять была совершенно не та, которой он ожидал, – реакции вообще никакой не последовало. – Что скажете? – не выдержал Никитин.

Артемий пожал плечами и снова налил себе водки.

– Не понимаю, почему она выбрала вас, – расслабленно-пьяно, но почти мирно, почти добродушно проговорил Польский. И опять был странен такой переход: от страха к враждебности, от враждебности к задушевности. – Скорее всего, из протеста. А может, от отчаяния. А может, с самого начала имела только эту цель. – Артемий печально покачал головой, вздохнул, налил водки, выпил. Он вдруг стремительно начал пьянеть. То есть он и до этого был совсем не трезв, но теперь весь как-то раскис и обмяк. – Я все-таки думаю, что сначала она не это имела в виду… Я буду молить об этом, я буду мечтать об этом!

– Кто – она?

– Эх, – Артемий поморщился, – перестаньте. Вам так хочется, чтобы я, отвергнутый, неудачник в отставке, произносил ее имя? Вам, конечно, доставило бы удовольствие слышать… но я вам его не доставлю. И вообще, – он сильно качнулся на стуле, чуть не упал, – меня что-то мутит, и голова раскалывается, уходите.

– Вы имеете в виду Екатерину Васильевну?

Артемий посмотрел на Андрея затуманенным пьяным взглядом и вдруг, что-то сообразив, рассмеялся.

– Хитрый какой! – Он погрозил пальцем и захохотал во весь голос, неприятно широко раскрывая рот, дыша перегаром и брызгая слюной. – Но я все равно не боюсь. Не здесь же вы будете… не сейчас… Ничего у вас сейчас не получится. Я с места не сдвинусь, до закрытия бара буду сидеть, потом такси вызову, попрошу меня проводить до машины вот хоть того мальчонку-бармена. Я известный поэт, даже он наверняка меня читал. Так что, – Артемий повел рукой по направлению к выходу, – приходите завтра. – И замолчал, замер с вытянутой рукой, внимательно и тревожно вглядываясь в Андрея. – Я вспомнил, ведь я вас сегодня видел: вы были на кладбище. Зачем вы туда потащились? Ведь это опасно. Вы вообще, смотрю, играете в открытую.

– Ага, – обрадовался Никитин, – значит, понимаете, значит, все-таки вы…

– Что уж тут не понимать? – Польский неприятно улыбнулся. – Но знайте, запомните, зарубите на носу: я вас не боюсь. Совсем не боюсь. Специально, конечно, не подставлюсь, но не боюсь, не боюсь.

– Тише, тише! Совершенно незачем так кричать.

– Не боюсь!.. – выкрикнул тот снова, но вдруг осекся. – Ведь и там, на скамейке, тоже, получается, были вы?

– Получается. По вашу душу сидел.

– Тогда я не понимаю! Не понимаю вас. Почему не там, почему сюда за мной пришли? Там, в темноте, на безлюдье, было бы гораздо удобней, главное – безопасней. Вы сумасшедший? – Он брезгливо скривился.

– У меня создалось впечатление, что сумасшедший – вы. К чему эти игры в прятки, к чему все эти загадочные недомолвки? Или вы все мне рассказываете без обиняков, или я отказываюсь…

– Отказываетесь? От чего? Кажется, вы обращаетесь не по адресу. Или, может, я вас не так понял? Так поясните. А то получается какой-то анекдот: убийца приходит к своей жертве и говорит: я отказываюсь вас убивать. Смешно, в самом деле! – Артемий фыркнул и долил остаток водки. – Я еще закажу, не думайте. Сказал, что буду сидеть до закрытия, и буду сидеть!.. – Он посмотрел на Никитина, покачал головой. – Хотя кто вас знает, что-то я совсем не понимаю… Голова работает плохо… и устал, боже мой, как я устал!

Артемий вдруг зевнул, положил голову на стол и заснул. Андрей прямо-таки застыл от удивления – он еще никогда не видел, чтобы люди засыпали так быстро. Попытался его растолкать – безрезультатно. Дожидаться, пока пьяный поэт проснется, не было никакого смысла. Раздосадованный, Андрей вышел из бара. Он ругал себя за то, что был недостаточно напорист, что не сумел правильно построить разговор и не только не прояснил ситуацию, но еще больше запутался. Он даже не смог понять, заказчик Артемий Польский или нет. Причастен он к убийству Королевой или сам – потенциальная жертва и знает об этом? О ком это он все время говорил, кто такая «она»? Екатерина Васильевна? Соня? Вероника? Ничего он не смог выяснить, совсем ничего.

Андрей сел в машину, завел мотор. Шел девятый час, заказчик так и не позвонил.

* * *

Позвонил заказчик только на следующий день, в условленное время, в шесть. Слезно умолял Никитина не бросать это дело, обещал увеличение гонорара, согласился на встречу. Он вообще был на этот раз очень сговорчивым и каким-то испуганно робким. Андрею даже стало неудобно, что он начал разговор на повышенных тонах – ночью пришел к твердому решению отказаться от расследования.

– Что-то еще случилось? – догадался он.

– Да… – Клиент замялся. – Случилось… Роман Кириллович… Его… сегодня ночью… Новая смерть.

Глава 3. Соня

Я не помнила, как и когда вышла из спальни, как оказалась за поминальным столом в большой комнате… За спиной надрывались часы, откуда-то издалека доносился плач Вероники. Голова клонилась, клонилась вниз. В полированной поверхности стола отражалась страшная рожа – мое лицо, искаженное несовершенной зеркальностью. Он умер, он мертв, вот все и кончилось. И потому плачет Вероника, и потому я сижу здесь, одна. Кто и когда убрал со стола? За окном надрывно лает собака, дорога шумит. А ведь я сижу на том самом месте, только нет ни посуды, ни скатерти. И потому лицо отражается… Скатерти стелют для того, чтобы скрыть отражения. Закрыть глаза и не видеть. Уши заткнуть и не слышать. Он умер, он мертв – смерть понять невозможно. За этим столом мы играли в шахматы, за этим столом вчера множество разнородных людей ело и пило за мамин упокой, за этим столом папа… Он сказал: пора уходить, он сказал: ляжет спать и все кончится. Кончилось: умер. Первый раз в жизни сегодня я сварила кофе. А он теперь умер, мертв. Вероника прощается. Застелить бы стол саваном, хоть тем, оскверненным предсмертною рвотой – рожа пучит глаза, рот разевает, оскалилась. Зачем убрали скатерть? Я помню, как приподняла его голову, чтобы положить на подушку. Вероника сказала: пойдем к нему, попрощаемся. Я не поняла, о чем она, и послушно пошла, приподняла его голову… Теперь она там, а я здесь. Страшное лицо. И дорога шумит, шумит, а собака наконец унялась. Он сказал: они с мамой ни в чем передо мной не виноваты. Сказал и умер, обвинив меня напоследок.

Смерть понять невозможно. Я вот понять не могу. И папа, наверное, не мог понять, пока сам не умер.

Лицо меня мучает. Надо переменить положение: откинуться на стуле, зажмуриться или, самое лучшее, уйти в свою комнату. Я сбегала туда при каждом удобном случае, собственно, там, взаперти, я прожила свою жизнь. Почему бы сейчас…

Нет, невозможно понять! Смерть невозможно понять. Вот он там, в спальне. Плачет Вероника. Понимает она или нет? Невозможно понять.

Она поймет, только когда умрет. И я только тогда пойму.

Он там, в спальне. Будут новые похороны – ветер и снег. Автобус повезет оставшихся по гладкой белой дороге на второй поминальный пир. Стол накроют отстиранной скатертью, расставят посуду…

Вернулась собака и лает, лает. Петарды как выстрелы. Вероника шаркает тапками в коридоре. Войдет сейчас, а я так и не смогла понять, не смогла ощутить. Шахматный танец – перед тобой мы с мамой не виноваты – я не думала, что это так больно – голова на подушке… Его смерть – искусственно созданная смерть.

– Софья!

Вероника, шаркая, вошла в комнату – глаза распухли, нос распух, губы распухли.

– Я искала тебя… Я тебя так долго искала, по всей квартире искала, а ты вот где! – Она всхлипнула, уткнулась распухшим носом в скомканный мокрый платок. – Мне нужно сказать тебе… – Вероника подошла ко мне близко-близко, наклонилась, обняла одной рукой за плечи, прижалась мокрой горячей щекой к моему лицу. Тело ее тоже было горячим, и дыхание горячим – живая, живая, просто вся переполненная жизнью. Мне стало неприятно и страшно от неправдоподобия ее горячей живости. – Нам придется вызвать милицию, Софья. Я понимаю, как это ужасно – эти люди… Но не вызвать нельзя. Разговаривать с ними буду я, в основном я, но они и тебя станут спрашивать, где ты была, что делала.

– Я ночевала у бабушки.

– Да, знаю. Но потом, утром, ты приехала домой. В котором часу ты приехала?

– В начале восьмого. Папа сидел за столом, здесь сидел, мы с ним говорили. Ему было плохо, но я не знала, не понимала, я думала, это от водки. Потом я помогла ему дойти до спальни, уложила в постель и сама легла спать.

– О чем вы с ним говорили? – Вероника сжала мое плечо – от невыносимо близкого жара ее тела было нечем дышать.

О чем говорили? О том, что они с мамой передо мной ни в чем не виноваты, о том, что без нее, он понял, жить не сможет, о том…

– Он сказал, что ночью кто-то к нему приходил.

– Кто приходил?

– Не знаю. Может, убийца?

Вероника вздохнула – выдохнула вздох мне в лицо.

– Это не мог быть убийца. Убийцы не было.

Она отстранилась от меня, закрыла лицо руками и заплакала. Но быстро успокоилась. Не отнимая рук от лица, насморочным голосом рассказала, как пришла сюда в начале одиннадцатого, подумала, что мы еще спим, и решила не будить, принялась убирать со стола и мыть посуду. Потом сняла скатерть… Под скатертью она обнаружила записку.

– Я сначала не поняла, что это такое. Подумала, просто какая-то бумажка. Отложила ее в сторону, понесла скатерть в стирку… А потом… Если бы не мама, если бы не ее смерть, мне бы и в голову не пришло… раньше бы никогда не пришло… А тут меня вдруг как по голове стукнуло. Что-то такое… не знаю, какое-то чувство. Я бросилась в комнату, развернула записку… В общем, сама смотри, – Вероника достала из кармана сложенный, как письмо, лист бумаги, – а я не могу, не могу. – Она положила передо мной листок, отвернулась и зарыдала.

– «Я принял мышьяк добровольно. Прошу никого не винить», – прочитала я вслух, словно предсмертная объяснительная записка касалась не моего отца, а была напечатана в книге.

– Самоубийство, – прорыдала Вероника. – Надо звонить… надо идти… Ты скажи им, что пришла вместе со мной, что записку мы обнаружили вместе. Так будет лучше. Говорить буду я, но ты тоже скажи…

Вероника поднялась и вышла из комнаты. Я услышала, как она набирает номер. И тут наконец ощутила такую боль, такой ужас, каких не испытывала еще никогда.

* * *

Грубый, холодный, чужой раздался звонок в дверь – не звонок, а самое настоящее надругательство над личностью, в любом суде мы доказали бы это и выиграли бы процесс. Я знала, что сейчас приедет милиция, и ждала, напряженно ждала, представляя, как мчится по городу милицейская машина, въезжает в наш двор, выходят люди в форме, взбегают по лестнице и – сейчас позвонят, позвонят… Напряженно ждала, представляла, но, когда раздался звонок, этот грубый, холодный, ужасный звонок – так никогда еще в нашу дверь не звонили, – со мной случилось что-то вроде нервного припадка. Я вскочила, закричала, забила по воздуху кулаками. Мною овладели отчаянный страх и ярость, неукротимые, неудержимые.

– Не открывай! Не смей, не смей! – крикнула я Веронике. Она почему-то дожидалась прихода милиции в коридоре.

Но было поздно: она прошаркала к двери, они уже входили. Я бросилась на свое место – папино место за поминальным столом, – подперла ладонями голову, зажмурилась, чтобы не видеть отражения. Голоса и шаги – множество голосов и шагов, грубых, холодных, чужих – двинулось по коридору к спальне. Зачем она их впустила – пригласила и впустила? Горе не терпит посторонних людей: то, что случилось в спальне, касается только нас. Вынести их будет невозможно, сил не хватит. Неужели она этого не понимает?

Снова шаги в коридоре. Папа говорил, что и ночью были шаги. Шаги – это ужас и смерть, злой дух, поселившийся в нашей квартире. Топают и шаркают… Дверь распахнулась. Чужой человек – враг – показался в проеме. Из-за плеча его выглядывала растерянная Вероника.

– А это моя маленькая сестра, – заискивающе, тоненьким каким-то голосом сказала она.

Чужой человек враждебно-насмешливо окинул меня взглядом.

– Не такая уж маленькая! – Он приблизился ко мне. Я поднялась, положила руки на стол, как в школе, когда появляется в классе учитель.

– Петр Викторович Родомский – Софья Королева, – представила нас Вероника, будто в гостях или на каком-нибудь приеме. Он опять усмехнулся, я опустила голову, сдерживая новый припадок страха и ярости. – Садитесь, пожалуйста, – обратилась сестра к врагу.

Он отодвинул стул и уселся напротив меня. Вероника обошла стол и встала рядом, положив мне на плечо руку – плечу сразу же стало горячо и невыносимо тесно.

Родомский открыл папку, заполнил какую-то бумагу, вписал в нее наши данные, повернулся к Веронике.

– Когда и при каких обстоятельствах вы обнаружили… – начал он, но сестра его перебила. Четко, связно, живо и таким тоном, каким обычно врут, рассказала, как «мы» около одиннадцати часов приехали сюда, нашли записку, поняли, что отец кончил жизнь самоубийством, и вызвали милицию. Рассказ ее, однако, врага нашего нисколько не удовлетворил, он даже записывать его не стал, а принялся задавать вопросы: где мы были ночью, почему я уехала к бабушке, а рано утром, вместо того чтобы попасть домой напрямую, сделала огромный крюк, заезжая за Вероникой.

Живо, но совершенно неубедительно Вероника пыталась объяснить, пояснить, оправдать – запуталась окончательно – и разрыдалась, надсадно, страшно, от бессилия своего перед врагом, от безысходного нашего горя. Ну я ведь так и знала, что сил не хватит, на что она вообще рассчитывала?

– Вы сядьте. – Все это время Вероника так и стояла, держа меня за плечо, и даже когда плакала, не отпустила. – И пожалуйста, успокойтесь. Пусть сестра принесет вам воды.

– Нет! Не надо, не надо! – испуганно вскрикнула Вероника и вцепилась в мое плечо мертвой хваткой. – Я успокоилась. – Она судорожно всхлипнула, придвинула ногой стул и, не отпуская меня, села.

– Вы сказали, что нашли записку на столе. – Наш враг решил повести разговор с другого конца. – Покажите, где именно лежала записка.

Вероника протянула руку.

– Подождите! – закричал он и руку ее отстранил чуть не шлепком. – Вместе, одновременно, обе покажите.

Сестра растерянно посмотрела на меня.

– Показывайте!

Мы ткнули в то место, где отражалось мое лицо – искаженная рожа, – вместе, почти синхронно.

– Вот здесь, под ска… – начала я, но вовремя остановилась. Вероника под столом пожала мне руку – благодарила за то, что я верно угадала место, и предостерегала от лишних слов, которые нам могут повредить. Кажется, Родомский не заметил, что я чуть было не проговорилась. Или сделал вид, что не заметил. Мы указали одно и то же место – для него это было самым главным.

– Посмотрите внимательно, – он протянул нам записку – теперь она была одета в полиэтилен, – это почерк вашего отца?

– Ну конечно его! – не глядя быстро проговорила Вероника.

– Его, – подтвердила я.

Из спальни донеслись голоса – видимо, открыли дверь. И опять зазвучали шаги – грузные, спотыкающиеся, словно несколько человек несли что-то тяжелое. Хлопнула входная дверь. Как у папы ночью – шаги и дверь. Грузчики, выносящие мебель.

Вероника повернулась к коридору, вскрикнула и обхватила лицо руками. В дверь комнаты просунулась голова.

– Мы закончили, – проговорила голова и скрылась.

Я вдруг почувствовала облегчение, непонятно отчего, непонятно, с чем связанное. Боль моя притупилась, страх почти совсем прошел. Мною овладело какое-то сонное, безразличное состояние.

Между тем враг оставался здесь, сидел напротив, требовал внимания, требовал от нас действий – расслабляться было рано.

– Мне нужен образец почерка вашего отца, – заявил он. – Найдите какое-нибудь письмо или открытку.

Вероника болезненно поморщилась – как папа сегодня утром. Поднялась, постояла в задумчивости, подошла к секретеру.

– Писем нет, – решительно, с враждебным вызовом сказала она и открыла ящик. Вытащила несколько бумажек. – Вот, если хотите, квитанции. За квартиру, за газ и за свет. Он всегда сам платил, сам заполнял.

– Ну… Хорошо, давайте квитанции, – недовольно вздохнул Родомский, сгреб бумаги, положил в папку – обломали с письмами! Помолчал, придумывая, как отыграться. Придумал. – Ваш отец очень любил вашу мать? – спросил он и невинно посмотрел на нас с Вероникой.

– Любил, – сухо сказала сестра, но не выдержала и опять заплакала.

– Я просто хочу понять, – он «не обратил внимания» на ее слезы, – что могло толкнуть вашего отца на такой необдуманный поступок. Потеря любимой жены или, может, была другая причина?

– Я не знаю, не знаю!

– А может, причин никаких не было?

– Не знаю, не знаю! – Вероника зарыдала в голос.

– Он очень маму любил, – сказала я, чуть отстраняясь от плачущей сестры, – понял, что прожить без нее не сможет, вот и вся причина.

– Хорошо. – Родомский поднялся. – Графологическая экспертиза установит… Ознакомьтесь и распишитесь здесь. – Он придвинул к нам свои бумаги.

Мы по очереди расписались, не ознакомившись с текстом. Следователь, или кто он там был, сложил протокол в папку, со снисходительной жалостью посмотрел на Веронику, с иезуитской улыбкой на меня:

– А ваша сестра более чувствительный, ранимый и восприимчивый человек, на вашем лице я не заметил и слезинки. Можно подумать, что вы и горя никакого не испытываете.

Я ничего не ответила. Важно было одно: враг уходит, потерпеть осталось всего несколько мгновений, а что он там говорит напоследок, не имеет никакого значения.

Родомский повернулся, пошел.

– Всего доброго, – попрощался он, спохватившись.

Мы с сестрой промолчали.

Шаги прогремели по коридору. Дверь оглушительно хлопнула. Вероника вскочила, выбежала в прихожую – босиком, тапки ее где-то потерялись, – и принялась звонить по телефону. Я не могла больше оставаться рядом с сестрой, не в силах была выносить ее пышущего жаром жизни тела. Воспользовавшись моментом, прошмыгнула в свою комнату и закрылась на замок.

* * *

Смерть понять невозможно. Так я думала и ошибалась. Я многое смогла понять, лежа на кровати у себя в комнате за запертой дверью. И не только понять – прочувствовать. Теперь я знаю, о чем думает, что ощущает человек за несколько часов до своей смерти, за час, за минуту, в миг смерти и даже некоторое время после самой смерти. А еще поняла: лучше знать, когда и как умрешь, заранее – смерть не должна застать тебя врасплох, к ней нужно подготовиться. Внезапная смерть похожа на несозревшее до конца и потому несовершенное стихотворение. Умирание – те же родовые муки. Родовые муки матери-тела, выпускающего на свет новорожденную душу. Душа должна отделяться от тела постепенно, мгновенная смерть – слишком большой стресс, который душа может и не пережить. Больше всех времени для подготовки у тяжелобольных и самоубийц. Маме не повезло. Папа выбрал правильный путь. Когда-нибудь я последую его примеру. Может быть, очень скоро. А пока…

А пока буду лежать взаперти, постигать основы прощания с жизнью и проходить этапы приближения к смерти. Так лучше, чем плакать, как Вероника. Готовиться к смерти совсем не больно, не печально, не страшно. Тем более что… Ну да, тем более что стихи мои не пишутся, и жить все равно больше не для чего. Стихи не пишутся, родители умерли – мир расшатался, обветшал и вот-вот рухнет.

В дверь мою постучали, вкрадчивым, длинным, перекатывающимся каким-то стуком – потусторонним стуком, словно не в дверь стучат, а гремят деревянным ящиком с шахматами у замочной скважины. Так было, так было в детстве, давно, он сегодня напомнил, а теперь вот стучит… Подготовка к смерти включает в себя прижизненные встречи с покойными? Шахматный танец ежевечерне…

– Соня! Открой!

Бабушка. Обошлось без дешевых трюков. Всего лишь приехала бабушка. Но как же не вовремя, как неуместно сейчас. И любой неуместен – любой посторонний. Не открою: постучит и уйдет, как когда-то ушла, отошла в сторону, не вмешалась.

– Сонечка!

Забарабанила в дверь кулаками, отчаянно, громко, уже без всяких шахматных реминисценций.

– Открой немедленно!

Нет, больше она так просто не сдастся, не уйдет. Не открыть – дверь выломает.

И устроит праздник, новый праздник на новую смерть.

– Сонечка! Открой, пожалуйста, я очень тебя прошу!

От праздника не отвертеться.

Я встала с кровати, открыла дверь. Бабушка, словно с размаху, влетела в комнату. Диким каким-то взглядом осмотрела меня, оглядела все вокруг, зачем-то заглянула под кровать и за занавеску.

– Как ты меня напугала! – Она вернулась ко мне, обняла, крепко прижала к себе, всхлипнула. – Зачем ты закрылась?

– Я всегда закрываюсь.

Скрипнула дверь, в комнату просочилась Вероника, сиротливо остановилась у входа.

– Собирайтесь, поехали! – взглянув на сестру, решительно скомандовала бабушка.

– Куда?

– Ко мне, конечно. Вам здесь нельзя оставаться.

– Почему?

Я не хотела никуда ехать, я хотела лежать на кровати, одна, одна. Да и некогда ехать, нельзя.

У меня есть задача, забота… И неизвестно, сколько времени осталось.

– Я больше не позволю вам разговаривать с этим хамом. Вероника рассказала… Пусть, если надо, меня допрашивают, а вам не позволю!..

– Он ушел и сегодня вряд ли вернется, – уныло сказала сестра, – но все равно ты права: лучше пока нам пожить у тебя. Надо позвонить в агентство ритуальных услуг, – невпопад закончила она.

– Не беспокойся, я возьму это на себя. – Бабушка строго, даже как-то сурово посмотрела на сестру. – Еще есть время.

– Сегодня Новый год, а завтра…

– Они работают без выходных, круглосуточно. Помоги-ка Соне собраться. Белье и одежду положи на несколько дней, – бабушка открыла шкаф, вытащила из него сумку (большую, дорожную, с ней мы когда-то ездили с мамой в гастрольные путешествия), – зубную щетку и что там еще?

Я сидела на кровати и безучастно наблюдала, как они меня собирают. Потом Вероника обошла квартиру, проверяя, выключен ли свет, перекрыла газ, бабушка вызвала такси, мы оделись и вышли. Внизу, у почтовых ящиков, нам встретился совершенно пьяный Артемий. Он шел к нам, но никак не справлялся с управлением своим телом и потому продвигался трудно и медленно.

– Софья! Вероника! Аграфена Тихоновна! – в восторженной горести воскликнул он. – Боже мой, какое несчастье! – Артемий пошатнулся, бабушка брезгливо его поддержала. – Простите. – Он всем своим весом навалился на ее плечо, уткнулся лицом ей в шею, зашептал горячо и пьяно: – Нам теперь нужно держаться вместе. Опасность… она повсюду, караулит за углом, прячется в каждой подворотне… Я вчера сам чудом спасся.

– Пойдемте, мы отвезем вас домой. Я вызвала такси. – Бабушка взяла его под руку.

– Домой? – Артемий помотал головой. – Я ведь к вам шел… помочь. Девочек нельзя оставлять одних… Глаз с них нельзя спускать… Вторая смерть… И вряд ли последняя. – Он оглянулся на меня, наклонился к бабушкиному уху и зашептал совсем тихо, но я услышала: – Особенно с Сони нельзя глаз спускать, вы меня понимаете?

– Пойдемте, пойдемте. – Бабушка решительно повела его вниз по ступенькам. – Вам нельзя расхаживать по городу в таком виде.

– Мне вообще расхаживать опасно… Нам каждому по отдельности расхаживать опасно… Роман… Боже мой!

Бабушка свела его со ступенек, Вероника распахнула дверь подъезда. Такси уже стояло у крыльца. Вдвоем они усадили Артемия, бабушка назвала водителю адрес и сердито захлопнула дверцу. Для нас пришлось вызывать другую машину.

… Вечером бабушка вдруг собралась и куда-то ушла. Вероника больше не плакала, сидела на диване, тупо уставившись в пространство. Находиться в одной комнате с ней, такой безучастной и мертвой, было невыносимо, я вышла на кухню, закрыла дверь и тоже замерла, умерла. А когда вернулась – прошел, вероятно, не один час, – Вероника сидела перед телефоном, растерянно держала трубку в руке, словно это какой-то незнакомый инструмент и она не знает, что с ним делать.

– Ее нет, все еще нет, – жалобно сказала она. – Не понимаю, почему ее нет, она обещала приехать часа через два, а уже три с половиной прошло. Позвонила Артемию, а он… лыка не вяжет, бормочет что-то про какую-то опасность. Он ведь раньше не пил! – Вероника тряхнула трубкой, с недоумением на нее посмотрела. – Куда еще позвонить?

Я так долго сидела на кухне в прострации безвременья и совершенно не беспокоилась! Но тут словно что-то во мне включилось, какая-то паника началась. Мне вдруг представилось, что и бабушка… как мама, как папа…

– Да что же это ты! – Меня вдруг осенило. – Позвони на мобильный!

– Звонила! – Вероника обиженно пожала плечами. – Думаешь, я такая дура, да? Конечно, сразу позвонила.

– И что? – умирая от ужаса, зная уже ответ, еле слышно прошептала я. Ну вот, все так и есть! Мама, папа, а теперь бабушка.

– Ничего! Не берет она трубку.

– Не берет или отключилась?

– Отключилась. Да какая разница?!

– Очень большая. – Я перевела дыхание: может, еще и не то, может, еще есть надежда. – Бабушка пошла по каким-то делам и отключила телефон, чтобы не мешал.

– По каким делам! Вечером, за несколько часов до Нового года?

За окном бахнуло, вспыхнула ракета, словно подтверждая, что никаких дел сейчас быть не может – все люди на всей земле заняты только праздником. Кроме нас, разумеется. Значит, действительно случилась беда, и нет никакой надежды.

– Ее сбила машина, – убежденно проговорила Вероника. – Я так и вижу. – Она закрыла глаза, повела телефонной трубкой. – На полной скорости врезалась и промчалась, не останавливаясь, дальше. Заснеженная дорога, тишина, глухой переулок. Ее не найдут до утра, а утром уже будет поздно!

Всю эту картину увидела и я – так отчетливо, словно была там, и переулок этот прекрасно знала, и машину: ярко-желтый «пежо», он часто стоит возле соседнего подъезда, – трехэтажные дома старого центра, тихо падает снег. Здесь даже петарду никто не запустит, потому что люди живут такие же старые и тихие.

– Что же нам делать?

– Звонить. Только я не знаю куда. – Сестра протянула мне трубку. Я только сейчас заметила, что она так нудно, так тоскливо гудит, все гудит, гудит…

– И я не знаю. – Все, к кому я могла обратиться, умерли, Артемий пьян.

Игорь! Как же я о нем забыла?

Я взяла у сестры трубку, набрала номер Игоря. Он был дома, он весь день ждал моего звонка, он совсем ничего не знал. Очень расстроился за меня, страшно испугался за бабушку, переулок, правда, решительно отверг (я начала с переулка), пообещал обзвонить все больницы и сразу нам сообщить, как только что-нибудь узнает. Вероника напряженно слушала наш разговор, кивала, по временам подавала реплики, словно мы говорили втроем, находясь в одной комнате. Но когда я повесила трубку, почему-то не спросила, кто такой Игорь и какое отношение он имеет к нашей бабушке.

Буквально через минуту зазвонил телефон. Мы были уверены, что это Игорь, узнал что-то и теперь хочет нам сообщить… Что сообщить? Вероника тревожно посмотрела на меня, я испуганно посмотрела на Веронику.

– Возьми. – Она кивнула на трубку. – Он ведь твой знакомый.

Мой знакомый, и, значит, ответственность за то, что случилось с бабушкой, ложится на меня: я должна первой услышать, я должна первой узнать. Я должна ее оградить, уберечь… Всегда ограждали и уберегали меня.

– Может, ты?

– Нет, ты, – жестко сказала сестра и посмотрела на меня взглядом капризной эгоистки.

А телефон все звонил.

Мысленно помолившись, я взяла трубку.

– Добрый вечер, – поприветствовал меня совершенно незнакомый голос. – С кем я говорю?

Кровь стукнула в виски, стало невыносимо жарко и душно, душно. Вероника вскрикнула и больно впилась ногтями мне в руку.

– Софья Королева, – представилась я, чтобы потянуть время, чтобы еще хоть секунду не знать.

– Ваша бабушка, Аграфена Тихоновна…

– Попала под машину, – выдохнула я.

– Нет, что вы? – испуганно запротестовала трубка. – С чего вы взяли? – Трубка издала странный, какой-то кашляющий звук. – Совсем нет, она…

– Но она умерла? – закричала я. – Ведь она умерла?

– Нет. – Человек на том конце помолчал, собираясь то ли с мыслями, то ли с силами. – Она жива. К сожалению, не могу сказать, что здорова. Аграфена Тихоновна находится в больнице, в тридцать седьмой городской больнице, в кардиологическом реанимационном отделении.

– Что? Где? – Я ничего не могла понять, ничего сообразить. – В каком отделении?

– В кардиологическом, в реанимации. У нее инфаркт. Стало плохо на улице.

– Это из милиции, из милиции? – трясла меня за руку Вероника. – Она погибла? Бабушка погибла? Машина?

– На улице? – тупо переспросила я.

– Я так и знала! Я так и чувствовала! – причитала сестра.

– Вы приезжайте к вашей бабушке. Тридцать седьмая больница, запомнили? Вот только не знаю, пустят ли вас к ней сегодня, состояние тяжелое. Но отчаиваться не стоит, врачи говорят… Они делают все, что возможно, и… все будет хорошо. Тридцать седьмая, кардиологическое, не забудьте.

– Да, да, поняла. – Я повесила трубку, не сообразив узнать, кто звонил, не догадавшись записать адрес больницы. – Тридцать седьмая, – сказала я вслух, чтобы хоть номер не забыть.

Вероника сидела на полу, привалившись спиной к дивану, и смотрела прямо перед собой. Когда она туда переместилась, ведь все время была рядом со мной и мешала, мешала…

– Бабушка в тридцать седьмой больнице, – сообщила я ей результат разговора.

– В морге? – равнодушно спросила Вероника.

– В реанимации, – почему-то так же равнодушно, в тон ей, ответила я. – Надо туда поехать. Тридцать седьмая – это где?

– Далеко, – пробормотала сестра и вдруг словно очнулась: – В реанимации? Так она еще жива?

– У нее инфаркт. Вызови такси, ладно? – Я почувствовала, что силы кончились. Кровь снова яростно забила в виски, комната поплыла. – У меня что-то… плохо слышно… не видно… Я сейчас, это так… Инфаркт. – И тут наконец меня прорвало.

Отчаяние, которое так долго копилось… Слезы, которые так долго копились… В тот день, когда погибла мама, и в день похорон, и сегодня утром… И все полгода, с тех пор как от меня ушли стихи… А тут вдруг хлынуло разом.

* * *

Целые дни я проводила в больнице. Сначала в коридоре, когда бабушка была в реанимации и меня к ней не пускали, потом – в палате, когда главная опасность миновала и ее перевели в палату интенсивной терапии. Здесь же почти все время находился и Игорь. Мы с ним словно соревновались: кто раньше придет и кто позже уйдет, кто тем самым выкажет больше любви и внимания больной. Он меня ужасно удивил: я знала, что Игорь очень привязан к бабушке, но представить не могла, что до такой степени.

Вероника и вдруг протрезвевший, вернувшийся к жизни Артемий занимались похоронами и в больницу заглядывали редко и ненадолго. Бабушке было еще очень плохо. Мы с Игорем молча сидели возле кровати на неудобных больничных стульях и не отрываясь смотрели на нее – в этом, собственно, и состояли внимание и забота. Время от времени заходила медсестра, проверяла капельницу или ставила новую, прокрадывался врач, вкатывала тележку с облегченной едой нянечка, и снова наступала тишина – навязчиво мертвая, и потому тягостная. Мне даже казалось, что слышу, как падают капли в капельнице.

В сущности, в таком сидении не было никакого смысла и, если бы не Игорь, я, наверное, оставила бы свой пост. Но он приходил и садился на свой стул – и я не могла уйти: не могла уступить ему первенство в нашем негласном соревновании.

За эти дни я почти разучилась говорить. За эти дни я разучилась думать. Впрочем, страдать тоже разучилась. С утра занимала свое место, направляла взгляд на бабушку – и очень скоро (как только переставала угнетать тишина) мною овладевало странное состояние: то ли сон наяву без сюжета, то ли смерть наяву без сна. Не было чувств, не было мыслей – белоснежная пустота. По временам возникали образы, сами по себе, без моего участия. Я скользила по ним взглядом, ничего по их поводу не думая, просто созерцая. И чем дальше, тем скорее и на более длительный срок погружалась в бездумно-бесчувственное созерцание. И легко «пересиживала» Игоря, и совсем не замечала призрачных явлений медперсонала, и, наконец, мне уже и этот больничный стул не нужен был, чтобы погрузиться, и цель появлений моих в палате утратилась – бабушка стала лишь предлогом.

Но однажды вдруг обнаружилось, что наступило четвертое января, и мне нужно идти не в больницу, а к папе на похороны. Я встряхнулась, пытаясь вынырнуть, смутно припомнила, что кто-то перед кем-то виноват и так и не простил, но кто и кого, восстановить в памяти не смогла, как ни старалась.

Похороны прошли безболезненно и мало меня коснулись, а после поминок я собралась поехать в больницу, но почему-то оказалась в бабушкиной квартире. И вдруг выяснилось, что Вероника давно уже здесь, а за окном глубокая ночь. Я опять попыталась встряхнуться-проснуться, чтобы лечь спать. И мне это отчасти удалось, я поняла, что ведь мы все это время живем в бабушкиной квартире – вероятно, по инерции, – а похороны и поминки были не сегодня, а вчера. День выпал, непонятно как выпал. Была ли я сегодня в больнице? Не вспомнить, ни за что не вспомнить. Позвонить Игорю и спросить? Я посмотрела на часы – половина второго ночи, он, конечно, давно уже спит. Да и мне пора спать, я ведь и собиралась ложиться…

Капли стучат… А бабушке не легче. Больная тишина – слышно, как вливается лекарство в бабушкины вены. На похоронах выли трубы и ветер, только не вспомнить, на вторых или первых. Когда я успела себе постелить, когда успела лечь? Фиолетовый снег у забора, фотографические портреты кладбищенских квартирантов… Вчера? Да, вчера. А сегодня… Милая, немного застенчивая улыбка – новый знакомый, там, где капли со стуком вливают лекарство, и потом, на заснеженной улице. Я была сегодня у бабушки – день нашелся. Я разговаривала после долгого перерыва – мы разговаривали: он спрашивал – я отвечала, он рассказывал – я слушала… Только не вспомнить, о чем шла речь. Впрочем, не важно. Может быть, завтра мы встретимся снова. Снег фиолетов…

Шаги в коридоре. Крадутся, крадутся. Вечные шаги, вечно крадутся – и вчера, и сегодня – всегда. Единственная реальность – эти потусторонние шаги. Когда-то параллельные повторы были моим любимым приемом в стихах. Все повторяется. Все всегда повторяется.

И только когда я уснула, смогла наконец окончательно пробудиться, и осознать себя, и понять, прочувствовать, что произошло со мной, с моей семьей за эти дни, и снова ощутила страшную боль, как тогда, когда узнала, что бабушка попала с инфарктом в больницу. Всю ночь мне снились кошмары и все утро мне снились кошмары – я просыпалась и засыпала, а кошмары не кончались. И самое жуткое, самое невыносимое, самое кошмарное в этих кошмарах было то, что главным виновником и созидателем ужаса была я сама. Я была палачом.

Когда кончилась ночь, когда кончилось утро, когда день за окном созрел и спать больше было нельзя, я встала с постели – с разодранной в лохмотья душой – и, почти слепая от боли, пошла к Веронике (она спала в бабушкиной спальне, а я в кабинете). Мне нужно было срочно к кому-нибудь прижаться, выкрикнуть ужас. Пол холодил босые ноги, обои на стенах казались пропитанными пылью. Вспомнились ночные шаги в коридоре и – совсем не к месту – развязанный шнурок на ботинке моего нового больничного знакомого. Вероника – последняя инстанция моей вины и прощения.

Я толкнула дверь, шагнула в спальню. И не увидела сестры. Она, вероятно, еще не вставала, кровать загорожена шкафом и с порога не видно… Завернуть, заглянуть… Мне нужно припасть, мне нужно прижаться, выкрикнуть боль. Мама умерла, папа умер, бабушка умирает в больнице, сестра – это все, что у меня осталось, мы с сестрой – это все, что у нас с ней осталось…

Завернула, заглянула. И не поняла, обиделась на подмененный образ: Вероника с книжкой, Вероника лежит, глядя в задумчивой отрешенности в потолок, Вероника еще не проснулась. На постели никакой Вероники не было, а лежала какая-то примотанная к спинке кровати кукла в маске… нет, в полиэтиленовом мешке на голове… так перевозят только что купленные ковры из магазина, так обматывают на зиму кроны боящихся морозов деревьев в саду… Она хотела меня испугать… Они хотели меня испугать…

Я сорвала мешок, разодрала его посередине. И не поверила. И рассмеялась – она… они просто хотели пошутить. И, смеясь, все смеясь, закричала. И кричала все время, пока мой крик, мой страшный клич не созвал всех призраков, живущих по соседству. Шаги побежали по коридору, комната заполнилась образами. Мои равнодушные глаза заскользили по ним, не рождая представлений, не пробуждая мысли.

– Убили! Господи! Убили! – завывала старушка в зеленом халате, преображаясь с нелогичностью сна в следователя Родомского.

– Протокол… понятые… хотели ограбить… хозяйка в больнице… милое дело, вынести ценности из пустующей квартиры… а она, видно, и подвернулась…

Созерцая, скользили глаза, образы распадались. Мою сестру… Нет, чью-то чужую сестру сегодня ночью убили.

Глава 4. Расследования Андрея Никитина

Андрей мчался в офис – он страшно опаздывал – и злился на всех и вся, на тех, кто так или иначе был причастен к этой его вынужденной гонке. Злился на себя, за то, что согласился на встречу в такой неподходящий для дел вечер – за пять часов до Нового года, злился на клиента, за то, что вынудил его к этому своим безнадежно, отчаянно трагическим голосом, злился на Настю, за то, что она рассердилась на него и очень задержала, злился на светофоры, злился на скользкую дорогу, на гирлянды, вспыхивающие в витринах и назойливо кричащие о том, что праздник вот-вот наступит, на водителей и пешеходов… Андрей посмотрел на часы на приборной доске – задерживался он уже на десять минут, а еще ехать как минимум семь. Клиент может его и не дождаться, уйти, тем более что офис закрыт и ждать приходится на улице. Как неудобно получилось! И все из-за Насти. Она ужасно, до слез обиделась, когда он сказал, что должен уйти прямо сейчас. До этого они вместе возились на кухне (Сашенька как раз уснул), он помогал ей крошить салат. Настя добродушно ворчала, что он слишком крупно и неровными кубиками режет картошку, и все было так хорошо, так по-домашнему уютно. Пришлось ее уговаривать, клясться, что не задержится, вернется часика через полтора, максимум через два, пить кофе, который она сварила ему «на дорожку», снова уговаривать, клясться, обещать. На все это ушла уйма времени, и, конечно, клиент его не дождался…

А может, и к лучшему, что не дождался? Вернется домой раньше времени, обрадует Настю, поможет докрошить салат, а в девять они, как все нормальные люди, спокойно сядут за стол. В конце концов, совесть его чиста: на встречу, хоть и с опозданием, он приехал, а если заказчик его столь нетерпелив, его проблемы. В самом деле, кто бы еще согласился сорваться из дому в предновогодний вечер?

Андрей подъехал к офису, выскочил из машины, пикнул сигнализацией и, прищурившись, всмотрелся в темноту. На крыльце кто-то стоял. Ну да, вон там какая-то темная фигура – значит, клиент дождался.

– Вы, наверное, меня ждете? – обратился Никитин к фигуре.

– Вас, Андрей Львович, – ответила фигура голосом телефонного заказчика.

– Простите, я опоздал.

– Ничего, понимаю, Новый год…

Нет, все-таки голос был не совсем такой, как по телефону, капельку выше и тоньше – видно, осип на морозе.

– Проходите. – Андрей открыл дверь, включил свет и с любопытством уставился на заказчика: вот сейчас разрешится вопрос, который его так мучил. Он попятился от неожиданности и невольного испуга: заказчик был никакой не заказчик – заказчица. Аграфена Тихоновна, мать Екатерины Васильевны, бабушка Сони Королевой.

– Да, вы не ожидали, я понимаю. – Аграфена Тихоновна печально улыбнулась. – Простите меня за эту мистификацию.

– Но как же?…

Вот именно, как же? Как же он мог так опростоволоситься? Ну, положим, голос у нее действительно низковат для женщины и тембр какой-то мужской, но все равно, как, как было не раскусить, не догадаться? А ведь ему и в голову не пришло, что звонить мог не мужчина. И на этом он строил все свои версии – ошибочные, теперь совершенно ясно. Психологический портрет вывел, идиот!

И что интересно, предполагал же он, что у заказчика может быть помощник, что звонит он не сам… Оказалось, сам, вернее, сама. Почему он в расчет не взял, что клиентом может быть женщина?

– Вы поймете меня и, надеюсь, простите, когда я вам все объясню. Это была вынужденная мера, поверьте. Да я и сейчас… Вы не можете себе представить, чего мне стоило прийти сюда в открытую.

– Садитесь, пожалуйста. – Андрей придвинул ей кресло. – Хотите кофе?

– Нет, спасибо. – Аграфена Тихоновна расстегнула пальто, тяжело, словно с огромным трудом, вздохнула и опустилась на сиденье. – Не знаю, с чего и начать. – Она растерянно улыбнулась. – Это такая длинная и сложная история. Ехала к вам и всю дорогу готовилась, а теперь вот не знаю. – Она помолчала, собираясь с мыслями, нахмурилась. – Видите ли, моя дочь… Ну хорошо! Я думаю, что моя дочь не убита. Я думаю, что она жива. Я думаю, что… что убит другой человек, другая женщина, а моя дочь… а моя дочь – убийца этой другой женщины. – Проговорив все это сбивающейся, металлической какой-то скороговоркой, Аграфена Тихоновна вдруг страшно побледнела, даже как-то вся посерела, и схватилась руками за стол, словно боялась упасть.

Андрей вскочил, рывком распахнул дверцы шкафа, схватил чашку, налил воды.

– Выпейте.

От воды она отказалась, махнула рукой и, поморщившись, вздохнула своим тяжелым болезненным вздохом и заговорила снова:

– Понимаете теперь, почему мне пришлось так засекретить свою личность и просить вас об особой конфиденциальности нашего договора? – Она через силу улыбнулась. – Я не хочу, чтобы о преступлении моей дочери узнала милиция и вообще кто бы то ни было.

– Это я вполне понимаю, но… Почему вы решили, что Екатерина Васильевна… Какие у вас для этого основания?

– А вот это как раз та самая длинная история, о которой я упоминала. Впрочем, я постараюсь уложиться в короткий рассказ, не вдаваясь в излишние подробности. Видите ли, когда в семье появляется ребенок с необыкновенными способностями, это большое счастье для родителей, но и очень тяжелый труд и гигантская ответственность. Катя со своей миссией не справилась, хотя все силы, все время отдала Соне. Она уволилась с работы, совершенно забросила остальных членов семьи, растеряла подруг, умышленно лишила себя простых человеческих радостей, занималась только Сонечкой, а в результате нанесла ей же непоправимый вред, искалечила психику ребенка, лишила детства. И свою психику искалечила тоже, не жила все эти годы, а служила Сониной поэтической славе и своей славе как матери гениального ребенка. Мучила и мучилась. Ну а потом, это случилось примерно месяцев шесть-семь назад, точно сказать не могу, у Сонечки наступил творческий кризис, стихи перестали получаться. Она и сейчас ничего не пишет, но об этом пока никто из посторонних не знает, вам первому говорю, по большому секрету. В том, что это только временный кризис, я совершенно уверена. Сонечка устала, страшно устала, да еще нужно учитывать переходный возраст. Кстати, у нее сегодня день рождения, – Аграфена Тихоновна растроганно улыбнулась, – пятнадцать лет.

Андрей вежливо покивал и тоже улыбнулся.

– Временный кризис… – Женщина задумчиво качнула головой. – Но это я так считаю, а Катя… Катя сразу же отчаялась и поставила на Сонечке крест. И оглянулась назад, на всю свою жизнь посмотрела глазами отчаявшейся, и поняла, что осталась у разбитого корыта: поэтической карьере дочери пришел конец, ее карьере матери необыкновенного ребенка пришел конец, а взамен – ничего. И тут она впала в другую крайность – совершенно забросила Соню, вышла на работу, попыталась вернуть подруг, попыталась вернуться в личную жизнь (все эти годы мужа своего, который ее просто боготворил, она словно и не замечала). Но работа в архиве увлечь ее не могла, у подруг были чуждые интересы, а мужа, оказалось, она совсем не любит. Так получилось, что долгие годы, с восьмилетнего Сонечкиного возраста, я ни с кем из них не общалась. В этом моя ошибка, моя вина, но… осознала я это, к сожалению, слишком поздно. Только когда Катя вышла на работу, мы стали видеться. Я работаю в том же университете, что и дочь, вы знаете. Но хоть встречались мы часто, почти не разговаривали, а месяц назад она сама ко мне приехала, домой, втайне от всех своих домашних, и все про себя рассказала. Впрочем, о многом я догадывалась и так – хоть и жила отдельно и вроде изолированно от них, но из виду не выпускала.

– Так вот почему вы прислали старую фотографию! – догадался Андрей. – У вас просто другой, где вы все вместе, не было. Только и всего! А я-то строил на этом… Как просто!

– Да, другой фотографии не было. Мне необходимо было, чтобы вы составили по возможности полное обо всех нас представление, копнули глубже, задумались и поняли.

– Лучше бы вы сразу все откровенно рассказали, я ведь не знал, что искать.

– Лучше. Но слишком трудно было на это решиться.

– Я все-таки не понимаю, почему вы считаете, что Екатерина Васильевна не погибла, а наоборот… совершила убийство? Из вашего рассказа это совершенно не следует.

– Потому что я не закончила. Вы меня перебили. – Аграфена Тихоновна посмотрела на него строгим, преподавательским взглядом.

– Простите! – смутился Андрей.

– Я начала рассказывать о том, как Катя приехала ко мне домой, – вздохнув, вернулась она к рассказу. – Видимо, дочь тогда уже начала продумывать свой план – план преступления. Она говорила, что вот если бы все можно было исправить, изменить жизнь, родить себе новую девочку. Эта ее фраза меня просто убила. Я… Мы поссорились, опять, как тогда, семь лет назад. В тот день, когда произошел взрыв, у меня не было пар, и я узнала о том, что случилось, чуть ли не последней, уже ближе к вечеру. Но накануне я видела, как Катя пронесла на работу большую сумку. И еще – вот это, пожалуй, самое главное: наша дальняя родственница, двоюродная сестра Кати, Евгения, неделю назад пропала без вести.

Аграфена Тихоновна без сил откинулась на спинку кресла. Нужно было срочно что-то сделать, как-то помочь, разуверить – хотя бы на время, хотя бы на эту только, самую, может быть, страшную для нее минуту.

– Но ведь это еще не доказывает, – осторожно начал Андрей, страдая всей душой за пожилую и, вероятно, больную женщину. – Неужели вы думаете, что Екатерина Васильевна могла убить свою сестру? – Получилось неуклюже и грубо, он это понял и стал страдать еще больше.

– Все не совсем так, как может показаться на первый взгляд. – Аграфена Тихоновна опять тяжело, с натугой перевела дыхание. – Евгения уже много лет страдает хроническим алкоголизмом, совершенно опустившийся человек. К тому же у нее туберкулез, цирроз печени. Разрушенный организм. Сколько ей оставалось жить? Может, пару лет, а может, и меньше. Да и как жить? Думаю, Катя рассуждала именно так.

– Но зачем ей все это понадобилось?

– Вы не понимаете? Жизнь изменить, начать все сначала… Это же очевидно!

– Вовсе не очевидно. Чтобы изменить жизнь, не нужно кого-то убивать, можно просто развестись, уехать в другой город, может быть, снова выйти замуж.

– Вы не понимаете! – Аграфена Тихоновна с отчаянием посмотрела на него. – Впрочем, то, что для меня очевидно, для постороннего… Но вы-то не совсем посторонний, вы-то уже должны были вникнуть в суть обстоятельств. Это не рядовая, обыкновенная семья, где можно запросто развестись, от которой можно просто уехать. Это Королевы! Новую жизнь можно начать, только умерев в старой, иначе она не отпустит. Тут надо понимать. Я думала, вы поняли.

– Мне трудно было что-то понять, – стал оправдываться Андрей. – Вы мне ничего не рассказали, а те материалы, которые я нашел в папке, ни о чем таком не свидетельствовали. По чему я мог судить? По старой фотографии? По адресам и месту работы членов семьи? По стихотворным сборникам Сони? По нескольким газетным вырезкам?

– Да, наверное, вы правы. Я должна была рассказать с самого начала. Но если бы вы знали, как это трудно, как трудно! Поставьте себя на мое место. Когда я все это себе представила… Как Катя не спеша и хладнокровно подыскивает новое место жительства, просматривает проспекты, газеты, выбирает варианты, останавливается на каком-то более подходящем. И продолжает жить в семье, разговаривает с мужем и дочками, готовит еду, убирает в квартире, а сама думает, каждую минуту думает: недолго осталось мучиться, скоро, очень скоро все переменится. Выбирает жертву. Впрочем, выбирать тут особо нечего – Евгения настолько удобная и во всех отношениях подходящая кандидатура. Обмануть ее ничего не стоит – за бутылку водки она пойдет на все, не скоро ее хватятся – кому интересна эта пьянчужка? Ни семьи у нее, ни работы. Я думаю, Катя договорилась с ней заранее, сочинила какую-нибудь легенду и поселила за несколько дней до назначенного срока где-нибудь – скорее всего, не в гостинице, чтобы не оставлять улик. А в тот день попросила подменить ее на работе. На часок, не больше. Ей, мол, нужно срочно отлучиться, а вдруг проверка? Так вот Евгения, в ее одежде, тихонько пройдет, откроет кабинет, сядет за стол (стол стоит таким образом, что сидящий оказывается к двери спиной), и, если кто заглянет, не заметит подмены. Одно неудобство – в архиве всегда очень холодно, но под столом у нее обогреватель.

Аграфена Тихоновна закрыла глаза, откинула голову. Лицо ее опять посерело, но дышала неслышно, без натуги, незаметно. Если бы не плотно сжатые губы, можно было бы подумать, что она умерла. Андрей пристально, не отрываясь, смотрел на нее, он только сейчас понял, до чего же она старая, дряхлая просто, и как же измучена! Все, о чем она рассказала, вероятно, чистая правда, и Аграфена Тихоновна не только об этом догадывается, предполагает, думает, но знает наверняка. Только непонятно, зачем в таком случае она обратилась к нему?

– Катя уехала по документам Евгении или, что еще вероятней, сделала себе фальшивый паспорт, – проговорила она глухим голосом, не открывая глаз.

– Я вам очень сочувствую, Аграфена Тихоновна. – Андрей резко двинулся на стуле – стул, царапнув ножкой об пол, издал пронзительный писк. – Только не знаю, как вам помочь. Если все так…

– Как помочь? – Женщина открыла глаза, привстала, снова опустилась в кресло. – Вы спрашиваете, как помочь? – Голос ее задрожал. – Вы можете мне помочь, о, очень можете! И помогите, помогите, умоляю вас: разыщите убийцу моей дочери, опровергните фактами мой рассказ. – Она разрыдалась.

Долго Никитин пытался ее успокоить: подавал воду, гладил по плечу, клялся, что сделает все возможное, чтобы раскрыть преступление, утешал, утешал, и не знал, как утешить.

– Да ведь еще все, может, совсем и не так! – вдохновенно прокричал он, заглушая ее рыдания. – Ведь еще ничего не известно, может, ваша дочь действительно погибла. – И понял, что сказал ужасную вещь, осекся, замолчал. – То есть я имел в виду, – начал он снова, – что Екатерина Васильевна никого не убивала и… Вот… – заключил он и смешался окончательно. Он не знал, как ее успокоить.

Но Аграфена Тихоновна вдруг совершенно неожиданно успокоилась сама. Вздохнула, судорожно и хрипло, достала платок, вытерла слезы, выпрямилась в кресле и заговорила деревянным каким-то, но вполне деловым голосом:

– Вы обещали соблюдать конфиденциальность, договор должен остаться в силе, – она «зачитала по бумажке» текст, – гонорар будет выплачен сполна, как только закончите расследование. – Аграфена Тихоновна сурово сжала губы. – А теперь второе. Сегодня рано утром покончил жизнь самоубийством мой зять.

– Самоубийство? – Андрей в удивлении посмотрел на нее. – Но вы говорили… Я так понял, что это убийство.

– Я ничего не говорила об убийстве и не могла сказать. Все слишком очевидно: записка, способ. Роман отравился мышьяком. Он зубной врач, вы знаете. Мышьяк – самый доступный для него яд, так что…

– Отравление мышьяком – это крайне мучительная смерть. Неужели он не мог избрать более легкий способ?… Странно… – Андрей покачал головой.

– Ну так займитесь расследованием и этой смерти, если вам странно, – нетерпеливо проговорила Аграфена Тихоновна, – за отдельный гонорар, разумеется. Но мне кажется… Роман очень любил Катерину, очень. Впрочем, не знаю, расследуйте. – Она поднялась, застегнула пальто, сухо кивнула Никитину и, не сказав больше ни слова, пошла к выходу.

Хлопнула дверь. Андрей оделся, позвонил Насте, возвестил, что закончил дела и едет домой. И тоже вышел из офиса.

На улице как будто еще больше стемнело, поднялся ветер. Нашаривая ступеньки ногой, он, словно слепой, сошел с крыльца и чуть не упал, споткнувшись о какое-то непредвиденное препятствие. Выругался про себя, наклонился, чтобы узнать, что же там такое. Темный какой-то, огромный тюк… Да нет же, человек! Андрей посветил зажигалкой, всмотрелся внимательно – отшатнулся и вскрикнул, зажигалка выпала из руки.

– Аграфена Тихоновна! – закричал он через секунду – не ей, а себе закричал. – Аграфена Тихоновна! – В том, что она мертва, он даже не сомневался.

Но вот она шевельнулась, издала еле слышный стон. Андрей бросился коленями на снег, пошарил рукой вокруг, отыскивая зажигалку. Нашел, зажег, осветил ей лицо – веки чуть вздрогнули.

– Аграфена Тихоновна, – позвал он. Женщина не ответила и больше не проявила никаких признаков жизни. Конечно, тяжело ранена, вероятно смертельно. Почему он не слышал никаких звуков – ни шагов, ни вскрика? Это странно: окна в офисе низко, любой шорох с улицы обычно слышен. Как мог убийца бесшумно подойти?

Андрей потер лоб снегом – голова пылала, мысли путались. Нужно срочно вызвать «скорую», сообразил он, вдруг ее еще можно спасти?

Мобильник зацепился за что-то в кармане и никак не желал вытаскиваться, он с силой рванул – обиженно треснула материя.

«Скорую» – это будет долго, нельзя терять ни минуты. Андрей убрал телефон, бросился к своей машине, открыл дверцу заднего сиденья, зажег свет и побежал назад к Аграфене Тихоновне.

… Все оказалось совсем не так: инфаркт, а никакое не ранение. Врач, седовласый пожилой мужчина с какими-то грязно-серыми мешками под глазами (пьет после смены спирт, с неприязнью покосившись на него, подумал Никитин, дай Бог, чтобы только после смены!), отчитал его за то, что он нарушил все правила перевозки больных с таким диагнозом и чуть ли не стал причиной гибели больной. Медсестра, вульгарная дева в неопрятном халате, с самодовольной обстоятельностью, совершенно противоречащей ее внешнему облику, выпытывала из него все данные о больной и возмущалась, если он чуть дольше обдумывал ответ, и стыдила за то, что он так равнодушен к своей «теще». Аграфена Тихоновна лежала на каталке в пальто – распахнутые полы свисали вниз, – серая, старая, страшная, и Андрей злился на весь медперсонал, на всю эту чертову больницу за то, что не оказывают ей помощи, а вместо этого отчитывают его и выспрашивают всякую ерунду. Не выдержав в конце концов, он встал, яростно оскалился на медсестру и подошел к своей клиентке. Она пришла в сознание (без всякой их медицинской помощи), открыла глаза, посмотрела на Андрея с затуманенной осмысленностью, хотела что-то сказать – не смогла, предприняла новую попытку…

– Дом… – разобрал он наконец, – в кармане… позвоните.

Осторожно, чтобы не потревожить больную, достал из кармана ее пальто мобильник. Аграфена Тихоновна еле заметно кивнула и, превозмогая боль, улыбнулась глазами. Но тут подскочила медсестра, накинулась на Андрея, оттеснила его в сторону. С гордым видом медицинского светила прошествовал к каталке врач.

Никитин сел на кушетку, взглядывал по временам на медицинский дуэт, вслушивался в их надменную абракадабру.

Запищал телефон у него в кармане. Он вспомнил, что звонил Насте из офиса, сказал, что сейчас приедет, а прошло уже больше часа. Подумал почему-то, что вот так и рушится семейная жизнь, растерялся, расстроился и сдуру ляпнул, что находится в больнице, испугал Настю до полусмерти и никак не мог успокоить, не мог объяснить, что на самом деле произошло – слова не выстраивались в предложения, расползались в стороны, ломались и рассыпались. С ненавистью оглядывался на врача – раз, другой, а потом уже и взгляда отвести не мог: разговаривал с Настей, а смотрел на доктора.

Только в машине он немного отошел. Перезвонил Насте, нормально, по-человечески, а не языком идиота объяснился. Теперь нужно было выполнить наконец просьбу Аграфены Тихоновны. Он достал ее телефон, отыскал в записной книжке слово «дом», сообразил, что ведь это, судя по всему, ее домашний номер телефона, удивился, зачем он ей нужен, если она живет одна и звонить ей некому, нажал на кнопку и стал ждать ответа, нисколько не надеясь, что дождется. Ответ последовал немедленно.

– Добрый вечер, – поздоровался. – С кем я говорю?

В трубке напряженно помолчали, послышался отдаленный вскрик.

– Софья Королева. – Голос словно бросился в пропасть. Именно так она читала тогда свои стихи – сжигая за собой мосты, не оставляя надежды вернуться.

Соня, Сонечка, значит. Андрей отчего-то вдруг разволновался, и опять слова разбрелись, опять приступ косноязычия поразил его.

– Ваша бабушка, – залепетал он, – Аграфена Тихоновна…

– Попала под машину? – разбился о дно пропасти голос Сони. И увлек за собой: на какое-то мгновение ему представилось, что это действительно так: он увидел, как грузят в «скорую» изуродованное окровавленное тело, встретился взглядом с холодными глазами гаишника. С трудом прогнал наваждение.

– Нет, что вы?! – испуганно запротестовал он. Но Соня настаивала на смерти. Тогда он нашел спасительную формулу, доказательство жизни: тридцать седьмая городская больница, кардиологическое отделение. Он все повторял и повторял ее, как заклинание, пока не убедился, что Соня поняла: бабушка жива, доставлена в больницу, к ней можно и нужно приехать. Тогда Андрей свободно вздохнул, нажал на кнопку отбоя и поехал домой, к Насте, встречать Новый год, до которого осталось совсем немного.

* * *

Новогодние каникулы Никитин сократил своему маленькому коллективу до предела: второго января в десять утра все собрались в офисе. А к четырем версия, которую выдвинула Аграфена Тихоновна, развалилась. Евгения Черносотова, двоюродная сестра Екатерины Васильевны Королевой, была обнаружена в одном из городских моргов и опознана соседкой, которую привез Денис. В морг она поступила двадцать пятого декабря как безымянный труп. Смерть произошла в результате замерзания на улице в состоянии алкогольного опьянения.

– Напилась и замерзла, – подытожил Денис, зачитав Андрею протокол. – Жаль, очень жаль.

– Да чего ее жалеть? – возмутилась Оля. – Сама виновата.

– Нет, ты не поняла. Мне не пьянчужки этой жаль, а того, что версия ёкнулась. Теперь придется по новой что-то выдумывать.

– Выдумывать, – передразнил Вениамин, – придется не тебе, а ему. – Он ткнул пальцем в Андрея. Тот рассеянно покачал головой, он очень задумался и не слышал, о чем идет речь.

С одной стороны, размышлял он, то, что предположение Аграфены Тихоновны не подтвердилось, хорошо. Насколько он мог понять, для нее самым страшным было сознание, что ее дочь – убийца, она скорее могла смириться с ее смертью. И вот теперь появилась возможность на этот счет ее совершенно успокоить. Оставалась, конечно, вероятность, что Екатерина Васильевна подставила вместо себя кого-то другого, например какую-нибудь бомжиху с улицы, но в это Андрей не верил. Все это было настолько сложно выполнимо для такой обычной женщины, как Королева, что вероятность сводилась к нулю.

С другой стороны, вопрос – кто убил Екатерину Васильевну – оставался открытым, и ответа на него у Андрея не было даже приблизительного. Если раньше, до встречи с Аграфеной Тихоновной, какие-никакие версии у него имелись, теперь они окончательно рассыпались. Вот, к примеру, он думал, что убийца и заказчик вполне может быть одним лицом, этакий игрун, любитель загадывать загадки, безусловно, невменяемая личность с замашками сверхчеловека. Но заказчиком оказалась Аграфена Тихоновна, на такую роль она никак не подходила. Вот Артемий Польский, этот прижизненный классик и посредственный поэт, подходил идеально. В случае, если бы он был заказчиком… но, к сожалению… А впрочем… Андрей протянул руку к чашке, которая вдруг возникла перед ним на столе, машинально отхлебнул, обжегся – раскаленный, вероятно, только что сваренный кофе. Причмокнул, подул, высунул ошпаренный язык, получился шепелявый звук. Раздался смех. Он очнулся, поднял голову – Вениамин, Денис и Оля стояли кружком, смотрели на него и просто покатывались со смеху.

– С добрым утром! – приветствовал Вениамин. – Мы счастливы, что ты снова с нами. Ты, дорогой наш товарищ и начальник, незримо отсутствовал, – Балаклав посмотрел на часы, – ровно тридцать пять минут.

– Сидя на собственной шапке, – хихикнула Оля. – Всю норку измяли. Думаю, вашей жене это не очень понравится.

– Профессорская рассеянность, – с нарочито озабоченным видом кивнул Денис, и вся компания опять расхохоталась.

Андрей улыбнулся, вытащил из-под себя шапку, встряхнул ее, похлопал рукой и положил на край стола.

– Ничего ей не сделалось.

Отхлебнул кофе – на этот раз осторожно, закурил.

А впрочем, вернулся он к своим мыслям, Артемия сбрасывать со счетов нельзя, рано его сбрасывать. Пусть даже заказчиком оказался не он. Ничего это не доказывает. Меняет несколько угол уклона, но не доказывает невиновности. Тогда, в баре, вел он себя крайне странно. Он чего-то боялся. Чего? Разоблачения? Вполне возможно. Значит… Ничего не значит, потому что возможно и то, что боялся он не разоблачения, а за свою жизнь. Выходит, сам потенциальная жертва и почему-то знает об этом? Как он может знать? Только в одном случае: если предполагает, кто убийца, и понимает его игру.

Так кто убийца? И что делать с Артемием, куда его зачислить – в палачи или в жертвы?

– Андрей Львович, – над самым ухом раздался раздражающе назойливый голос, он нахмурился, поднял голову – Оля. Опять эта Оля! Улыбается во весь свой зубастый рот. – Вы стол прожигаете. – Снова раздался смех: Вениамин с Денисом потешались над его карикатурной рассеянностью.

– Идите поиграйте, – как детям, которые пристали к усталому, измученному жизнью отцу, махнул он им на компьютер. – Мне нужно обдумать… Наклевывается, но никак пока не растет… – И он сонно прикрыл глаза, снова погружаясь в свои мысли.

Как же проверить? Напрямую второй раз с Польским не поговоришь, да и надо ли разговаривать напрямую? Надо, если он жертва. А если все же убийца?

Если Артемий убийца, подумал вдруг Андрей, смерть Романа Кирилловича – никакой не суицид. Почему такая мысль пришла ему в голову, он не смог бы объяснить, но ощутил всей душой, что мысль эта верная, или, во всяком случае, он стоит на правильном пути.

– Вот послушайте. – Никитин подошел к своим коллегам, которые толклись у компьютера, устроив какое-то соревнование в какой-то неясной игре. – Представьте, человек, зубной врач, умирает в результате отравления мышьяком. Имеется предсмертная записка. Что вы по этому поводу думаете?

Они в недоумении уставились на него, оторвавшись от игры.

– А что тут можно думать? – пожал плечами Вениамин. – Профессиональное самоубийство.

– Ну да, – уверенно кивнул Денис, – профессиональное: мышьяк, а он зубной врач.

– Ага, – согласилась Оля.

– Да вы хоть представляете себе, какая это мучительная смерть? – Андрей тяжело, со всхлипом вздохнул – перед глазами на секунду мелькнула Аграфена Тихоновна, лежащая на больничной каталке. Он прогнал ненужный сейчас образ, махнул рукой и прищурился. – Зачем, спрашивается, человек сознательно выбирает для себя такой путь? Есть множество других, более легких способов уйти из жизни. Странно это, не находите?

– Ты хочешь сказать, что его убили? – проговорил Балаклав. – Специально таким способом, чтобы подумали, будто он сам себя: мышьяк в его случае и есть главное доказательство самоубийства? – Вениамин покачал головой. – Но как же тогда записка? Или, думаешь, сфабрикована?

– Записку я не видел, не знаю. Но милиция ее приняла как факт. Насколько могу судить. – Андрей помолчал, вспоминая, что именно про записку говорила ему Аграфена Тихоновна. Да почти ничего и не говорила! Она вообще о смерти Романа Кирилловича рассказала очень мало. Но, кажется, самоубийство не вызвало у нее сомнений, значит, и у милиции не вызвало. Как жаль, что нельзя обратиться за помощью к Бородину, он попытался бы узнать, что по поводу этого самоубийства думает следователь, который ведет дело. Это не их отделение, но все равно, они все там связаны между собой.

– Графологическая экспертиза нужна, так наверняка ничего не скажешь, – развел руками Вениамин.

– Сам знаю, – огрызнулся Андрей. – Но для того, чтобы провести экспертизу, нужна как минимум записка, а у нас ее нет. Ну ладно, это так, сейчас необходимо найти убийцу Королевой. А Королев, может, действительно сам…

– Если рассматривать с психологической точки зрения, – с видом самодовольного лектора начал Балаклав, – способ самоубийства, который избрал Роман, не кажется странным. Представьте, человек в тяжелом душевном состоянии: похороны любимой жены, поминки и все такое, жить не хочется. Под руку ему подворачивается мышьяк, ну будет ли он думать о мучениях? Он просто выпьет его, и все.

– Подворачивается под руку? Мышьяк? Ты соображаешь, что говоришь? – напустился на него Андрей. – Он что его, в кармане хранит? Или на тумбочке у кровати, так, на всякий случай, вдруг понадобится? Мышьяк – это тебе не анальгин.

– Ну… я, может, не так выразился… Но все равно. Вот смотрите! – И Вениамин принялся развивать свою «психологическую» теорию, но Никитин его уже не слушал, снова погрузился в размышления: убийца или будущая жертва Артемий Польский и каким образом можно что-то в его отношении прояснить? Следить за ним день и ночь, глаз не спуская? Трудноосуществимо, но в принципе можно.

Поочередно сменяться, их теперь трое. Поставить в телефон прослушку? Тоже можно. Только достанет ли у Аграфены Тихоновны средств оплатить такую дорогостоящую услугу? Когда он с ней сможет поговорить? Пару часов назад Андрей звонил в больницу, состояние было без каких-то существенных изменений. Удобнее всего влезть в квартиру Польского послезавтра, когда он уедет на похороны Романа Кирилловича. А завтра все же попытаться поговорить с Аграфеной Тихоновной.

– Вот что, – заговорил Андрей, перебив на полуслове Балаклава, который все еще рассуждал на тему психологического состояния самоубийцы Королева. – Разрабатываем Польского. С сегодняшнего вечера приступаем. Как ни крути, он пока наш единственный подозреваемый. Распределим дежурства таким образом: с девяти до трех за ним наблюдает Денис, с трех до десяти – Вениамин, потом я, мне нужно будет утром еще в больницу заехать, а дальше посмотрим. Вень, пробей-ка домашний номер его телефона.

Балаклав кивнул и сел за компьютер.

– Звякнем для начала, узнаем, дома он или нет, – пояснил свою просьбу Андрей.

* * *

Воздух в палате был спертый и какой-то больной. Пахло лекарствами и затхлым старым линолеумом. Аграфена Тихоновна лежала на высокой кровати с хитрыми приспособлениями, ее серое лицо выделялось грязным пятном на белой подушке. Чувствовала она себя еще очень плохо, но была в полном сознании. Андрея она сразу узнала и принялась за что-то благодарить.

– Спасибо вам, – хриплым, застоявшимся от безмолвия голосом говорила она, – большое спасибо.

Он так и не понял, за что она его благодарит: то ли за то, что привез в больницу и тем самым спас ей жизнь, то ли за то, что не оставил расследования. Выяснять он не стал, чтобы не тратить ее силы. Говорить ей было трудно, да и воспринимать, как ему казалось, тоже. А ведь ей еще предстояло невозможное, непосильное испытание – узнать, что дочь ее действительно мертва, и выслушать доказательства. Всю дорогу от дома до больницы Андрей обдумывал, как ей об этом сказать, но так и не нашел подходящей, наиболее мягкой, гуманной формы. Но не говорить было нельзя, – как тогда объяснить, почему он решил наблюдать за Артемием?

– Аграфена Тихоновна, – осторожно начал он, – мы нашли Евгению. Вернее, ее тело. Она умерла естественной, в общем, для нее смертью, замерзла на улице пьяная. Ваша дочь невиновна.

Андрей внимательно следил за лицом больной женщины, опасаясь, что ей станет плохо, но ничего не произошло, никакой реакции не последовало. Может, она его не услышала (говорил он тихо) или не поняла?

– Аграфена Тихоновна! – позвал Никитин. Она подняла на него глаза – пустые, ничего не выражающие. – Ваша дочь не виновна в смерти Евгении, – повторил он отчетливо и громко.

– Расследуйте дальше, – бесчувственным голосом проговорила она. – Ищите убийцу.

Андрей удивился такой холодности и стал излагать свою версию относительно Польского. И опять было совершено непонятно, что она думает по этому поводу. Возможно, во всем была виновата болезнь, но Андрею почему-то казалось, что она и в здоровом состоянии повела бы себя так же. Это его расстроило, а потом вдруг ужасно разозлило, захотелось уйти, бросить все, и он зачем-то назвал цену на прослушку выше, чем она была на самом деле – вероятно, подсознательно думал, что клиентка его испугается суммы и откажется.

– Делайте все, что считаете нужным, – и не подумала пугаться она, – потом представите счет. А сейчас вам следует уйти, скоро придут мои внуки.

Внучки, очевидно, хотела она сказать, он не стал ее поправлять, попрощался и вышел из палаты.

Когда Андрей садился в машину, увидел Соню, но одну, без Вероники, она сосредоточенно поднималась по ступенькам крыльца, словно боялась поскользнуться. Выражение лица у нее было точно таким, как тогда, на кладбище – отрешенность от мира и страдательное одиночество. Поговорить бы с ней, может, тогда кое-что и прояснилось бы. Представиться лечащим врачом Аграфены Тихоновны или посетителем, таким же, как она: в соседней палате с инфарктом лежит мой дядя. Общая беда сближает, случайность встречи располагает к откровенности.

Андрей посмотрел на часы – начало десятого. Нет, сегодня ничего не получится: в десять он должен сменить Вениамина, да и подозрительно будет, если Соня опоздает к бабушке и объяснит ей свою непунктуальность тем, что заговорилась в коридоре с молодым человеком. Лучше как-нибудь в другой раз подкараулить ее, когда она будет возвращаться. Интересно, сколько времени Соня обычно проводит с больной? Полчаса, час, весь день до вечера? Вот об этом как раз можно спросить у Аграфены Тихоновны: вполне естественно, что он интересуется, просто не хочет столкнуться в палате с ее внучками, она ведь сама настаивает на сугубой конспирации. Телефон он ей вернул, так что вечером позвонит, узнает.

Андрей окинул задумчивым взглядом крыльцо, на котором давно уже не было Сони, захлопнул дверцу машины и поехал к дому Артемия Польского, где его дожидался Вениамин.

У того не было никаких новостей: с девяти вечера до десяти утра Артемий находился дома, к нему никто не приходил и никто от него не выходил, что касается телефонных разговоров, то тут, Вениамин развел руками, ничего сказать нельзя, потому как он, хоть и пытался с восьми утра подслушивать попеременно то под дверью, то под окном (квартира Польского находится на втором этаже), ничего услышать не мог.

– Прослушку надо ставить, – заключил Балаклав тоном умудренного опытом шпиона.

– Завтра поставим.

– Это хорошо. – Вениамин улыбнулся. – Я вот тут, пока ночью вахту нес, кое-что наработал. – Он перегнулся через сиденье, достал ноутбук. – Видишь ли, я внес в программу всех действующих лиц нашей древнегреческой трагедии на предмет, кто из них может быть убийцей.

– И что? – заинтересовался Андрей.

– А ничего! По мнению компьютера, ни один из них не является убийцей. – Вениамин значительно покивал. – В том числе и твой Артемий Польский, которого мы выпасаем. Да, ни один… – Он сочувственно посмотрел на Андрея. – Или же любой из них с равной степенью достоверности.

– И как это понимать?

– Возможно, у нас на данный момент не хватает данных, а возможно, все эти Королевы-Шишковы-Польские действительно ни при чем.

– То, что сведений не хватает, – это верно. Вот завтра поставим прослушку у Артемия, может, что и прояснится. – Он отвернулся от Вениамина, посмотрел на подъезд – ему показалось, что скрипнула дверь. – Впрочем, может, ничего не прояснится. Если он действует в одиночку, без сообщника. Хотя… – Андрей в задумчивости потеребил ручку дверцы. – Убийца и жертва в любой момент могут поменяться местами, – пробормотал он. – Если Польский все-таки жертва…

– Что ты там бурчишь?

– Так, ничего, пытаюсь мыслить. Ладно, иди домой, отсыпайся. Я до четырех здесь сижу, потом до десяти Денис, ну а тебе опять выпадает ночная смена. А завтра… Похороны в двенадцать. Денис будет наблюдать за Артемием, ты, на всякий случай, здесь, на стреме посидишь, ну а мне, как всегда, самое трудное и ответственное достается – проникнуть в квартиру.

– Эх, посодют, начальник! – Вениамин вылез из машины, аккуратно, чтобы не хлопнуть, закрыл дверцу.

– Ничего, прорвемся! – Андрей махнул рукой Вениамину и приготовился к долгим часам ожидания неизвестно чего.

* * *

Проникнуть в квартиру оказалось не сложно: замок у Артемия был простой, сигнализация отсутствовала. Соседи повели себя как сознательные граждане – с утра пораньше дружно отправились на работу, из-за дверей не выглядывали и не изводили подозрительностью. С самого начала все складывалось благополучно. Когда Никитин вошел и огляделся, понял, что сегодня у него, пожалуй, самый удачный день в жизни – квартира представляла собой просторный зал, лишенный всяких перегородок. Больше всего это походило на мастерскую художника. Впрочем, Артемий Польский таковым и являлся – художником слова. Отсутствие перегородок давало прекрасные возможности для прослушивания. А они-то все думали-гадали, куда лучше всего воткнуть «жучок». Сначала собирались поставить его в телефон, потом где-нибудь на кухне, рассудив, что обычно все секретно-деловые разговоры с глазу на глаз ведутся именно там, потом – в прихожей, чтобы сразу услышать и обезвредить убийцу, если таковой явится. А тут – пожалуйста: ни кухни, ни прихожей, все помещение, почти целиком, прослушивается. Прослушку он решил установить в люстре – географическом центре апартаментов.

Андрей еще раз оглядел квартиру, но теперь уже с другой целью: покажи мне свое жилье, и я скажу, кто ты, – сопоставляя созданный когда-то психологический портрет убийцы с этой обстановкой, переселяя его сюда, устраивая вот на этот диван, усаживая за письменный стол, опрокидывая в обмороке на ковер, подводя к бару, выбирая вместе с ним напиток на одинокий вечер. Тот убийца, которого он себе тогда представил, в обстановку прекрасно вписывался. Да что там вписывался! Это была его квартира: она была пропитана его запахом – запахом заскорузлого, злого, неудовлетворенного одиночества, она излучала его флюиды – здесь поселилась смерть. На диване убийце удобно лежалось, толстый ковер смягчал падение, за огромным письменным столом его не раз посещало вдохновение – краткая радость творца быстро сменялась жестокой депрессией…

Андрей сел за стол, механически потянул на себя ящик. Посмотрел рассеянно в темную щель. Убийца. Да, все так.

Но надо было проверить и другую возможность. Избавившись от только что созданного образа Артемия-убийцы, выставляя на время его за дверь, он пригласил Артемия-жертву. И точно так же провел по квартире, опробовал на нем обстановку – вещи приняли и этого жильца с той же легкостью, изменив мгновенно свое назначение. Казалось, изменился сам воздух – отчаянным страхом, ужасом перед смертью моментально наполнилось жилище. Убийца и жертва так просто взаимозаменялись. Тогда он пригласил их двоих – они уселись на диван, обнялись, как братья-близнецы после насильственной разлуки, распили по бокалу вина за счастливое возвращение, пристроились за письменным столом, синхронно вытянули из двух одинаковых пачек по чистому листу бумаги, улыбнулись друг другу и застрочили в две руки – убийца и жертва.

Ничего не выходит! Андрей тряхнул головой, изгоняя обоих.

Ну ладно, раз уж он здесь, и, в общем, в относительной безопасности (с похорон Польский при любом раскладе раньше чем через два часа не вернется), можно хотя бы провести небольшую проверку его личных бумаг. Во всяком случае, это даст больше пищи для понимания Артемия как человеческой личности, чем все его измышления и представления. Сегодня ему везет, может, и найдет что-нибудь полезное. Например, наткнется на дневник или…

Ни на какой дневник Андрей не натолкнулся, но то, что ему удалось найти, стоило любого самого откровенного откровенника. Это было письмо, написанное от руки, полудетским, стремительным, нервным почерком. Без подписи, но, чтобы понять, кто его автор, никакой подписи и не требовалось. «Деревянный король!» – таким обращением начиналось письмо, точно так же как и одно из стихотворений последнего сборника Сони Королевой.

«Деревянный король, здравствуй!

Видишь, первый раз в жизни я смогла сказать тебе «ты». Все мое детство ты добивался, чтобы я называла тебя просто на «ты» и просто по имени, утверждая, что мы – равноправны, несмотря на огромную разницу в возрасте, потому что мы оба – поэты, духовные родственники. Но я не могла, да, наверное, и не хотела, никакого равенства не ощущая. И вот теперь, когда перестала быть поэтом, я говорю тебе «ты».

Однако не спеши радоваться, спрячь свою змеиную улыбку – мое «ты» не имеет никакого отношения ни к признанию равенства, ни тем более к ощущению поэтического родства души. Просто доказывать человеку, что он подлец и сволочь, на «ты» как-то естественнее. Итак, еще раз:

Здравствуй, деревянный король.

Да, да, это мое стихотворение – самое больное и злое – было посвящено тебе. А ты и не знал? Узнай, и перечитай, если сможешь. Не можешь, не хочешь, боишься? Попробуй все-таки.

Деревянный король, улыбаясь, снимает корону,

Деревянный король надевает, смеясь, красный плащ.

Он уже не король – он палач…

Стоит ли после этого еще что-то объяснять? Да, это ты – палач, это ты – воплощение зла, да, это ты искалечил, убил мою душу, сделал жизнь мою невозможной. Если бы я могла тебя истребить!.. Но истреблять – твоя прерогатива. Я даже боли причинить тебе не могу, настоящей боли, какую причинял ты мне все мое детство, потому что ты по сути своей нечувствителен к боли. Но все-таки попытаюсь, скажу тебе сейчас одну вещь: знаешь, стихи мои больше не пишутся, никогда не напишутся, и даже ты ничего не сможешь с этим сделать. Помнишь, при первой нашей встрече, когда мы возвращались из парка и ты добивался от меня стихов, я сказала, что стихи мои – боль, и читать их могу, только если ее ощущаю, а ты в шутку предложил ущипнуть меня за ножку? Все последующие годы это было твоей главной методикой, и она тебя не подводила. Но теперь любые средства бессильны – моя немота навсегда. Или у тебя есть в загашнике суперсовершенное лекарство? Не удивлюсь, если ты опустишься (или поднимешься?) до настоящего злодейства, убьешь мою мать, например, только чтобы заставить меня снова писать, пробиться сквозь мою душевную окаменелость, добыть из меня новые стихи, как шахтер добывает уголь, терзая землю.

И еще раз:

Здравствуй, деревянный король!

Хоть и не хочу, всеми силами своей души сопротивляюсь тому, чтобы ты здравствовал. Как бы я желала тебя оскорбить, истоптать, исплевать! Но даже слов подходящих не знаю. Ты – гадина гадин, подлец подлецов, самая последняя сволочь на свете. Я ненавижу тебя, как вряд ли еще кто-то кого-нибудь ненавидел.

Нет, все не то, не то! Нет таких слов, чтобы передать… А, кажется, нашла! Ты – бездарнейший поэт нашей бездарной эпохи.

Вот теперь все».

Да, теперь действительно все: вопрос, убийца или жертва Артемий, разрешился. Он нашел свое суперсовершенное лекарство, как и предсказала Соня, изыскал способ причинить ей наисильнейшую боль. И не важно, предсказала она или невольно подсказала. Только как же?… Получается, Соня знает, кто убийца ее матери? Почему же она его не сдала милиции? Или хотя бы не рассказала бабушке? И почему Артемий не уничтожил письмо, ведь оно для него – опасная улика! Не подумал? По своей поэтической рассеянности забыл, что оно у него все еще хранится? Или так уж уверен в себе, думает, что на него, знаменитого, уважаемого человека, и подозрение пасть не может? Или тут что-то другое: он специально его оставил для каких-нибудь целей?

Андрей еще раз перечитал письмо, аккуратно сложил и сунул на прежнее место, под стопку рукописей Польского. Затем поднялся, придвинул стул, посмотрел, не оставил ли следов своего незаконного пребывания, и вышел из квартиры.

– Чего ты так долго? – набросился на него Вениамин. – Я тут с ума схожу, не знаю, что и думать.

Андрей посмотрел на него блуждающим, отстраненным взглядом.

– Да что там с тобой случилось? – Венька тряхнул его за плечо. – Ты какой-то словно пыльным мешком стукнутый. Эй, – он пощелкал пальцами у него перед носом, – ты меня слышишь?

– Я там кое-что нашел, – проговорил Андрей сонным, каким-то плывущим голосом.

– Что нашел? Косячок? – Балаклав саркастически усмехнулся. – Такое ощущение, что ты под этим делом. – Он постучал себя указательным пальцем по лбу.

– Деревянный король, здравствуй, – прикрыв глаза, произнес Андрей тем самым тоном, каким Соня читала свои стихи, и процитировал письмо слово в слово. – Вот это я и нашел, – он открыл глаза, повернулся к Балаклаву, – детским почерком написанное, на школьном клетчатом листе, вырванном из какой-то тетрадки. Что теперь скажешь? Вениамин некоторое время молчал, переваривая информацию.

– На клетчатом, говоришь? – Он снова усмехнулся. – Очень трогательно: маленькая девочка пишет взрослому дяде обвинительное письмо на тетрадном листе. Ей это прибавляет детскости, ему соответственно – взрослого сволочизма. Гориллообразная скотина, изнасиловавшая ребенка.

– Ах, ну не все ли равно, на чем оно написано! – Андрей поморщился. – Какая бумага подвернулась под руку, на такой и написала.

– В общем-то да, – поспешил согласиться Балаклав, видя, что Андрей начинает сердиться.

– Я о содержании говорю.

– Содержание впечатляет. Особенно то место, где говорится об убийстве матери. Как написала, так и получилось. Интересно, когда она отправила это письмо?

– Не знаю. Мне нужно срочно поговорить с Соней.

– Агафья будет сильно гневаться.

– Аграфена, черт возьми! – вспылил Андрей. – Пора бы уж запомнить.

Вениамин обиженно на него посмотрел, отвернулся и пробурчал что-то себе под нос.

– Она не узнает. Я найду способ. Встречусь как бы случайно… В больнице. Соня ее навещает каждый день. Вернее, даже не навещает, дежурит у ее постели с девяти до шести, я узнал. Вот к шести и подойду, сегодня… Нет, сегодня не получится, у них же похороны. Значит, завтра. А с Артемия глаз теперь нельзя спускать, каждую секунду его жизни придется контролировать.

– Каждую не получится, туалет не прослушивается, – попробовал было опять пошутить Балаклав, но, бросив взгляд на Андрея, стушевался и замолчал.

– Вот что, – проговорил Никитин через некоторое время, когда раздражение на Вениамина немного улеглось. – Поедешь сейчас в прокат, возьмешь машину, твоя тут уже примелькалась.

– Хорошо. – Венька пожал плечами и полез из машины.

– Подожди! – остановил его Никитин.

Вениамин повернулся к нему с мученическим видом: ну что еще не слава богу?

– Ты думаешь, это письмо… Сонино письмо совсем ничего не значит? Мне казалось… В нем ведь прямо содержится указание…

– Ну, совсем ничего оно не значить не может. Что-то да значит. Но насчет указания… Не знаю, на то ли оно указывает, о чем ты подумал, или на что-то совершенно другое. Сам же говорил: убийца и жертва в любой момент могут поменяться местами… Ну и вот.

– Мне будет жаль, если так, – задумчиво проговорил Андрей. – Очень жаль. И… – Он с какой-то мольбой посмотрел на Вениамина, тот покачал головой, потом кивнул и отвел глаза. – Ты думаешь, Аграфена Тихоновна тоже догадывается?

– Может быть. – Балаклав совсем поник. – Не представляю, как ты ей скажешь, если все подтвердится.

Андрей помолчал, расстроенно потер кулаком ладонь. Откашлялся, зачем-то достал из кармана платок и, уже глядя на Вениамина с вызовом, с некоторым даже начальственным гневом, сказал, а вернее, приказал:

– Найми в прокате машину. Польского взять под особый контроль. Ни одного звука чтоб, – он кивнул на наушники, – ни одного шага его, – он махнул рукой на окно, – не было пропущено.

И, не дожидаясь, когда Вениамин уйдет, специально не дожидаясь, Андрей позвонил Денису и передал ему ту же строжайшую инструкцию в отношении Артемия.

* * *

Гардеробщица оказалась женщиной понятливой, не чурающейся дополнительного заработка, и знакомство произошло легко и естественно: Соне выдали его пальто, ему – ее курточку. Путаницу быстро устранили, гардеробщица подмигнула Андрею, Андрей помог Соне одеться, они вместе вышли из больницы. А когда «выяснилось», что больные их родственники лежат в соседних палатах с одним и тем же диагнозом, разговор завязался. Сначала Никитин опасался, что Соня узнает по голосу, что он тот самый человек, который звонил ей тогда, тридцать первого, по поводу бабушки, но все обошлось. У больничных ворот было скользко – настоящий каток, – он взял ее под руку – Соня невыразимым, благодарственным взглядом на него посмотрела, будто он оказал ей бог весть какую услугу, улыбнулась и сказала:

– У вас развязался шнурок. – А потом, без всякого перехода: – Вчера похоронили моего папу.

И тогда он ей рассказал, что своего отца совершенно не помнит, он погиб, когда ему было три года, и, вдруг ощутив невероятную нежность к Соне, перемешанную с тоской и странным восторгом, поведал ей чуть ли не всю историю своей жизни: и про Настю рассказал, и про Сашеньку. И о том еще, что трудно и много работает (в одной строительной фирме – ничего интересного) и видится с семьей очень мало – скучает, тоскует, часто мечтает о пенсии.

– До пенсии вам еще далеко, – печально сказала Соня. – Сашенька вырастет, Настя состарится. – И, помолчав, добавила, криво улыбнувшись: – А шнурок вы так и не завязали.

Андрей присел на корточки, долго возился с ботинком, соображая, как дальше поведет разговор, как направит его в нужное русло, но мысли расползались и никак не желали сосредотачиваться на деле, хотелось просто идти с Соней под руку и рассказывать о себе, и слушать ее голос – чуть хрипловатый и слабый, совсем не такой, каким она читала стихи. Шнурок затянулся узлом, и невозможно было его развязать. Тут он спохватился, что повел себя до крайности бестактно: она сообщила ему о смерти отца, а он вместо того, чтобы выслушать, выразить соболезнование… Какой он дурак! Бесчувственный, эгоистичный болван!.. Надо срочно исправить положение. Да ведь и для дела, для его задачи, следовало ее выслушать. Андрей резко разогнулся, махнул рукой на так и не завязавшийся шнурок и вдруг выпалил:

– Знаете, Соня, а ведь я – поклонник вашего творчества. – И понял, что сказал совсем не то, совсем не то. Смутился, решил, что все окончательно испортил, но тут же нашел лазейку для собственной совести: такие признания ей часто приходится слышать, для нее это вполне нормально, наоборот – когда Соня сталкивается с человеком, не читавшим ее стихов, не знающим ее как поэта, ей это кажется странным и, может, даже обидным. Он добавил: – Мое любимое стихотворение – «Деревянный король». – И тогда только понял, что все сделал правильно – для дела, главным образом, правильно, потому что как же иначе выяснить?… А выяснить необходимо, и не только для завершения расследования, но и… Ну да, что уж тут – для него самого это важно, может, не менее важно, чем для Аграфены Тихоновны.

Он искоса посмотрел на Соню, чтобы не настораживать ее слишком пристальным взглядом: как она прореагирует – вздрогнет, побледнеет, потупится?

Пожала плечами, усмехнулась:

– А я не люблю деревянного короля. – И было совершенно непонятно, поставила ли кавычки – стихотворение она имеет в виду или человека.

– Почему? – «наивно» удивился Андрей.

– Так, – равнодушно сказала Соня, – просто не люблю, и все. А куда мы, собственно говоря, идем? – Она отвернулась от него, посмотрела по сторонам. – Мне нужно на остановку.

Закрыла тему. Но не испугалась, не насторожилась, просто перевела разговор на другое.

– На остановку – туда. – Он снова взял ее под руку. Она не возражала. Нельзя ее так отпускать, ничего не узнав, не прояснив главного. Но как узнать, как прояснить – в лоб ведь не спросишь: вы послали Артемию Польскому письмо, в котором прямо указали, что он ради своих целей может пойти на преступление – и вот преступление совершилось, как вы это объясните?

Остановка приближалась. Сейчас подъедет троллейбус – когда не надо, транспорт прекрасно ходит, – она сядет и уедет, а он так и не узнает.

– Деревянный король – это шахматный образ? – бросился на прорыв Андрей, наплевав на осторожность, посылая к черту всю этику общения. – Проигранная партия?

Влепит ему пощечину – и будет права.

– Шахматный, – немного подумав, спокойно подтвердила Соня. – И, да, вы правы – проигранная партия. Моя проигранная партия. Но это было так давно, что уже не имеет никакого значения, с тех пор столько всего случилось… – Голос ее зазвенел, пресекся. – Эти несчастья… – начала она, – эта беда… – задохнувшись, попыталась она еще раз и окончательно сбилась с ритма: спокойствие ее было насилием над собой и оказалось ей не по силам.

– Папа? – вконец охамев, спросил Андрей и сочувственно-понимающе покачал головой. И скрипнул зубами от отвращения к самому себе.

– Да, папа. А сначала мама. – Соня жалобно и совершенно по-детски посмотрела на Никитина и доверчиво прижалась к нему. – Мама погибла двадцать восьмого, а тридцать первого папа. И бабушка так тяжело заболела, что тоже, возможно, умрет. А Вероника… Ее нет, никогда нет. А Игорь не в счет, потому что приходит из ревности – его любовь почти напоказ. Мы приходим, садимся на стулья и молчим, молчим. Я разучилась разговаривать, думать, страдать тоже разучилась. И не помню, что было вчера, что час назад. Живу, словно в клиническом сне или летаргической смерти. Что может значить теперь моя проигранная партия?

Я… – Она замолчала, зажмурилась, сжала кулак и приложила его в губам, видимо делая над собой страшное усилие: перестать говорить, замолчать. Нервно, болезненно рассмеялась. – Посмотрите, какой странный снег – совсем фиолетовый. Как вчера у забора – там тоже был фиолетовый снег. – И не справилась, не смогла перестать, не смогла замолчать – она все ему рассказала: как погибла ее мать, как потом, на поминках, отец, как она с ним разговаривала перед смертью и не понимала, что он отравился, как попала в больницу бабушка… А потом вдруг перескочила в детство, главным действующим лицом которого был поэт Артемий Польский – и это была обвинительная речь, почти такая же, как в письме.

– Так, может, это он виноват в смерти ваших родителей? – тоном сочувствующего простака предположил Андрей и натянул на лицо глупое выражение конфидента-попутчика.

Соня – с искренним удивлением! – на него посмотрела.

– Да нет, что вы! – возмущенно сказала она. – Он не мог. Артемий Сергеевич, конечно… Но не до такой степени! Нет, не до такой! Он все же поэт, не убийца. И… Нет, он не мог! Даже предполагать странно.

– Вы хотите сказать, – раздельно проговорил Андрей, наплевав на осторожность, слишком уж для него это было важно, – что такая мысль никогда не приходила вам в голову?

– Не приходила. И не могла прийти, потому что это невозможно, – убежденно заявила Соня.

Они уже давно стояли на остановке. Подъехал троллейбус, затолпился народ.

– Это мой, – спохватилась Соня. – Я поеду?

Он помог ей протолкнуться к двери. Она помахала ему рукой в варежке – совсем по-детски. Троллейбус застегнулся на все пуговицы и поехал. Андрей повернулся и пошел назад, в больничный двор, где осталась его машина.

Убежденность Сони в невиновности Артемия его удивила: она никак не сочеталась с тем, почти прямым, обвинением в письме. И что самое странное – она и сейчас его продолжала винить в своем загубленном детстве, но не в смерти матери. Как это понимать? Жаль, что он не смог заговорить с ней о письме. Выяснить бы, когда оно было послано. Может, очень давно? Обвинения эти были не серьезны, написаны в сердцах, чтобы больнее ударить, и теперь она про них совершенно забыла?

Но одно ясно: предположения Вениамина совершенно безосновательны, и это так хорошо, что на данный момент остальное не важно. Да, не важно, с остальным он разберется… Просто камень свалился с души.

Андрей захлопнул дверцу машины, позвонил Насте и поехал домой – на семейную жизнь у него оставалось всего три часа: по скользящему графику дежурств эта ночь выпадала ему. Но ничто теперь не могло его ни расстроить, ни раздосадовать, потому что… Ну да, потому что Вениамин ошибся.

Он заехал в магазин, накупил Насте и сыну подарков. Радость распирала его и требовала выхода, ощущение полного, какого-то бескрайнего счастья овладело им, словно очень близкий и дорогой ему человек чудом выздоровел от смертельной болезни.

… А на следующий день он узнал о гибели Вероники…

* * *

Веронику убили ночью, и убийцей не мог быть Артемий: с одиннадцати вечера и до пяти утра Андрей добросовестно дежурил у его подъезда, потом заступил на пост Денис – все передвижения Польского были у них под контролем. В час он лег спать, в десять проснулся, к двенадцати поехал на творческую встречу во Дворец железнодорожников, пробыл там до половины второго, потом… Впрочем, что он делал потом, было уже и не важно – Вероника погибла ночью. Все, подозрения с Артемия можно снимать, и это значит…

Да ничего это еще не значит, совсем ничего! Надо к нему поехать и поговорить откровенно – теперь это можно, раз выяснилось, что он не убийца. И Аграфена Тихоновна, когда позвонила ему сегодня и рассказала о смерти внучки, сняла с него обещание действовать в тайне от главных действующих лиц. Шпионские игры, слава богу, закончились. Так чего же он сидит, чего не едет? Польский наверняка знает правду и сейчас не станет ее утаивать – куда уж дальше таить? Он расскажет, и дело завершится. Надо только заставить себя встать с дивана, выйти на улицу, сесть в машину – и узнать эту правду.

Андрей поднялся и медленно, словно через силу, пошел в прихожую. Из кухни выглянула Настя.

– Уходишь? – Она сразу же загрустила. – А я думала, ты до вечера дома.

– Я тоже так думал, Настюш, – трагическим голосом проговорил Андрей, – а вот приходится… – Он медленно стал надевать пальто, медленно-медленно застегнулся. Шнурок на ботинке опять затянулся узлом. Он дернул его в сердцах – затянул еще сильней, – и чуть не разрыдался от отчаяния и боли.

– Что ты, Андрюш? Давай я тебе помогу. – Настя присела перед ним на корточки и спокойно стала развязывать – так вчера сидел и развязывал он, когда еще все было так хорошо. – Готово! – Она улыбнулась ему снизу, поднялась, обняла за шею. – Чего ты разнервничался по такому пустяку?

Он прижался к ней и опять чуть не разревелся.

– Настенька! Милая моя, хорошая моя, если бы ты знала!.. Если бы ты знала, как я не хочу туда идти! Ведь если все так окажется…

– Что? Что? – всполошилась она. – Там, куда ты идешь, может быть опасно?

– Нет, – он вымученно ей улыбнулся, – совсем не опасно, дело не в том. Да ладно. – Он еще раз крепко-крепко обнял Настю, словно прощаясь с ней навсегда, вышел из квартиры и, не оборачиваясь – Настя что-то крикнула ему, он не расслышал, – сбежал с лестницы.

… Артемий ни за что не хотел его впускать. Пришлось вести долгие переговоры – сначала через дверь, потом по телефону, потом опять через дверь – Польский стоял насмерть, проявляя тупую бдительность. «Лучше бы себе замки приличные поставил, – измученный его упорством, со злостью подумал Андрей, – опасается он, видите ли, впускать в свою квартиру неизвестно кого, а этот неизвестно кто может в любой момент открыть его дверь чуть ли не ногтем». Он в сотый раз стал объяснять, что нисколько не покушается на его драгоценную жизнь, а просто хочет поговорить, и, если он ему не верит, пусть позвонит Аграфене Тихоновне и уточнит. Наконец Артемий сдался – приоткрыл дверь на щелочку, чтобы Андрей просунул ему удостоверение частного детектива, внимательно изучил, трусливо-нахально хмыкнул и впустил его. В правой руке Артемий сжимал молоток – вероятно, средство самозащиты.

– Проходите. – Он покрутил молотком, смутился своей трусливости, спрятал его за спину. – Я тут… стул расшатался, чинил. Присаживайтесь. – Он указал на диван и сам первый плюхнулся в кресло, положив молоток рядом, на пол, под руку. – Так о чем вы хотели поговорить? У меня, знаете ли, мало времени… Да, я очень занят. И потому был бы вам очень признателен, если бы вы поскорее…

– Поскорее удалился? – Андрей усмехнулся. – Ну, это будет зависеть только от вас.

– Я не это имел в виду! – решил оскорбиться Артемий. – Я только хотел… В общем, излагайте скорее суть дела, раз уж пришли.

– Хорошо. Помните, в баре…

– Прекрасно помню! Вы вели себя просто по-хамски.

– Речь не о том. В баре вы, очевидно, приняли меня за кого-то другого. За кого?

Артемий ничего не ответил, только бросил затравленный взгляд на Никитина.

– Вы приняли меня за убийцу?

– Я? – Артемий сгорбился в кресле. – Нет, с чего вы решили? – Он неуверенно помотал головой.

– Вы догадываетесь, кто убийца, только не знаете его в лицо, так?

– Ну, откуда мне знать?

– Да вы и сейчас меня ужасно боитесь и совсем не уверены: а вдруг я пришел вас убить? Можете успокоиться: я пришел узнать то, что вы так тщательно, но совершенно напрасно скрываете.

– Да ничего я не скрываю! – возмутился Польский. Не очень-то искренне у него это получилось.

– Вам известно, что сегодня ночью была убита Вероника Королева?

– Вероника?! – Артемий сжал ручку кресла и дернулся всем телом, словно это была не деревянная ручка, а оголенный провод. – Вероника! Боже мой, я не знал! Но почему Вероника? Она совсем ни при чем. Вероника не должна была…

– Ни при чем? – удивленно переспросил Андрей. – Что значит – ни при чем?

– Я был уверен, что следующий я, – не слыша его, простонал Артемий. – Да ведь это просто не логично – убивать Веронику. И подло, и… Полное сумасшествие!

Он даже перестал бояться, так был поражен и убит известием. Андрей поднялся с дивана, подошел к нему вплотную, положил руку на плечо, крепко сжал.

– Я приношу вам свои соболезнования, Артемий Сергеевич, очень сочувствую. Но поймите, вы должны, вы просто обязаны рассказать все, что знаете. Догадываюсь, почему вам так трудно это сделать, то есть думаю, что догадываюсь…

– Эх, – Польский безнадежно махнул рукой, – ни о чем вы не догадываетесь. Вы даже представить не можете…

– Думаю, могу, – серьезно и печально проговорил Андрей. – Мне самому тяжело будет узнать… Если все это действительно так.

– Не знаю, о чем вы догадываетесь, но я… – Польский резко зажмурился, сильно, наверное, до боли в глазах, тряхнул кулаком в воздухе, оскалился и так застыл. – Хорошо, – через некоторое время решительно проговорил он. – Я вам все расскажу. – Он встал, подошел к бару, достал бутылку вина (Андрей снова увидел близнецов: Артемия-убийцу и Артемия-жертву из своих недавних фантазий), придвинул к дивану столик, поставил бокалы. – Я расскажу, хоть это и невыносимо трудно. – Он открыл бутылку, налил в один бокал вина, но тут где-то в глубине квартиры зазвонил мобильник. Артемий вопросительно посмотрел на Андрея и с явным облегчением перевел дух: признание откладывалось. Но к телефону почему-то не пошел, опустился в кресло.

– Вы не подойдете к телефону?

– Ведь это ваш.

– Нет, не мой. – Андрей вытащил свой телефон и показал Польскому.

– Странно. – Артемий поднялся, пошел на звук перезвона, явно не понимая, откуда он может раздаваться. Остановился у письменного стола, прислушался, открыл кейс. Мелодия зазвучала чище и явственней. – Да, здесь. – Он расстегнул молнию бокового отделения, сунул туда руку, пошарил, потом перевернул кейс сверху вниз, открыл другое отделение и вытащил маленький складной розовый телефон. – Не понимаю. – Он растерянно перевел взгляд с мобильника на Никитина. – Как он мог…

Андрей, до этого спокойно и, в общем, равнодушно наблюдавший за лунатически-озадаченными движениями Артемия Польского, вдруг все понял, вскочил, бросился к несчастному поэту, но было уже поздно: тот открыл крышку телефона и нажал на кнопку приема. В последнюю секунду Никитин все-таки успел ударить его по руке – телефон упал на пол, чуть откатился, и тут же раздался взрыв.

Умирая, Андрей увидел хохочущее лицо убийцы.

Глава 5. Соня Королева

Шаги в коридоре давно отзвучали, смолкло эхо захлопнувшейся двери, а я все продолжала сидеть в той же напряженной неудобной позе, как во время допроса, не догадываясь хотя бы скатиться на пол, расслабленно распластаться на ковре и снова стать тенью. До утра я свободна, до завтрашнего утра враг не вернется, и, если пророчество не сбудется, я почти счастливо доживу до утра. Да нет, не почти, а совершенно счастливо. Сониным счастьем проживу.

Я поднялась, расправила затекшие мышцы и пошла в свою комнату. Там на подоконнике сидела Соня, обняв колени руками, в задумчивом ожидании счастья улыбаясь заоконной дали, точно так же, как в тот день, когда я вернулась домой после последних смертей. Она и мне улыбнулась, тогда, три дня назад, подвинулась на подоконнике, давая место. Я пристроилась рядом, уткнулась в ее плечо и расплакалась. Она не стала меня утешать, как утешают в таких случаях, и про бабушкино здоровье не спросила, стала рассказывать о том, как прожила эти долгие, бесконечно долгие дни без меня. Хорошо и счастливо прожила. На зимние каникулы они с классом поехали в Великий Устюг, на родину Деда Мороза. Было здорово – в этом городе вечный праздник, а древний-древний Дед Мороз оказался почти нашим ровесником – всего на пару лет старше. Через несколько дней он приедет к ней – за ней, а пока мы поживем вместе. Как когда-то давно, в раннем-раннем детстве, до Артемия. Так она мне тогда сказала, в тот день, когда я вернулась.

Сегодня срок истекает – эти несколько дней прошли… Но, может быть, пророчество не сбудется или отложится хотя бы до утра, до прихода врага. Тогда у нас появится еще дополнительный день, и вечер, и ночь, Соня снова и снова будет рассказывать мне сказки о том, чего никогда не было в моей жизни и чем была сплошь наполнена ее жизнь, – о детстве, о радости, о счастливой любви. И я усну под эти сказки.

Ну а если пророчество сбудется…

Мое тело беременно моей мертвой душой, родовые муки давно начались и сегодня закончатся – младенец Смерть выберется на свет. Да, вероятней всего, пророчество сбудется, и это мой последний день. Убийца придет за мной и завершит цикл.

Я еще немного потеснила Соню на подоконнике, крепко-крепко прижалась к ней. Погладила ее по круглому, гладкому, обтянутому шелком колену – она надела платье, которое мне подарила бабушка в день похорон мамы (оно ей очень идет, не то что мне).

– Посмотри, какой сегодня белый, белый, ослепительно-белый снег, – нараспев проговорила я, намекая, что пора начинать сказку. Сейчас она подхватит, и можно будет закрыть глаза и представить, что я – это не я, а Соня, что это я рассказываю ей свою жизнь… Нет, не ей, а себе – просто вспоминаю все, что со мной было. Вспоминаю, рассказываю, чтобы время в ожидании моего любимого проходило быстрее, чтобы мои воспоминания стали прелюдией к новому счастью. Но Соня хмурится, отворачивается, отодвигается от меня, хотя здесь, на подоконнике, так мало места, что отодвигаться, кажется, некуда.

– Я боюсь, что он сегодня не приедет.

– Ну что ты! Он ведь обещал.

– Праздники еще не закончились, у него так много работы.

– Уже давно все закончилось. Все, все. – Я ей улыбаюсь и снова глажу по шелковому колену. – Он приедет, обязательно приедет. Пробираться сквозь снег – его профессия. Расскажи лучше еще раз, как вы познакомились.

– Хорошо… Если хочешь… – Соня откашливается и начинает рассказывать голосом сказочницы с детской кассеты, какой у меня никогда не было: – Стояло чудесное зимнее утро, снег ослепительно сиял. Из-под полозьев саней, на которых мы мчались за край горизонта, сыпались искры…

Я кладу голову на ее плечо, закрываю глаза. Сонин голос течет, течет, перетекает в меня. И вот это уже не она, а я себе рассказываю. И нет никакой Сони… Лицо любимого нежно мне улыбается. Он приедет, он не может обмануть, не сдержать обещания. Да вот же, он уже едет на чудесных волшебных санях, он заберет меня в свое царство праздника вечного детства. Подождать осталось совсем немного – как только начнет смеркаться, пророчество сбудется.

Голос Сони вдруг, словно чего-то испугавшись, задрожал и смолк.

Как только начнет смеркаться, пророчество сбудется – за мной придет мой палач.

– Елка сияла огнями, огромная, под самые небеса елка. – Голос ее успокоился и снова зазвенел ласковым колокольчиком.

У моего любимого такой же звонкий и ласковый голос, мудрые, добрые глаза и сильные, нежные руки. Он приедет за мной и заберет, увезет из кошмара… Он приедет за Соней и увезет ее в еще более счастливую жизнь, а у меня нет никакого любимого. У меня никогда не было никого, кто бы меня по-настоящему любил – не для себя, для меня.

Неправда! У меня есть бабушка, где-то там, далеко, где капли падают со стуком. Я так давно не слышала этих звуков. Бабушка меня любит, бабушка смогла бы спасти. Если она не умрет, если я чудом сегодня выживу, наступит то самое счастье, о котором я мечтала все свое детство. Что, если не дожидаться палача, а поехать к ней?

Нельзя – мне нужно увидеть, чем закончится история Сони, как решится ее судьба. Я должна досмотреть до конца ее счастливый сон.

Как же я не люблю просыпаться в темноте!

– Этот Родомский так долго сегодня не уходил! – капризным тоном, оборвав сказку, сказала вдруг Соня. – Я совершенно измучилась, пока тебя дождалась. Вопросы, вопросы. Сколько можно спрашивать, и так давно все ясно!

– Перестань! Рассказывай дальше.

– Нет! – Соня перелезла через меня, спрыгнула с подоконника. – Настроение пропало. И ты меня совершенно не слушаешь, все время отвлекаешься. Так невозможно рассказывать!

– Я слушаю, что ты!

– Нет, ты думаешь только о том, что с тобой сегодня случится, и завидуешь мне черной завистью. Знаешь, ты так мне всю жизнь завидовала, что, наверное, при случае могла бы убить. Не хотела тебе говорить, но… теперь все равно! Нас потому и разлучили родители – чтобы меня уберечь. А теперь их нет, и спасти меня от тебя некому.

– О чем ты, Сонечка! Я никогда, никогда… Я была так рада, что мы снова можем быть вместе. Нам ведь так хорошо было вместе! Все эти дни…

– Все эти дни я тебя боялась! И развлекала сказками, как Шехерезада, рассчитывая на отсрочку казни. Но сказки кончились – для тебя. Осталась одна со счастливым концом, но я ее оставлю себе. Да ты ведь все равно не поймешь! – Соня повернулась и выбежала из комнаты.

Я осталась одна. На подоконнике без Сони сидеть было холодно – дуло из всех щелей, а стекло – арктический лед, а пейзаж за окном – белоснежные сверкающие сугробы – без ее сказок потерял всякий смысл, утратил свое назначение быть декорацией. Я слезла, легла на кровать, потому что была уверена: она уже не вернется. Но ошиблась – Соня пришла довольно скоро, минут через десять, с большой красной кружкой, наполненной консервированной вишней. Плюхнулась на кровать, с той стороны, где моя голова, и стала поедать вишни, выплевывая косточки в ладонь. Врет она все: нисколько она меня не боится! Просто кичится своим счастьем и хочет в очередной раз показать свое преимущество. Как тогда, в песочнице, в парке, перед самой встречей с Артемием.

А может быть, она тоже хочет причинить мне боль, и вся суть, весь смысл ее существования состоит в этом?

Я отвернулась к стене, чтобы не видеть ее насмехающейся спины, заткнула уши, чтобы не слышать нарочитого причмокивания и посасывания. Я буду в одиночестве дожидаться своего конца и не попрощаюсь, когда настанет мой срок.

Тяжело дожидаться… Душа моя давно подготовилась – смерть не застанет меня врасплох, но как же тяжело дожидаться!

Все так же ослепительно светло в комнате – день в разгаре, до сумерек еще далеко. Как медленно идет время!

Кто, когда и как похоронил Веронику и Артемия, не знаю, и похоронили ли их вообще? Враг приходит каждое утро, но я побоялась спросить, потому что тогда пришлось бы признаться, что похоронами не занималась и, если они уже состоялись, не присутствовала на них. Родомский в очередной раз обвинил бы меня в бесчувственности. Он все время обвиняет меня в бесчувственности, но он не прав. Как он не прав! Не от бесчувственности это вовсе, а оттого, что мне и самой осталось жить всего ничего. Да я ведь уже и не живу, а дожидаюсь смерти. Моя очередь подошла. Мама была первой, я стану последней – вот так он распределил, наш семейный убийца.

Пружины кровати у моего изголовья напряглись на секунду и опустились, стукнула кружка – это Соня доела вишни.

– Знаешь, – она снова уселась на подоконник, – я боюсь, что Родомский сторожит у подъезда – он его не пропустит.

Пропустит. И его, и убийцу.

Я повернулась к ней. Соня, нахмурившись, терла пальцем оконное стекло.

– Нет, очень холодно, Родомский давно ушел, – попробовала ее успокоить, но ничего не вышло.

– Если он не приедет, ты будешь в этом виновата.

Не было смысла с ней препираться, я опять отвернулась к стене. Поодиночке ждать – последнее испытание. Что ж, я его выдержу, не так-то это и трудно. Как только настанут сумерки, раздадутся шаги в коридоре… Он меня оставил напоследок, убийца.

Я стала вспоминать всю прожитую жизнь – в который раз за эти дни? – и задремала. Мне приснился вагон поезда с неимоверно широкими кроватями вместо полок. Проводницы не было, и вообще никого не было, и я не знала, кому показать билет и как найти свое место. В конце концов легла, в туфлях, пальто и с сумкой, на одну из этих широченных кроватей, понимая, что делаю что-то не совсем законное и правильное, и мучаясь от этого. Вагон дернулся – поезд поехал. Лежать без подушки было неудобно, сумка давила под бок, в любой момент мог явиться контролер или проводник и согнать меня с места. Я закрыла глаза, притворяясь спящей, и действительно вскоре заснула. Мне приснилось, что я дома, у себя в комнате, на кровати. Родители и Вероника уехали все вместе в отпуск, но вот-вот должны вернуться. Я их жду, с нетерпением жду. Ждать осталось недолго. Поезд приходит в пять. Как только начнет смеркаться, раздастся звонок в дверь. Почитать что-нибудь, чтобы время быстрее прошло? Лучше написать. Посвящение возвращению. Не вставая, лежа, я протягиваю руку – она вполне дотягивается до ящика моего письменного стола, – достаю чистый лист, ручку… Посвящение идет как по маслу – не забыть бы слова, когда проснусь! Давно мне так легко не писалось, и боль уходит, уходит… Долгожданные сумерки – за окном, но в комнате темнее не стало. Положить лист на стол, на видное место, зачитать торжественно, как читаются оды. Шаги на лестнице – наконец-то! Что же я вдруг так разволновалась? Сердце стучит, как бешеное. Звонок. Куда бы спрятаться? Да нет, надо идти открывать. Встать, пойти, открыть. Странно, я, оказывается, все еще лежу на кровати, а мне казалось, что только что металась по комнате в поисках укрытия. Да был ли звонок – или не было? Не было, это звякнула ложка в стакане – проводница принесла чай. Сумка давит под бок, голове неудобно без подушки… Это Соня доела вишни и звякнула кружкой, ставя ее на подоконник…

Я открыла глаза, окончательно проснулась – бредово солнечный день полинял, утратил яркость – до наступления сумерек рукой подать. Как могла я уснуть в ожидании казни? Наверное, точно так же, как все засыпают, – я читала, что все засыпают.

– Он не приедет, – уныло сказала Соня, как только увидела, что я проснулась. – Я не чувствую его приближения.

– Наверное, это и невозможно почувствовать. Можно знать наверняка, можно верить, но почувствовать – как? Я, например, точно знаю…

– Ты опять о своем? – Соня скривила рот, передернула плечами.

– Тебе меня совсем не будет жалко? – печально-укоризненным тоном матери, которую совсем не любит ее ребенок, она с этим давно смирилась, но все же ей до сих пор отчаянно больно, спросила я. – Ты не станешь по мне скучать?

– Стану, – неискренне заверила Соня. – Мне будет, конечно, жалко. Но, знаешь, – она вдруг жестоко, насмешливо улыбнулась, – если он не приедет, боюсь, твоего ухода я не замечу. Честно говоря… – она издала смешок, уткнувшись в свое плечо, – честно говоря, ты всегда меня немного напрягала и сковывала. Я бы предпочла жить без тебя. Или не с такой, как ты.

– Да?… – Мне стало ужасно грустно, до слез грустно. – А я тебя любила.

– Знаю. Но завидовала и с огромной радостью поменялась бы со мной местами, даже пошла бы на подлость ради этого, скажешь, нет? Если бы можно было там, – Соня вытянутым указательным пальцем показала куда-то вверх, – кого-то подкупить, чтобы нас поменяли местами, ты тут же пошла бы на это. Скажешь, нет?

За что она меня так не любит? За что даже в последние часы обижает? В последние-то часы и стала обижать. Я вот ей искренне желаю счастья.

Боится, что он не приедет, и это затмевает все остальные чувства? Раздражается и злится на меня, потому что никого больше нет?

– Он приедет, не бойся. Все у тебя будет хорошо.

Она мне ничего не ответила, подперла языком изнутри щеку – вздутость, словно огромный, болезненный флюс. Уставилась в окно и сидит. Ну и ладно, и бог с ней! В конце концов она меня тоже разозлила. Пусть сидит в одиночестве, тем более до меня ей все равно нет никакого дела.

Я вышла из комнаты, довольно громко захлопнула дверь. Постояла в коридоре, прислушиваясь, не спрыгнет ли с подоконника, не пойдет ли за мной. Не спрыгнула, не пошла. Не из упрямства, от полного равнодушия. Куда мне теперь, где ждать-дожидаться?

Я выбрала большую комнату, села за стол, где шли поминки – одни, вторые (третьих не помню). Здесь ли будут поминать меня? Никого не осталось. Только бабушка, если выздоровеет, и Игорь. Они усядутся по оба конца стола, напротив друг друга, и скажут…

Не хочу! Не буду! Не стану я представлять свои поминки! А лучше… Соня подала неплохую идею, не обратиться ли мне в то высшее ведомство с просьбой?… Не обратиться! Ничем они мне не помогут, да и не надо, я могу сама! Сама представлю – и, уверена, справлюсь! – что там, в моей комнате, нет никакой Сони, что Соня – я, та самая, счастливая, прекрасная Соня – я. И есть только я, а ее нет и никогда не было. Это я была когда-то маленькой беззаботной девочкой, это у меня была полная комната игрушек, это я тогда играла с детьми в песочнице, бабушка подарила мне однажды меховую красную собаку, я до того ее полюбила, что ни на минуту не хотела с ней расставаться: гуляли, играли, ели и спали мы всегда вместе. Это я на зимние каникулы поехала с классом в Великий Устюг и встретила там любимого человека – Игоря, и сегодня он приедет за мной и увезет в волшебную страну вечного праздника.

Да вот ведь уже и смеркается, скоро, скоро… Мои родители и Вероника уехали в отпуск, да, кажется, и Артемий Сергеевич с ними. Никто не помешает нашему свиданию – ничто не помешает. Мой любимый уже вышел из дому – ждать осталось недолго.

Ждать осталось недолго. Убийца сегодня завершит свой цикл. Что он мне приготовит? Взрывчатку? Яд? Полиэтиленовый мешок, как Веронике?

Зашел в магазин мой любимый, выбирает цветы. Влажный, теплый воздух пахнет землей и зеленью. Как трудно сделать выбор – глаза разбегаются, голова чуть кружится от запахов. Белые лилии? Белые розы? Возьмите гортензии, вашей девушке они должны понравиться. Или вот еще хризантемы.

Пора прощаться. Пора готовиться к встрече с теми, кто раньше. Пора простить тех, кто остается. Он идет, он идет, несет мою смерть. Как она будет называться?

Пока выбирал цветы мой любимый, наступил настоящий вечер. Вышел из магазина – совсем темно, глаза не сразу привыкли к сумраку. Скользко, холодно, ветер. Взять такси, чтобы цветы не замерзли. Любимая ждет, самая прекрасная девушка на свете ждет, это такое счастье, что и передать невозможно. Душа болит от едва переносимого счастья.

А он и не знает, что я его жду, думает, что застанет меня врасплох, как тех, кого убил раньше. Просочится в подъезд неслышной тенью, поднимется по ступенькам, беззвучно откроет дверь – разве что скрипнет под ногой половица. Совсем стемнело, он убьет меня в темноте?

Скрипнула и захлопнулась дверь подъезда, прошуршал целлофан – я слышала, честное слово, слышала, как прошуршал целлофан на букете! Он идет – мое счастье идет. Не разорвалось бы сердце от радости. Я чувствую запах – он выбрал гортензии.

Лучше бы взрывчатка. Мгновенная вспышка – и смерть. Я боюсь боли, не вынесу боли, и удушья не вынесу. Пусть лучше взрыв.

В какую вазу я поставлю цветы? Нужна небольшая, изящная вазочка. И платье… Почему я не подумала о платье? У меня ведь есть красивое платье, как раз подходящее для такого случая. Теперь не успеть переодеться. И… Платье занято, платье на…

Не нужно мне никакое платье! Платье совершенно не имеет значения. Ничто не имеет значения, потому что… Мой любимый идет, мой любимый почти здесь.

Невозможно сосредоточиться ни на чем – только страх, только ужас. Я боюсь боли, боюсь смерти. Я умираю от страха и не могу ни с кем проститься. Так нельзя, надо все же… Прощайте все, кто… Не могу! Не могу! Он идет, я слышу шаги… Не спастись. Я не хочу умирать!

Слышу шаги. Подходят к двери…

Слышу шаги. Подходят к двери…

Звонок. Не открою! Я просто не открою! Не открою и проживу еще одну ночь.

Звонок! Наконец-то!

Я бросилась в прихожую.

Я замерла на месте. Но Соня выскочила из моей комнаты и побежала в прихожую открывать дверь. Ничего не поделаешь, значит, и мне пора. Мы должны быть вместе.

У двери мы на секунду остановились и одновременно повернулись друг к другу. Соня мне улыбнулась – просияла лицом. Я тоже ей попыталась ответить улыбкой, но ничего не получилось.

– Прощай, Сонечка! Вспоминай иногда обо мне. Если бы ты знала, как мне сейчас тяжело!

– Пора!

– Пора…

Мы вместе, одновременно, потянулись к замку, соприкоснулись пальцами, повернули.

«Любимый!»

«Убийца»…

На пороге стоял следователь Родомский.

Соня вскрикнула и бросилась в мою комнату. Я удивленно уставилась на Родомского. Вот уж кого не ожидала! И не время ему сейчас, он приходит по утрам.

– Пойдемте. – Он захлопнул дверь, крепко взял меня за плечо и повел в мою комнату. Почему туда? Он всегда проводил допросы там, где проходили поминки.

Соня опять сидела на подоконнике, спрятавшись за занавеской – я видела ее силуэт. Родомский подтолкнул меня к кровати, я не удержала равновесия, почти упала на нее.

– Ну вот, – он посмотрел на меня как-то неуместно весело, – наконец все встало на свои места. Мое расследование подошло к логическому завершению.

– К завершению? – Голос отчего-то сел, я откашлялась. – Вы нашли убийцу?

– Нашел. – Он мне подмигнул и рассмеялся.

– И… арестовали?

– Да, почти. Сейчас арестую, затем и пришел.

Не враг, а спаситель – вот оно что! А я-то думала… а я-то его боялась!

– Спасибо! – Я с благодарностью, даже с нежностью посмотрела на него. – Большое спасибо.

– За что? – Родомский, кажется, удивился.

– За то, что нашли убийцу.

– Ну, что там! Работа такая! – Он улыбнулся. Какая открытая, какая симпатичная у него улыбка! Почти как… у того, с развязанным шнурком.

Я помолчала, любуясь на его улыбку, радуясь освобождению. Еще несколько минут назад я и не надеялась, что мне можно как-то спастись, готовилась к смерти, и вот… Только сейчас мне стало ясно, как же я все эти дни боялась, в каком напряжении жила. Он тоже молчал, радовался, вероятно, моей радостью: спасители – самые счастливые люди на свете, потому что это ведь высшее счастье – нести освобождение другим.

Впрочем, окончательно расслабляться рано: убийца еще не арестован, убийца придет сюда с минуты на минуту. Нужно подготовиться и все хорошо рассчитать.

– Как все произойдет? – Я обвела взглядом комнату. Соня шевельнулась за занавеской, вздохнула – тоже волнуется, понимает, что не все еще закончилось. – Вы можете спрятаться здесь. – Я подошла к шкафу, открыла дверцы, заглянула внутрь. – Да, здесь вам будет удобно: просторно и слышно каждое слово, а в щелку видно, что происходит. – Я залезла в шкаф, прикрыла дверцы, посмотрела в щель – да, комната отлично просматривается, Родомский подходит – прекрасно слышно, как он подходит, вытянула ноги, устраиваясь поудобней – если убийца задержится, так спокойно можно просидеть сколько угодно времени: мышцы не затекут и воздуху вполне хватит.

Родомский резко распахнул дверцы.

– Прекратите кривляться! Что это вы задумали? Вылезайте! – Он подал мне руку, но не дождался, когда я за нее ухвачусь, схватил меня за плечо и выдернул из шкафа.

– Но как же вы тогда его арестуете? – обиделась на неожиданную грубость с его стороны и в запальчивости слишком громко выкрикнула я. – Если вы просто усядетесь на стуле, он ведь не станет меня убивать, а вы, я так понимаю, хотите взять его с поличным? У вас, вероятно, недостаточно доказательств?

– Доказательств у меня достаточно. – Родомский засмеялся – обидно и грубо. – Доказательств у меня более чем достаточно. Да сядьте же вон туда! – Он снова подтолкнул меня к кровати. – Графологическая экспертиза – раз, графологическая экспертиза – два, графологическая экспертиза – три, – восторженно проговорил он совершенно непонятную, абсурдную какую-то фразу. – Что вы на меня уставились, будто не понимаете, о чем идет речь?

– Я в самом деле не понимаю.

Что-то не то с его ролью спасителя, что-то фальшивое и злое проступает во всем его облике. Если он и спаситель, то очень странный спаситель.

– Прекрасно вы все понимаете! Я имею в виду записки.

– Какие записки?

– Предсмертная записка вашего отца, обвинительная записка Артемию Польскому. И та и другая были написаны одной рукой, графологическая экспертиза это установила.

– Я не понимаю…

– А еще в ящике этого самого стола, – он постучал по крышке, – я нашел вот это. – Родомский расстегнул папку и вытащил какую-то бумажку. – Видите?

Я привстала, с недоумением рассматривая то, что он мне показывал. Страница, вырванная из школьной тетради в клеточку, была сплошь исписана буквами, по нескольку строчек каждой буквы, как в прописи.

– Что это? – Я совершенно не понимала, к чему он клонит.

– Упражнения по чистописанию. – Родомский насмешливо улыбнулся. – Вырабатывали почерк вашего отца, долго, видно, тренировались. В конце концов достигли несомненных успехов. Да только графологическую экспертизу не обманешь. Я это нашел в тот день, когда вы убили вашу сестру. Сразу после допроса сюда и нагрянул.

– Я убила Веронику?

– Вы всех их убили.

Я опустилась на кровать. Голова кружилась, в ушах стоял невыносимый шум. Наверное, поэтому так исказился смысл его слов – не мог же он в самом деле сказать то, что я услышала!

– Я не писала никаких записок, – начала я с самого простого.

– … Вероятно, рассчитывая, что сгорит, – продолжал он, не слушая меня, свою, до этого начатую речь, смысл которой был для меня совершенно не понятен, потому что прослушала вступление. – Но записка к Польскому осталась целехонькой.

– Я не писала Польскому никаких записок!

– Но одна уцелела точно. Вы на него хотели свалить убийства? Так зачем же тогда было его убивать? Хотели запутать следствие? Запутались сами.

– Я не писала Польскому!

– Деревянный король, здравствуй, – прикрыв глаза, проговорил он, словно зачитал письмо.

– Я не писала писем, никогда и никому.

– Хорошо, – легко согласился вдруг Родомский и достал из массивной кожаной папки папку поменьше, картонную, – так и запишем: вину свою признать отказывается.

Протокол! Это новый допрос, только перенесен почему-то с утра на вечер. Новый допрос, только и всего! Я, конечно, все услышала не так. Он просто меня допрашивает.

– Ладно, оставим. – Он закрыл папку, так ничего и не записав. – Письмо Польскому, предсмертная записка вашего отца, эта пропись – написаны одной рукой, это доказанный факт. Кроме того, выявлена причина, по которой вы совершили все эти преступления – в записке, или, хорошо, если хотите, в письме к Артемию Польскому вы ее вполне убедительно раскрыли. Только не одного его вы обвиняли во всех ваших неудачах, а всю свою семью, ведь так? Вы не могли им простить, что они сделали вас такой нежизнеспособной, такой неженкой и эгоисткой, а по большому счету существом уродливым. Оправдание вашего существования было лишь в том, что вы пишете стихи – кстати говоря, тоже уродливые и нежизнеспособные. Но вот стихи перестали писаться – и вы разозлились на всех и вся, а в первую очередь на своих близких. Вы приговорили их к смерти.

– Я никого не убивала!

– У меня имеются неопровержимые доказательства вашей вины. Вот здесь, – он похлопал по картонной папке, – все записано.

– Я никого не убивала! – изо всех сил закричала я, чтобы проснуться.

Родомский усмехнулся, уставился мне в глаза каким-то гипнотизирующим взглядом, потом зачем-то кивнул на занавеску, за которой спряталась Соня.

– В этой папке…

– Я не убивала!

– … полное и всестороннее доказательство вашей вины и оправдание последующей за предъявленным обвинением смерти. Вашей смерти. Вы ведь сейчас умрете, не правда ли? Кончите жизнь самоубийством, так?

– Я никого не убивала! – закричала я и, сжав кулаки, бросилась на него. Он легко со мной справился, просто толкнул назад на кровать.

– Да, здесь, в папке, доказательства вашей вины для того, чтобы закрыть дело, для следствия… А для меня… Для меня существует самое главное и, конечно, абсолютно неоспоримое доказательство…

– Я никого не убивала! Я не могла убить!

– Конечно. Лично вы никого не убивали и не могли убить. Вы наняли меня для этой цели. – Родомский улыбнулся – нехорошо, страшно, ужасно улыбнулся. – Не знаю, кто посоветовал вам ко мне обратиться, с этим надо бы еще разобраться. Моя деятельность известна только самому узкому кругу. Откуда вы-то узнали?

– Так вы… – Я зажала виски, потрясла головой – невозможно, невероятно, так не бывает! – Вы киллер? Следователь-киллер? Это вы их убили?

– Убили их вы. У меня есть доказательства. – Он потряс папкой. – Я – следователь. Я расследовал дело и нашел убийцу. И пришел, чтобы убийцу арестовать.

– Я не…

– Кто вам посоветовал мою кандидатуру?

– Я… никто…

– Ладно. – Он опять улыбнулся своей нехорошей, страшной улыбкой. – Выясню сам. Жаль, конечно, что вы со мной так неоткровенны, но мне еще больше жаль, что не откровенен был с вами тот, кто меня посоветовал. Он не сказал вам главного – я не оставляю свидетелей, а заказчик – тот же свидетель. Меня, в общем, и употребляют не совсем так, как вам рассказали. Видите ли, тот, кто рекомендует кому-либо меня как киллера, главным образом имеет в виду избавиться от того, кому рекомендует – все на заказчике замыкается: он – главная цель, он, заказчик, становится подозреваемым, он погибает при аресте.

– Я не нанимала киллера… я не нанимала…

– Дело закрыто. Ваша вина доказана. Остался последний пункт. – Родомский подошел к окну, отдернул занавеску. Соня вскочила и вжалась в стену, но он ее не заметил. – Другого выхода у вас все равно нет, так что советую самой. Ну! Распахните окошко!

Я отползла по кровати к стене, в ужасе наблюдая за ним.

– Давайте не будем терять времени и создавать друг другу ненужных проблем.

Он подошел ко мне, я схватила подушку и загородилась ею, как щитом – ненадежный щит.

– Ну ладно!

Родомский вернулся к окну, намотал на руку конец занавески, потянул на себя щеколду: верхнюю – щелчок, как осечка, нижнюю – выстрел. Распахнул раму.

Я головой зарылась в подушку. Не взрывчатка, не яд, и смерть от удушья мне не грозит, вот оно как, оказывается.

Он подскочил ко мне, схватился за подушку – подушку я не отдавала, боролась, боролась до последнего. Это похоже было на какую-то дурацкую детскую игру, в которую я никогда в жизни не играла. Я боролась, боролась, играла – играла. Наконец он победил, подушка оказалась у него в руках. Перехватил меня вдоль туловища – я боролась, билась и боролась, и поборола, смогла вырваться. Вскочила на стол, со стола на подоконник – он надвигался. Распахнутое окно, снежный ветер, черная ночь. Враг надвигался, мой враг надвигался. Он сейчас надвинется окончательно… Открытое окно, распахнутое окно – там спасение от этих рук, от этих глаз. Я посмотрела на Соню – она мне так ласково улыбнулась, как не улыбалась еще никогда, – вздохнула и прыгнула вниз.

Часть вторая. Архитектор смерти

Пролог

Было так холодно, что даже цветы замерзли. Может, поэтому похороны вышли такими чопорными и отстраненными – никто не плакал, не причитал, никто не бросался с душераздирающими криками на гроб – нарядный, белый, в оборках гроб Софьи Королевой. Цветы замерзли, замерзнут и слезы, и голосовые связки на холоде надорвутся. Не надо плакать, не надо кричать, не надо, не надо, и пусть так детей не хоронят, и пусть так не провожают в последний путь юных поэтов-самоубийц – холодно.

Многочисленная толпа провожающих торжественной поступью, в такт похоронному маршу, не сбиваясь с ритма, медленно и чинно двигалась по кладбищенской дороге. Впереди – самые близкие люди: мать, отец, сестра, бабушка. Приличная скорбь на лицах – и только. Ледяной ветер выстуживает душу, адский, нездешний какой-то холод замораживает сердца. Холодно, холодно.

Вот дошли до разрытой, приготовленной заблаговременно могилы, колючей, нежилой, равнодушной к своему новоселу. На землю спустили гроб. Оркестр заиграл, равнодушно и холодно, ре-минорный концерт Баха (вообще-то скрипичный). Это был спецзаказ – посильно-посмертный подарок Артемия Польского. Репортеры придвинулись к могиле, но снимать было нечего, описывать нечего – ни одной детали, чтобы за душу взяла читателя, все пристойно, прилично и холодно. Они с ненавистью смотрели на родственников: мы все потеряли поэта, но ведь вы потеряли ребенка, с недоумением переводили взгляд на Польского: бездушный сукин сын, это ведь ты открыл для нас Софью. Ну, давайте, давайте, хоть кто-нибудь!

Первой не выдержала мать. Когда пришла пора в последний раз проститься, не выдержала. Поцеловала свою мертвую холодную дочь, оглядела толпу безумным взглядом и зарыдала, в голос завыла, совсем неприлично, надрывно, ужасно. За ней и отец не выдержал – обнял свою рыдающую жену, и они забились вместе.

– Екатерина Васильевна! Роман Кириллович! Не надо, не здесь! Они же снимают! – Артемий Польский стал поднимать их со снега. – Уберите камеры! – заорал в исступлении на журналистов. – Пойдемте, не надо, потом, потом.

Ему удалось их поднять и почти успокоить, но тут совершенно вышла из-под контроля Вероника.

– Опоздали! – выкрикнула она в толпу. – Всего на полчаса опоздали! – Вероника огляделась, недоуменно, растерянно. Взгляд ее остановился на немолодой уже незнакомой женщине, она подбежала к ней, схватила за руку, крепко сжала – женщина поморщилась от боли, но руку выдергивать не стала, – и принялась объяснять: – По расписанию поезд должен был прибыть в пять, но у последней станции кто-то дернул стоп-кран, и мы задержались на полчаса. В это время все и произошло. Понимаете? В это самое время. Если бы мы приехали домой в половине шестого, как думали, ничего бы не случилось. А мы опоздали. Мы ездили в отпуск. Все было так хорошо. Софья, сестренка, Сонечка, Соня. Мы опоздали на полчаса, всего на полчаса!

Артемий бросился было к ней, но и сам не выдержал, закрыл лицо руками и отбежал к соседней ограде.

Только бабушка, Аграфена Тихоновна, не нарушила приличий. Опираясь на руку молодого человека, она чинно и торжественно прошествовала к гробу, склонилась над мертвым телом внучки, поцеловала в лоб и так же степенно отошла.

– Мы опоздали! – истерически вскрикивала Вероника.

– Доченька наша! Что же такое с тобой случилось? – рыдала Екатерина Васильевна.

– Катенька, как же мы теперь? – всхлипывал Роман Кириллович и все крепче и крепче прижимался к жене.

Из-за чужой ограды выступил заплаканный Артемий Польский. Пошатываясь, словно пьяный, подошел к гробу.

– Мы потеряли поэта, – начал он свою запоздалую речь, – прекрасного юного поэта. Эта девочка принимала на себя такую боль! И вот душа ее не выдержала. Слишком велика оказалась нагрузка, слишком тяжела ноша.

Артемий махнул рукой оркестру, как дирижер, – музыканты послушно подняли свои инструменты и снова заиграли Баха (опять скрипичный концерт в исполнении духового оркестра). Мать, отец и сестра пришли в себя, успокоились, перестали рыдать и выкрикивать фразы, лица их опять словно замерзли. К гробу потянулись те, кто не успел проститься, возлагали замерзшие насмерть цветы – похороны вошли в свою колею.

Глава 1. Аграфена Тихоновна

И вот теперь они все задают вопрос: что произошло за эти двенадцать дней, пока они были в отпуске, а того не понимают, что не за двенадцать дней, а за двенадцать лет произошло. Впрочем, не понимать они не могут, просто прячутся за вопрос, пытаясь снять с себя ответственность: их не было и это произошло, их не было – значит, не они виноваты. Жила-была счастливая девочка, писала стихи, жизнь ее так легко и хорошо складывалась, никаких причин для такого трагического конца, никаких, никаких, так что же случилось? Если бы они нашли ответ на этот вопрос – простой, необременительный для их совести ответ, – они бы вполне успокоились. Но в том-то и дело, что найти такой ответ сложно. Что, что могло произойти за такой короткий срок – двенадцать дней?

За этот же самый вопрос пряталась и я, пока не получила бандероль и прятаться дальше стало невозможно. Ответ теперь я знаю – ответ убедительный и исчерпывающий, ответ, не подлежащий сомнению – ответ этот дала мне сама Соня. Вот только никак не могу вспомнить, когда я бандероль получила – до похорон или после, знала я тогда, на похоронах, ответ или нет?

Было очень холодно, пальцы так задеревенели, что никак не поддавалась бечевка. Но холод стоял уже несколько дней, я все мерзла и мерзла… Нет, так вспоминать невозможно.

Вот что я помню. Я возвращалась домой, поднималась по лестнице – медленно и тяжело: болело сердце. Я все поднималась и поднималась, и казалось, лестнице не будет конца. Откуда я тогда возвращалась – с похорон или нет? Но вот лестница кончилась, в двери моей квартиры торчала бумажка. Записка, «Игорек заходил», – подумала я и развернула бумажку. Это оказалось извещение на получение бандероли. Я сунула его в сумку и тут же забыла. Так когда же это было – до похорон или после? Не знаю, почему так важно найти ответ на этот вопрос, ведь, по существу, нет никакой разницы – до или после. Я знаю главное, знаю то, о чем никто из них не догадывается, хватит с меня и этого. Как же я устала за эти дни! И все время какой-то озноб. Сердце болит. Сонечке я никогда не рассказывала, что у меня больное сердце – не хотела ее тревожить, а Игорек знал. Вышло случайно, но я потом была так рада, даже в чем-то счастлива, и полюбила его с тех пор как родного внука. Да, да, теперь у меня двое внуков – Сонечка и Игорек. Веронику внучкой я давно не считаю. Когда у меня первый раз сильный приступ приключился, только Игорек и оказался рядом – пришел с курсовой на консультацию. Он тогда на первом курсе учился, но я сразу поняла: толковый мальчик, и взяла его к себе, под свое крыло – это многое значит. Собственно говоря, будущее его определила, еще и не зная, что не чужому мальчику помогаю прямую дорогу в жизни найти, а своему собственному внуку. Ну вот, пришел он, тут меня и скрутило. Игоречек испугался – видно было, что искренне испугался, – но не растерялся, «скорую» вызвал, в больницу со мной поехал. А как потом ухаживал! В палате дежурил чуть ли не сутками. И потом, когда меня выписали, ходил за мной. Милый, хороший, ангельский мой мальчик. А главное, он появился, когда я совсем одна была.

Я все сбиваюсь и путаюсь, мысли разбегаются, я ведь о чем-то другом хотела… Мыслительный мой аппарат в последнее время постоянно дает сбои. То ли от горя великого, то ли jam veniet tacito tarda senekta pede[1]. Вероятно, и то и другое. Так о чем я хотела?

Ах да! О том, как я получила бандероль.

Выпила сейчас чаю, горячего и крепкого, и немного согрелась. Вот странность: крепкий чай мне противопоказан, но только от него и становится легче, хоть на время эта тупая боль из груди уходит. Я и тогда, когда бандероль получила и поняла, от кого она, первым делом поставила чайник, и только потом стала развязывать бечевку. С мороза пальцы плохо слушались, ведь чайник-то еще не закипел… Пришлось взять ножницы и разрезать.

Но когда же я бандероль получила, ведь о квитанции я напрочь забыла? Сунула в сумку и забыла. Она у меня несколько дней там пролежала, пока я случайно на нее не наткнулась… Как это было? Когда?

Ненадолго, однако, согрел меня чай. Снова вернулись эта неприятная дрожь и озноб. Сейчас разболеться никак нельзя. Раздеться, забраться под одеяло? Вспоминать можно и лежа в постели.

Это не потому я ложусь среди дня, что заболела – я не заболела, мне никак сейчас нельзя болеть, – просто очень замерзла.

Так о чем я думала?

Вспоминала, как и когда бандероль получила. Вот что мне сейчас пришло в голову: не старость и не слабость мешают мне вспомнить, я боюсь вспоминать, боюсь снова вернуться в тот миг, когда…

Ну вот и еще немного повременю. О тех поговорю, посплетничаю сама с собой. Королевы… Впрочем, не все они Королевы, Вероника оставила после развода фамилию мужа, а Артемий никогда Королевым не был. Не важно, для меня они все объединены одним наименованием – Королевы. Так вот, Королевы теперь недоумевают: что могло толкнуть Сонечку на такой шаг? Все ведь было так хорошо, просто замечательно. Не захотела поехать с ними в отпуск, так это в порядке вещей: Сонечка – известная затворница и домоседка. Не было никаких причин для такого ужасного шага. Значит, что-то случилось за двенадцать дней их отсутствия. Вот их логика! Оправдательная логика. Отвратительная логика! Преступная логика! Как могло их не насторожить…

Впрочем, разве меня саму насторожило? Разве меня насторожило, когда Сонечка позвонила и сказала… Разве я предчувствовала беду, когда она отказалась…

О предстоящей поездке я узнала за неделю – от Сони. И все радовалась, думала, что Сонечка непременно будет жить у меня эти двенадцать дней, готовилась и представляла, как здорово мы станем проводить с ней наш отпуск: у них свои забавы, а у нас свои. И как-то недоучла, что внучка моя – почти взрослая девушка, намечая сплошь детские развлечения. Вечером, когда по моим расчетам семейство уже уехало, позвонила Соне (первый раз за много-много лет сама позвонила, не опасаясь натолкнуться на кого-нибудь из родных), пригласила к себе. И была страшно обижена, услышав отказ – вежливый, даже ласковый, но отказ. Сонечка сказала, что давно мечтала пожить в полном одиночестве, что у нее как раз творческий подъем, она хочет написать одну вещь – большую вещь, в прозе: может быть, повесть, а может, роман, как получится, и просила – вежливо, даже ласково – дать ей такую возможность. То есть не надоедать звонками и приглашениями, – это я тогда, обидевшись, уже от себя прибавила.

Обиделась я, снова позволила себе обидеться, и ничего, ну совсем ничего не почувствовала. А она, оказывается, вон что надумала!

Пора распечатывать бандероль. Пальцы деревенеют – как тогда, совсем как тогда. Как страшно быть старой! Какой непосильный груз – потерять любимого ребенка, будучи такой старой!

Я прекрасно помню, как и при каких обстоятельствах получила бандероль – то есть сейчас взяла и вспомнила. Я ведь главным образом почему никак не могла восстановить все в памяти – меня сбивал тот факт, что я совершенно не помнила, как ходила на почту. Так я и не ходила! Бандероль Игорек получил по квитанции и моему паспорту. Меня на нашей почте все хорошо знают, и Игоря знают, вот и выдали.

Мы садились в автобус, чтобы ехать с кладбища на поминки. Меня официально на них пригласили, а Игоря нет. Катя подошла и сказала: «Мама, ты ведь к нам сейчас?» – а на Игорька даже не посмотрела. Он помог мне войти в автобус – он меня все время поддерживал! Я сидела и не знала, как ему объяснить, что дочь моя… что на поминки ему нельзя. Сидела, не знала, открыла от неловкости сумку, принялась в ней копаться – вот тут-то и натолкнулась на извещение. И восприняла свою находку как выход, не зная еще, что за бандероль мне прислали, а главное – кто прислал. Попросила Игоря срочно забрать, отдала ему свой паспорт. Так я вывернулась с поминками – мне казалось, очень удачно.

Поминки были устроены у Королевых дома. Выдвинули большой стол, накрыли белой скатертью, расставили водку, вино и закуски. Как давно я здесь не была! Впрочем, и сейчас меня как будто бы не было. Никто не обращался ко мне, никто не выражал соболезнования, даже Катя ни разу не подошла – смерть Сонечки нас не сблизила. Мне захотелось поскорее уйти, помянуть свою Соню наедине с собою – эти люди мешали, невыносимо мешали. И холодно, холодно, как же мне было холодно среди них!

Разлили по рюмкам спиртное – кому вино, кому водку, – выпили. Поднялся Артемий и опять завел свою речь о непосильном грузе и о том, что душа Софьи не вынесла боли. Во всяком случае, он один из всех хоть отчасти понимал причину ее гибели. Вероника его перебила, стала, в который уж раз, рассказывать о том, что задержался поезд. Катя заплакала, Роман увел ее в другую комнату, нежно и бережно обнял. Я поднялась и ушла – проводить меня никто и не подумал.

Мне очень хотелось поскорее оказаться дома – не понимаю, почему в таком случае не догадалась взять такси? Я долго тряслась в троллейбусе, потом медленно и неуверенно шла по улице – сердце болело все больше и больше. Невыносимо замерзли руки – перчатки я где-то оставила. Невозможно длинная лестница. С сердцем стало так плохо, что я подумала: не дойду – и хорошо. Я ведь еще не знала, что ждет меня дома, не знала, что мне не только умирать сейчас нельзя, но даже заболеть.

Не знала, но дошла, и дверь открыла, и свет включила. Бандероль лежала на тумбочке в прихожей – перевязанная почтовыми бечевками. В изнеможении я опустилась на стул, взяла ее в руки – и увидела обратный адрес. Соня отправила мне эту бандероль, моя мертвая внучка Сонечка!

Нет, повременю вспоминать! Еще минуточку повременю! Сердце зашлось. Я старая, больная женщина, я не могу!

О похоронах и кладбище и то легче, о дочери моей легче! Я… И Игорька рядом нет. Я сама его сегодня услала на весь день, потому что приготовилась вспоминать. Потому что воспоминаниям любой помешает, даже самый близкий человек, таким воспоминаниям – помешает. И потому еще… Да, еще потому, что Игорек… Я не лукавила, когда говорила, что Игорек мне почти родной внук, но он никогда – никогда, никогда! – не сможет заменить Сонечку.

Выдохнула, выговорила… Как же мне плохо! Слезы щекочут лицо, заливаются в нос, мочат подушку. От мокрого знобит невыносимо.

Я никогда не признаюсь ему в этом, потому что он-то меня любит как родную, действительно и без всяких оговорок. У него никогда не было бабушки. Да у него и матери-то, по существу, не было. Бедный сиротливый мальчик! Но сейчас я его почти не люблю. Да, я жестокая, эгоистическая старуха. Я его совсем сейчас не люблю. Потому что… Потому что не могу, не могу, не могу отвязаться от мысли: если уж мне предначертано было судьбой на старости лет испытать великое горе, почему Бог прибрал не его, а Сонечку?

Как же мне плохо, как же мне больно!..

А однако же, пожалела сейчас, что Игорька услала, что лекарства принести было некому, когда приступ случился. Думала, умру, так было плохо. Но, кажется, отпустило.

Совсем отпустило. Но пока с бандеролью все-таки повременю. Хорошо бы уснуть на часок, набраться сил, дать сердцу отдых. Старый, изношенный мой механизм, вот-вот совсем сломается.

Уснуть удалось, но отдыха не получилось. Сон меня еще больше измучил. Позвонить Игорьку, оставить воспоминания на завтра? Мне нельзя сейчас расхвораться, мне нужно прожить еще некоторое время здоровой и крепкой.

Да что тут такого? Если я тогда вынесла бандероль, настоящую, реальную, неужели же сейчас, в воспоминаниях, не смогу ее пережить?

Смогу и должна. Итак…

Я сидела на стуле в прихожей и держала бандероль в руках – бандероль, посланную мертвой моей девочкой. Довольно долго сидела, ощущая невыносимую боль в сердце, точно такую, как сегодня. Потом поднялась, положила ее на тумбочку, прошла на кухню, поставила чайник. Подумала: выпью чаю, тогда открою. Но чайник так долго не закипал! Я вернулась в прихожую, стала развязывать бечевку, но замерзшие руки не слушались – где я посеяла перчатки? Тогда я принесла из комнаты ножницы и разрезала бечеву. Развернула бумагу – под ней оказалась толстая общая тетрадь.

Сониным почерком на обложке было написано: «То, чего не было». Мне стало страшно, я подумала: как там мой чайник? И еще подумала: это, конечно, сон, руки замерзли до физически ощутимой боли, но это, конечно, сон. Мне часто снятся кошмары. Подумала еще: не надо открывать тетрадь, не надо, не надо, завернуть в почтовую бумагу и не открывать, никогда не открывать. Потому что я вдруг поняла, что это такое, поняла, что это Соня писала двенадцать дней – то ли роман, то ли повесть, что у нее получилось? Мне ведь теперь придется узнать причину, настоящую причину ее смерти – и, конечно, это будет обвинение. В том, что тогда, много лет назад, я позволила себе обидеться и ушла, покинула Соню, разрешила событиям разворачиваться так, как им хочется, ее матери позволила… И… и убила. Потому что, Артемий прав, груз, который взвалили на девочку, – непосильный груз…

Медленно и старательно заварила чай, попыталась полностью сосредоточиться на этом занятии. Села, дожидаясь, когда настоится, пыталась сосредоточиться на ожидании. Тетрадь оставалась в прихожей. Чай настоялся – ждать больше было нечего. Я налила заварки в чашку, подлила воды из чайника, положила сахару. Горячо, слишком горячо, пока невозможно пить.

Но вот и совсем стало нечего ждать…

Мое наказание состоит из нескольких пунктов: пережить Сонину смерть, прочитать Сонин роман (или повесть) и жить до самой смерти с больной, виноватой совестью. Сейчас я должна пойти и открыть тетрадь.

Я налила вторую чашку, малодушная и слабая грешница. Медленно выпила. Вымыла чашку. Вытерла стол. Сердце болело. Вот ведь уважительная причина, чтобы отложить казнь. По состоянию здоровья обвиняемый не явился на эшафот, справка прилагается.

Тетрадь – это еще не казнь, это всего лишь пытки, казнь начнется позже, после того, как обвиняемый признает свою вину, после того, как ему зачитают приговор… Да и плаха еще не готова.

В прихожей так мало света, текст расплывается, ничего не разобрать. В кабинете гораздо светлее. И теплее, а здесь так дует от двери. Да, в кабинете, в кресле, под настольной лампой – читать. Все приготовить, расположиться в комфорте – я собираюсь читать Сонечкину повесть, первую пробу в прозе. Мне предстоит большое удовольствие: поэты – прекрасные стилисты.

Пора. Нет, еще шторы задернуть – окна соседнего дома словно подглядывают.

Ну все, теперь пора.

Я глубоко вдохнула, улыбнулась – уверена, повесть прекрасна, – и открыла тетрадь.

Мой ребенок вырос. Когда это случилось? Год назад? Полгода? Я поняла это только сегодня, когда пошла в «Детский мир» выбирать подарок к Новому году.

Но ведь это действительно только повесть! Чего же я так боялась? Неужели я в самом деле думала, что Сонечка, добрая моя девочка, способна на такую страшную вещь, как посмертное обвинение? Ну конечно, это только повесть!

Я долго бродила по отделу игрушек – рассматривала пестрое стадо меховых зверей, – пока мой взгляд не остановился на красной собаке с черными конопушками на толстом носу и белой изнанкой висячих ушей…

Да, да, да! Так все и было! Она, значит, не забыла Тоба, моя хорошая девочка! А мне тогда показалось, что Соня на него даже не посмотрела. Я ведь обиделась не только на Катю, не столько на Катю обиделась, больно мне стало совсем не из-за Катиного окрика – я на внучку мою обиделась. Так долго и с такой любовью выбирала игрушку, а она и смотреть не стала, мне назло разразилась стихотворением… Как мне было больно! Помню, забрала я свой отвергнутый подарок и ушла. Иду по улице, слезы льются, обидно и больно. Я ведь хотела тогда подарить игрушку первому встретившемуся ребенку. И подарила бы, если бы встретился.

Хорошо, что не встретился, какое счастье, что не подарила! Эта собачка у меня до сих пор хранится, в чемодане на антресолях. Сонечка помнила моего Тоба. Боже мой, она помнила!

Я отложила тетрадь – теперь мне не страшно будет к ней возвращаться, – быстро, почти бегом, ринулась в прихожую, подставила стул, достала чемодан – о сердце своем совершенно забыла, сердце совсем не болело. Вот она, эта собачка, веселый, жизнерадостный Тоб. Здравствуй, мой дорогой, пойдем, мы будем вместе читать Сонечкину повесть. Она нас с тобой тогда не отвергла, это мы, два дурака, напрасно разобиделись. А виновата не она, о, совсем не она, виноваты другие. Впрочем, мы это всегда знали, что же тогда…

Я вернулась в кабинет, прижимая к себе собаку, и стала читать дальше.

Собака и сейчас со мной, где-то здесь, под одеялом. Как только уходит Игорь, я возвращаюсь к Тобу. Я возвращаюсь к Тобу, но не могу вернуться к Сонечкиной повести… Все эти дни не могла, а сегодня поняла, что оттягивать больше невозможно. Мне нужно все вспомнить, еще раз все уяснить и принять решение. Потому что Сонина повесть – это не только обвинение, не только объяснение ее поступка, но и завещание.

Я дочитала тогда до конца, дочитаю и теперь. Тогда, в первый раз, сил хватило, должно их хватить и теперь. Тетрадь… вот она, тетрадь. Собака, с которой все и началось, – вот она, здесь, под боком.

Мой ребенок вырос. Когда это случилось? Год назад? Полгода?

Я дочитаю до конца. Я выполню завещание.

Глава 2. Убийство Екатерины Королевой

Киллер

Заказ был прост и потому совершенно неинтересен: проникнуть в архив университета, установить в обогреватель взрывчатку, подложить в почтовый ящик конверт с рукописью, убедиться, что жертва прочитала этот по-детски скроенный приговор, убедиться, что взрывное устройство сработало и приговор приведен в исполнение, забрать (если уцелеет) рукопись – и получить свой гонорар. За профессионально выполненную работу. Профессионально! Да тут никаким профессионализмом не пахнет. Задание для начинающего киллера, киллера-стажера, не подающего особых надежд. Инициативы никакой и то не проявишь, все расписано и утверждено. До оскорбительности простая задача. Рутина, никакого творческого начала. Он даже хотел, чтобы хоть как-нибудь сбился навязанный ему заказчиком план, ну хоть один бы кирпичик выпал, например, возникли трудности с проникновением в архив, или жертва, почувствовав неладное, попыталась бы избежать своей участи. Но ничего этого не случилось. Университетский корпус, в котором располагался архив, охранялся ночью сторожем-пьяницей, который к тому же оказался бывшим соседом по площадке. Усыпить его бдительность не составило никакого труда, в прямом смысле слова усыпить – хватило полбутылки литровой водки и получаса разговора по душам. Сторож уснул, навалившись хилой, подточенной многолетним алкоголизмом грудью на стол, и пришел в себя, вероятно, только к утру, когда настало время сдавать вахту. Сам же архив вообще не охранялся. Ну а жертва… Хлопот она не создала совсем никаких, спокойно пошла на убой. Вот только… Ну да, жертва… Жертва, эта женщина… Она его примирила с оскорбительно простым заданием. С такой женщиной в качестве жертвы работать было одно удовольствие, эстетическое наслаждение. Красивая женщина, очень интересная женщина, печальная женщина… С такой ему еще никогда не приходилось иметь дело. Он бы женился на ней, честное слово, при другом раскладе. Развелся бы со своей Ириной, а на ней женился. Великолепная женщина! Именно такие ему всегда нравились.

Екатерина Васильевна Королева

Дверь квартиры захлопнулась с оглушительным стуком – сквозняк. Сколько дней уже этот ветер? Сквозь щели окна воет тоскливо и протяжно, все воет и воет, охрип уже выть.

Зябко. Ноги коченеют. Ветер. Вот внизу распахнулась дверь – ворвался, побежал по ступенькам.

Заледеневшие ноги ступают нетвердо, и кажется: стены в подъезде гнутся от ветра, словно деревья. Ледяные перила – не обопрешься. Пять этажей. Как преодолеть эти пять этажей? Зачем она вообще отважилась на такой совершенно непосильный для нее подвиг – ходить на работу? Да ей и со ступенек не спуститься, не осилить путь до остановки, как она будет работать?

Второй этаж, первый. Почтовые ящики – рубеж, почти Рубикон, остановка – почти привал. Достать из кармана ключи, открыть ящик, проверить корреспонденцию. Зачем она каждый день открывает ящик, никакой корреспонденции ей прийти не может! Затем же, зачем решилась ходить на работу. Они говорят, они все говорят, сочувствующими, проникновенными голосами: надо возвращаться к жизни, надо вновь войти в обычную колею, – ослушаться их невозможно. Делать то, что она делала раньше, – это и значит войти в привычную колею. Она всегда проверяла ящик, когда шла на работу… На работу, правда, ходила не всегда. Был долгий период – счастливый период, звездный период ее жизни, – когда на работу она не ходила. Тогда…

Стены гнутся, ветер гудит, вот дверь внизу опять распахнулась – ветер сбивает с ног. Ключ никак не входит в ячейку. Ну что же это такое?! Прислониться бы к стене и замереть, надолго, навсегда замереть, впасть в вечную спячку. Стена ненадежна, уходит из-под спины. Надо идти на работу, надо отпереть ящик. Чтобы войти в колею.

Вставился. Поворот, щелчок, беглый взгляд внутрь – простая формальность. И так – каждый день.

Конверт! Большой, пухлый конверт! Это какая-то ошибка. Неужели она влезла в чужой ящик? А дверь подъезда снова распахнулась и захлопнулась. Вот сейчас выйдет из-за поворота сосед и застанет ее на месте преступления, как последнюю воровку. Поднимет крик, а она, краснея и задыхаясь от ужаса, станет объяснять, что просто ошиблась, что не собиралась залезать в чужую почтовую душу, ей неинтересно, какие такие письма получают жильцы их дома, во всем виноват этот ветер, и все ящики так похожи, и… знаете… недавно погибла дочь…

Никто из-за поворота не вышел – это ветер буянит, хлопает дверью. Конверт она сейчас, конечно, положит на место, зачем ей чужое письмо? Только из какого же ящика она его вытащила?

Екатерина Васильевна поднесла к глазам конверт – буквы плясали и пошатывались, как пьяные матросы, исполняющие на палубе профессиональный танец. Не разобрать, не разобрать, да еще этот ветер…

Не разобрала… Потому что ведь этого не может быть: то, что она разобрала, не может быть правдой. Она сто лет не получала писем, с чего бы сейчас… сейчас тем более получить не может. Кому придет в голову сейчас ей писать? Разве можно сейчас ей написать?

Нет, не ошибка, все так и есть. Буквы сделали последнее па, поклонились и замерли. Сложились в слова. Екатерине Васильевне Королевой, было написано на конверте, тем самым почерком… Да, тем самым почерком.

Вот для чего она каждое утро открывала почтовый ящик – она ждала этого письма. Вернее, не так: не ждала, а убеждалась, что вот и сегодня оно не пришло – можно входить в колею, можно дышать, можно продолжать спрашивать себя: что же произошло в эти двенадцать дней? Лгать себе, успокаивать себя этим вопросом, терзать следователя, требовать, чтобы он поскорее нашел ответ – тот, безопасный ответ…

Вот он, ответ. Да разве она об этом не знала?

Киллер

Да, великолепная женщина! И эта растерянность ей так к лицу, трагическая печаль… Конверт уже успела распечатать, сорвала обертку. Но не выбросила, положила в сумку, а рукопись свернула трубкой и несет в руке. Прочитала ли она хоть строчку? По лицу не определишь. Ничего, прочитает, раз распечатала конверт, не отвергла с самого начала, значит, стала на эту дорожку и дойдет до конца.

Как неуверенно она движется, не стало бы плохо. Достала платок, приложила к губам, словно ее внезапно затошнило. Может, и затошнило.

Поскользнулась, пошатнулась, но не упала, идет дальше.

Остановка. Народ толпится, нетерпеливо поглядывает на дорогу, в ожидании троллейбуса ежится от холода. Она тоже поглядывает и ежится. Какой-то парень подошел, спросил, который час – переложила рукопись в другую руку, загнула рукав, ответила.

Подъехал троллейбус, насквозь замороженный и темный, – толпа ринулась к дверям, она тоже ринулась. Каким-то чудом ей удалось протолкаться к единственному свободному месту у окна. Села. Развернула листы. Смотрит, прищурившись, глаза привыкают разбирать в полумраке строчки. Вскрикнула – беззвучно, словно икнула, – закусила губу. Потянулась к лицу рукой, но вдруг замерла, застыла. Очнулась. Поскребла ногтями замерзшее стекло, будто надеялась впустить свет с улицы, процарапав окошко. Но там ведь еще темнее. Для нее никогда больше не настанет рассвет. Вздохнула. Поднесла листы почти вплотную к глазам. Читает. Опять закусила губу, сильно, до боли. Читает.

Понимает ли она, что это не только ответ на вопрос, что это приговор, эти строчки – увертюра к ее собственной смерти?

Троллейбус трясет, трясет…

Дочитала. Тронула пальцем саднящую губу – прокусила до крови. Достала из кармана платок, но тут же забыла, что с ним хотела делать. И снова вернулась к первой странице.

А ехать еще долго. Этот троллейбус никуда не спешит. Если она будет проглатывать написанное такими темпами, ей хватит времени перечитать рукопись по крайней мере трижды. Интересно, как она все-таки относится к своей литературной гибели? Предчувствует что-нибудь или нет? И если предчувствует, как поступит? Доедет до своей остановки, перейдет дорогу, сядет на обратный троллейбус, вернется домой? Или испытает судьбу до конца?

По лицу не определишь, верит она в свою смерть или нет. Читает, дочитывает, вот и опять дочитала до той самой строчки, в которой гроб с ее мертвым телом глухо ударился о мерзлую землю. Откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза, зажмурилась так, что по всему лицу пошли морщины, стало ясно, что вся ее красота осталась в далеком прошлом, в молодости, которая давно миновала – он ошибся, приняв ее за идеал женской прелести.

Да она сейчас расплачется, разрыдается! Нет, это совсем ни к чему. Не надо плакать, не надо.

Сдержалась. Смотрит за замороженное окно, за которым нет света.

И все-таки еще никогда ему не приходилось наблюдать лицо жертвы, настолько подготовленной к смерти. Пусть до конца она в нее и не верит, а может, и совсем не верит.

Вообще-то поверить трудно, обстановка не та: вокруг так много людей, сиденье так неудобно, лампочки в салоне так тускло мигают, механический голос объявляет остановки. Невозможно поверить в свою смерть, когда от окна так жутко дует, кто-то тебя толкает в бок, а кто-то, не удержав равновесия в тряском троллейбусе, хватает за плечо. Смерть не может иметь такое заурядное лицо, от нее не может пахнуть чесноком и грязной мокрой шерстью. Путь смерти не может быть освещен таким тусклым светом.

Университет. Ее остановка. В голове у него прозвучало: наша остановка. Все правильно, все так: действительно, это их остановка, сейчас они пойдут навстречу смерти вместе, рука об руку: он – надежный проводник, она – послушная доверчивая жертва. Завозилась, готовясь к выходу, – листки рукописи обрели начальную форму: свернуты в трубочку. Так сворачиваешь случайно купленную газету, которую легко забываешь на сиденье (неужели забудет? Нет, не забыла). Лицо тоже обрело первоначальные черты: возвышенная красота и высокая печаль. Не ошибся он: в самом деле прекрасная женщина. Прекраснейшая из женщин за несколько минут до смерти – оттого красота ее еще сильнее и совершенней, расцвет красоты, высшая точка.

Протиснулись к выходу – он впереди, она сразу за ним, остановились у ступенек. Вернее, это он остановился, ей поневоле пришлось затормозить. Тронула его за плечо:

– Послушайте, вы?…

Он обернулся.

– Вы?… – спросила она удивленно.

Не может быть, чтобы она поняла… Не может быть! Он для нее просто один из пассажиров, спина в кашемировом пальто, заслоняющая выход.

– Вы…

Глаза их встретились. Она чуть отшатнулась, прищурилась – да что она все щурится, может, у нее близорукость? Он спокойно выдержал взгляд.

– Вы выходите?

И тут у него что-то разладилось – в голове и в душе. Он улыбнулся смущенно, быстро спустился и, чтобы ощутить прощальное живое тепло ее ладони, подал ей руку. Она доверчиво протянула свою – рука оказалась холодной.

Екатерина Васильевна

Плакать нельзя. И кричать нельзя. И закусывать руку в неистовом отчаянии. Нужно сощурить глаза, нужно до боли сжать веки, чтобы не выпустить слез. Знаете, я близорука, просто дефект хрусталика, а в этом троллейбусе так темно, что ничего не разберешь. Щуриться, щуриться, чтобы не выпустить слез, прикрываясь лжеблизорукостью. Унять дрожь, впрочем, дрожь вполне объяснима: в этом троллейбусе невыносимая стужа.

Ветер. Сугробы. Я думала, что никогда не прощу, а сегодня простила…

Руки не слушаются, не удерживают листы. Ты никогда не рассказывала мне своих тайн, Сонечка.

С тех пор как мои ритмизованные больные выкрики были определены как стихи, детство мое кончилось. А ведь могло и не кончаться…

Не кричать! Не плакать! Закусить губу, зажмурить глаза, удержать, удержать в себе… Рукам нужен выход, срочно сделать что-то. Левая потянулась к щеке – разрешить дотянуться, не препятствовать, позволить выцарапать красной болью на щеке… Этот троллейбус – Летучий Голландец, куда он несет своих мертвецов?…

Этот троллейбус – обычный троллейбус, обычные пассажиры спешат на работу. Войти в колею… Все они в колее. Спешат на работу. И она спешит на работу. С расцарапанной болью нельзя на работу, переключиться на что-нибудь, дать другой выход. Стекло. Льдинки под ногти – обычная боль вытеснит ту, другую, невозможную боль, спасет от крика. Царапать, царапать, исцарапать до крови стекло… Вытесни, вытесни!

Не вытеснила. Летучий Голландец содрогнулся и поплыл дальше.

Дочитать!

Песню о Летучем Голландце ей пела когда-то мама, давно, много лет назад, когда была еще ее мамой, а не бабушкой Софьи. Низким контральто пела, у нее и в молодости был низкий, чуть ли не мужской голос.

А потом родилась Софья, стала поэтом и отняла у нее маму. Вероника появилась на двенадцать лет раньше, и не отняла – мама ее никогда не была бабушкой Вероники, не любила она Веронику, оставалась ее мамой – и никем больше. И пела ей про Голландца, как в детстве, и темное, страшное место о том, как ужасный кок приготовил паштет из синей птицы, больше не пугало ее. А потом появилась Софья.

«То, чего не было» – так назвала она свое последнее произведение, исповедь-обвинение. Как же ей теперь дальше жить? Что делать ей с «тем, чего не было»?

А оно ведь было. Все так и было.

Тяжелобольные дети – тоже дети, у них-то никто не отнимает права на детство.

А она отняла. И теперь боится признать свою вину. Боится, что слезы подточат плотину век, хлынут и унесут этот сумеречный троллейбус в вечное плавание, вместе с ее страхом и виной. Прячет лицо в исписанные ее мертвой дочерью листы.

Мои недетские стихи – это только недетская боль…

Спрятать лицо, спрятать, спрятать, зарыть в листы! Так когда-то она зарывала лицо в волосы своей маленькой Сонечки, по-детски мягкие, впитывала запах наивного детства… От волос пахло шампунем «Маленькая фея», Соня вздрагивала лопатками, запрокидывала голову и смеялась, смеялась…

Неправда! Все это неправда. Никогда этого не было. Не было детской наивности, не было детского жизнерадостного смеха – умилительно бессмысленного смеха, который исходит от всего существа ребенка. А вместо этого… Недетские стихи – недетская боль. Шампунь «Маленькая фея» – единственное, что было детского в Сонином недетском детстве. И никогда – никогда, никогда! – не зарывалась она в волосы своей маленькой Сонечки. Да и Сонечки не было – была Софья Королева.

Я так хотела, чтобы она взяла меня на руки, прижала к себе…

Дочь, ее дочь, была взрослой всегда – взрослых дочерей на руки не берут. Они убили ее детство… Убила ее детство. Она убила своего ребенка.

Исписанные Сониной рукой листы. Куда от них деться, куда сбежать? Этой боли не вынести! От нее больше не спрячешься за вопросом: что же, ну что же могло произойти за эти двенадцать дней, пока они были в отпуске? Никакие не двенадцать дней погубили ее, теперь совершенно ясно, никакой не отпуск…

Троллейбус дрожит мелкой дрожью, тело ее дрожит мелкой дрожью. То, чего не было, стало реальностью. Этот троллейбус не увезет, не умчит ее от возмездия – адского пламени, в котором века вечные будет гореть ее совесть.

А ведь все должно было быть иначе, совсем иначе. Она не виновата в том, что не сумела стать хорошей и чуткой матерью этого ребенка, она просто по природе своей не способна была стать матерью такого ребенка. И если бы можно было все повернуть назад, она родила бы себе простую девочку, самую обыкновенную девочку, от которой по-настоящему пахло бы детством, а не одним только детским шампунем, такую девочку… какой была Вероника…

Как жаль, что ей нельзя умереть прямо сейчас! Она жить не достойна и не в силах после гибели Сони. Но мысль ведь не способна материализоваться, эта Сонина вещь (рассказ? отрывок из повести?) не может воплотиться в жизнь, не может ее убить. Ей придется много лет, весь остаток жизни – разумеется, бесконечно долгий – перечитывать эти листы и корчиться от боли, сдерживая крик.

Ветер. Сугробы.

Я думала, что

Никогда не прощу,

А сегодня простила.

Последняя прощальная поэма ее Софьи, так никогда и не ставшей Сонечкой. Это «простила» ровным счетом ничего не значит: не простила, такое простить невозможно. Ветер. Сугробы. Исписанные листы – приговор осужденному на вечные муки. Как хорошо умереть…

Университет. Ее остановка. Пора выходить.

Она помнит все стихи своей дочери. Она помнит и те стихи, которые еще и стихами не были, просто извивы маленького младенческого тельца и дикий, истошный крик. Они думали тогда: болезнь, консультировались у разных специалистов, а оказались – стихи. Вот эти стихи она помнит и могла бы сейчас записать.

Но пора выходить.

Свернуть листы, как свиток – не забыть ли их на сиденье? – пробираться к выходу.

Широкая, надежная кашемировая спина – вот за ней и следовать, как за ледоколом в холодном северном море, она выведет к выходу. Толкаются со всех сторон – не потерять бы спину. А губы накрасить она сегодня забыла, жаль, что не заглянула в зеркальце перед тем, как начать пробираться к выходу: может, не все слезы ей удалось сдержать, и тушь потекла. Пора входить в колею – до начала работы минут десять, не больше. Остановилась спина у самой двери. Ну, чего она?

– Послушайте, вы?…

Вздрогнула, обернулась.

– Вы…

Смотрит – с интересом? с сочувствием? – не только спина у него надежная, глаза-то какие надежные, мужественное лицо.

– Вы выходите?

А если бы с ним?… А если бы не Роман, а он, этот человек, встретился ей в начале жизни, завелась бы тогда у них Софья? Нужна бы ей тогда была Софья?

Проникновенный взгляд, и голос, наверное, тоже.

Не ответил, не услышала она его голоса. Молча спустился вниз, подал ей руку – теплая, необыкновенно надежная рука. Этот бы вывел ее из кошмара, этот был бы в состоянии вывести…

Впрочем, праздные мысли. Пора возвращаться в свою колею. Летучий Голландец захлопнул двери и понесся дальше. Синий снег скрипит под ногами. Пора, пора. Она мужественно переносит свое горе. Вот сейчас по ее легкой походке никто и не скажет, что несколько дней назад у нее погибла дочь. Так и надо, жизнь продолжается. Они правы были, когда говорили… Колея – лучший выход.

Свежий воздух, морозный воздух, а ветер стих, и тело от быстрой ходьбы согрелось. Она приходит на работу чуть ли не раньше всех – ей всегда нравилось приходить рано.

Дверь скрипит так успокаивающе знакомо, так обыденно, так надежно. И сторож, как всегда, словно с глубокого похмелья – что бы ни произошло, а здесь ничего не меняется. Вот так и будет теперь жить: ходить на работу и жить. А рукопись… Ну что ж, были стихи, теперь к ним прибавилась эта рукопись. Положить в сумку, застегнуть и больше не касаться.

В кабинете сыро и холодно – как всегда, как всегда! Пахнет бумажной пылью и чуть-чуть плесенью. Родные запахи. Включить обогреватель и…

Да нет, так не бывает! Мысли не способны материализоваться. Это совершенно безопасно – включить обогреватель.

А сегодня простила…

Протянуть руку и привычным движением – щелк. Ну вот – ничего…

Да как же?! Нет! Невозможно! Помоги… те… Ослепительный, огненный ужас. Не вынести… Ад и ужас, ужас и ад…

А ведь это единственный выход.

Глава 3. Убийство Романа Кирилловича Королева

Киллер

Он все-таки не удержался и явился на похороны, хоть и прекрасно знал, что стало с его жертвой, во что она превратилась. Понимал: хоронить ее будут в закрытом гробу, но не удержался и явился. Ради нее явился, а совсем не для того, чтобы познакомиться со вторым кандидатом. Он попрощаться хотел с этой женщиной, принести ей цветы. Второе задание его совсем не волновало. Мало того что оно было проще первого, мало того что схема его почти в точности повторялась (доставить рукопись – вторую главу, – проследить, чтобы жертва ее прочитала, убить, забрать рукопись), так еще и материал, с которым на этот раз ему предстояло работать, был неинтересен. Этот дантист – ну абсолютно серый, заурядный тип. Его существование оправдывало только то, что он являлся мужем этой необыкновенной женщины, а теперь, когда ее не стало, он как личность совсем исчерпал себя, смерть для него – самый естественный конец. Это и заказчик, видимо, понимает: следующее убийство должно выглядеть как самоубийство – почти профессиональное самоубийство: отравление мышьяком.

Произойти все должно поздно вечером, когда уйдет последний из тех, кто был приглашен на поминки. Он проникнет в квартиру под видом запоздалого гостя, школьного друга Екатерины, первой ее любви, по понятной причине скрывавшейся от мужа. Подлить в рюмку водки пьяному, убитому горем человеку приготовленный заранее раствор яда совсем не сложно.

Похороны подходят к концу – к гробу потянулась вереница людей: прощаются. Недолго осталось ждать. Вот сейчас гроб опустят в могилу, закопают – и все разойдутся. Тогда настанет его очередь прощаться.

Видишь, все получилось в точности как было написано в рукописи. А ты, наверное, не верила, не надеялась на такой конец. Спи спокойно, все теперь хорошо, твоя боль ушла навсегда, Катенька. Теперь он может, имеет право так ее называть.

Разошлись. Убитого горем дантиста увели под руки. Тебе тоже не долго мучиться, твоя боль очень скоро уйдет.

Катенька… Напрасно он сюда пришел. Безумной глупостью было сюда прийти. Возложить поскорее цветы – и отвернуться, забыть, перестать травить себя мыслью, что все могло получиться иначе, вся его жизнь могла сложиться иначе. Да разве он несчастлив, разве он жалел когда-нибудь?…

Прощай, прощай!

Ну вот, все прошло. Минутная слабость, сентиментальная слабость прошла. Теперь пора включаться в новое задание. Новоиспеченный вдовец поможет ему окончательно забыться. Поможет забыть.

… Ждать пришлось долго. Мерзнуть и ждать, когда последний скорбящий гость покинет квартиру. Он не рассчитывал на такое долгое ожидание, а то бы потеплее оделся. Он так в конце концов замерз, что начал завидовать своей жертве, которая сидит себе в тепле, наливается водкой.

Ну вот, наконец-то! Все разошлись. В состоянии ли его жертва читать? Да и вспомнит ли о рукописи? Он прислал ее сегодня утром с курьером перед самыми похоронами. До этого прочитать у него не было времени, значит, остается только одна возможность – читать сейчас.

Придется еще подождать.

Так и воспаление легких ничего не стоит заработать. Сколько нужно времени пьяному человеку, чтобы вспомнить, найти, прочитать?

Все. Хватит. Жертва по всем расчетам готова к закланию. Ну а если с рукописью что-то не так, он не виноват, он сделал все, как заказчик хотел, остальное не его проблемы. Пора.

В подъезде ему никто не встретился, дверь оказалась незапертой, и вопрос: позвонить или открыть ключом, переданным заказчиком, отпал сам собой. Он вошел в квартиру.

Дантист сидел за столом, положив голову на рукопись. Ну, значит, и с этим пунктом все прошло гладко, ему не в чем будет себя упрекнуть. Он молча подсел рядом, налил себе водки в пустую, нечистую, использованную уже кем-то рюмку. Жертва его встрепенулась, подняла на него осоловевший взгляд и тоже налила себе водки. Выпили, в молчании, не пожелав покойной царствия небесного. Молчание затянулось. Равнодушная, нелюбопытная жертва приняла его как данность, ни о чем не расспрашивала и не выказывала удивления. Но надо было завести разговор, чтобы отвлечь внимание. О чем он хотел говорить?…

– Роман Кириллович…

– Подождите! – Дантист замахал на него рукой. – Помолчите! Вы слишком рано пришли. И вы мне ужасно мешаете. – Он сморщился, словно от боли. – Выйдите в другую комнату. Ну хоть на минутку! А потом уж ладно. Потом, может, с вами и лучше. Если недолго… Если не до конца… Выйдите!

Что он имеет в виду? Странный пьяный человек. И совсем он не выглядит убитым горем, не то что на кладбище.

– Ну выйдите, выйдите! Что вам стоит? Пожалуйста.

Роман Кириллович Королев

Как же они мешали, мешали, мешали и ни за что не хотели разойтись, оставить, наконец, его в покое! Ему нужно было дочитать до конца, а они не уходили – и все тут.

На конверт он наткнулся, как только приехали с кладбища. Натолкнулся и вспомнил: вот что! это тот самый конверт! Тот самый конверт, который принес ему курьер. Тот самый конверт, в котором, конечно, содержится разгадка Катенькиной смерти. Но нужно было идти к столу, и читать было некогда.

При первой же возможности он попросту улизнул, закрылся с конвертом в ванной, но едва успел распечатать, едва успел прочитать первый абзац, в дверь застучали. Это Вероника подняла панику, испугалась, что он повесится или вены себе перережет. Пришлось спрятать конверт в корзине под грязным бельем – какое кощунство! – и возвращаться к поминкам.

И вот они все не уходили и не уходили и терзали его душу воспоминаниями, пили за упокой души Катеньки, восклицали: как же так! – и мешали, мешали, мешали! И он пил, пил, чтобы заглушить боль – боль не заглушалась, только голова туманилась, и он все боялся, что, когда они наконец уйдут, не сможет дочитать и понять.

Голова раскалывается, тошнит от водки и табачного дыма. Комната страшно прокурена. Кажется, его сейчас вырвет!

Отпустило. Но вот и повод сбежать. Прикрыть рот ладонью, демонстрируя тошноту, сбежать в ванную, туда, к корзине с бельем, на дне которой зарыта разгадка.

И на этот раз сбежать не удалось: завернули с полдороги, усадили в кресло, стали отпаивать зеленым чаем и хлопотать, хлопотать.

– Надо бы уложить его в постель. – Аграфена Тихоновна, единственный разумный здесь человек, покачала озабоченно головой.

Да! Уложить в постель и оставить в покое. Уложить и уйти, дать дочитать…

– Да, вы правы, Аграфена Тихоновна. – Артемий с сочувствием заглянул ему в лицо. – Вы правы, надо дать ему отдых.

Они перевели его на диван – он притворялся страшно пьяным, еле-еле переставлял ноги, – подложили под голову подушку, стали суетливо собираться. Вероника завозилась, как курица, захлопала руками, будто крыльями, по бокам, с тревогой взглянула на него. Замерла – руки повисли, как плети. Всхлипнула.

– Разве можно его оставлять одного?! Сейчас оставлять одного?!

Аграфена Тихоновна обняла ее и подтолкнула к выходу из комнаты.

– Пойдем, пусть отец поспит.

– Нет! – Вывернулась из-под бабушкиной руки. – Я никуда не пойду, я останусь с ним!

А может, и правда пусть бы осталась? Они бы вдвоем читали листки, вдвоем поняли бы, что делать им дальше…

Что делать им дальше! Что ему делать дальше! В этих листках, исписанных рукой его младшей дочери, его мертвой дочери, конечно, содержится не только разгадка Катиной смерти, в них указан выход.

Но почему он так подумал? Почему он сразу об этом подумал, как только получил конверт? Почему продолжает так думать? Ведь в том абзаце, в том первом абзаце, который он только и успел прочитать, говорилось совсем не о том. Неужели же он в самом деле думает… неужели подозревает… неужели и раньше, еще до того, как получил конверт, мог предполагать… мог хоть мысль допустить, что Софья… что Софья повинна… что из-за нее, из-за Софьи?… Ну нет, этого он не предполагал! Этого он не думал и не думает! Да разве, если бы он так думал, стремился бы так прочитать-дочитать? Он и распечатывать конверт побоялся бы… Он уничтожил бы его, как только получил. Он бежал бы от него, как от огня… Он…

А ведь он его и в самом деле боится, этого конверта. Вдруг понял, что боится. То есть вот сейчас испугался, когда понял, чем может на самом деле явиться этот конверт. И – не хочет он вовсе, чтобы они все ушли, не хочет оставаться наедине с конвертом. Господи! Они уже в прихожей! Одеваются и вот-вот уйдут.

– Подождите! Не уходите! Останьтесь! – закричал он им, привстав с дивана. Но никто его не услышал. Хлопнула входная дверь, шорох одежды прекратился, голоса смолкли. Ушли.

Тогда он поднялся, пошатываясь – он ведь и в самом деле был сильно пьян, – поплелся в прихожую. Никого. Даже Вероника ушла.

Теперь ничто не помешает ему дочитать, нет никаких к тому препятствий. Доставай листки и читай, узнай, что дочь твоя, любимая твоя дочь, мертвая любимая твоя дочь – виновница гибели Катеньки, что она попросту убийца. Доставай и читай…

Он вошел в ванную, грузно плюхнулся на пол, долго сидел, не решаясь достать листки. Оставалась надежда – довольно смутная, – что вернется Вероника: посадит бабушку в такси, а сама вернется. Не вернулась. Значит, ждать больше нечего, нужно читать.

Первую половину текста он так и читал, сидя на полу в ванной, но потом вдруг понял, что так не годится, что вот уже пришло возмездие, что он должен в точности следовать сценарию своей смерти. Тогда он переместился за стол – за не убранный после поминок стол с белой скатертью, – налил водки и стал читать дальше.

Мышьяк. Да разве он не предчувствовал этого? Разве уже не думал об этом? Разве не для того он унес… Там, в холодильнике, специальном холодильнике в спальне, разве не для этого хранится… Ну, конечно, мышьяк! Как же иначе? Все правильно.

Какой жестокий приговор!

Не думать об этом. Проглотить ведь нетрудно, все начнется потом, потом, а проглотить совсем нетрудно. Принести, растворить в рюмке водки – и залпом…

Нет, это еще подождет, вся ночь впереди, не так сразу. И записка! Нужна ведь записка! Придумать текст, написать… На чем написать? Да ведь тут все указано: на тетрадном листе – и спрятать под скатерть. Текст придумывать вовсе не нужно: записка составлена. Нужно точно следовать сценарию, только так можно искупить вину, получить прощение. Они с Катенькой действительно перед ней виноваты… Ну да, виноваты. Как бы там ни было, виноваты, этого отрицать невозможно.

Он с большим трудом поднялся, отыскал клетчатую тетрадку в комнате Софьи, вырвал лист, вернулся за свой поминальный стол, старательно переписал записку с рукописи, положил под скатерть.

Ну а теперь…

Нет, еще рано, есть еще время, еще не пора. Сейчас он помянет Катеньку, по-настоящему помянет. Тогда все они так мешали, мешали, воспоминаниями своими глупыми сбивали, только душу травили, а его-то воспоминаниям не давали прорваться.

Водка. Чистая, пока еще без примеси. Потому что рано примеси, время еще не настало… Да и кто же поминает отравленной водкой? За тебя, моя Катенька!

Как это было… Как это было, ты помнишь? Скверик наш помнишь? Мусорный, грязный такой, все наши первые свидания назначались почему-то именно там. Это потом, позже мы переместились на аллею в парке Маяковского, а сначала все в скверике нашем встречались. Мы ведь там и познакомились, так, как никто не знакомится, как знакомиться, может, и не совсем прилично. Я просто подошел к тебе и признался в любви, просто так признался, никакой еще любви не испытывая, соврал, что давно за тобой тайно, издали наблюдаю, а ты поверила или сделала вид, что поверила, – в этом скверике ты тогда оказалась в первый раз…

Но это все не то, не о том. Лучше вот: помнишь, как я забирал тебя из роддома, когда родилась Вероника?

Бедная Вероника. Бедная, бледная Вероника. Никогда-то никто ее не любил, родные родители и те не любили. Не повезло ей с родителями, как им не повезло с ребенком.

И когда это стало совершенно очевидно, свершилось чудо – Бог исправил ошибку, послал нам новую девочку, прекрасную девочку-поэта, нашу гордость и славу, наше счастье…

Ты ведь придешь навестить меня сегодня, Катенька? Она обещала, что придешь. Она написала, что точно придешь. Если бы ты только знала, как мне без тебя… Да ведь ты знаешь. Мне кажется, что вы это написали вместе. Или так: она написала, а ты прочитала и все это одобрила. Ты придешь ко мне, когда начнется, ты придешь поддержать? Я сам, добровольно, но ты ведь придешь меня поддержать? Я так любил тебя, так любил, я и жил только для тебя, всю жизнь для тебя. Я знаю, что ты-то меня не очень любила. Знаю… Но все же приди поддержать, посиди со мной, Катенька.

Хлопнула дверь, шаги в коридоре. Все как там, в этих листках. Обещанное исполняется. Она идет, уже идет… С каким лицом он ее встретит? Губы расплываются в гримасу плача, и ничего с этим поделать невозможно. Надо быть мужественным, твердым и мужественным. Нельзя показать…

Он опустил голову на стол, на рукопись, прикрыл лицо. Шаги приблизились, кто-то вошел в комнату. Нет, это не ее шаги! Это чужие шаги! Притвориться пьяным, невменяемо пьяным. Да, он очень пьян, и потому уснул прямо за столом. У него горе, у него погибла жена, сегодня похоронили… Погибла жена, а до этого дочь…

Вошедший приблизился, сел с ним рядом, забулькало что-то – водки себе наливает? И молчит, почему он молчит? Вероятно, Артемий. Зачем он вернулся? Но пора посмотреть. Не забыть притвориться пьяным…

Он поднял голову – совершенно незнакомый человек. Что ему здесь нужно? Он тоже налил себе водки. Выпили. Молча. Что ему нужно?

Ах, вот оно что! Да ведь это же… Ну, конечно, не Катя, он сошел с ума! Как мог он в самом деле думать, что Катя, его покойная жена Катя… Он всегда был разумным человеком, никогда, никогда не верил всем этим мистическим бредням, а сегодня сам вдруг попался. Как мог он подумать, что придет Катя? Как мог он надеяться, что из ее рук он примет свою смерть? Как смел он рассчитывать, что сама подаст… отравленный кубок?

– Роман Кириллович…

Контролер, вот он кто! Они испугались, что сам он может не справиться, и послали контролера.

– Подождите! – Он возмущенно замахал рукой. – Помолчите! Вы слишком рано пришли. И вы мне мешаете.

Киллер

Он так и не понял, зачем дантист его выслал из комнаты, следил в дверную щель за каждым его движением, но так и не понял. Или все же что-то скрылось от его внимания, что-то он упустил? Наверное, упустил. Потому как все, что тот сделал, – это налил и выпил рюмку водки. С тем же успехом он вполне мог выпить и при свидетеле, при нем то есть. И странно, что его появлению дантист совсем не удивился, принял как должное. Он, конечно, совсем пьян и расстроен, но все равно это странно. Или уж до того пьян и расстроен? До того в чадном бреду его сознание, что вдруг появившийся в его квартире чужой человек – что-то вроде привычной, домашней галлюцинации для сумасшедшего? Может, и так, но все-таки неплохо было бы прояснить до конца это дело. Ну, что он там, можно уже входить или нет?

– Роман Кириллович! – Он постучал в косяк костяшками пальцев. – Я могу войти? – Засмеялся нарочито развязно – ему это напомнило, как в детстве он заходил иногда к отцу в ванную занести полотенце. – Уже можно?

– Что ж, заходите! – патетически воскликнул дантист – к чему тут церемонии? Чем дальше, тем все меньше нравился ему этот зуботехник, как бы с ним хлопот каких не возникло.

Он вошел в комнату, сел за стол напротив своей жертвы. Пора завести разговор. О чем он хотел говорить? О первой любви Катеньки, в которой играл главную роль? Ведь так вполне могло быть. А если представить, что так оно и было? Да оно так и было, он все прекрасно помнит!

– Простите, что я явился к вам незваным, да еще в такой день.

– Оставьте! – Дантист болезненно поморщился.

– Не мог не прийти, понимаете?

– Понимаю, еще бы!

– Дверь оказалась незапертой…

– Можно подумать, запертая дверь вас остановила бы.

– Вы правы! – Он рассмеялся развязно. – Но все равно, простите. Познакомимся? – Он встал, перегнулся через стол и совсем панибратски хлопнул по плечу свою жертву.

– Хотите назвать свое имя? – Дантист удивленно на него посмотрел. – Зачем?

– Ну… Разве вам не интересно… Вы, кажется, совсем не удивились моему приходу, словно ждали.

– Я ждал. – Дантист задумчиво покачал головой. – Но не вас. А может, и сейчас до конца не потерял надежду, – как бы про себя произнес он. – Мне бы хотелось, чтобы вы потом ушли. Сейчас ладно, но потом… Как знать, может быть… И вообще… вы помешаете!

– Что вы такое бормочете? – Он улыбнулся, добродушно, но чуть-чуть снисходительно, как улыбаются чужим детям, боясь показать их родителям, как раздражают своей глупостью и капризами отпрыски.

– Вы напрасно пришли. Совершенно напрасно! Я же сам, добровольно. И не надо меня контролировать!

– Добровольно? Что добровольно? Я не очень понимаю.

– Прекрасно вы все понимаете! – Дантист в досаде махнул рукой, отвернулся, оперся ладонями о спинку стула, будто собирался вскочить. Но не вскочил, вздохнул, положил голову на руки.

Самый подходящий момент! Отвернулся, сидит в задумчивой горести. Сейчас он ничего не заметит. Никаких манипуляций. Вот его рюмка… И себе налить водки, чтобы подозрительно не показалось. Дался заказчику этот мышьяк – вон как помутнела жидкость, может обратить внимание, хоть и пьян, хоть и рассеян.

– Давайте помянем Катеньку. Вместе помянем.

Не поворачивается, будто не слышит. Сидит, горюет и не поворачивается.

– Я пришел только затем… Видите ли, Катенька… В восьмом классе… Я очень тогда был влюблен.

– Вот как! А она? – спросил, словно вскрикнул от боли, но так и не повернулся.

– Она?

Она и тогда уже была самой прекрасной на свете женщиной. В этом школьном форменном платье она была настоящей красавицей. С этой смешной детской стрижкой была прекраснейшей из женщин. Прекраснейшие из женщин никого не любят.

– Вы причиняете мне боль.

– Простите. Вы тоже причинили мне боль тем, что пришли. Я вас не ждал, я… не вас ждал.

– Давайте выпьем.

– Выпьем.

Не поворачивается, черт бы его побрал! Сидит и сидит, даже не шевельнется.

– Так она вас любила?

Ну какая ему теперь разница, любила его Катенька или нет? Ее уже нет, да и его вот-вот не будет.

– Она вас любила?

– Не… знаю. Я написал ей записку – и не отправил. Потом еще написал письмо, получилась целая поэма…

– И что?

– Ничего! Давайте выпьем. Я хочу помянуть с вами – вы прожили с ней всю жизнь, а я…

– Она потому вас ко мне и послала? Именно вас?

– Перестаньте! Давайте выпьем. Я вас обманул. Я вашу жену не знал в восьмом классе, я вообще ее не знал. Я… Да повернитесь вы, в конце концов! Так невозможно разговаривать!

Отлепился от спинки стула, медленно, словно раздумывая, повернулся. Да что с ним такое? Что у него с лицом?

– Вам плохо?

– Не знаю… Кажется, еще нет.

Жалкий, отвратительный тип! Ну, что еще за фокусы?!

Рука потянулась к рюмке, но на полдороге остановилась. Прищурился, наклонился к рюмке вплотную, понюхал. Неужели?… Неужели все провалится? Идиот этот заказчик, ну зачем было травить его мышьяком? Конечно, все понял! Не станет пить и… И черт его вообще знает, чем все кончится.

Поднял рюмку, чуть-чуть отпил…

– Да что вы ее смакуете? Это же водка, не нектар какой-нибудь! Давайте чокнемся и за упокой… Хоть за упокой и не чокаются. Ну!

– Напрасно вы это.

Улыбнулся с оскорбительной надменностью. Догадался! Догадался, но зачем оскорблять? Застрелить и бежать, и плевать на заказчика.

– Совершенно напрасно. Я же сказал, что сам, добровольно. Напрасно. И я уже выпил. Для того и вас просил выйти. Не верите? Что ж, если хотите, если вам так спокойней… – Дантист поднес ко рту рюмку и залпом выпил. – Быстрее подействует. – И опять улыбнулся, оскорбляя. Но выпил, выпил и, кажется, сопротивляться не собирается – уже хорошо. Только неужели он обо всем догадался? – Записка вот здесь. – Он постучал ладонью по скатерти. – Я все сделал как полагается, не беспокойтесь.

– Записка?

– Ну да. – Он отогнул край скатерти и показал сложенный лист. – Предсмертная записка, как и было задумано. Вот, смотрите, если интересно. – Дантист развернул лист, зачитал вслух: – «Я принял мышьяк добровольно. Прошу никого не винить».

Вот так фокус! Кто бы мог подумать? Кто мог ожидать от этого серейшего, зауряднейшего человечка…

– Я не знал о записке. Ну что ж, если так… Если так, то… Не представляю, что мы с вами станем делать?

– Дожидаться моей смерти, что же еще? Вы ведь за этим пришли? Только еще раз прошу, когда начнется, уйдите. Если вы мне не доверяете, если боитесь, что позову на помощь, можете посидеть в той, соседней комнате. Понимаете, все-таки смерть – дело очень интимное. Подсматривать даже и неприлично. И умирать при свидетеле неприлично. Вы ведь уйдете, ладно?

– Посмотрим.

– Нет, не посмотрим. Обещайте.

– Ну, хорошо.

Обрадовался, поверил. Наивный человек, разве можно верить слову киллера?

– Выпьем еще водки. На брудершафт. И будем друг другу рассказывать.

Они действительно выпили на брудершафт – никогда еще ему не приходилось пить на брудершафт с жертвой.

– Тебе начинать, – почти весело обратился к нему дантист сразу после того, как они поцеловались (отравленный поцелуй!), – твоя любовь первая. Ну, рассказывай, как вы с ней познакомились.

– Да я же тебе сказал, что никогда твою жену не любил и не знал.

– Перестань! Неужели ты думаешь, что я стану тебя ревновать? Рассказывай!

Что ж, отчего бы и не рассказать? Ему и самому хочется рассказать. То, чего никогда не было, рассказать так, словно было.

– Мы ехали с ней в троллейбусе, она читала какую-то книжку.

– Книжку?

– Нет, я сейчас вспомнил, это был какой-то конспект. Нет, не конспект, листы, вырванные из тетради. Мне было четырнадцать лет, и ей около того. Она так увлеченно читала, а я исподтишка следил за ней, за ее реакцией, и мне показалось, что читает она увлекательнейшую повесть. Вот почему я сейчас сказал про книжку – мне так запомнилось. Повесть эта производила на нее очень сильное впечатление, временами она даже плакала. Нет, ей хотелось плакать, но она сдерживала слезы.

– Да, она часто сдерживала слезы, когда хотелось плакать, – с растроганной улыбкой тихо проговорил дантист. – Катенька! Ты ведь придешь поддержать, придешь ко мне сегодня? – совсем уж тихо и невнятно прибавил он.

– А потом еще долго сидела, переживая прочитанное. Возвращалась к началу, задумывалась, возвращалась к концу… Повесть, видно, действительно ее поразила. Троллейбус был темный, холодный, насквозь промерзший. Мы ехали долго, почти через весь город. Когда настало время выходить, она свернула свои исписанные листы в трубку.

– Холодный троллейбус? А я представил, что вы познакомились летом. Как жаль, что зимой!

– Почему?

– Не знаю. Мы познакомились летом.

– Ну и что? – Он недовольно посмотрел на дантиста. – Мы двинулись к выходу: я – впереди, она – следом за мной…

– Было ужасно жарко, горячий ветер гнал пыль и мусор. Если бы ты знал, сколько в этом скверике было мусора!

– Я чувствовал ее спиной, и было такое ощущение… – повысил он голос, чтобы не дать дантисту рассказывать, – совершенно непередаваемое ощущение!..

– Я сидел на скамейке напротив и все не решался к ней подойти…

– А у выхода вдруг затормозил, даже не знаю почему. Не могу объяснить.

– А потом придумал, – перебил его дантист, тоже повышая голос, – это глупое объяснение в любви. Но она не сочла его глупым! – громко выкрикнул он. – Она поверила! И…

– Вы даже не понимаете, о чем я вам рассказываю! – Он так возмутился хамству своей жертвы, что даже забыл о том, что они перешли на «ты». – Не даете мне слова сказать, ну и не надо. Вы ведь сам просили. И между тем…

– Простите. – Дантист стушевался. – Простите меня, я увлекся немного. Рассказывайте дальше.

– Вы меня совершенно не слушали.

– Я слушал. Была зима, и очень холодно, и троллейбус. Я слушал. Продолжайте, я больше не буду вас перебивать… тебя перебивать…

– У выхода я вдруг повернулся и посмотрел на нее – мы встретились взглядами. И тут я понял: эту женщину я люблю больше всего на свете…

– Женщину? О чем ты? Ты ведь говорил, ей было четырнадцать лет.

– Ну да, четырнадцать. А впрочем, я ведь предупреждал, что все выдумал. Никакой детской любви у меня не было.

Настроение рассказывать, настроение грезить пропало – настроение вообще у него вдруг испортилось, и дантист стал опять раздражать, он искренне пожелал ему скорейшей смерти.

– Как ты себя чувствуешь? – маскируя нетерпение сочувствием, спросил у своей жертвы.

– Плохо. – Дантист поморщился. – Я тебе поверил. Зачем ты меня обманул?

– Надо же было о чем-то говорить, чтобы скоротать время. И потом, я не то чтобы совсем обманул, только… В общем, об этом тебе знать совершенно не нужно. Если хочешь, рассказывай сам, уступаю место.

– Не хочу. – Дантист вдруг сильно побледнел, вцепился рукой в скатерть, потянул ее на себя, зажмурился, превозмогая то ли сильную тошноту, то ли боль. Ему становилось совсем плохо.

– Может, ляжешь на диван и постараешься уснуть?

Дантист ничего не ответил – сидел, страдал и молчал. Но вот его вырвало, и ему стало легче. Он вытер лицо и руки краем скатерти, улыбнулся какой-то беспомощной, жалкой улыбкой и попросил:

– Ты не мог бы сварить мне кофе?

За кого он его принимает? Что он вообще себе думает? Или надеется таким образом спастись? Ушлет его на кухню, а сам…

– Нет, не могу.

Дантист удивленно и с какой-то наивной детской обидой посмотрел на него.

– Почему? Разве тебе трудно?

– Я не умею варить кофе. Никогда не варил.

– Она тоже никогда не варила, но получилось очень хорошо. В шкафчике над плитой банка…

– Нет уж, уволь! Давай я помогу тебе перебраться на диван.

– Мне уже сегодня помогали. – Он опять улыбнулся, болезненно, жалко. – Не надо, мне лучше. Я должен быть здесь, за столом. Пока, во всяком случае. А потом, может, уйду в спальню.

Долго и основательно затеял умирать. Впрочем, двойная порция яда должна ускорить процесс. Скорей бы уж все кончилось.

– Видишь, воспоминаний не получилось. – Дантист повел головой, стиснул зубы. Кажется, приступ опять подступал. – Что будем делать? Ждать просто так слишком долго. А вообще, шел бы домой, ты мне мешаешь, и тебе, по-моему, скучно. Да! Ты ведь мне обещал, что уйдешь, когда все начнется. Вот уже началось.

– Считай, что я снова тебя обманул. Мне, знаешь ли, верить нельзя.

– Ты мне мешаешь! – вскрикнул дантист. – Боже мой, как ты мне мешаешь!

Его снова вырвало. Прямо под ноги, на пол. Странно, что он даже попытки не сделал уйти в туалет или подставить какой-нибудь сосуд, вон хоть ту вазу. Запах становился просто невыносимым. И зрелище не из приятных: эти лужи, эти ужасные пятна на скатерти…

– Я открою окно?

– Как хочешь. – Дантист равнодушно пожал плечами. Неужели он сам не чувствует запаха?

Встал, пошатываясь, двинулся к секретеру, достал зачем-то ящик с шахматами.

– Играешь?

Да что у него, разложение мозга началось?

– Играю, но… Ты хочешь, чтобы мы сейчас сыграли?

– Надо же как-то скоротать время, – передразнил он его. – Раз уходить ты не собираешься, а разговор наш зашел в тупик, что еще остается?

Он с размаху плюхнулся на стул, попал ногой в лужу, но, кажется, этого не заметил, открыл ящик и стал расставлять шахматы.

– Белыми? Черными?

– Все равно.

– Тогда я белыми.

Не задумываясь над ходом партии, дантист взял первую попавшуюся пешку и двинул ее по доске.

– Госпожа Белая Пешка выходит на середину зала. Кланяется…

Ну точно разложение мозга!

И вдруг вскрикнул, оттолкнул шахматы, согнулся. Рвало его долго и мучительно.

Господи, ну когда же все кончится?

Глава 4. Убийство Вероники Самойловой

Киллер

Новая глава рукописи – новая жертва. Самая бесцветная и неинтересная, с какой когда-либо ему приходилось иметь дело. Он даже начал всерьез подозревать, когда поближе с ней познакомился (нет, не лично, не лично, разумеется, только на расстоянии), что у нее вместо крови по жилам течет мутненькая жижица вроде рисового отвара. Ну за что такую убивать, скажите, пожалуйста? Чем и кому такая могла помешать? В чем и перед кем могла провиниться? Как жаль, что заказчику не принято задавать вопросов, эта, третья, жертва своей какой-то прямо-таки па– тологической безобидностью его заинтриговала. Таких убивать просто грех.

Ладно, не его проблемы, грех останется на совести заказчика. Ему-то что? Его дело – сторона. Пусть заказчик разоряется на свечки, пусть заказывает панихиду по своей загубленной душе.

Заказчик! Да он душевнобольной человек, этот его заказчик. Сегодня он в этом окончательно убедился, когда узнал, где должно состояться убийство. Что ж, это тоже, в конце концов, не его дело.

Пора выходить.

Во всем доме горит только одно окно – в комнате его будущей жертвы. Глубокая ночь. Что она делает? Перечитывает (в который уж раз?) рукопись? Тешит бессонницу забойным чтивом? Понимает ли, что скоро, вот почти сейчас, умрет? Отец ее очень хорошо понимал, а она? Не вздумается ли ей тоже самой все решить? В данном случае это был бы для него оптимальный вариант – и заказ выполнен, и безгрешную душу губить не пришлось бы. Но вряд ли она преподнесет такой сюрприз: такие на самоубийство никогда не идут, им это почему-то и в голову не приходит.

Когда же она погасит свет?

Нет, она не столь безвинна, если заставляет так долго ждать человека на морозе! Ложись спать, черт возьми!

Ну наконец-то! Свет в окне погас, минут через десять можно будет подниматься.

Вероника Самойлова

Рукопись ее совершенно не удивила и не испугала – она так и чувствовала: сегодня должно произойти что-нибудь такое. В последнее время она вообще постоянно что-то предчувствовала – и что ж? Предчувствия ее ни разу не подвели, ни разу не обманули.

Вчера похоронили папу, а сегодня с самого утра она снова поехала на кладбище – ей хотелось побыть со своей семьей наедине. Она так соскучилась по ним! Особенно по Сонечке. Так тоскливо, так страшно остаться без своей деточки в самом расцвете лет, когда жить остается так долго.

Все эти дни она как-то держалась – сначала ради мамы, потом ради папы, а сегодня вдруг поняла, что больше не может. Не может – и все тут! Да и как – мочь?! Как возможно переносить эту невыносимую боль? Не час, не день, а вечно, вечно!

Кто и за что ее так наказал, кто и за что? Виновата она была только перед Сонечкой. В том, что не смогла ее защитить, в том, что не смогла сказать, как она ее любит. Не смогла сказать… Сонечка так и не узнала… Но ведь не Сонечка, не деточка же ее так наказала?

Если бы можно было только на минутку ее воскресить, только на одну минутку! Она обняла бы ее, прижала бы к себе и все ей сказала. Почему она не сказала ей? Почему не сказала, когда это было так возможно, так просто? И как же ей с этим жить?

Вот это самое невыносимое и есть. Утрата невыносима, но это уж совсем вынести невозможно. И странно, что сердце выдерживает. Стучит и стучит – и не лопнет, проклятое сердце.

А ей ведь одной минутки хватило бы, всего одной минутки.

Но неужели никто ей ее не даст? Неужели никто не даст?! Ну пусть – смерть, ну пусть все так и будет, только сказать, только понять, что Сонечка услышала и все теперь знает.

Самое страшное в смерти – это то, что сказать нельзя.

Сонечку она полюбила не то что с рождения, а еще до рождения, в своих мечтах. А когда привезли ее из роддома, поняла, что это ее ребенок, не мамин, не папин, а ее. Зачем же она отдала им своего ребенка, зачем подчинилась чужому мнению, что Сонечка – только ее сестра? Зачем позволила им распоряжаться Сонечкиной судьбой? Зачем ни разу при ее жизни не назвала Сонечку Сонечкой? Она имела прав на нее больше всех, по закону любви – материнской любви. У мамы к Сонечке такой любви не было.

Мама! Что мама! Мама Сонечку вообще не любила, не способна была любить. Она только ее стихи любила, и мучила, мучила. Ну можно ли было такого маленького ребенка так мучить? Ну можно ли было такого прекрасного ребенка совсем не любить? А она ведь даже не замечала, какая Сонечка красивая девочка. Словно ангелочек. Зачем она рядила ее в эти взрослые тряпки? Зачем заставляла говорить таким взрослым голосом? Зачем не пускала играть с другими детьми? Почему не увидела, какая это умилительная малышка, самая умилительная из всех деток? Ей нужны были только ее стихи…

Будь они прокляты, эти стихи!

Почему она тогда, когда это все началось, не выкрала Сонечку из дому, не увезла, не спрятала? Почему, почему? Что теперь маму винить – мама умерла. Но она-то почему все это допустила? Бабушка тоже была против стихов и взрослых платьев – против всего этого, почему она не поехала тогда к бабушке и не упросила ее спасти Сонечку? Вместе они точно смогли бы что-нибудь сделать.

… Но тогда пришлось бы признаться, как она любит Сонечку. В этом она никогда и никому не признавалась. Даже Сонечке.

Разве может быть такое, что никогда, никогда… Такого не может быть, это не по силам человеку. Ведь только одна минутка и нужна! Не может быть, чтобы она так ей и не смогла сказать, не может быть! Сонечка должна узнать, должна услышать…

– Сонечка! Я любила тебя! Я люблю тебя, Сонечка!

Она не может не услышать, не может не узнать. Она даст ответ. Сегодня же даст ответ. Иначе – иначе как жить дальше?

С бабушкой они сейчас только и делают, что разговаривают о Соне. Погибла мама, умер папа, а они говорят только о Соне, будто и нет других мертвецов. Но ведь и бабушка не понимает, совсем не о том она говорит. Да, оказывается, и бабушка не понимает.

Они ее не любили, никто из них не любил, и пусть сейчас не обманывают, что любили! Они не любили, а она не сказала. Что толку теперь кричать над могилой?…

Маленькая Сонечка, солнечно-теплая, убегает по дорожке парка. Догнать, поднять на руки, прижать к себе и сказать. Избавить навсегда от стихов, излечить, утешить. Купить ей розовое платьице в оборочках, повязать бант, прижать к себе и сказать… Она однажды втайне от всех, почти даже втайне от самой себя, купила ей такое детское платьице, очень миленькое, нежное, в трогательную мелкую клеточку. Но не подарила и не сказала. Тогда Сонечка уже была Софьей.

Сонечка семилетняя стоит у окна. Ночь. Личико, милое, детское, с почти младенческими щечками, нахмурено, глаза остановились и застыли. Разве может быть такое выражение лица у ребенка? Разве можно допустить, чтобы у ребенка было такое лицо? Это преступление – допустить, убийство – допустить. Почему же они допустили? Почему она допустила? Почему не сказала? Почему не вмешалась? И ведь еще можно предотвратить, еще много времени – целая минута, а может, и больше, – чтобы предотвратить… Не предотвратила. Голова ее деточки запрокидывается, Сонечка кричит от боли стихами…

Огромный зал. Пустая, необъятная сцена. Маленькая одинокая фигурка в темно-синем взрослом костюме – ее сестра Сонечка. Все эти люди – полчище людей – собрались здесь, чтобы увидеть, как в страшных муках умирает ребенок. Представление начнется вот-вот, через секунду. Но еще можно успеть, еще можно спасти, увести, унести ее отсюда. Прижать к груди и сказать…

Если бы она ей сказала, никакие стихи больше не понадобились бы. Если бы она ей сказала, не произошло бы того…

Ну а потом случилось самое страшное – они уехали без нее. Она уехала без нее. Уехала и так и не сказала. И поезд опоздал на полчаса – они опоздали, она опоздала.

Могила, заметенная снегом. Цветы, заметенные снегом. Соня так и не узнала.

Снег скрипит под чьими-то ногами. А она думала, что никто ее не потревожит. Зимой люди редко посещают кладбище. Но снег скрипит.

– Вероника?

Бабушка. Вот уж не думала, что она сюда приедет сегодня.

– Уже вечер, скоро начнет темнеть, пойдем. – Бабушка взяла ее под руку. – Я звонила, а ты не отзывалась. Пойдем, так и простудиться недолго.

Она послушно пошла, опять подчиняясь чужой воле. От Сонечки пошла, как всю ее жизнь уходила.

Бабушка насильно поселила ее в своей квартире сразу после похорон мамы. И теперь насильно уводит с кладбища. И весь вечер они будут говорить – совсем не о том, не так – о ее деточке. Разве можно вынести еще один такой вечер? С мамой и папой жить было легче. Как же она скучает по ним! Кто виноват, что все так получилось? Кто в этом виноват?

Трамвай перестукивает колесами, как тогда поезд. Они опоздали – кто-то дернул стоп-кран. Всего на полчаса опоздали, а получилось – навсегда. Зачем они ее оставили? Разве можно было надолго оставлять ее без присмотра? Что она делала эти двенадцать дней?

– Ты не замерзла?

– Нет.

Бабушка. Она про нее забыла. Она про нее все время забывает, хоть и живет в ее квартире, хоть и разговаривают они о Соне.

Она и о том иногда забывает, что Сонечки больше нет. Наверное, Бог ей дает передышку, чтобы продлить ее жизнь, ее мучения, чтобы наказать посильнее. Жестокий Бог! Первый раз это случилось, когда бабушка привезла ее к себе после похорон мамы. Она бродила по квартире из комнаты в комнату просто так, чтобы заглушить боль – на ногах боль переносится легче. Бродила, бродила – и вдруг забыла, для чего бродит, потому что ясно представила взрослую Соню, счастливую, без стихов. Представила ее мужа, самого лучшего и достойнейшего человека на свете. Представила ее ребенка, нет, двух – мальчик и девочка, настоящие ангелята. И расселила счастливое семейство в этой просторной, комфортной квартире. Иногда – не очень часто, чтобы не надоедать, – она приходила бы к ним в гости и радовалась, глядя на них, и сама была бы счастлива их счастьем. Только Сонечку нужно избавить от стихов, как можно скорее избавить – и все тогда получится, все будет именно так. Надо только сказать, надо только…

Но сон рассеялся – она вспомнила. Как страшно просыпаться после таких снов, как страшно!

Сегодня на кладбище она тоже на какой-то момент забыла. И с размаху врезалась головой в занесенную снегом могилу.

– Следующая остановка наша. Пойдем.

Она послушно поднялась, послушно поплелась за бабушкой, послушно остановилась у выхода. Окна поголубели – день подошел к концу. Сегодня должно что-то произойти, не может все это вот так закончиться.

Трамвай остановился, распахнул двери – синий ветер дунул в лицо. Это ведь несправедливейшая несправедливость, если ничего не случится.

* * *

Рукопись она увидела сразу, как только вошла в комнату. Листки лежали на ночном столике у кровати. Спрятала под подушку, стала дожидаться ночи.

Невыносимо долго тянулся вечер: пили чай, разговаривали о Соне, обсуждали, где и какие закажут памятники, как будут жить дальше. Она знала, что все это ее уже не касается, было легко и совершенно не больно, только хотелось, чтобы вечер поскорее закончился.

Бабушка ушла спать в двенадцать. А к половине второго она в третий раз перечитала рукопись. Потом еще долго лежала, освобожденная, прощенная, радуясь, что вот все и закончилось. В два она выключила свет. А минут через двадцать тихонько стукнула входная дверь и в прихожей скрипнула половица.

Киллер

Ступать нужно тихо. В темноте, в незнакомой квартире это совсем не просто. В любой момент можно на что-нибудь налететь. Половицы скрипят… Вот эта дверь. Крепко ли она успела уснуть? Лишний шум ему совсем ни к чему. Странный человек этот заказчик – странный и больной человек, сумасшедший. Зачем он связался с сумасшедшим?

Поздно теперь сетовать, нужно делать свое дело и не думать, не отвлекаться на запоздалые мысли. Где-то стучат часы, в трубах шумит вода, собака на улице все воет и воет. Как жутко здесь, в темноте! Кажется, кто-то вдруг потрогает мягкой страшной лапой – мертвое чудовище погладит. В детстве он боялся темноты. До судорог, до галлюцинаций боялся и завидовал детям, у которых не было своей, отдельной комнаты, детям, которые спали с родителями или братьями и сестрами. Лежал в своей одинокой постели и дрожал полночи. Ему все представлялась высокая нарумяненная женщина с ярко-красными губами. Она входила к нему в комнату бесшумно и молча, приближалась к кровати, наклонялась, тянулась своими ярко-красными губами, чтобы поцеловать… В чем состоял ужас, он объяснить не мог бы, но это было так страшно! Позже, когда он вырос и женщина перестала приходить, он понял: она была мертвой. Мертвое чудовище его пугало.

И вот снова вернулись детские страхи. В такой неподходящий момент вернулись – при исполнении служебных обязанностей, можно сказать.

Стряхнуть с себя страх и идти.

Жаркий влажный воздух пропитался чужими домашними запахами. Мешает пальто, теплое зимнее пальто. И ноги как ватные.

А вдруг она все решила за него и теперь там, в комнате, не жертва – покойница? Мертвая женщина из его детских кошмаров. Нарумянилась, накрасила губы – и убила себя, чтобы над ним насмеяться, свести с ним счеты, отомстить за то, что пережил детство? С мертвой ему не справиться, напрасно он думал, напрасно мечтал: гораздо легче загубить невинную жертву, чем победить призрак из детства.

Глупые мысли, трусливые мысли, да что с ним такое? Может, его кто-нибудь сглазил? Всегда все так легко получалось, а тут…

Толкнуть дверь – и войти. Прекратить истерику – и войти. Размягчение мозга какое-то, в самом деле!

Спит. Дыхание слышно. Обыкновенная жертва, живая жертва, ничем не отличающаяся от других – просто еще одна жертва. Шевельнулась… Да спит ли? Поспешил, надо было еще подождать.

Затихла. Блаженная тишина. Как просто убить спящего!

Вероника Самойлова

Вот такое чувство должен испытывать самоубийца. Все решено, все подготовлено, главное – душа подготовлена, ничего не жалко – и все-таки жутко. Не то что она умирать боится или боли предсмертной, нет, тут совсем другое. Темнота пугает, или еще точнее: ожидание смерти в темноте, эти крадущиеся шаги пугают. Зачем приговоренным к расстрелу завязывают глаза? Из гуманных соображений, вероятно, но ведь умирать вслепую гораздо страшнее.

Может, лампу зажечь?

В детстве она боялась темноты. До двенадцати лет боялась. А потом родилась Сонечка, и она перестала бояться.

Вот, оказывается, что Соня делала эти двенадцать дней, пока они были в отпуске, – писала рассказ-завещание. Рассказ-обвинение с последующим прощением.

Напоследок простила.

Простила. Так чего же она боится? Ведь не все ли равно теперь?

Как долго он не идет. А может, ей только показалось, что хлопнула дверь и скрипнула половица? В детстве ей тоже часто казалось, что скрипит пол, слышались шаги. Пока не родилась Сонечка. Сонечка по ночам плакала, ночей с ее рождения не стало.

В этой огромной квартире длиннейший коридор.

Сердце стучит, захлебываясь, отстукивает последние свои минуты, дыхание сбивается. Где-то плачет бесприютная собака. По ком она плачет?

Вот как смерть начинается: сначала долго ждешь…

Больно дышать, мысли в голове больно бьются, а представить, что сейчас наступит твоя смерть, невозможно. Страшно и как-то торжественно душе – но и все. Это несправедливо, нужна подготовка. Вот теперь бы и приоткрыть занавес: что там происходит с человеком? Пусть раньше узнать было нельзя, пусть в течение жизни это тщательно скрывалось, но теперь-то, когда смерть подошла, можно шепнуть, хоть намеком дать понять…

Нет, не показались шаги – он идет сюда. Смерть идет сюда. Главное – не нужно бояться. Несколько минут – и все кончится. Она не станет кричать, не будет сопротивляться: какой смысл противиться неизбежному?

И все-таки страшно. До обморока страшно. Включить свет?

Ровно, спокойно дышать, пусть думает, что она спит. Но как же он в темноте?… Подойдет, наклонится над ней, станет ощупывать лицо? Но ведь этого вынести невозможно, ведь так невозможно! Она не будет сопротивляться, но видеть должна…

Подходит. Дышать уже и сейчас трудно… Скорей бы, не вынести!.. И свет включить.

Она не сможет, не перенесет ужаса, что же он медлит? Все решено, жалеть не о чем, но, боже мой, как это страшно!

Там, на другом конце квартиры, через коридор, спит бабушка. Что, если закричать?

Соня кричала стихами.

Закричать и спастись. Жить есть для чего, она ошиблась! Жить возможно и очень хочется. Даже без прощения можно жить. Ей всего двадцать семь, жить, просто жить. Закричать…

Не успела. Тяжелое тело навалилось, рот закрыла ледяная невидимая рука. Отвратительная рука. Запах, душный, ужасный. Биться, биться, кусать…

Голова закружилась. Эфир? Вот что это за запах… Сдержать дыхание, притвориться послушной и не вдыхать… Притвориться, что дышишь… Только один глоток, а потом…

Ну, что же вы плачете? Как хорошо и легко отделиться от тела. Не плачьте, любимые, это такое блаженство!

Глава 5. Убийство Артемия Польского

Киллер

Приятный сюрприз, ничего не скажешь! Такого он от своего заказчика никак не ожидал. Убийство знаменитого поэта – достойное завершение цикла, и вообще во всех отношениях почетный заказ. На этом деле он мог бы даже прославиться, если бы захотел, стал бы не менее знаменитым, чем его жертва. В своем роде, конечно. Может, когда-нибудь, ну хоть на старости лет, он напишет и издаст (под псевдонимом, конечно) мемуары, чтобы облегчить свою душу, чтобы люди узнали о его делах. Центральной главой тогда станет вот эта: «Как я убил Артемия Польского». Для настроения можно дать фотографии – живого и мертвого поэта, а в качестве эпиграфа выбрать одно из его стихотворений.

Мечта? Может, и не мечта, во всяком случае, вполне осуществимая – пусть не теперь, а когда-нибудь. А пока – пока станет готовить материал к будущей книге: исполнять это самое убийство.

Рукопись (четвертую главу) он должен подложить Польскому в кейс во время творческого вечера, который состоится во Дворце профсоюзов в шесть. До начала остается всего полчаса, а нужно еще приобрести билет.

В кассе оказалась довольно длинная очередь. Кто бы мог подумать, что в наше время столько найдется любителей поэзии – к слову говоря, вполне заурядной, потому что Польский – хоть и очень знаменитый, но совсем не талантливый поэт. Но это хорошо, много народа ему на руку – гораздо проще затеряться в толпе. Во дворец удалось пробиться всего за несколько минут до начала. Ушло время и на то, чтобы сориентироваться, найти комнату, в которой выступающие оставляли одежду и вещи, – раньше он здесь никогда не бывал и, хотя заказчик очень точно все описал, даже начертил схему, это оказалось не так просто: здание было огромным и очень запутанным, со множеством переходов, закоулков и закутков. Так что вошел в зал он, когда «представление» было в самом разгаре. Польский выступал последним – видно, решили оставить его на закуску, в качестве десерта. Оно и понятно: знаменитость. Дутая величина… Но на непросвещенный взгляд стихи Артемия ничем не отличались от творений предыдущих выступающих, все те же родные березки, все та же неприкаянная Русь, все тот же вечный Бог. Впрочем, публика, вероятно, была другого мнения: хлопали Польскому дольше и громче всех, записок из зала посылали больше, чем остальным. А может быть, чувствовали, что видят его в последний раз? Этим тоже будет чем гордиться, потом, когда уже все закончится: не каждому удается увидеть знаменитость за пару часов до ее смерти. Билетики могут на всю жизнь сохранить как реликвию и показывать детям.

Но вот все закончилось. Польский откланялся и скрылся за кулисами, публика захлопала откидными сиденьями и двинулась к выходам. Как напирают сзади! Невозможно выбраться из толпы. Нельзя теперь упускать Артемия из виду, нужно убедиться, что тот поехал прямо домой.

А лучше всего дождаться его на улице, возле служебного входа.

… Чуть было не опоздал. Только подошел – Артемий. Вылетел как сумасшедший, бросился к дороге, стал ловить такси. Что его могло так напугать? Обнаружил рукопись? Ну и что? Прочитать-то он ее никак не успел бы. Бледный, как мертвец, руки ходуном ходят, даже голова подергивается. Да что с ним такое?

Остановился москвичок, древний, побитый жизнью, не такси, частный извозчик. Польский вцепился в дверцу с видом человека, хватающегося за соломинку.

Уселся, вздохнул с облегчением, кейс к груди прижал. Ну да, видно, все же рукопись его напугала – понял, что получил «черную метку». А умирать-то не хочется, совсем не хочется, смерти он страшно боится. Есть что терять! Не наделал бы глупостей со страху.

Не наделал, отправился домой, а не в милицию. Москвичок довез его до самого подъезда, носом уткнулся в ступеньки крыльца. Артемий вышел, боязливо огляделся по сторонам, забыв о своем высоком предназначении и положении в обществе, дунул по лестнице и скрылся за своей «спасительной» дверью.

Артемий Польский

Свои стихи он всегда читал по рукописи, делал вид, что не помнит их наизусть (маленькая слабость большого поэта), потому-то он сразу после выступления и натолкнулся на эти страшные листы: укладывал бумаги в кейс и увидел. Если бы у него было больное сердце, он, наверное, свалился бы с инфарктом – и тем самым спасся бы. Если бы у него была эпилепсия, с ним случился бы припадок – и спас его. Если бы у него был слабый рассудок, он сошел бы с ума – и был бы спасен. Но он был абсолютно здоров – и никаких препятствий для его гибели не возникло: «скорая помощь» не приехала, не увезла его, не скрыла за надежными стенами больницы. Животный, истерический страх вошел в него и сразу же распространился по всему организму, парализовал волю, начал пожирать здравый смысл. Бежать. Скорее отсюда бежать. Закрыться в квартире. Никого не впускать. Но главное – бежать!

Только в машине он немного пришел в себя, по крайней мере настолько, что смог назвать водителю свой адрес и понять, что именно только что произошло. Животный, неразумный страх обрел разум, и от этого сделалось еще страшней.

Собственно, страх зрел и набирал силу давно – со дня гибели Екатерины. Он ведь сразу тогда догадался, кто и за что ее убил, но предпочел спрятать голову в песок, нашел другое объяснение: несчастный случай, случайное совпадение. Смерть Романа версию о случайном совпадении напрочь опровергла, но он опять закрыл глаза на очевидные факты, поверил в самоубийство. А после того, что произошло с Вероникой, уже и прятаться было не за что – стало все совершенно ясно, но он и тут… Нет, тут-то он испугался по-настоящему, просто впал в панику. И все-таки на что-то продолжал надеяться. Надо было идти в милицию, а он надеялся, что обойдется, его не коснется…

Теперь надеяться не на что!

Соня их всех убивает – мстит за поруганное свое детство. Соня! Наняла перед смертью убийцу, и теперь… Наверное, это один из ее поэтических поклонников, фанат-сумасшедший. От сумасшедшего спастись невозможно, сумасшедший всегда идет до конца. Во имя идеи, сумасшедшей своей идеи.

Нет спасения!

В милицию поздно, теперь никакая милиция не поможет. Да если бы и раньше обратился, все равно бы не помогла. Что же делать? Что же ему делать?

Закрыться в квартире и никому не открывать ни при каких обстоятельствах. В квартире он его не достанет!

Достанет. Романа и Веронику убили именно в квартирах. У этого сумасшедшего убийцы есть ключи. Или они сами ему открывали. Не исключено, что это кто-нибудь из близких знакомых.

Он никому не откроет, никому не доверится. А дверь не только закроет на все замки, забаррикадирует шкафом – и еще тумбочку приставит, чтобы наверняка. Нет, он не дастся, не позволит себя убить какому-то подонку!

Если бы он только мог догадаться, чем все для него закончится, если бы только мог предположить! Он бы…

Ну да, он виноват, больше всех виноват. Но ведь он же не убивал, а она убивает. Она убивает, после смерти своей убивает, всех убивает – и до него доберется.

До него не доберется!

Надо прочитать ее послание – эти страшные листы. Найти в себе силы и прочитать. Но сначала хорошо запереться.

Ах да! Он чуть не забыл расплатиться с таксистом!

Как страшно покидать машину! Не попросить ли водителя его проводить? Крепкий на вид мужичок, хоть уже и пожилой. Неудобно просить! Как ему объяснишь, в чем дело? Невозможно объяснить! Нужно самому как-нибудь…

Заскочить в подъезд, захлопнуть дверь, бегом промахнуть ступеньки. А вдруг убийца уже забрался в квартиру и ждет? Стоит только войти… Нет, нет! Все обойдется! Восемь часов вечера, все соседи дома, если что, он закричит – и его услышат. Да и не станет убийца так рисковать, он придет ночью… Ночью сегодня нельзя будет спать. Но зато до ночи он в безопасности. Может, позвонить кому-нибудь? Нет, никому доверять нельзя! Любой может оказаться убийцей. Запереться, забаррикадироваться и отсидеться…

Ну вот, настал самый опасный момент: попасть в квартиру. Пока возится с замком, его десять раз могут убить. Выскочить откуда-нибудь – сверху, снизу – и убить. Ключ… Черт! Замок заело! Может, его открывали?… Пока он был на творческом вечере?… Нет, не может быть, не может быть! Главное сейчас – успокоиться, до ночи ему ничто не грозит.

Просто ключ не так вставил. Открыл. Квартира у него прекрасная – отлично просматривается, здесь и спрятаться негде. Разве что в ванной? Проверить? Нет никого. Ну конечно, не стал бы убийца так рисковать, ведь это же риск, ужасный риск – забраться в чужую квартиру.

Все. Здесь ему ничто не грозит. Вот шкаф придвинуть – и можно дышать спокойно. Вот так. А теперь еще тумбочку и кресло.

Тяжелая физическая работа – лучшее средство от стресса. Истина, проверенная на собственном опыте. Зря он так не любил грубый физический труд. Если все хорошо закончится, обязательно займется чем-нибудь таким. Купит маленький домик за городом, станет обрабатывать участок…

Глупости все это! Нужно коньячку дернуть. Лучшее средство от стресса – это коньяк. У него есть отличный коньяк…

Да, теперь совсем хорошо. Как легко он перехитрил убийцу. Не открывать дверь – и спасен, а дверь он ни за что не откроет…

Можно наконец успокоиться, можно расслабиться. Да, в сущности, чего он так испугался? Нечего ему бояться – здесь его не достанут…

Идиот! Да ведь окна-то! Его могут убить через окно! Засядет убийца хоть вон в том доме – и… из снайперской винтовки… Задернуть шторы, скорее задернуть шторы!

Ну вот. Что еще? Кажется, все. Но лучше сесть на пол, на ковер – здесь, внизу, как-то спокойней. Еще коньячку выпить, и можно приступать к этому ее посланию, посмертному посланию… Это наверняка обвинительное письмо. Странно, что без конверта – просто листы из тетради. Но все равно. Итак…

Да это не письмо, а рукопись. Напрасно он так перетрусил, это всего лишь повесть. Господи, да ведь это всего лишь повесть! Софья перешла от стихов к прозе, только и всего. Так бывает, так довольно часто бывает… Он тоже написал в свое время пару рассказов и даже задумывал роман.

Глава четвертая… Почему четвертая? Где же первые три? Нет, он не зря испугался, совсем не зря он так испугался, это действительно… что-то вроде посмертного проклятия, потому что… Четвертая глава, потому что первые три главы уже прочитаны. Первые трое уже убиты. Вот это что такое! Четвертая глава – это он, Артемий Польский, четвертый… четвертая потенциальная жертва.

Коньяку, скорее коньяку!

Страшно и невозможно! Он не станет это читать! Не станет, и все! Это уже не просто убийство, это какое-то изощренное, садистское убийство с пытками, настоящий беспредел! Да что она, с ума, что ли, сошла?

Коньяку!

Не она сошла, а он ее свел. И прочесть теперь просто обязан.

Жаль, что Софья не передала всю рукопись: интересно было бы узнать, что в первых трех главах…

Глава четвертая… Еще немного коньячку, и он готов будет начать… Ну вот, готов. Страх притупился, можно начинать.

Парк. Ну да, все правильно – с этого момента и началось их знакомство. Он это помнит, прекрасно помнит, но удивительно, как Софья запомнила, ведь она была тогда такая маленькая. Боже мой, какая же она была хорошенькая! Эти пухленькие детские щечки – и глаза мученицы. Это было так потрясающе! Даже без стихов. Но когда она прокричала своего «Карлика», он просто впал в экстаз. Невероятно – и прекрасно, и убийственно одновременно.

Да разве он виноват, что она тогда так его потрясла? Любой бы на его месте потрясся и захотел бы сделать то, что в конце концов сделал он. В этом нет преступления, это просто естественно. За что она теперь его так казнит, в чем обвиняет? В том, что он причинял ей боль? Не он причинял, она сама от любого соприкосновения с жизнью ощущала боль, нечеловеческую, ненормальную боль. Он-то при чем? Она с больной душой родилась, а он только помог направить в правильную колею эту боль.

Он забрал ее детство, но дал взамен славу…

Ну да, дал славу, какая ни одному ребенку не снилась. А что касается детства… Детства у нее и без его вмешательства не было бы. Она и тогда уже, в парке, в трехлетнем возрасте, не была ребенком. Никакого детства он у нее не забирал, разве можно забрать то, чего не было? Так в чем же он виноват? И разве сам он не мучился? Разве сам не сомневался?

Мучился, еще как! И сомневался и мучился. Да только не оттого, что Соне плохо, а оттого что… Ну да, да! Да, да, да! Он ей завидовал! Страшно, невыносимо завидовал! С одной стороны – ее ярчайший талант, с другой – его серенькая, весьма посредственная, анемичная поэзия. Он это понимал, прекрасно понимал, всегда понимал, но когда встретился с Софьей… Да ведь в тот день он чуть не убил себя. И все свои стихи в тот день он уничтожил. Развел костер в ванной и сжег… Наутро опомнился. Но мучиться не перестал. Все свои стихи он знал наизусть. Да их не так много и было. Стихи не пропали, но мучиться он все равно не перестал. И опять с невыносимой тоской стал думать о смерти: жить невозможно, теперь невозможно, но и умирать страшно. Как это так – взять и убить себя, убить – и перестать существовать, навсегда перестать. Но ведь и жить нельзя. Нельзя жить, нельзя писать, когда Софья…

Все утро он продумывал способ самоубийства, остановился на снотворном как наиболее простом и безболезненном, и чуть было не осуществил, но потом опомнился.

Он опомнился… И захотел убить… Но не убил, не убил, потому что опомнился окончательно, стал пробивать ее первую публикацию. Он ведь не убил ее тогда!.. Ведь не убил же! Это так легко было сделать. И никто бы на него не подумал – да кому бы это в голову пришло?

А потом…

Он потому с таким наслаждением и причинял ей боль… Да, он причинял ей боль, наслаждался ее болью. Потому что вынести ее сам без боли не мог, ее существование, ее стихи вынести. Он не мстил, он просто защищался.

Но ведь он же ее не убил, все-таки не убил. Он продолжал пробивать ее стихи, только этим и занимался. Все предисловия к ее сборникам написаны им, и с какой любовью написаны! Да, он любил ее, хоть и изо всех сил ненавидел!

А потом, когда она умерла… Не было страшнее несчастья. Он ведь искренне, искренне переживал!..

Сегодня, вероятно, умрет он сам. Ну-ка, какую она ему смерть уготовила? Она, конечно, написала об этом.

Коньяку, сигарету – и дальше читать.

Обвинения, опять обвинения, ну сколько же можно? Да ко всему она его еще представляет каким-то мелким, трясущимся за свою жизнь трусом. Вот это уж несправедливо! Вот это просто клевета! Будто он смерти так боится, что теряет рассудок. Вот уж нет! Разве он боится? Разве он когда-то боялся? Он даже однажды задумал себя убить. И убил бы, если бы… не опомнился. Да и сейчас, когда ему грозит такая опасность, разве боится? Ну да, боится, сейчас боится. Но ведь любой бы на его месте боялся! Это так естественно – бояться смерти. Любой самый храбрый храбрец боится.

Телефон? Вот оно что! Вот какая участь ему уготована! Ему подбросили телефон с взрывным устройством! Очевидно, на вечере, вместе с рукописью подбросили. Как же он не заметил?! И все это время сидел рядом с бомбой, а думал, что в безопасности. Хорошо, что успел дочитать! Ему в любой момент могли позвонить… Нужно срочно избавиться от телефона!

Да где же он? Маленький розовый дамский мобильник-раскладушка – так он должен выглядеть. В кейсе нет. Где же тогда? Подбросили в карман пальто? Тоже нет – ни в карманах, ни за подкладкой.

Раздеться и осмотреть всю свою одежду – вот что нужно сделать…

Он с ума сошел. От страха, от ужаса совершенно перестал соображать. Телефон, конечно, где-то в квартире. Убийца проник и подбросил. Потому и замок заедал. Только как тут все обыщешь, столько вещей! Можно и не успеть.

Ах, какой он дурак! Да ведь если он не ответит, не нажмет кнопку приема, и взрыва никакого не произойдет. Надо только не отвечать – и все. Будут звонить – а он не ответит. Тут ведь так и написано:

«… открыл крышку телефона и нажал на кнопку приема».

А если не открывать и не нажимать…

Но зачем Софья все это так конкретно расписала? Неужели не понимала, что тем самым предупреждает его? Или тут какая-то штука, которую он не может понять? Или она полагала, что он добровольно согласится дать себя убить, следуя ее инструкциям? Ну нет! Он убить себя не даст!

Он понял! О телефоне она написала, чтобы сбить его с толку. На самом деле бомба установлена не в телефоне, а где-нибудь… в каком-нибудь бытовом домашнем приборе. В электрочайнике, в телевизоре, в компьютере или… В обогревателе! Решила повторить шутку. Ха-ха! Смешно, не правда ли? Но ведь как просто все разрешается. Он не будет пить чай, и до телевизора ли ему теперь? И дошутить ей шутку не даст. Первые три главы закончились, а в конце четвертой придется поставить многоточие. Конечно же он доживет до утра, купит домик в деревне, напишет еще много хороших стихов – боль и ужас действительно отличные стимуляторы. Переживший сегодняшнюю ночь, он станет великим поэтом. Нужно только ее пережить…

Прежде всего вырубить под корень все электроприборы, затаиться – и пережить.

Телевизор – долой! Компьютер – к черту! Чайник – прочь! Что еще?

Господи! Телефон! Стационарный телефон! Да ведь, скорее всего, он-то и таит главную опасность! Наверняка бомба здесь… Вот как она хотела его перехитрить. Вырубить, вырубить!

Все. Коньячку для успокоения нервов, и можно вернуться к первой странице. Перечитать по новой, уже совершенно спокойно.

… Вот уж чего он совершенно от себя не ожидал – это того, что уснет в такой ситуации. А он взял и уснул, сидя на полу, читая рукопись Софьи, незаметно как-то задремал. Но что же его разбудило?

Был какой-то звук… Да, точно – толчок для пробуждения был звуковой. Знакомая мелодия звучала, только не вспомнить какая. Или она ему приснилась? Нет, не приснилась, он помнит, что, когда проснулся, мелодия еще несколько секунд звучала. Что же это за мелодия?

Ах вот, она снова звучит! Да ведь это… Да ведь это же… его мобильник!

Дурак! Идиот! Полный кретин! Все предусмотрел, а самое главное… Бомба, вот она… Вот оно…

Выбросить в форточку. Только бы успеть… Шторы нельзя раздергивать… Выключить свет и раздернуть. Некогда, некогда! Не успеть! Не надо свет, не надо шторы, на секунду только высунуться, не успеют за секунду его убить, даже прицелиться не успеют. Форточку – рывком… Черт, черт, черт!

Успел! Вот сейчас раздастся взрыв. Внизу могут быть люди… Но ладно! Может, и нет никого, может, и обойдется!.. Да и… человек обязан прежде всего спасать самого себя. Это естественно! Просто естественно! Закон природы…

Ничего! Ни-че-го! Он явственно слышал, как мобильник ударился о землю – и ничего не произошло. Злая, жестокая девчонка! Она просто решила над ним посмеяться. Испугать до ужаса – и посмеяться над его страхом, над его некрасивым страхом, смешным страхом труса и подлеца по жизни.

Зря только мобильник разбил. Хороший был мобильник, дорогой, с камерой. Проклятая девчонка! Да за что же она его так возненавидела? Ничем он не заслужил такую ненависть, для нее же старался. Это несправедливо, несправедливо! О боже мой, как же он сам ее ненавидит!

Коньяку, сигарету – и спать. Пока с ума не сошел от ненависти, пока с ума не сошел от страха…

Великолепная вещь – коньяк, успокаивает и лечит мозги, способствует отрезвлению мысли. Вот он выпил полную рюмку – и совершенно успокоился, потому что понял: бояться ему нечего – с ее стороны это только злая, жестокая шутка, – и ненавидеть ему тоже больше некого – она, слава богу, уже ничем не сможет ему навредить.

Телефон?! Опять телефон?! Но как может опять звонить телефон? Это неправда, неправда, никакой телефон звонить не может! Но звонит…

Да что же он?! Да ведь это же… Да ведь это же смерть!

Бежать! Из квартиры вон! Она все-таки его перехитрила. Это не шутка, а в самом деле убийство. Но если сбежать…

Невозможно сбежать! Баррикада из мебели. Кресло, тумбочка, шкаф… Он же сам запер себя, сам завалил выход, сам подстроил себе ловушку. Отсюда не выбраться. Да как же? Да как же?

Господи! Помоги, спаси! Я прошу Тебя, Господи!

Выбраться невозможно. Значит, нужно найти телефон и выбросить. Попытаться спастись таким образом. Пойти на звук мелодии и найти. Так просто…

Так жутко. И все равно – смерть.

Вот где телефон оказался – в ящике стола. Ну как же он не проверил? Как же с самого начала не догадался проверить здесь?

Ах ты господи! Да ведь это и не телефон – детская игрушка. Смешная детская, совершенно безопасная игрушка. Детская игрушка – вот оно что: она на загубленное детство свое намекает. На детство свое несостоявшееся – детской игрушкой. И это, вероятно, последняя шутка – прикол, как они, те, в чьи ряды благодаря его стараниям не влилась Соня, это называют. Ну что ж, посмеемся! Да, очень смешно! Господи, как же это смешно! Остроумная девочка. Как смешно, боже мой, как смешно!..

Нет! Что? Не может быть! Ах нет, нет, нет, нет!

Глава 6. Аграфена Тихоновна

Да разве я пожалела хоть раз – их или себя – за эти несколько дней, в которые выполняла последнюю волю моей девочки? Не пожалела и сейчас не жалею. И сердце почти не болит, так только, ноет слегка. Мне никого не жалко и совсем не страшно. А кого жалеть? Чего бояться? Долг выполнен, душа моей девочки успокоилась. Меня не мучают больше кошмары – Сонечка простила.

Все мертвы, все прощены и успокоены, теперь очередь за мной. Убийца придет, когда за окном совсем смеркнется.

Холодны и пусты мои комнаты, хотя я еще здесь. Мои вещи меня уже не принимают в расчет, не желают подчиняться: от чайника стало вдруг почему-то бить током, чашка упала на пол и разбилась.

Чай заварился плохо. Не страшно, лишь бы согреться. Холодно, мне все время холодно. Пожалуй, это одно только и мучает. В тот день, когда погибла Катя, меня так знобило, что под двумя пуховыми одеялами не могла согреться, и чай не помогал. Игорек все с каплями вокруг меня суетился, а я пила чай, горячий, почти кипяток, но все равно согреться не могла.

Мне Катю не жалко. Я ни о чем не жалею. Все мертвы, и все прощены. Пусть судит тот, кто не испытал такого. Я все взяла на себя, все их грехи взяла на себя.

Когда же он придет, мой убийца?

Вот я так же жду, как Сонечка ждала. Только у меня нет двойника, и разговаривать не с кем, некому рассказывать мне сказки о счастливо прожитой жизни одной счастливой женщины. Он придет, когда наступят сумерки. Уже начало смеркаться.

Вспомнить все и простить себя. Не о последних днях – что о них вспоминать? – о тех, когда еще не наступило горе. Вспомнить, как Сонечку привезли из роддома, и все радовались – просто радовались рождению ребенка, потому что не знали еще, что ребенок этот совсем не простой. А Вероника…

Нет! Не надо! Вспоминать, оказывается, очень больно – представлять их живыми, не успевшими еще настрадаться людьми из прошлого… Это невозможно! Лучше вспомнить о чем-то другом, придумать себе безопасное воспоминание…

Сумерки за окном сгустились. Скоро. До прихода убийцы осталось, вероятно, меньше часу. Укрепится мрак – и он явится.

Звонок? Как? Неужели – уже? Куда же он так торопится? Почему поспешил сократить мое время?

Я поднялась, неосознанным движением поправила прическу – и поймала себя на этом. А я ведь невольно подражаю Соне, не настоящей Сонечке, а ее двойнику, Соне, дожидающейся счастливой развязки судьбы – приезда любимого. Двинулась в прихожую, пытаясь имитировать свою всегдашнюю твердую походку, но ничего не получалось – я никак не могла избавиться от наваждения. Тряхнула головой, но все равно не избавилась – мы двинулись в прихожую вместе, втроем: я, Соня и Сонечка. У двери переглянулись, подбадривающе улыбнулись друг другу и одновременно потянулись к замку.

И одновременно вскрикнули от неожиданности – на пороге стоял Игорь.

– Аграфена Тихоновна! – Он с тревогой и какой-то непонятной, глубокой тоской смотрел на меня. – Аграфена Тихоновна, я…

Как же не вовремя он пришел, как не вовремя!

– Я… шел мимо и вот решил к вам заглянуть. – Он потоптался на месте, растерянно, не понимая, почему я его не приглашаю войти. – Я беспокоился. Даже не знаю… какое-то чувство, вернее, предчувствие… У вас все в порядке?

– Все хорошо, спасибо, Игорек. – Я улыбнулась ему спокойно и ласково.

– Мне можно пройти? – робко и отчего-то виновато спросил он.

– Я немного устала и собиралась прилечь.

– Вам плохо?

– Нет… не беспокойся. Спасибо тебе за все.

– За что? – Он совсем затревожился. – Аграфена Тихоновна! Я… я мог бы у вас остаться. Мне кажется… Не знаю, что со мной такое, не могу объяснить! Я… У меня ужасное чувство. Аграфена Тихоновна…

Он вдруг заплакал, в голос, громко, как маленький мальчик, и бросился меня обнимать. Милый, хороший мой мальчик! Я тоже его обняла, погладила по голове, пытаясь успокоить – а сама все думала: что будет, если убийца придет в этот самый момент?

– У меня никогда не было бабушки, никогда! – прорыдал он. – Я так вас люблю, Аграфена Тихоновна, так люблю! У меня никогда никого… а вы… Если с вами что-нибудь случится, я не смогу, не переживу! Я очень люблю вас! Я за вас… что угодно!

– Игорек! Игоречек, милый мой! Успокойся, ну что же ты? Я тоже тебя люблю. Ну, успокойся.

– Если бы вы знали! – Игорь судорожно всхлипнул и еще теснее прижался ко мне. – Я сидел, готовился к экзамену – и вдруг напала такая тоска! Никак не мог сосредоточиться… А потом… Не знаю сам… Что-то такое, со мной никогда еще такого не было! Я понял… не знаю… почувствовал страшное горе и… Это касалось вас, Аграфена Тихоновна, я… Я на все, я что угодно… Можно я останусь с вами?

– Нет, Игоречек, не нужно. Да ведь все хорошо. У меня сегодня совсем не болело сердце. Я прекрасно себя чувствую, только немного устала.

– Я не помешаю! – Он умоляюще посмотрел на меня, просто впился взглядом. – Я в другой комнате… Только иногда буду заглядывать к вам, чтобы проверить, убедиться, что с вами все хорошо. Ну, пожалуйста!

– Нет. Спасибо тебе. Действительно спасибо за все. Приходи лучше завтра с утра.

Мягко, но решительно я выпроводила его – и тут же захлопнула дверь. Как же измучил меня его визит, господи, как же измучил!

Я вернулась в комнату, накинула на плечи одеяло – меня опять стало невыносимо знобить. За окном совсем стемнело – кончился день. Взяла на колени Тоба, погладила, словно он был живой, настоящей собакой. Ну и что же мне делать, чем занять себя в эти последние минуты? Вспоминать нельзя, письма прощальные писать некому, молиться ни к чему, да и не примет Он моих молитв, не дойдут они до Него, да и в Бога не верю. Ждать в праздности слишком утомительно и – нет, не страшно, а как-то неестественно для души. Заварить, что ли, напоследок еще чаю?

Я встала, сбросила одеяло, положила собаку на кровать, пошла на кухню. Но дойти не успела – раздался звонок. Ну, вот и все. Пора!

В полном одиночестве – наваждение не повторилось – дошла до двери, глубоко вдохнула и выдохнула воздух, чтобы успокоить сердцебиение, повернула рычажок замка. Мелькнула мысль, что вдруг это вернулся Игорь, я испугалась и резко распахнула дверь. Нет, не Игорь, слава богу, не Игорь, это пришел он, долгожданный мой визитер, следователь Родомский.

Мы прошли в комнату – не в ту, где я весь этот вечер, да и все эти дни сидела, а в другую, в гостиную. Родомский кивнул на диван, приглашая сесть, словно не он, а я была у него в гостях.

– Ну вот, Аграфена Тихоновна, – он весело посмотрел на меня, – наконец все встало на свои места. Мое расследование подошло к логическому завершению.

– К завершению? – вспомнила я вопрос из Сониной рукописи. – Вы нашли убийцу?

– Нашел. – Он мне улыбнулся и одобрительно покивал головой: все идет по сценарию. – Вот ваша повесть. – Родомский достал из папки изрядно потрепанные и помятые листы из тетрадки Сонечки, которые я передала киллеру. – Она добросовестно прочитана и проиграна. Все получилось, как вы хотели.

Я собрала листы, скрепила их вместе, по порядку.

– Ни одного сбива не произошло, – не удержался он, чтобы не похвастаться.

– Деньги вы получили сполна, – осадила я.

– Да, все в порядке. – Он немного помолчал, в некотором замешательстве меня рассматривая. – Может быть, вы хотели бы перечитать? Я подожду.

– Нет, не стоит. – Я отложила рукопись в сторону.

– Тогда приступим. Здесь, – он постучал по своей папке согнутым пальцем, – собраны все доказательства вашей виновности в убийствах четырех человек, но мне бы хотелось получить еще ваше чистосердечное признание.

– Зачем? Если у вас есть доказательства? Или они недостаточно убедительны?

– Они достаточно убедительны, но всегда лучше иметь… Да вам ведь теперь все равно, вы же знаете, что я не оставляю свидетелей, а заказчик – главный свидетель.

– Знаю.

– Так отчего бы не написать?

– Ну хорошо, давайте бумагу.

Родомский протянул мне чистый лист и изгрызенную на конце дешевую одноразовую ручку – меня передернуло от отвращения, но вставать и искать свою не хотелось. Просто, сухо, но четко и вполне убедительно изложила факты: где, когда, по какой причине. О том, что я наняла киллера, Родомский просил не писать, и потому вышло, будто все эти убийства я совершила собственноручно.

– Вот, пожалуйста. – Я протянула ему заявление. Следователь внимательно прочел заявление, положил в папку, застегнул ее на молнию.

– Все в порядке. А теперь… – Он кивнул на окно. – Пора!

Я не пошевелилась, насмешливо смотрела на него и не двигалась с места.

– Аграфена Тихоновна, чего же вы?

– Не будем терять времени и создавать друг другу ненужные проблемы? Это вы хотели сказать?

– Ну, в общем, да. – Он самоуверенно улыбнулся. – Вы хорошо помните текст.

– Получается, и вы неплохо его изучили.

– Пришлось. Я всегда ответственно отношусь к своей работе. К любой, нравится она мне или нет. По мне так: взялся за дело – выполни его добросовестно, а иначе и браться не стоит. Например, работу следователя я просто ненавижу, всеми силами своей души ненавижу. Вы не можете представить, как я измучился. Это второе мое, ненастоящее, насквозь фальшивое, лицо – лицо следователя Родомского – отвратительная рожа. На работе я представляю собой этакого грубого солдафона-служаку, и, что самое страшное, действительно себя таким начинаю ощущать: разговариваю, действую, думаю даже, как грубый мент. И ненавижу себя в этом качестве. Но тем не менее это нисколько не мешает мне выполнять свою работу добросовестно, более того – ревностно. Впрочем, с этим скоро будет покончено, завтра же я подаю в отставку. Видите ли, Аграфена Тихоновна, сегодняшний день не только для вас последний, он станет последним и в жизни следователя Родомского.

– Вот как? И чем же займетесь? Полностью отдадитесь любимому делу – убийствам?

– Не знаю, еще не решил. Там посмотрим. – Он опять немного помолчал, мечтательно улыбаясь. – Ну, тянуть дальше некуда, чем раньше начнем, тем раньше все закончится. Давайте! – Родомский уже в нетерпении кивнул на окно. – Вы ведь сами все решили, знали, на что идете. Да и нет у вас пути назад.

– Знаю. И не отказываюсь. Я… Да, сейчас.

Я поднялась, прошла мимо Родомского, не посмотрев на него, открыла окно и стала забираться на подоконник.

– Вам помочь? – услышала озабоченный голос, но ничего не ответила, не обернулась. Холодный ветер хлынул в лицо. Снизу раздался вдруг страшный, отчаянный крик. Я успела понять, что это кричит Игорь, и прыгнула вниз.

Часть третья. Пробуждение

Глава 1. Соня Королева

Я вдруг поняла, что это вовсе не крик, а долгий, протяжный, настойчивый звонок в дверь, сделала над собой неимоверное усилие и вынырнула из забытья. Нужно встать и поскорее открыть – это приехали мои родители и Вероника, вернулись из отпуска. Да, кажется, с ними ездил и Артемий Сергеевич. Как я по ним соскучилась!

Но как трудно встать, как трудно открыть глаза! И отчего-то страшно окончательно проснуться.

Звонок прекратился. Наверное, они не дождались и ушли. Я опоздала… Нет, это они опоздали. Вернулись на полчаса позже, потому что кто-то на предпоследней станции дернул стоп-кран. Открыть бы глаза, открыть бы глаза…

Сквозь сомкнутые веки сочится яркий свет. Странный свет, слишком яркий для шести часов зимнего вечера. Мне нельзя просыпаться.

– Позовите скорее врача! Она приходит в себя!

Что это? Я слышала уже этот голос. Только не вспомнить… Нет, вспомнила! Больница, слышно, как падают капли, вестибюль, развязанный шнурок на ботинке. Его зовут Андрей.

Андрей… Нет, мне нельзя просыпаться! Андрей… Значит, все это было: больница, и мама, и папа, и Вероника… И даже Артемий Сергеевич. Скорее назад, в сон!

Но там тоже смерть. Вернее, смерти, всех тех, кого я любила. Кого не могла простить. Нет, я простила, конечно, простила, да разве могла я их не простить?

Шаги в коридоре… бегут. Дверь распахнулась с тревожным стуком.

– Доктор! Я видел, как дрогнули веки!

Шорох, я чувствую, как на меня смотрят пристальным, изучающим взглядом, и изо всех сил креплюсь, чтобы не моргнуть, не вздохнуть поглубже, не пошевелиться. Я не хочу наружу, не хочу в жизнь, не хочу, чтобы они знали, что я уже близко, почти с ними, почти вынырнула – мне нечего здесь делать, здесь у меня никого не осталось. Меня не звонок в дверь разбудил, они не уехали в отпуск, они…

– Может, показалось?

– Да нет, я явственно видел.

– Пока не заметно никаких существенных изменений. Подождем еще.

Взгляд ушел, шаги прошествовали по коридору – убрались восвояси. Этот коридор не наш, в нашем у шагов совсем другой звук. Я, очевидно, не дома. Но где же тогда?

Что я помню? Родители, Вероника и Артемий Сергеевич уехали в отпуск, а я осталась одна. И написала повесть «То, чего не было». А потом…

Нет! Все это было во сне. В долгом, кошмарном сне. Я не писала никакой повести – с тех пор, как от меня ушли стихи, я ничего не писала.

С чего же тогда все началось?

С того, что я умерла.

Нет! С того, что я выдумала историю, в которой женщина покупает своему ребенку красную меховую собаку, но ребенок вырос, и игрушка уже ни к чему. Я не записала ее, только выдумала. Там был ветер и снег, там ноги проваливались в сугробы и не желали подчиняться ритму похоронного марша, две трубы, гобой, флейта и ветер выдували музыку прощания – прощания навсегда. Там гроб глухо ударился о мерзлую землю – там я не могла ничего записать. Я просто выдумывала историю, чтобы понять, осознать, что случилось – там хоронили мою маму.

И это была первая смерть.

А потом погиб папа, а потом Вероника, и даже Артемий Сергеевич… А потом следователь Родомский обвинил меня в том, что я их убийца, и тогда-то я умерла. Были холодные чопорные похороны, замерзли цветы…

– Да идите же вы сюда! У нее снова дрогнули веки! Она приходит в себя! Хоть кто-нибудь подойдите!

Снова шум, суета у постели. Я жива, похороны мне привиделись в том долгом кошмаре. Родомский обвинил меня в убийствах и хотел убить. Он следователь-киллер, который не оставляет свидетелей. Он хотел меня убить, открыл окно… Я помню, как он надвигался, я помню взгляд Сони. Вот оно что! Я, очевидно, в больнице. Выжила и оказалась в больнице.

Но как же тогда?… Тетрадь в клетку, повесть «То, чего не было»?

Повести не было прежде всего! А то, чего не было, – было.

Страшно поверить, страшно представить! Но ведь сон мой еще страшней! Мой сон – ненаписанная повесть, где главный герой, архитектор смерти, – моя бабушка. Какой ужасный, какой неправдоподобный сон!

Но в действительности ведь архитектором смерти выхожу я. Так Родомский сказал и привел доказательства.

Но ведь я никого не убивала! Я не нанимала киллера Родомского! Я это точно знаю.

Я не нанимала… Но кто-то же его нанял. Кто?

– Да, на этот раз вы оказались правы – она действительно приходит в себя.

Взгляд вперился в меня, я его физически ощущаю, я не могу больше противиться пробуждению. Открываю глаза.

– Смотрите, смотрите! Она открыла глаза!

Несколько лиц склонились надо мной, одно из них я узнаю – это Андрей. Ну да, Андрей, я же слышала его голос – слышала и узнала, и тогда поняла, что было и чего не было.

– Соня! Сонюшка! Вы нас видите?

Пожилой человек, весь в белом – видимо, доктор. Чего он так волнуется, чему радуется? Да они все отчего-то волнуются и радуются.

– Сонюшка, деточка, вы меня видите?

Ну что ему от того, вижу я его или нет? Странный человек!

– Да.

Голос отвык от меня, голос не подчинился, прозвучал глухо, хрипло, едва слышно, но доктор, этот смешной чудак, прямо-таки возликовал.

– Вот теперь я могу гарантировать: опасность окончательно миновала.

И тогда они все пришли в какую-то неистовую радость: и Андрей, и совершенно незнакомый мне молодой парень, и – по новому кругу – доктор. Я смотрела на них, не понимая и не разделяя их радости, и мучилась. Мне нужно было задать один очень важный для меня вопрос, но я боялась его задать и не была уверена, что смогу, что голос послушается.

– Скажите, – проскрипела я, и они тут же с какими-то услужливыми лицами уставились на меня, разом оборвав свое веселье, – что с моей бабушкой?

– Сонечка, – Андрей улыбнулся мне той самой своей трогательной, ужасно располагающей улыбкой, – не волнуйтесь и ни о чем не беспокойтесь. Аграфену Тихоновну вчера выписали из больницы, она сейчас дома.

Значит, мой «Архитектор смерти» – действительно сон. Бабушка жива, бабушка не нанимала убийцу, чтобы выполнить завещание. Не было никакой бандероли, не было ничего.

Андрей наклонился ко мне, легко и бережно погладил по руке сквозь одеяло – и опять улыбнулся своей светлой улыбкой. Я тоже попыталась ему улыбнуться и закрыла глаза.

– Да, да, поспи, Сонечка. Только не так долго, не пугай нас больше, – ласково сказал он и тихонько отошел от кровати.

Андрей. Милый, хороший, надежный человек. Вот только непонятно, как он здесь оказался. Может быть, это тоже сон?

В этом сне я согласна остаться.

Глава 2. Андрей Никитин

За несколько дней до этого

Лицо хохотало, лицо издевалось над ним, а он ничего не мог сделать и ужасно мучился. Попытался сбежать – невозможно пошевелиться, попытался закрыть глаза, но оказалось, что они уже и так закрыты. Значит, лицо в его голове, значит, избавиться от него не удастся. Чье это хохочущее лицо? Еще минуту назад он помнил, а теперь забыл. Если бы вспомнить! Возможно, тогда наступило бы облегчение, возможно, тогда он смог бы с ним договориться, заставить лицо замолчать. Но вспомнить не получается, никак не получается вспомнить. А лицо хохочет…

Почему никто не придет к нему на помощь? Он знает стольких людей, которые могли бы ему помочь. Где они все, неужели не понимают, что с ним случилось? Ведь только что были рядом. Темнота, густая, плотная темнота, только лицо хохочет.

Но почему он решил, что лицо смеется над ним? Может, вовсе не над ним, а над кем-то еще? Тогда здесь должен быть этот кто-то еще. Где он? Плотная, густая темнота, ничего различить невозможно, только лицо, оно словно высвечено. Высвечено и смеется.

Он вспомнил: был этот кто-то еще, да, точно – они были вдвоем, до того, как возникло лицо. Но кто этот второй, где он сейчас? Должен быть тоже здесь. Крикнуть, узнать?

Было так: они вдвоем находились в пространстве, в общем пространстве, а потом вдруг потеряли друг друга, и возникло лицо. Надо найти второго, найти – и наступит успокоение, и все встанет на свои места. Где он? Как окликнуть – он совершенно забыл его имя?

– Андрюха! Мать твою, да приди ты в себя! Ты слышишь меня? Черт возьми! Но ведь он жив, жив! Сердце бьется, и дышит…

Андрей открыл глаза – над ним нависал Вениамин.

– Слава богу! Очнулся! Он очнулся! – кому-то, кого Андрей не видел, сообщил Венька.

Вениамин – это тот, кто пришел на помощь, кто избавил его от лица, но не тот, кого он искал.

– А где?… – Андрей запнулся, не зная, как назвать того, кого он искал.

Вениамин отчего-то ужасно расстроился.

– К сожалению, – он развел руками, – я ничего не мог сделать. Артемий был уже мертв.

Артемий! Вот он кто – тот, второй. Артемий!.. Мертв… что такое мертв?

– Тебя тоже здорово шандарахнуло. Без сознания минут семь пролежал. Сейчас приедет «скорая» и милиция, я вызвал. Ты встать-то можешь?

Андрей попробовал пошевелить руками и ногами – вроде все работает нормально. Сел, осмотрелся. Оказывается, он лежал на полу лестничной площадки, кругом собралась довольно значительная толпа из соседей. И тогда он все вспомнил. Был взрыв. Он пришел к Артемию Польскому, тот хотел ему рассказать… А потом зазвонил мобильник, чужой, не его, Андрея, не Артемия, и раздался взрыв. Вот оно что! Значит, Артемий убит.

– А ты откуда тут взялся? – Он вопросительно посмотрел на Вениамина.

– Как – откуда? – удивился Венька. – Ты что? Я же сидел внизу, в машине, прослушивал и записывал ваш разговор. Сильно тебя стукнуло, если ты этого не помнишь.

– Теперь вспомнил. – Андрей виновато улыбнулся. – Так Артемий убит?

– Убит. – Вениамин расстроенно покачал головой.

– Я слишком поздно сообразил, что к чему. Он успел открыть этот чертов телефон и нажать…

– Да я же все слышал. Знаешь, – Вениамин наклонился к самому уху Андрея, – я прослушку снял, не беспокойся. Менты сейчас приедут, но у нас все чисто. А! Вот и они!

По лестнице действительно поднимался наряд милиции. Андрей встал на ноги. Голова сильно кружилась, в ушах стоял звон.

– Нам придется объяснить, кто мы такие и как здесь оказались, – шепнул Вениамин. – Как ты думаешь, можно им рассказать все как есть?

– Думаю, да. – Андрей пошатнулся и схватился за перила. – Мы же ничего противозаконного не делали.

… Объяснения с милицией отняли много времени и сил. Больше всех измучил их своими въедливыми вопросами следователь Родомский, который вел дело семьи Королевых, то есть действовал параллельно с ними, с детективным агентством «Инкогнито». Андрею и Вениамину он очень не понравился – грубый, отвратительный тип. О своих выкладках и выводах по убийствам они ему ничего не сказали, утаили и тот факт, что Польский, возможно, располагал информацией об убийце и собирался с ними ею поделиться. Родомский же, в свою очередь, не стал раскрывать свои карты. Обе стороны сразу же прониклись друг к другу неприязнью и враждебностью, хотя могли бы извлечь из сотрудничества взаимную пользу. Расстались чуть не врагами.

Вениамин отвез Андрея домой, сдал с рук на руки перепуганной насмерть Насте, а сам позвонил Денису и Оле, то есть оставшимся во здравии сотрудникам агентства, созвал экстренное совещание.

* * *

Сотрясение мозга и, как следствие, – постельный режим. Таков был приговор врача, которого, несмотря на яростное сопротивление Андрея, вызвала Настя. Она строго следила, чтобы он ни в коем случае не вставал, приносила еду в постель, кормила многочисленными пилюлями, договорилась с медсестрой, чтобы та приходила к ним на дом делать уколы. Кроме того, выкрала и спрятала его мобильник, а к домашнему телефону не подпускала. Сначала Андрей пытался возмущаться, но потом понял, что это бесполезно – Настя своих позиций не сдаст, а сам он так слаб, что, если бы ему и разрешили встать, вряд ли он дошел бы дальше чем до входной двери. Так и получилось, что он оказался не в курсе того, что его детективное агентство продолжает работать – руководство взял на себя Вениамин и приобщил к этому делу их общего знакомого майора милиции Илью Бородина, здраво рассудив, что пункт договора с клиентом о неразглашении тайны все равно нарушен не по их вине, а по сложившимся обстоятельствам.

В постельном режиме и полной информационной изоляции Андрей прожил три дня. Он то впадал в какое-то приятное забытье, то вдруг пробуждался и начинал беспокоиться: дело стоит, а он здесь лежит, как бревно, почти доходил до истерики от бездействия и бессилия, порывался встать. Потом внезапно снова совершенно успокаивался, подчинялся своему положению больного, с какой-то слезливой благодарностью принимал запреты Насти и ее заботу. А на четвертый день, поздно вечером, уже около одиннадцати, блокада была снята – к нему приехали Вениамин с Денисом и даже смогли прорваться через прочный Настин кордон. Оба были в крайнем возбуждении, Денис – так вообще в состоянии шока. Они рассказали ему, что все это время следили за Софьей Королевой, как единственной оставшейся в живых подозреваемой. На следующий день после гибели Артемия Польского Соня переехала к себе домой, в родительскую квартиру, и оттуда уже не выходила. Каждое утро ее навещал следователь Родомский. О чем они говорили, неизвестно, потому что прослушку поставить не удалось. Сегодня с шести часов вечера у ее дома дежурил Денис – и стал свидетелем такого, отчего он до сих пор в себя прийти не может. Около половины седьмого вдруг появился Родомский. Денис удивился – время не его, чего ему сейчас-то здесь нужно? – но нисколько не насторожился и продолжал спокойно наблюдать. Примерно минут через пятнадцать стукнула рама окна. Денис удивился еще больше, поднял голову и увидел, что окно зачем-то открыл Родомский. А еще через небольшое время он увидел, как Соня вскочила на подоконник, в ужасе заметалась на нем, затем попятилась от кого-то, кто был в комнате (кроме Родомского там никого не было) – и вдруг бросилась вниз. Денис кинулся к ней, но даже не сразу сообразил, что нужно делать, до того был поражен. Как-то очень быстро собралась толпа – наверное, соседи услышали шум. Среди них Денис увидел и Родомского – тот разъяснял кому-то, что случилось: Соня – подозреваемая в убийстве нескольких членов своей семьи и поэта Артемия Польского. Он, следователь Родомский, собрал доказательства ее виновности, пришел сообщить ей об этом и в домашней, а не официальной обстановке склонить ее к написанию чистосердечного признания. Но Королева совершенно неожиданно для него выбросилась из окна.

– Все это неправда! – взорвался вдруг молчавший Денис, когда Вениамин дошел до этого места в своем рассказе. – Я же все видел, он сам открыл окно, это он ее убил, Родомский!

– Успокойся, Дэн. – Венька покровительственно похлопал его по плечу. – Во-первых, не убил, Соня жива, хоть и в крайне тяжелом состоянии. Во-вторых, эту тему мы уже обсудили.

– Но ведь он снова попытается ее убить! Андрей, вы понимаете? Это он, он убийца!

– Возьми себя в руки! – прикрикнул Вениамин. – Эту тему мы тоже уже обсудили. Я позвонил Илье, – повернулся он к Андрею, – и все ему рассказал. Он, хоть и не очень поверил, обещал сегодня подежурить у Сони в палате.

– Илье? Ты позвонил Бородину?! Зачем ты это сделал? – напустился Андрей на Вениамина. Он был потрясен событиями не меньше Дениса и плохо соображал из-за своей травмы.

– Так ведь, Андрюх, – начал оправдываться Венька, – какой смысл теперь что-то скрывать? Милиции уже и без того все известно, а без Бородина нам сейчас не справиться. Ты временно выбыл из наших рядов, да и…

– Ничего я не выбыл! – возмутился Никитин. – Не надо было привлекать Бородина. Тем более… может, Денис ошибается.

– Я ошибаюсь?! – так и взвился Денис. – Как я могу ошибаться, когда сам, своими глазами… Да если бы меня там не оказалось, он наверняка добил бы Соню. Он попытается еще раз, в больнице! Вот попомните мое слово!

– Да, я тоже так думаю, – поддержал Дениса Вениамин. – Конечно, все это несколько странно: следователь и убийца, но, знаешь, лучше перестраховаться.

– Может быть, вы и правы, – задумчиво проговорил Андрей. Он вдруг совершенно успокоился, вытянулся на кровати и расслабленно улыбнулся своим детективным коллегам. – Бородин – это надежно, Бородин глаз с нее не спустит, пусть даже и не поверил вашей версии. – Голос его поплыл, глаза сами собой закрылись. После пережитого потрясения им овладела какая-то томная усталость, некая эйфория усталости. Неудержимо клонило в сон. Он зевнул, бессознательно повернулся к стене и тут же уснул.

Вениамин с Денисом удивленно переглянулись, затем понимающе кивнули друг другу и тихонько вышли из комнаты.

А утром, в самом начале шестого позвонил Илья Бородин. Сказал, что у него сногсшибательные новости и он сейчас приедет. Появился минут через пятнадцать, взбудораженный, в какой-то радостной злости. Вбежал в комнату прямо в ботинках и плюхнулся на кровать.

– Ну, знаешь, рассказал бы кто, никогда не поверил бы! – вместо приветствия прокричал Илья.

– Да что случилось-то? – Андрей с нетерпеливым любопытством смотрел на Бородина – давно не видел его в таком возбуждении.

– Твой Дениска – просто молодчага! Он сейчас у Сони, я его ночью, после событий, туда высвистнул. Она все еще не приходит в сознание, но это ничего… Мне кажется, он немножко в нее влюблен. Если бы ты видел, как он…

– Подожди! Я ничего не понимаю. При чем здесь – влюблен?

– Впрочем, в его возрасте это вполне закономерно – влюбиться в спасенную девушку. Он ведь спас ее, спас! А я, старый дурак, не верил! – Илья хлопнул ладонью по колену.

– Да что произошло, черт возьми? – не выдержал Никитин.

– А то, что мы его арестовали. Ночью.

– Кого арестовали?

– Родомского, кого же еще?! – Илья посмотрел на Андрея, как на умственно отсталого ребенка, удивляясь его непонятливости. – С поличным взяли, он прошел под видом медбрата в реанимационное отделение. Хотел ей сделать укол – ну вот тут я его и накрыл. Я его увидел и узнал, а он не ожидал подвоха, не знал, бедолага, про твоего Дениску, не думал, что его прихода уже дожидаются. Очень спешил, боялся, что Сонечка в себя придет и засвидетельствует… Ну вот. – Илья перевел дух. – Видишь, какие новости? – Он невесело рассмеялся. – Что же это получается-то, а?

– В голове не укладывается!

– То-то и оно, что не укладывается. Я ведь не верил!

– И я не верил.

– Да как в такое вообще можно поверить? Ни один нормальный человек не поверит.

– Главное, непонятно – зачем. Вы Родомского уже успели допросить?

– Ну, как тебе сказать? Отчасти. Он ведь молчит. – Илья вздохнул. – Только знаешь, что я думаю? – Он как-то неуверенно взглянул на Никитина. – Ты не смейся и не начинай сразу возражать. Есть у меня одна мысль… Видишь ли, ходит в наших кругах одна легенда, ну что-то вроде «Повести о капитане Копейкине», только наш Копейкин не благородный мститель, а совсем наоборот. В общем, слушай…

– Да ладно, – перебил его Андрей, – не томи и не ломайся, рассказывай.

– Тут такая история, что поверить в нее действительно трудно. Лично я сам до сегодняшней ночи ни в грош ее не ставил, принимал за обыкновенную милицейскую байку. Рассказывают, что в наших рядах завелся киллер, следователь-киллер. Но работает он весьма специфично: не оставляет свидетелей.

– Что тут специфичного? Любой киллер не оставляет свидетелей.

– Нет, ты не понял! Он убирает заказчика, как главного свидетеля. Мало того, заказчика-то и выводит в своем расследовании как главного подозреваемого. Принуждает его писать чистосердечное, а потом инсценирует самоубийство. Я не верил, никогда не верил этой легенде, но сегодня… Видишь ли, у Родомского полный комплект доказательств вины Софьи Королевой. И… многое сходится, очень многое сходится. В конце концов, других причин убивать Королеву я просто не вижу!

– Так ты думаешь, что Соня Королева – заказчик?

– Похоже на то.

– Но в таком случае… – Андрей расстроенно посмотрел на Илью, помотал головой, словно не желая соглашаться со своими мыслями. – В таком случае получается… она заказала всю свою семью. У меня тоже многое сходилось на ней, но я отказывался верить. И Вениамин говорил… но я не верил. Да и как такое возможно?! Ведь это же монстр! А она не производит впечатления… Да не могу я поверить, все равно не могу! А ты?… – Он прямо-таки впился взглядом в Бородина, будто от его ответа зависели вся его жизнь, все его счастье. Тот не выдержал взгляда, отвел глаза, невесело усмехнулся. – Нет, ты тоже не веришь. – Никитин вскочил, тряхнул головой, сморщился – голова у него все еще болела.

– Поверить в такое трудно, – уклончиво проговорил Илья.

– Невозможно! Невозможно, а не трудно!

– Не кричи, Настю с Сашенькой разбудишь. И головой не тряси, мозги свои больные окончательно стрясешь. Видишь ли, несмотря на всю очевидность, я тоже не могу поверить в виновность Сони. Мне кажется, тут заключен какой-то подвох.

– Вот видишь, видишь! – обрадовался Андрей. – И я тоже так думаю.

– Нужно подождать, пока она придет в себя. И хорошо бы Родомского расколоть.

– Да, хорошо бы.

Андрей помолчал, сосредоточенно думая, сам того не замечая, поднялся, подошел к окну, присел на подоконник, посмотрел вниз, на улицу. Зажмурился на секунду и снова посмотрел. Илья с интересом за ним наблюдал, ждал, до чего он додумается.

– Мне все не дает покоя одна штука, – проговорил наконец Андрей. – Тогда, за секунду до обморока, ну, когда этим взрывом у Польского и меня шибануло, я вдруг понял, в чем суть, даже лицо убийцы увидел. А когда очнулся, все совершенно забыл. И теперь никак не могу вспомнить. Пытаюсь – и не могу. Мне кажется, разгадка близко, а я не соображу… – Он жалобно посмотрел на Илью.

– Может, тебе Артемий что-то такое сказал?

– Не помню. Может быть. Но убийцу он не назвал, это точно. Не успел назвать. И потом, возможно, он и сам ничего толком не знал, а так только, предполагал.

– Попробуй еще раз прокрутить свой разговор с Польским… Постой! Да ведь Вениамин говорил, он у вас записан.

– Прокручивал! И в голове и на записи! Не могу вспомнить, хоть убей. Какая-то деталь меня натолкнула на мысль, но вот понять бы какая!

– Ну… Не знаю, как тут тебе помочь. – Илья развел руками. – Ладно. – Он поднялся. – Пойду я, пожалуй. Посплю хоть пару часиков – и на работу.

Они тихонько, чтобы не разбудить Настю и Сашеньку, вышли в прихожую.

– Что ж, плодотворных тебе умственных усилий и скорейшего выздоровления, – пожелал на прощание Бородин. – Позвоню, как только узнается что-нибудь новое.

* * *

А потом события стали развиваться столь стремительно, что Андрею поневоле пришлось закрыть себе больничный. Вечером позвонил Бородин, сообщил, что Родомский заговорил, причем признался в том, что действительно много лет исполняет двойную роль, следователя-киллера, раскрыл весь механизм своей работы – и это почти без давления, добровольно, что было совсем удивительно. Заказчиком в последнем своем деле он считает Соню Королеву.

– Что значит – считает? – не понял Андрей. – Он что, точно не знает, кто его заказчик?

– Видишь ли, – Бородин откашлялся в трубку, – заказ был сделан не совсем обычным способом.

– Каким необычным? Через посредника, что ли?

– Дело не в том. Напрямую на Родомского никто не вышел. Нашему киллеру-оборотню позвонили и назначили встречу в гостиничном комплексе «Теремок»…

– Где, где назначили встречу? – заорал вдруг не своим голосом Никитин.

– Да, да, – Илья засмеялся, – ты не ослышался, именно в «Теремке», и, представь, в том самом коттедже, где ты встречался со своим клиентом. В двенадцатом.

– И что дальше? Его клиент на встречу не явился, но на столе лежал конверт с заказом?

– Почти так. А потом ему опять позвонили и сообщили детали.

– Но тогда… Что же это получается? Черт! Ты меня прямо-таки огорошил. Но почему Родомский решил, что его заказчик – Соня Королева?

– По голосу и некоторым другим деталям. Он собрал на нее полный комплект доказательств. Думаю, все улики подбросил настоящий заказчик.

– Мне нужно срочно встретиться с Аграфеной Тихоновной!

– Я тоже так думаю, – спокойно заметил Илья и, попрощавшись, повесил трубку.

Андрей быстро собрался, поехал в больницу. Было уже довольно поздно, его с большим трудом пропустили в отделение.

Аграфена Тихоновна встретила его с какой-то расслабленной ласковостью. Да она вообще была вся какая-то расслабленная. Перед его приходом она, видимо, читала – тоненькая книжечка, или, скорее, брошюрка, на французском языке лежала у нее на одеяле. Андрей рассеянно взял ее в руки, не глядя пролистал и положил на место.

– Аграфена Тихоновна, – вздохнул и, не смотря в глаза своей клиентке, проговорил он, – вы должны сейчас ответить на один вопрос, на который отвечать вам, может быть, очень трудно.

– Да, я вас слушаю, – отозвалась она спокойно и все так же ласково, но Никитин почувствовал, что женщина насторожилась и даже встревожилась.

– Способ, этот таинственный, я бы даже сказал, шпионский, к которому вы прибегли, чтобы нанять меня, – ваше изобретение или вам кто-то его подсказал?

– Ах, вот вы о чем! – Аграфена Тихоновна рассмеялась с облегчением. – Нет, мне совсем не трудно ответить на ваш вопрос. Нанять вас мне помог мой внук.

– Внук? Да разве…

– Игорек. Мой студент. Ну, конечно, он не родной мой внук, но почти как родной. Я к нему очень привязана, а он… Бедный мальчик из очень неблагополучной семьи, он никогда не знал родительской любви. Я ему заменила и бабушку, и мать. Так получилось… Ну, вы в курсе истории моих отношений с семьей моей дочери. Я осталась одна, на долгие годы совсем одна. Мы с ним сошлись как две одиноких души. – Аграфена Тихоновна растроганно улыбнулась. – А потом, когда блокада отчасти была снята и ко мне вернулась Сонечка, я их познакомила. Знаете, я так мечтала, чтобы они поженились. Ну, не сейчас, конечно, когда Сонечка станет взрослой. Для всех это был бы идеальный вариант. Сонечка такая особенная, такая неприспособленная к нашей действительности, а Игорек, напротив, вполне реалист. Я их обоих очень люблю. Как же! Они ведь мои внуки.

Внуки! Вот оно! Она ведь однажды уже говорила это, а он подумал: ошиблась в слове, хотела сказать – внучки.

Андрей обхватил голову руками, качнулся.

– Что с вами? – забеспокоилась Аграфена Тихоновна.

– Сейчас! Подождите! – очень невежливо махнул он на нее рукой.

Внуки. Вот оно – ключевое слово. И тогда, в полубреду, после взрыва, оно прозвучало в его мозгу, прицепившись к образу – телефон. Телефон, очень похожий на тот, который подбросили Артемию, он уже видел. Здесь, в этой больнице. Вернее, в коридоре этой самой больницы, когда выходил однажды от Аграфены Тихоновны. Молодой человек стоял у окна напротив палаты и разговаривал по телефону. Он тогда подсознательно обратил внимание, что телефон не очень-то подходит парню, по цвету и оформлению он скорее женский. Сиреневый складной телефон. Тот, другой, был розовый, но стиль и марка совпадали. И тогда, в бреду, он вдруг увидел лицо этого молодого человека и принял его за убийцу. А потом никак не мог вспомнить. Конечно не мог! И не смог бы. Потому что шел не тем путем в своих воспоминаниях – искал среди знакомых лиц, пытался зацепиться за сказанные в разговоре с Артемием слова. А ведь это была просто ассоциативная цепочка: телефон – молодой человек – внуки. А Артемий знал о том, что у Сони с Игорем нечто вроде романа. Его ход мыслей теперь вполне понятен, но не совсем верен – он думал, что Соня подготовила Игоря к убийству своей семьи. То есть, по его мнению, заказчик – все та же Соня, а киллер – Игорь. Но за кого же тогда Польский принимал его? Он ведь явно его принимал за убийцу. И при первой встрече, в баре, и при второй, у него дома.

– Аграфена Тихоновна, скажите, Артемий Сергеевич знал о существовании Игоря?

– Знал, но никогда его не видел.

Ну да, не видел, и потому, очевидно, принял его за Игоря. За Игоря-убийцу, за Игоря-киллера. Но вот тут ошибся – Игорь не был киллером, он был заказчиком. Вот только причина преступления пока совершенно не ясна – зачем ему все это понадобилось?

– Значит, Игорь вам подсказал этот шпионский план?

– Да, и не только подсказал, отчасти сам осуществил. Это он снял коттедж в «Теремке», он и документы туда отвез.

– А звонил мне кто?

– Звонила я, но Игорь сидел рядом, да и весь разговор мы с ним перед этим обсудили: что я скажу вам, как следует мне ответить, если вы предложите то-то и то-то. Он был полностью в курсе всего. Без его советов мне было бы трудно справиться. Он мною руководил, фактически вел все дело. – Аграфена Тихоновна опять растроганно улыбнулась. – Я ему очень доверилась и была так благодарна! Но потом… потом решила встретиться с вами напрямую. Он даже и не знал, что я поехала на встречу с вами.

– Почему же вы ему не сказали? Перестали доверять?

– Нет, что вы! Дело не в этом.

– А в чем?

– Да, собственно, ни в чем, это был просто порыв. На меня напало тогда такое отчаяние и… В общем, бездействие просто убивало. Ну, я позвонила вам и приехала. Вот и все.

– А чья инициатива – обратиться к частному детективу, его или ваша?

– Моя. Мне нужно было точно знать, убита моя дочь или сама убийца. Ну, вы знаете мои мысли, я вам говорила. Хотела найти частного детектива, но не представляла, как за это взяться. Поговорила с Игорьком, попросила у него совета, а он предложил план.

– Понятно.

– А вы… – вдруг насторожилась Аграфена Тихоновна, – вы в чем-то подозреваете Игоря?

– Ну… – Андрей замялся, – я просто спрашиваю.

Нельзя ее было сейчас расстраивать, тем более что все его догадки и выводы на данный момент оставались совершенно бездоказательными. Вполне может быть, что он очередной раз ошибается. Чтобы перевести разговор на другое, Андрей снова взял в руки французскую книжку.

– Что вы читаете?

– Это Сонечкины стихи, – с готовностью и тоже обрадовавшись перемене темы, начала объяснять Аграфена Тихоновна. – Игорек перевел на французский. Подарок ко дню рождения приготовил.

– Вот как!

Андрей открыл книжку – из вежливости, без всяких мыслей, – и натолкнулся на поздравительную надпись: «Дорогой моей Сонечке от Игоря». И тогда для него самого совершенно неожиданно возникла новая цепочка ассоциаций: письмо к «деревянному королю» – их разговор с Соней – предсмертная записка Романа Королева – графологическая экспертиза. Одним из основных доказательств виновности Сони, собранных Родомским, были показания графологической экспертизы. Но что, если экспертиза была проведена не особенно тщательно, эксперт ошибся? В письме к «деревянному королю» Соня прямо обвиняла Артемия в том, что он вполне способен убить ее мать, но при их разговоре она возмутилась такому предположению с его стороны и категорически его отвергла. Он тогда еще обратил на это внимание, но не смог объяснить себе такого несоответствия. Но ведь несоответствие может объясняться очень просто: Соня не писала Артемию Польскому, это сделал кто-то другой от ее имени и ее почерком. Умышленно сделал, рассчитывая на то, что Польский письмо сохранит и его найдут – он, частный детектив Никитин, найдет или милиция. И вовсе не Артемия хотели подставить этим письмом, как он тогда подумал, а Соню. То есть представить дело так: Соня пытается замести следы своего преступления и подставляет письмом Польского. Но бравые ребята сыщики этот вариант легко вычислили бы.

– Аграфена Тихоновна, вы не могли бы на пару дней одолжить мне эту книжку?

– Не знаю… Мне бы не хотелось… Но если вам это важно… Хорошо, возьмите. – Старуха с сожалением протянула ему книжку. – Только, прошу вас, не потеряйте.

– Что вы! Конечно!

Андрей убрал книжку в сумку, боясь, что она передумает.

– Ну, выздоравливайте, Аграфена Тихоновна. Всего доброго.

Поднялся и хотел сразу уйти, но она его задержала.

– Подождите, Андрей Львович! Вы… Мне кажется, что вы что-то от меня скрываете. Не надо меня щадить, вы меня только мучаете тем, что недоговариваете. И… разве может произойти что-то еще более страшное, чем уже произошло? Вся моя семья погибла, Сонечка между жизнью и смертью, эти ужасные подозрения, возводимые на нее. Что же еще? Что еще случилось?

– Не надо волноваться, Аграфена Тихоновна. – Андрей успокаивающе погладил ее по руке. – Ничего не случилось. И я от вас ничего не скрываю, потому что и скрывать пока еще нечего.

Андрей решительно повернулся и пошел из палаты.

– Меня завтра выписывают! – зачем-то прокричала она ему вслед.

Глава 3. Соня Королева.

Сны меня простили. Не сразу, не вдруг. Но однажды простили. И тогда я поняла, в чем состоит мое спасение: жить во сне. В моих снах так хорошо все разрешилось: девочку Соню, которая когда-то писала стихи и оттого была больна и несчастна, разбудил звонок в дверь, она открыла, и началась новая прекрасная жизнь. Соня-поэт стала просто девочкой Соней, Артемий Сергеевич, добрый дядя Артем, купил загородный домик, и каждое воскресенье они всей семьей отправляются к нему в гости. Вероника встретила мужчину своей мечты, человека во всех отношениях достойного, скоро у них будет свадьба. Мама и папа… В общем, у них тоже все хорошо.

Мне это снится. Но когда я просыпаюсь, продолжаю грезить, жить снами. Лежу, не открывая глаз, думаю о них, как о живых, расстраиваюсь оттого, что Веронике попалась бестолковая портниха, свадебное платье было слегка испорчено. Переживаю за Артемия Сергеевича: пора бы и ему обзавестись семьей. Подсказываю маме, в какой цвет лучше покрасить волосы. Играю с папой в шахматы… И снова засыпаю, а во сне – а во сне все наши проблемы и мелкие невзгоды разрешаются сами собой.

Мне хорошо с ними, с моими мертвыми, – мы друг друга простили и теперь отлично уживаемся. Но мешают живые. Меня то и дело насильно пытаются вывести из снов, не желая понимать, что сны – мое единственное спасение. Даже бабушка этого не понимает, все и всегда понимающая бабушка. И Андрей, еще один мой светлый счастливый сон, не понимает. И влюбленный в меня Денис – я ведь знаю, что он влюблен, – не хочет понять. Они то и дело меня тормошат, пытаются развлекать, лезут с утешениями. Меня не нужно тормошить – я и так живу, живу полной жизнью, и не нужно развлекать – мне нисколько не скучно, а утешать вообще бесполезно – утешиться человек может лишь сам: простить себя и принять прощение.

А впрочем, я не очень права на их счет. Они тоже хотят меня простить и принять прощение. Давно уже подбираются к этому. С их точки зрения, пьеса не доиграна до конца, не завершена, требуется финал. Знаю я их финал, только мне до него нет дела. Потому что… Ну, хотя бы потому, что он не подходит к этой пьесе, не верен по сути, по глубинной своей сущности. Они думают: мы нашли убийцу, доказали его вину и тем самым оправдали тебя, прости нас, что изначально мы думали по-другому, тогда и мы тебя простим. Простим друг друга и заживем счастливо не во сне, а наяву, раны со временем затянутся, совесть больная залечится. Главное для них – что не я убила. Но ведь убила я.

Я все обвиняла свою семью и Артемия Сергеевича, что они украли мое детство. Да, это действительно так. Ну а я украла их жизни. Ни они, ни я не виноваты, просто так получилось: они разбудили чудовище, жившее во мне, чудовище пожрало их и само себя, то есть меня. Стихи виноваты, одни только мои стихи. Всеобщая гибель по неосторожности, несчастный случай – вот что произошло.

И тот человек, которого они хотят представить убийцей, – тоже мое порождение. И тоже без всякой моей вины. А вот этого они понять никак не смогут, скорее с виной согласятся – квалифицируют ее, разумеется, как косвенную.

Я хочу спать. А они хотят, чтобы я поскорее окрепла для финальной сцены. Я от них убегаю.

А они догоняют и уводят – бережно и осторожно, под руку – в явь. Но, кажется, терпение их иссякло – дожидаться моего окончательного пробуждения они больше не могут. Развязка наступит завтра.

* * *

Так и оказалось. Я проснулась утром, открыла глаза и увидела – все собрались у моей постели с торжественными лицами. Даже у бабушки был торжественный вид, хотя ей-то торжествовать просто не от чего. Но с другой стороны, если она так все это воспринимает, – очень хорошо. Странно, но хорошо – за нее я боялась.

– Сонечка! – начал Андрей, не забыв улыбнуться своей светлой улыбкой. – Мы должны сообщить одну вещь. Только выслушайте спокойно, волноваться не надо. Дело в том, что убийца найден, арестован, и вы полностью оправданы. Сейчас я назову его имя, только обещайте, что волноваться не будете.

Ну разве можно такое обещать?

– Хорошо, я обещаю.

Но в мое обещание Андрей не очень поверил, потому что начал издалека, осторожно, подготавливая почву.

– Расследуя серию этих преступлений, я постоянно заходил в тупик. Мотивов убийцы угадать не мог, да никаких мотивов на поверхности и не было. В начале пути я даже склонен был думать, что действует некий сумасшедший. Главное, меня сбивали с толка ваши стихи и сама ваша необычная личность. Здесь-то я и искал мотив. А причина, как оказалось, заключалась совсем в другом.

Он замолчал, внимательно присматриваясь ко мне: готова я слушать дальше или еще не готова? Я кивнула ему – продолжайте.

– Убийца, а вернее, заказчик, исполнителем, как вы знаете, был следователь-киллер Родомский, на то и рассчитывал. Это он убедил вашу бабушку передать мне стихотворные сборники, вырезки из газет и прочее в качестве основных документов. Да он сам их и передал. В общем, это вполне совпадало с версией Аграфены Тихоновны, и потому убедить ее не составило труда. Первый шаг для того, чтобы направить меня по ложной дороге, был, таким образом, сделан. Остальные шаги заказчик предпринял уже в отношении Родомского. Ему он подбросил улики, вполне доказывающие, что заказчиком убийства были вы. Для чего он это сделал? Сначала я думал: отвести от себя подозрение, но потом понял, что главная его цель и состояла именно в том, чтобы вас обвинили в этих убийствах… Вы знаете, что этот следователь-оборотень, следователь-киллер не оставляет свидетелей. Вы являлись основным препятствием к достижению его желаний, вас хотели очернить и устранить.

Андрей опять замолчал, опасаясь моей реакции. Как он заботился, чтобы меня не расстроить, не причинить мне боль! Как осторожно подходил к сообщению «главной» тайны, не зная, что она для меня уже не тайна. Сегодня ночью я это поняла. Проснулась и вдруг поняла, и удивилась, почему не догадалась об этом раньше. А потом поняла еще одну вещь: этот человек – просто руки, исполнитель, почти такой же, как Родомский, а настоящий убийца – я. Я отняла жизни моих любимых людей, потому что их не любила. Не любила, не прощала, обвиняла, не давала жить. А потом отняла и у него возможность счастья.

– Сейчас я назову его имя. Вы готовы? Выдержите?

– Выдержу. Я знаю имя. Игорь Сысоев, мой потенциальный жених.

– Вот как! Вы знали об этом, но не хотели его выдавать?…

– До сегодняшней ночи не знала и не догадывалась. – Я взглянула на бабушку. Она сидела очень прямо, с непроницаемым выражением лица, но бледная какой-то нехорошей бледностью. Вот кому выдержать будет трудно.

– Подойдите к бабушке! – попросила я Андрея. – Дайте ей воды! Она же сейчас упадет в обморок!

Андрей, Денис и Вениамин засуетились около бабушки, но она отстранила их от себя, молча, без слов, жестом, не принимая заботы, не желая выслушивать утешений. Да, она права, безусловно, права: утешить человека в его горе никто не может, он должен сам справиться.

– С Аграфеной Тихоновной все будет хорошо, – шепнул мне Андрей. – Она очень сильная женщина. Тем более что это сообщение для нее не новость. Три дня назад, когда арестовали Сысоева, я ей все рассказал.

– Не такая она и сильная. У бабушки больное сердце, вы же знаете.

– Знаю. Но не беспокойтесь, все обойдется. Вот только этот разговор… Думаю, его лучше отложить до другого раза.

– Нет! – Бабушка поднялась, грозная, страшная, такой я ее еще никогда не видела, шагнула ко мне. – Она, – бабушка повела рукой в мою сторону, – должна все знать, все до конца. И понять наконец, что ни в чем не виновата.

Добрая, наивная бабушка! Неужели она не понимает, что вот этого-то я как раз понять не смогу? Я виновата по факту своего существования.

– Хорошо, я продолжу, – с готовностью согласился Андрей. Он тоже хотел убедить меня в моей невиновности. – Вы знаете, Соня, как Игорь относился к Аграфене Тихоновне. Он любил ее, как свою родную бабушку, и даже больше – как мать, как самого дорогого человека на свете. У него никогда не было нормальной семьи, о нем никто не заботился. Бесприютный ребенок, почти беспризорник. Вы считаете, что вас лишили детства. Вот уж у кого детства не было! Пьяная мать, пьяный отец, вечные скандалы, драки. Он изо всех сил пытался вырваться из этого круга. Учиться ему было трудно, никаких условий, да и в школе, можете себе представить, какое к такому ребенку отношение. Но он смог, без всяких репетиторов поступил в университет, а потом… Вот тут-то и началась счастливая полоса в его жизни. Аграфена Тихоновна сначала обратила внимание на Игоря как на способного, очень перспективного студента, взяла его под свое крыло, но, когда узнала все обстоятельства его жизни, а главное, детства, всю свою нерастраченную на вас, Сонечка, любовь выплеснула на него. Он стал для нее почти родным внуком. Но в том-то и дело, что почти. Их отношения «бабушка-внук» только и могли созреть в тех условиях, идиллия была возможна, пока не было отношений между вашей семьей и Аграфеной Тихоновной. Но, как только вы вернулись к ней, все изменилось. Нет, Аграфена Тихоновна не выставила Игоря за дверь, она продолжала к нему прекрасно относиться, но он понял, что любит-то она, по-настоящему любит, и все эти годы любила – только вас. Все разговоры теперь были только о ее внученьке Сонечке, вся ее нежность и забота были направлены только на ее любимую, на ее необыкновенную, на ее несчастную девочку Сонечку. Она читала ему ваши стихи и требовала восхищения, она рассказывала ему о том, каким очаровательным ребенком вы были в детстве, показывала старые фотографии – и ждала, что он точно так же, как она, станет умиляться. Он и восхищался, и умилялся, что ему еще оставалось? А в душе вас просто возненавидел. Вы отняли у него самого любимого, да вернее, единственного любимого человека. Как хорошо им было вдвоем, а тут появляетесь вы – и все рушится. А немного позже Аграфена Тихоновна, сама не подозревая о том, нанесла ему новый удар, новое оскорбление: однажды, размышляя о вашей дальнейшей судьбе, она высказала мысль: как было бы хорошо – для вас, Соня, хорошо! – если бы вы поженились. Вы такая тонкая, такая неприспособленная к суровой действительности, а он, Игорь, наоборот, вы – возвышенное существо, которому требуется нежная забота, а он самый подходящий кандидат на эту роль: вон он как ухаживал за самой Аграфеной Тихоновной во время болезни, из него получится великолепная сиделка и няня для ее девочки! Эта мысль укрепилась в ее голове и переросла в мечту. Но ведь все это она обсуждала с Игорем. Может, и не в таких конкретных выражениях, но смысл сводился к этому. Она его страшно оскорбила, но он не на нее, а на вас затаил обиду. Ненависть его возрастала с каждым днем, перерастала в мучительную болезнь. Но что он мог сделать?

А семь месяцев назад вдруг одновременно погибли его алкоголики родители – отравились техническим спиртом. Ему досталась двухкомнатная квартира, хоть и в ужасном состоянии, но все равно имеющая немалую стоимость. Знаете, – Андрей наклонился к самому моему уху, – я склонен думать, что и в их смерти повинен Игорь. Следствия возобновлять не стали, но… А впрочем, может, и сами отравились.

Я посмотрела на бабушку – услышала она или нет, что сказал мне Андрей, – по ее лицу невозможно было понять.

– Таким образом, все складывалось для него очень удачно – через полгода Игорь мог продать квартиру, и у него появились бы деньги. Все это время, до вступления в права наследства, он продумывал свой план. Сначала Сысоев решил убить только вас, Соня, но, хорошенько поразмыслив, пришел к выводу, что ничего этим не добьется. Аграфена Тихоновна всю оставшуюся жизнь будет скорбеть о погибшей внучке, любить ее станет еще больше. К тому же общее горе сближает людей, она обязательно помирится со своей семьей, и потом, у нее ведь останется и еще одна внучка, Вероника, – ситуация может повториться. Тогда он решился уничтожить всю семью, а вас, Соня, представить убийцей, отомстившей всем за свое украденное детство. Собственно говоря, это он сам, совершая свои преступления, мстил за свое украденное детство, за украденную родительскую любовь, это его побудительная причина, которую он перекинул на вас.

– Я никогда бы не стала мстить, но получается, что отомстила.

– Нет, Сонечка, это не так. Вы ни в чем не виноваты.

– Ошибаетесь! Во всем виновата только я, я одна. Если бы не я, мои родители не поссорились бы с бабушкой, бабушка не стала бы одинокой, Игорю просто не было бы места в ее душе. И потом… У Игоря, наконец, появился любящий его человек, а я все испортила! Я не должна была писать стихи, не должна была! Они все разрушили! Я все разрушила!

– Да разве поэт может не писать? – Андрей с болью и сочувствием посмотрел на меня.

– Может! Больной может сдержать стон, если приложит к этому все свои силы. Посмотрите на бабушку! Она же не кричит, не стонет! Даже сейчас, когда ей невыносимо больно… А я… я должна была подавить их в себе.

– Соня, – твердо, даже немного сердито проговорила бабушка. – Андрей Львович еще не закончил, дай ему договорить. Не перебивай его, пожалуйста.

Я замолчала. Спорить с живыми бессмысленно, ничего они пока еще не понимают.

– Как Сысоев вышел на Родомского, сказать не могу, – опять с какой-то откровенной радостью стал рассказывать Андрей, – в этом он почему-то упорно не желает признаваться. Но он знал, что следователь-киллер не оставляет свидетелей, а главным свидетелем считает своего заказчика. Поэтому он придумал такую комбинацию. Разговор по телефону с Родомским велся вашим, Сонечка, голосом. Вернее, голосом, сымитированным под ваш. Вениамин, – Андрей кивнул в сторону своего компьютерного гения, – нам наглядно продемонстрировал, как с помощью голосовой программы при наличии оригинала возможно воспроизвести любой голос, да так, что его даже близкий родственник не отличит от настоящего. Кроме того, Игорь написал от вашего имени письмо Польскому. А вот для того, чтобы не только скопировать, но и освоить ваш почерк, ему пришлось потрудиться. В конце концов он достиг несомненных результатов. Следующая задача была еще сложнее – объяснительная записка вашего отца. Ее необходимо было написать так, как если бы вы подделались под его почерк. То есть подделка подделки. Для убедительности он подбросил в ящик вашего письменного стола нечто вроде прописи, где вы якобы тренировались в начертании букв, осваивая почерк отца. Все эти «улики» обнаружил следователь Родомский. Первая графологическая экспертиза была сделана довольно поверхностно и не выявила всех тонкостей. Сысоеву удалось обмануть экспертизу. Сысоеву удалось обмануть следователя Родомского. Сысоеву, наконец, удалось обмануть даже киллера Родомского.

– Но не удалось обмануть вас? – Я улыбнулась ему, я над ним не смеялась, а действительно восхитилась его профессионализмом, но Андрей отчего-то смутился.

– Да нет, ему и меня удалось обмануть. Сначала вполне удалось. Это потом, сопоставив некоторые несоответствия, я понял… да и то по чистой случайности. В этом деле вообще главную роль сыграл Денис.

Андрей зачем-то взял Дениса за руку и подвел к моей постели, словно хотел его мне представить.

– Он спас вам жизнь и… Он дважды спас вам жизнь.

Я благодарно улыбнулась Денису, хотя никакой благодарности за свое спасение не чувствовала. Да что там, я очень жалела, что осталась жива. Что мне делать дальше, как жить?

– Благодаря Денису мы поняли, какую партию на самом деле ведет Родомский, и смогли его арестовать, взять с поличным, когда он, уже здесь, в больнице, предпринял новую попытку вас убить. Ну а потом… потом я сопоставил факты и несоответствия и вычислил убийцу. Была проведена вторая, тщательная графологическая экспертиза, которая выявила, что письмо Польскому, записка вашего отца и пропись были сделаны Игорем. Я узнал, что примерно за полтора месяца до начала серии этих преступлений у Сысоева был открыт счет в банке, выяснил происхождение денег, проследил, что со счета после каждого убийства снималась определенная сумма. А кроме того, мне удалось (ну тут уже чистое везение и… ладно, это мои дела) «конфисковать» из квартиры, где проживал Сысоев, сим-карту (кстати, зарегистрированную на ваше, Соня, имя), по которой была сделана распечатка звонков за последний месяц. С нее звонили только на один номер – на связной телефон киллера, по которому он получал свои заказы. Этот телефон, разумеется, был зарегистрирован по фальшивому паспорту – на имя некоего несуществующего гражданина Николая Дерли. Все эти улики я передал майору милиции Илье Бородину, и Сысоева задержали по подозрению в убийствах. Игорь во всем признался, ну и… Вот, собственно, все. – Андрей вдруг оборвал свою речь и застенчиво улыбнулся. – Я должен был вам рассказать, вы должны были все это узнать… Соня! – Лицо его помрачнело. – Как вы себя чувствуете, Сонечка?

Я закрыла глаза и повернула голову к стене. Тогда и все остальные отчего-то пришли в волнение, снова столпились у моей постели.

– Сонечка! – звала меня бабушка. – Деточка!

– Соня! – Андрей легонько потряс меня за плечо. – Вам плохо?

– Господи! Что с ней?! – закричал Денис. – Позовите врача! Сонечка, как вы?

Я им ничего не ответила. Я лежала с закрытыми глазами и дожидалась возвращения сна. Я знала, что, если его дождусь, останусь в нем навсегда, мне не нужно будет больше просыпаться.

Эпилог

Год спустя

В моем заснеженном парке сказочно тихо. Так тихо, что я стараюсь бесшумно ступать, осторожно ставить ногу на расчищенную дорожку. Мне не больно, не страшно, я отвыкла жить снами, я научилась гулять с Денисом по дорожкам моего тихого парка. Он меня спас, и спасал, и спасает, я прижимаюсь к его плечу и тихо-тихо, чтобы не разбудить себя, иду по дорожке. Он что-то мне говорит, обнимает меня за плечи, он спаситель, он…

Я не слышу его и не ощущаю тепла его надежной руки. Его плечо, к которому я так потребительски льну, чужое. Его любовь, к которой я прибегаю, лишившись снов, чужая. Он – чужой человек. Но я все равно прижимаюсь и прибегаю. Чужой, нелюбимый…

О чем он мне говорит? Зачем разбивает тишину моего парка? Я не слышу, не понимаю. На чужом языке говорит этот чужой человек.

– Ты не можешь не писать стихов, – с трудом разбираю я его иностранные слова. – Ты не должна их бояться. Ты прошла через такое чистилище, что не могла не получить прощение. Твои стихи больше не причинят никому вреда. Боли больше не будет. И потом, я ведь с тобой.

Он крепко сжимает мою ладонь, так крепко, что я чувствую невыносимую боль. И, не выдержав, резко вырываю руку, и кричу, и убегаю прочь, не разбирая дороги, по глубокому снегу. Я бегу, я кричу, проваливаюсь по колено в сугроб, а боль все не отступает. Боль настигает меня, наваливается, погребает меня под собой…

Человек со светлой улыбкой, мой любимый, родной человек, подает мне руку, помогает подняться. Я пытаюсь ему улыбнуться в ответ, но не могу, мне слишком больно.

– У вас опять развязался шнурок, – говорю я ему, задыхаясь. И, понимая, что сейчас со мной произойдет, поправляюсь: – У тебя опять развязался шнурок. – И, не в силах противиться неизбежному приступу, кричу, выпуская младенца на свет:

Проходящий странник, Брат мой,

Отпусти мои грехи мне!..

Пусть жестокая расплата

За твоей идет стихией.

Отпусти мои грехи мне,

Подари еще полслова…

Я теряюсь пред стихией…

Брат мой, я люблю другого.

И тогда наступает такое счастье, такое давно забытое счастье, что я в эйфории прощаю себя. Повернувшись, я медленно иду назад, к терпеливо ждущему меня Денису. Я улыбаюсь ему. Я ему обязательно прочитаю мое стихотворение. Я даже ему его посвящу. И пусть он никогда не узнает, куда я сейчас убегала, пусть он никогда не догадается, что люблю я другого человека, с просветленной улыбкой и вечно развязанным шнурком, его непосредственного начальника, Андрея Никитина.

Об этом никто никогда не узнает.

Примечания

1

Уже подходит тихим шагом медленная старость (лат.).

Content

Надежда Зорина, Николай Зорин
Приговор, который нельзя обжаловать

Часть первая. То, чего не было

Глава 1. Соня

Глава 2. Расследования частного детектива Андрея Никитина

Глава 3. Соня

Глава 4. Расследования Андрея Никитина

Глава 5. Соня Королева

Часть вторая. Архитектор смерти

Пролог

Глава 1. Аграфена Тихоновна

Глава 2. Убийство Екатерины Королевой

Киллер

Екатерина Васильевна Королева

Киллер

Екатерина Васильевна

Глава 3. Убийство Романа Кирилловича Королева

Киллер

Роман Кириллович Королев

Киллер

Глава 4. Убийство Вероники Самойловой

Киллер

Вероника Самойлова

Киллер

Вероника Самойлова

Глава 5. Убийство Артемия Польского

Киллер

Артемий Польский

Глава 6. Аграфена Тихоновна

Часть третья. Пробуждение

Глава 1. Соня Королева

Глава 2. Андрей Никитин

Глава 3. Соня Королева.

Эпилог

Примечания