Надежда Зорина, Николай Зорин

Превращение в зверя

Пролог

— Не стоит торопиться. Вы умрете второго декабря. Да, пожалуй, двух недель хватит, чтобы все подготовить. — Он поднес чашку к губам, сделал глоток, поморщился — чай оказался слишком горячим. — Все должно выглядеть естественно. Завтра вы напишете заявление по собственному желанию, уволитесь с работы, расскажете знакомым, что переезжаете в другой город… — Он вытянул из пачки сигарету, покрутил зажигалку в руке. — Не возражаете? — И, не дождавшись разрешения, закурил.

Я возражаю! Я не хочу умирать! Теперь не хочу, и дело не в сроке! Зачем я впустила его в свою квартиру? Зачем заварила чай? Зачем позволила ему давать инструкции по моей смерти? Я не хочу умирать! Почему же тогда не заставлю его замолчать, почему не объясню, что я не хочу, не могу!..

— Что же вы не пьете чай? — Он улыбнулся, не нарочито, вполне естественно, как если бы мы действительно просто пили чай — мужчина и женщина.

Надо ему объяснить… Нет, надо сдержать истерику, сделать что-нибудь такое же естественное: кокетливым жестом откинуть со лба волосы, достать пудреницу, напудрить нос, в естественной женской фальшивости надуть губы и капризно протянуть: «Отчего вы так уверены, что я вас послушаюсь?» Ничего не получится! Я знаю, отчего он так уверен. Главное — не заплакать! Главное — не накинуться на него! Главное… Никакого естественного жеста у меня не вышло. А он снова поднес чашку к губам, осторожно отпил и опять улыбнулся.

— В две недели вы вполне уложитесь. А теперь самое важное: где и как это произойдет.

Он выдохнул дым, специально в этом месте делая паузу, призывая к сосредоточенности и вниманию с моей стороны. И я постаралась сосредоточиться, изо всех сил попыталась сделать вид, что это деловой разговор: я готова внимательно выслушать необходимые инструкции, я даже готова им следовать. Кивнула, откашлялась, отпила наконец из своей чашки и совсем по-деловому спросила:

— Где и как?

Блокнот и ручка, строгий костюм с легкомысленно короткой юбкой — секретарша-смертница. Я готова, я все запишу-запомню.

Комната качнулась, комната поплыла, поплыла. Лучше обморок, чем истерика.

— Где и как?

— Возьмите себя в руки! Так разговаривать невозможно. Поймите, ваше время закончилось. Истек срок, тут уж ничего не поделаешь. В конце концов, вам было дано пять лет — это не так и мало. Да еще две недели. Кстати, я не спросил, как вам жилось эти годы?

— Хорошо.

Комната вернулась на место, а блокнот и ручку я, кажется, потеряла.

— Ну, не преувеличивайте. Я видел сегодня… Не думаю, что сегодняшний день — лучший в вашей жизни.

— Прекрасно жилось.

Я не хочу умирать! Я хочу дожить до глубокой старости! Пять лет я прожила счастливо, дайте мне хотя бы еще пять лет, давайте составим новый договор! Я не хочу!..

— Елена Владимировна!

Я не хочу! Не хочу!

— Леночка!

Надо сдержаться, а я не могу! Он не должен видеть… а я не могу. Сесть прямо, улыбнуться по-деловому сухо-приветливо-отчужденно и дать ему продолжить наш разговор.

Я не смогла, не сдержалась, сделала самое худшее — заплакала. Он подошел ко мне, обнял за плечи. Мой палач стал меня утешать, мой палач протянул мне платок, свой платок в сине-белую клетку. Надо перестать! Немедленно, сейчас же!

Я не могу перестать, я не могу остановиться. Он целует меня в затылок, он шепчет мне что-то, какие-то слова — обыкновенные, какие шепчут плачущим женщинам. Я не могу остановиться! Он тоже не может — целует и шепчет:

— Леночка, Лена, Елена Владимировна, тише, тише, моя дорогая! Это в пяти километрах от города, в сторону карьера, потом, позже, я дам вам подробную карту и расскажу, как добраться. Утром второго вы вызываете такси, едете на вокзал, садитесь в поезд, но не проходите в купе, а смешиваетесь с толпой провожающих и возвращаетесь…

Мужчина и женщина. Он шепчет обыкновенные слова, он целует, целует. Пора ответить на его поцелуй. Пора прижаться к его сильному телу.

— Ваше тело никогда не найдут, это очень надежное место. Но если вам страшно…

— Да, мне страшно! — Я прижимаюсь к нему.

— Не бойтесь, — тихо и нежно выдыхает он мне в ухо, — я буду рядом, я все время буду рядом с вами. Если станет особенно страшно, я вам помогу. Не бойтесь…

Я не боюсь, я больше не боюсь. Я в комнате одна. Я уже давно одна в комнате. Кресло, в котором он сидел, пусто. Чашка, из которой он пил, пуста. Я, которую он утешал, пуста. Я помню, что мне был зачитан приговор и дана подробная инструкция моей смерти, но я не боюсь и пуста. Две недели…

Я не могу понять, что значит — две недели, смысл этого сочетания от меня ускользает. Две недели… Они тоже пусты, как их наполнить? Две недели. Много это или мало? Смотря для чего. Для жизни мало, для подготовки к смерти много. Но он сказал, что торопиться не стоит. Что ж, и не буду.

Часть первая

Глава 1. История любви

Когда-то совсем в другой жизни, в другом городе, в других снах я увидела его лицо. Я тогда была совсем не я. Мои представления о счастье ничего общего не имели с нынешними. Мне не могло присниться его лицо, никак не могло, однако приснилось. В моих снах был сентябрь, теплый и желтый, под цвет солнца. Мы ели желтые яблоки… Я очень хорошо запомнила его лицо. Мои сны пропахли желтым солнечным соком. Мои сны пропахли сентябрем, я помню. А может, потому так помню, что сейчас сентябрь и я его встретила? Не знаю. Но мне бы хотелось, чтобы и в моих прошлых солнечных снах был сентябрь. Сентябрь. Какое прекрасное, радостное слово! Только в сентябре и можно встретить давно приснившееся счастье. И пусть никаких снов не было, разве это важно? Мы встретились, и несуществующие мои сны сбылись. Значит, они стоят того, чтобы их выдумать.

Я полюбила его почти с первого взгляда, во всяком случае с первого свидания точно. Ах да, были ведь еще мои сны. Я полюбила его за много лет до первого взгляда.

Он меня поразил. Я все представляла, как будет проходить наше первое свидание, подбирала наряд, экспериментировала с макияжем, готовила фразы: красивые, умные, загадочные — и немного волновалась. Вот он поднесет мне букет, я скажу… Вот он возьмет меня под руку, я скажу… Вот он пригласит меня (в театр, в кафе, в ресторан, просто прогуляться по улице), я скажу… Вот он спросит меня… я скажу… Для каждого этапа свидания у меня была заготовлена подходящая фраза. А никаких фраз и не понадобилось.

Все началось с того, что Евгений не подарил мне цветов. Я обиделась, расстроилась, разочаровалась в себе, а он протянул мне диск.

— Что это? — спросила я, раздражаясь, — мне почему-то представилось, что он дает компромат на кого-то в надежде, что мы станем сообщниками.

— Элюар. В исполнении Градского.

— Элюар? — Я не сразу поняла, что он имеет в виду, не сразу смогла перескочить от идеи компромата к поэту. — Но почему?

— Я подумал, что вам не может не нравиться Элюар. Это просто невозможно.

— Да, конечно, мне нравится. — На всякий случай я не стала разочаровывать его в себе. — Но почему вы так думаете?

— Потому что его стихи словно посвящены вам.

Евгений сказал это таким тоном, так убежденно, что я поняла: это не лесть, не комплимент, он действительно так считает. И в тот момент я тоже вдруг почувствовала, что это правда, и даже вспомнила несколько строчек из Элюара. И поняла, что влюбилась. И испугалась, что по какой-нибудь нелепой случайности из любви моей ничего не выйдет. И подумала, что сделаю все, чтобы вышло. И от радостной решительности чуть сама все не испортила, чуть сама не создала эту нелепую случайность.

— Вы ведь недавно в нашем городе? — начала я банальнейший разговор. Евгений смутился — он никак не ожидал от меня такой заурядности: это после-то Элюара? — Я вот довольно давно, — тоже смутившись, все-таки продолжала я гнуть свою линию. — Мне здесь нравится.

— Н-да… — Он то ли кашлянул, то ли фыркнул в кулак, но я не могла уняться — хотела, но не могла.

— А где вы работаете?

— Не там, где мечтал бы работать.

— А я врач скорой помощи, — уже еле слышно проговорила я и наконец замолчала. Что произойдет сейчас: он отберет у меня диск и уйдет? Оставит мне диск и все равно уйдет? Я отдам ему диск, извинившись, и сама уйду, разочарованная в себе окончательно?

Он взял меня под руку и повел по улице. Мы долго молчали. А потом как-то так получилось, что вдруг оказались в моей комнате, сидящими в креслах друг напротив друга, — я не знаю, не помню, не могу объяснить, как и когда это произошло. Звучал Элюар в исполнении Градского.

Я так тебя люблю, что я уже не знаю,

Кого из нас двоих здесь нет…

Элюар ускользал, Евгений ошибся: не обо мне, не для меня он писал, не мне посвятил свои стихи, а той, другой, женщине, оставшейся в прошлой жизни. Это она любила бы такой любовью, она захотела бы умереть от блаженной тоски, от непереносимой боли, от экстаза страдания. Во мне, настоящей, счастье не желало выходить за рамки самой заурядной мелодрамы со счастливым концом. Градский пел, Женя слушал, а я смотрела на него и тихо грезила.

Мне хотелось ему рассказать, как однажды во сне увидела его лицо — был такой же солнечный желтый сентябрь. Я хотела попросить его дарить мне цветы, всегда, при каждом свидании. Я хотела коснуться его лица. Я хотела, чтобы наш вечер перешел в продолжение… Но мешал Элюар. И потому мне ничего не оставалось, как только грезить.

* * *

Это была моя первая любовь. Первая любовь, которая пришла ко мне с таким опозданием. Первая любовь, продлившаяся два с половиной месяца. У моей любви был несчастливый конец. У моей любви конец был трагический. Часа через два действие транквилизатора ослабится, еще через полчаса сойдет на нет. Тогда я опять буду кричать, кричать, кричать и не смогу остановиться. Я буду безумна, я знаю, через два с половиной часа. Умереть от горя невозможно, это я тоже знаю. И потому я буду кричать… До того момента, пока я себе не разрешу сделать новый укол. У меня достаточно ампул, чтобы покончить разом… чтобы не возвращаться в крик. Но я не могу, не имею права, я должна сначала его похоронить.

А пока у меня в запасе два с половиной часа. Два часа я смогу вспоминать, спокойно, без боли. В эти два часа я проживаю свое счастье, в эти два часа я могу говорить себе: он умер.

Он не умер, его убили, но сейчас мне не больно. Я даже в состоянии улыбаться, не потому, что мне улыбается, а просто могу, если надо, если того требуют воспоминания. Язык моих воспоминаний чуть-чуть заплетается — перебрала! — но мне не страшны никакие ассоциации. Он умер, убит, его, мертвого, убитого, обнаружила я. Через два часа после смерти. Я не эксперт, я всего лишь врач скорой помощи, но время смерти определила точно.

Я не хотела определять время его смерти, я хотела нащупать пульс. Знала, что нащупать его невозможно, — я врач, к сожалению, врач, мне слишком хорошо известна анатомия человеческого тела. Удар пришелся прямо в сердце, какой уж тут пульс! Но я стала нащупывать. А в голове прозвучало: он мертв около двух часов. Это не я подумала, это какая-то посторонняя, не моя, мысль пролетела. И тогда я подумала: два часа назад я, живая, сидела в кресле и слушала Элюара.

У меня есть два часа. Нет, уже меньше, но все равно я успею вернуться к началу. До того, как сойду с ума. Был ноябрь, середина, было сыро и холодно… Ну да, и сейчас ноябрь, все еще ноябрь, ведь все случилось вчера.

Был ноябрь, я сидела в кресле. Был ноябрь, середина, вечер, я только что вернулась с работы. Я слушала Элюара и ждала Женю. К ноябрю, к середине, к этому вечеру я научилась любить Элюара, научилась чувствовать боль, научилась умирать в любви. Я так его ждала, я поняла, что значит:

Я так тебя люблю, что я уже не знаю,

Кого из нас двоих здесь нет.

Мы умирали трио, а Женя все не приходил. Тогда я поняла, что не только умирать научилась, но и предчувствовать несчастье. Мне вдруг представилось, что никогда уже его не увижу. Никогда… Я бросилась к телефону.

Ни мобильный, ни домашний его не отвечали. И тогда картина кошмара сделалась такой яркой, такой объемной, такой осязаемой, что я слегка помешалась от горя. Но потом взяла себя в руки и позвонила снова. И звонила долго, набирая по очереди номера телефонов, уговаривая себя, приговаривая: это ничего, это совершенно ничего не значит, сейчас он сам позвонит в дверь, он уже поднимается по лестнице, он уже подходит к моей двери… Ну и что, все равно ничего не значит, ничего, ничего. Потерял мобильный, такое случается, попал в пробку… Телефоны не отвечали.

Телефоны не отвечали. Я больше не могла себя уговаривать. Не дождавшись очередного конца: сбой вызова, абонент не отвечает, вызвала такси и поехала к Жене.

Не знаю, зачем я поехала к нему. На что я надеялась? На то, что он сидит дома, но почемуто не подходит к телефону? На то, что его телефоны сломались? На то, что у него появилась другая женщина? Да, надеялась. Не надеялась, а молила судьбу, чтобы все так и оказалось. Молила судьбу, но уже знала, что она меня не послушает, сделает по-своему, уже сделала.

Час двадцать семь. Мне осталось меньше полутора часов до начала безумия, но я успею. Успею дожить до конца — пережить заново его смерть. Свою смерть.

Я вышла из такси. Подняла голову — в окне большой комнаты горел свет. Я сказала себе: ну вот, что я говорила! Вошла в подъезд, поднялась по лестнице…

Час двадцать. Остался час и двадцать минут. Потом заморозка начнет отходить. Легкие покалывания сообщат о том, что процесс пошел: анестезия заканчивается, душа размораживается, скоро она превратиться в неаппетитный кровавый кусок мяса, пронизанный нервами. Я врач, я знаю. Я жертва, я знаю. Я могу начертить амплитуду страданий. Но пока время еще есть.

Я вошла в подъезд, поднялась по лестнице. Позвонила в дверь. Долго-долго звонила в дверь. Сообразила, что у меня есть ключ. Сообразила, что, если я так долго звоню и не открывают, ключ не имеет никакого значения, входить мне нельзя — и вошла. Тишину я послала к черту, а на себя прикрикнула: успокойся, дура, это ничего не значит, он спит, просто спит, и это все объясняет… он лежит на диване, в неудобной позе, без подушки, нужно поспешить…

Он лежал на полу в неудобной позе.

В конце концов, если я себе пораньше сделаю следующий укол, ничего страшного не произойдет. Мне ведь протянуть-то всего ничего — до похорон, до завтрашнего дня.

Он лежал на спине. То, что торчало из его груди, нисколько не походило на ручку орудия убийства, скорей на игрушку: трехцветный — желтый, красный, зеленый — пластмассовый жезл. Кровь… Если не придавать ей значения… Большая черная лужа… Я не сразу поняла, что со мной произошло, отчего у меня сделалось черно-белое зрение. Я пыталась нащупать пульс — кто-то чужой в моей голове сказал: смерть наступила примерно два часа назад. И тогда я подумала: два часа назад я сидела в кресле и слушала Элюара.

Кричать и биться я стала значительно позже.

Я не знаю, когда я стала кричать. Я не знаю, откуда в комнате взялась милиция. Я не звала их сюда, я никого не звала. И почему наш Иван, медбрат, так бесцеремонно распоряжается моим телом? Почему он обращается со мной как с больной, к которой вызвали скорую? Что он мне колет, зачем?

Эти занавески никуда не годятся, я давно собиралась сшить новые. Об этом я и сообщила следователю (или он не следователь, я в этом плохо разбираюсь), с которым мы на кухне составляли протокол моих показаний. Он сидел к окну спиной и обернулся, когда я это сказала. Но пришли еще какие-то люди, и наш разговор перескочил на другое. Впрочем, возможно, я ошибаюсь, я плохо помню этот разговор. Я ведь для того теперь и вспоминаю, чтобы все вспомнить.

У меня еще есть время. У меня еще почти час. Нужно немного подать назад, вернуться к моменту, когда я вошла в подъезд, и пройти этот отрезок пути заново. Тогда обязательно вспомню.

Гораздо лучше было бы не вспоминать, а уснуть — проспать до завтрашнего дня, а после похорон умереть. Но мне кажется, что необходимо вспомнить, нельзя, не вспомнив, умереть.

Я вошла в подъезд… Нет, так не годится, нужно еще немного подать назад, ведь, когда вошла в подъезд, я уже все знала, только обманывала себя, что не знаю. Впрочем, и тогда, когда смотрела на окна и увидела свет в большой комнате, знала, и когда в такси ехала, знала, и когда… Даже когда Элюара слушала, знала — вот в чем дело. Это я только что поняла. Но может, и тут лукавлю, может, и тогда, уже тогда знала.

Я знала о том, что его потеряю, с первого нашего свидания. Потому и мелодраму придумала — притворство это было одно, перед собой притворство. И счастье без страдания — притворство: я не только способна была страдать в любви, я не способна была не страдать. Зачем же я не расторгла контракт, зачем вступила в такую невозможную сделку с совестью? Я знала, что он погибнет, — я убила его. Я должна была бежать, а я осталась.

Неправда, неправда, неправда, зачем я себя так мучаю? Это просто кончается анестезия — я не знала, ничего не знала, ничего не предчувствовала.

Я умру. Но это будет еще не скоро — завтра. Еще целые сутки мне кричать и биться. Но почему, почему, почему…

Знаете, не одна я такая лгунья, я просто самая несчастная, я просто счастья хотела и думала: а вдруг обойдется? Любая бы на моем месте так поступила, любая! Все, все! Господи! Как же мне все это вынести?

Хотела сделать себе досрочный укол, но все же удержалась, не стала.

Итак… Я вошла в подъезд… Нет, раньше! Я слушала Элюара. С тех пор как мы с ним познакомились, я все время слушала Элюара, но не могла понять. И только вчера, в тот самый час, когда все было кончено, когда на полу в неудобной позе он замер, когда захлопнулась дверь за убийцей, я все поняла.

Свет вспыхнул, взорвался — перегорела лампочка. Женя так и не успел заменить мои на лампы холодного света, как я не успела сшить ему новые занавески на кухню. Мы ничего не успели. Он мечтал повезти меня в Париж. Я мечтала познакомить его с собой, настоящей. Но мы не успели. Что толку теперь кричать, что толку биться? Даже вспоминать не осталось никакого смысла.

Но я вспоминаю, снова и снова погружаюсь в нашу такую короткую совместную жизнь. Я ведь не могу ничего забыть, значит, не могу и не вспоминать. Наша ночь любви, через долгую неделю после первого свидания, когда мы наконец преодолели смущение и на время (всего на пару часов) отодвинули в сторону Элюара, была божественно-сумасшедшей. А перед этим мы целовались под кленом, а потом танцевали в ресторане под Эллингтона… А наутро…

* * *

Полный перечень услуг. Я на этом настаивала, когда подписывала договор с человеком из ритуальной конторы. Полный перечень услуг, где расписаться? Оставьте меня скорее! Я не знала, что полный перечень включает так много, я не думала, что ритуал так затянется, не предполагала, что сил у меня осталось так мало. А на кладбище будет так холодно. А могила окажется бездной, черной бездной…

В полный перечень услуг входил даже врач. Он-то и ухватил меня за рукав, остановил на краю, не дал рухнуть в бездну. Я сама врач, сказала ему, не беспокойтесь, мне уже лучше. Только слишком громко играет оркестр. Только какая-то женщина слишком отчаянно плачет, она надрывает мне душу.

И вот еще чего я не ожидала: провожать Женю приду я одна.

Я иду за гробом в вынужденной торжественности — зачем я заказала полный перечень? Я одна иду за торжественным гробом. Не плачьте, не надо, я и сама сегодня умру.

Я иду… Я упираюсь в бездну. Я стою над могилой. Прощай, Женечка!

— Я знаю, что значит потерять близкого человека, — раздается за спиной голос. — Вы можете опереться о мою руку, Елена Владимировна.

Моя рука сама собой опускается на подставленную руку — еще одна услуга из перечня, оплаченное сочувствие? Я поворачиваю голову — мужчина. Он смотрит на меня таким проникновенным взглядом, что мне становится не по себе.

— Недавно я потерял отца. Вы помогли мне пережить эту утрату. Теперь я помогу вам. Пойдемте, вам надо согреться. Вам нужно, чтобы кто-то был рядом. Я буду рядом.

Согласно киваю, потому что не до конца понимаю смысл его слов. Согласно киваю и делаю несколько шагов по инерции рука об руку с ним.

— Вы очень его любили? Вы были счастливы?

Что-то в голосе его меня пугает. Что-то в лице его вызывает ужас. Непроизвольным движением я отталкиваю его. Когда-то где-то я уже видела это лицо.

— Кто вы?

— Я помогу вам справиться с вашей утратой.

— Кто вы?

— Пойдемте. На меня вы можете полностью рассчитывать, на мою помощь, на… мое уважение к вам.

— Кто вы?

— Я… Это трудно сразу объяснить. Здесь невозможно. Пойдемте.

Он снова пытается взять меня под руку.

— Пустите! Оставьте меня!

Я вырываюсь и, не дожидаясь конца ритуала, бегу с кладбища.

Глава 2. Просто убил

Когда я стал убийцей? Прикидываю и так и сяк, пытаюсь вспомнить — не выходит. Не то чтобы этот вопрос меня сильно мучает, в сущности, мне наплевать, но хотелось бы все-таки понять. Отец умер двенадцатого июня, но это ничего не значит. Он мог умереть и одиннадцатого, и тринадцатого, и любого другого числа. Двенадцатого убийцей стал он, а когда я? Когда обнаружил тайник? Черт его знает, когда это было. В мае, не позже середины. Но одно могу сказать точно: в субботу. По субботам я менял ему белье, с самого утра, перед тем, как приступить к уборке в квартире. Перестилал постель и обнаружил тайник. В прорехе матраса (он специально ее проделал — думаю, ножницами) отец спрятал пузырек. В нем уже накопилось пять таблеток — снотворное, я узнал эти таблетки по форме и цвету, ведь каждый вечер сам ему и выдавал вместе с обезболивающим. Нет, не в тот момент я стал убийцей, когда обнаружил тайник, потому что не понял, для чего именно он таблетки прячет. Тогда у меня вот какая мысль возникла: притворяется, не так он и болен, как хочет показать, раз не пьет то, что ему прописал доктор, надо получше осмотреть матрас, наверняка тут найдутся и другие лекарства. И еще: может, он вообще давно уже в состоянии ходить, и ходит по квартире, когда я на работе, подсмотреть бы как-нибудь, застукать его на месте преступления, только перехитрить его трудно. Я посмотрел на отца, сжимая в руке пузырек. Он сидел на стуле, куда я его перенес на время смены постели: тощие ноги, рахитичные плечи, седые волосы, лицо какое-то тупое — нет, вряд ли он может еще выкидывать такие фортели. Тогда зачем прячет лекарство? И тут меня осенило. Я сунул пузырек на место, в тайник, достелил постель и положил отца. Вот, значит, в какой момент я стал убийцей — когда пузырек назад сунул, а отцу-то ничего и не сказал, даже виду не подал, что знаю. Или нет, не тогда — я ведь еще не был до конца уверен, я проверить хотел. Проверить и уличить, сказать: вот, значит, что мы задумали, а кто мне все детство мозги компостировал: настоящий мужчина должен быть сильным? А сам-то? Где же теперь твоя сила, которой ты всех достал уже?

Я едва дождался следующей субботы. Таблеток в пузырьке стало ровно на семь больше. Но я не уличил его, злорадствовать настроение пропало. Я… положил пузырек на место. Вот с этого-то момента и стал убийцей.

Тоже нет. Помню, мне подумалось: все это просто его штучки. Да чтобы он себя убил — никогда! Хоть и спекся, да всех еще переживет. Это он надо мной новое издевательство придумал, мол, видишь, до чего ты меня довел — жить не хочется. Он всегда надо мной измывался! И в детстве, и вообще всю жизнь! Ни во что не ставил, считал неудавшимся ребенком: и учился я плохо, и постоять за себя не мог, и спортом никаким не занимался. А он все мог и всем занимался и ужасно гордился собой. Особенно тем, что закончил институт. Если бы он так плешь этим институтом не проедал, я, может быть, тоже поступил бы. А так специально после восьмого класса в училище документы подал, назло ему. Ну и что! Теперь не жалею, специальность у меня хорошая — сборщик мебели, с моими руками в наше время не пропадешь, а закончил бы, как отец, институт физической культуры, и что? В школу на пять тысяч идти? Спасибо, не надо, и без высшего образования обойдемся.

Так вот. Не поверил я в то, что он может себя убить, значит, не стал еще соучастником убийства. Не стал. Но подумал: а вдруг все же?… И жутко мне сделалось, и как-то… не знаю, весело, что ли? Я начал представлять жизнь без отца. Вся квартира в моем распоряжении, все время в моем распоряжении, никто на мозги не капает, что хочу, то и делаю.

Но убил я его не поэтому. Почему, трудно сказать.

Я его не любил — это правда. И он меня никогда не любил — это тоже правда. Но не из-за нелюбви я позволил ему умереть — ждал его смерти. Не знаю из-за чего.

Получается, я убил его просто так? Как убивает маньяк?

Нет, и это неправда.

Он умер двенадцатого июня. Его тайник я обнаружил в середине мая. Почти месяц ждал его смерти. Странное это было состояние, ничего подобного я раньше не испытывал. Приходил с работы, выкладывал продукты в холодильник, принимал душ, ставил чайник и только потом шел к нему в комнату. Несколько раз было так, что он крепко спал, но ведь с порога-то не поймешь, спит человек или… Становилось страшно и в то же время… трудно объяснить как. Однажды я сказал себе: ну вот и все, — а он пошевелился и открыл глаза.

Но вот о чем я все время думал: знает он или нет, что я знаю? Иногда мне казалось, знает, иногда — нет. Сейчас я уверен: знал. Не мог же он всерьез надеяться, что я, перетряхивая его постель каждую субботу, не обнаружу тайник? Получается, он понимал, что его сын, по существу, убийца?

Когда он умер — не в тот вечер и не в ту ночь, а через некоторое время, позже, тогда я был занят другим, — я вдруг испугался: отец не из тех людей, которые пропустят удовольствие отомстить. Так вот, не оставил ли он где-нибудь записки, не послал ли письма, в котором написал бы о том, что я все время знал о готовящемся самоубийстве и не предотвратил его? К нему иногда заходила соседка, когда я был на работе. Она, кстати, и вызвала тогда скорую. Что, если записка у нее? Я к ней долго потом присматривался, даже несколько раз приглашал в гости — не на поминки, это само собой, а так, на чай по-соседски. Не смог до конца понять: вроде вела себя обычно, но кто знает.

Я до сих пор не уверен, что не существует такой записки. Скорее всего, она существует. Но где? У кого? И чем мне это может грозить?

В сущности, не это важно. Важно то, что при жизни он знал. Никогда ему этого не смогу простить! Может быть, я за это его убил? Он все время знал и не показывал виду, он смеялся надо мной, когда я за ним ухаживал (особенно, наверное, когда перестилал постель по субботам).

Впрочем, и тут промахнулся — не за то, что он надо мной смеялся, я убил его. И не за то, что он позволил себя убить. Наверное, я никогда не смогу до конца понять причины. Скорее всего, так: я его просто убил.

Пришел с работы в тот день я как обычно, даже не задержался ни на минуту. Не думалось мне, что это сегодня произойдет. Иду двором, вижу — «скорая» у подъезда. Ну, «скорая» и «скорая», в нашем подъезде пятьдесят с лишним квартир. Сердце, конечно, екнуло, но… Пока на этаж свой не поднялся, все не верилось. А тут смотрю — дверь нараспашку, голоса в квартире, всхлипывает кто-то. Захожу — и все понимаю.

Я много раз представлял себе этот момент: как я прихожу с работы и нахожу отца мертвым. Готовился к нему. Думал так: прежде всего нужно вызвать скорую, притвориться непонимающим. Они приедут, скажут: все кончено, усадят на стул, принесут с кухни воды, станут утешать — я буду убит горем. Главное было не сфальшивить.

Я вошел в квартиру и натолкнулся на соседку. Это она всхлипывала.

— Какая легкая смерть! — сказала она, словно завидуя. — Столько мучился, страшно подумать. Для него это лучший выход.

Она еще что-то сказала, но я не стал слушать, кинулся в комнату. Отец лежал на кровати без одеяла, худой, старый, мертвый. Молодой парень в белом халате что-то писал за столом под диктовку женщины, тоже в белом халате. Она стояла ко мне спиной и вдруг обернулась…

Я никогда не видел таких женщин! Не знаю, что со мной случилось в этот миг. Может, напряжение нервов и страх сказались. Может, я задохнулся от всего этого. Может, давно уже не мог в полную силу дышать. Говорят, у висельников часто случается самопроизвольное выбрасывание семени. Вот что-то подобное со мной и произошло в тот момент, когда она повернулась и посмотрела. Я понял, для чего умер отец: для того, чтобы я мог наконец жениться на ней, на этой женщине. Он словно держал ее в плену своей жизнью, и вот теперь она вышла на свободу и явилась ко мне.

Она говорила, говорила что-то (утешала, наверное), а я… Я умер, упал на заботливо подставленный ею стул и умер. А она подумала, что я так смерть отца переживаю, наклонилась ко мне и положила руку на плечо — и свела с ума окончательно.

* * *

Она не ушла, она осталась со мной. В эту ночь мы стали мужем и женой. В ту ночь я забыл, что убийца, в ту ночь я обо всем на свете забыл. Ее голос звучал, духи пахли, ее тело было в моих объятиях. Мягчайшие шелковистые волосы, самая гладкая на свете ароматная кожа, невиданной красоты грудь. Сердце поднимается и падает, снова и снова, от невероятного блаженства.

Но наступил рассвет — в июне рассвет наступает так рано, к шести часам в комнате было уже совершенно светло! — и я понял, что ошибся, что Елены рядом нет, и все, что со мной произошло, — пока только картинка из книги Будущего. Но мне не стало стыдно за свою одинокую наготу, я не испугался и не расстроился: ведь все это обязательно сбудется, Елена станет моей женой, это решено и по-другому просто быть не может.

Я вышел на кухню, открыл холодильник, достал пакет соку (у нас всегда был сок, отца часто мучила жажда), налил в большую кружку и жадно выпил. Посидел, отдышался, сделал бутерброд и также жадно съел. Вернулся в комнату, поправил постель и крепко уснул.

Проснулся около четырех и в первый момент ужаснулся: проспал! Потом сообразил, что имею на это право, ведь умер отец. Позвонил на работу, в похоронное бюро, родственникам в Подольск и знакомым отца. Выслушал соболезнования — кажется, никто меня не заподозрил в убийстве — и пошел в ванную.

Долго стоял под душем. Мне представилось, что я моюсь после первой брачной ночи, на кухне готовит завтрак моя жена: жарит яичницу, гремит посудой и тихонько что-то напевает. Год назад умер отец — естественной смертью, от болезни. Мы выдержали траур и вот вчера поженились. И вдруг понял, что ведь это я свою судьбу вижу — все так и будет ровно через год. И засмеялся, и стал подпевать Елене. И она засмеялась на кухне — видно, услышала, как я, дурачась, пою.

Настроение было прекрасным, когда я вышел из ванной. Постоял немного у двери комнаты моего отца, который вчера вечером умер естественной смертью, и стал готовиться к приходу соболезнующих.

* * *

Года не понадобилось. Боль утраты утихла гораздо раньше. Мужчина встретил прекрасную женщину в тот страшный вечер. Она согласилась провести с ним ночь. Она не могла поступить иначе, эта женщина-ангел. А через две недели… Вернее, если быть до конца точным, через двенадцать дней они полюбили друг друга. Он и она — я и моя Елена. Потому что иначе и быть не могло, потому что они — мы — были созданы друг для друга.

Стоя тогда под душем, я понял, что жить без нее теперь не смогу, то, что произошло этой ночью между нами, не должно исчезнуть, забыться, утечь в сток, подобно грязной воде. И она тоже не сможет жить, как жила до этого, просто пока еще об этом не знает. Не знает, как припухлыми от поцелуев губами будит меня утром. Не знает, как, забыв надеть халат, готовит мне на кухне завтрак. Не знает, что мы ждали друг друга всю жизнь. Пока не знает.

Я хотел встретиться с ней на следующий день, но понял, что так не годится: сначала нужно освободиться от всех этих мероприятий, связанных со смертью отца. Чтобы ничто не отвлекало. Вернее, чтобы ничто не омрачало нашей любви. Родственники из Подольска не смогли приехать на похороны, зато явились на девять дней и задержали нашу встречу еще на трое суток. Но зато к этому времени я точно знал, как буду действовать: просто отправлюсь в районный пункт скорой помощи, ее фамилию, имя и отчество я подсмотрел на печати в заключении о смерти, а потому легко могу узнать, в какой она смене и когда заканчивает работать.

Мне повезло: ничего узнавать не пришлось. Судьба, не в силах противиться нашему счастью, слегка подтасовала действительность — как только я подошел к «скорой», сразу увидел ее. Она стояла на крыльце и разговаривала с какой-то пожилой женщиной.

Я остановился в стороне и стал ждать: вот сейчас они попрощаются, Елена, почувствовав мое присутствие, обернется, улыбнется и подойдет. И снова зазвучит музыка ее голоса — для одного меня: здравствуйте, как вы себя чувствуете, примите мои соболезнования. Спасибо, спасибо, я в порядке, только, знаете, когда я смотрю на вас, да что там, когда просто думаю о вас, у меня начинается страшное сердцебиение. Нет, нет, про сердцебиение я ей, конечно, не скажу — подходить к этой теме нужно постепенно. А скажу я ей: раз уж мы так случайно встретились, не выпить ли нам по чашечке кофе, здесь неподалеку есть неплохое кафе.

Я стою, и смотрю, и жду. Ждать приходится очень долго.

Но вот по качанию головы понимаю: прощаются. Наконец-то! Сейчас… Я сжимаю кулак — ногти впиваются в кожу: а вдруг произойдет страшное, вдруг она меня не почувствует, вдруг она меня не узнает? Тогда…

Конечно, она подошла, конечно, она меня узнала. Я предложил ей выпить по чашечке кофе, а потом предложил всю свою жизнь — она приняла ее, она, моя Елена… И теперь мы так счастливы! По утрам Елена будит меня распухшими от поцелуев губами, а потом, забыв надеть халат, готовит на кухне завтрак. Мы скоро поженимся. А пока по ночам…

А пока по ночам я вою, вгрызаюсь в подушку зубами, чтобы заглушить стон. Ее нет со мной рядом, та счастливая картина любви мужчины с прекраснейшей женщиной, увиденная однажды под душем, оказалась обманом. Я сжимаю кулак — ногти впиваются в кожу: страшное произошло, она меня не почувствовала, не узнала — просто скользнула взглядом и прошла мимо. Я сжимаю кулак, я впиваюсь зубами в подушку, я в ярости мечусь в своей одинокой постели. До самого рассвета. Рассвет в июне наступает рано — в шесть часов в комнате уже совершенно светло. Мне никогда не забыть нашу единственную ночь! Я никогда не смогу смириться с тем, что она меня не узнала! Но на рассвете ярость моя утихает, на рассвете я тихо плачу. А потом придумываю наше счастье, сочиняю то, чему не бывать никогда. Мои фантазии меня поддерживают, мои вымыслы меня утешают настолько, что иногда — да нет, всегда, всегда! — просыпаясь утром, я совершенно уверен, что ночь мы провели вместе.

Но июнь кончился. И мои счастливые ночи на рассвете тоже кончились. Она ко мне больше не приходила. Я пытался вернуться к началу моей — нашей — любви. Вскакивал среди ночи, бежал в ванную. Стараясь сквозь шум воды вновь услышать ее голос, шепот ее дыхания, закрыв глаза, до обморока стоял под душем. Ничего. Она не возвращалась, фантазии мои были мертвы. Но я не желал с этим смириться, жить без нее я не мог. Возвращался, мокрый, убитый, в свою одинокую постель. Обессиленный, пытался уснуть. Рассвет не приносил облегчения, рассвет обманывал, как и ночь. А дни мои были ужасны.

И тогда я понял, что происходит: все это козни отца, он решил отомстить мне таким образом, сделать мою жизнь невыносимой. Он снова захватил ее в плен, держит и не пускает ко мне. А еще понял, что он оставил записку. Да, да, именно тогда я это понял. И ужасно разозлился, и возненавидел его так, как и при жизни никогда не ненавидел. И решил: черта с два, не сдамся! Я все равно своего добьюсь, докажу ему, что кое-чего тоже стою.

* * *

Я твердо шел к своей цели весь остаток июля и август. Прежде всего нужно было расчистить путь — выяснить, у кого записка. Чтобы потом, посреди безоблачного счастья, не ударил гром: в одно прекрасное утро жена моя Елена получает письмо с доказательствами, что муж ее Дмитрий… Нет, этого я допустить никак не мог!

И потому извел много сил и времени на поиск записки: приглашал на чай соседку, трижды вдрызг напился со старым приятелем отца, нуднейшим старикашкой Игорем Васильевичем. Но до конца так и не понял, есть у них что-то или нет. Вроде нет, а там кто его знает. Вели они себя нормально, сочувствовали моему горю, но все-таки сомнения остались.

Сначала меня это очень беспокоило, а потом решил просто не думать. Ну а когда приступил ко второй части плана по достижению цели, действительно думать забыл о записке. Некогда было и незачем. Все силы, все мысли, все время заняла одна только Елена. Я и с работы старался побыстрей улизнуть, хоть это было и трудно. Дважды грозили уволить. Оно, конечно, ничего — такие, как я, специалисты везде нужны, но при новых обстоятельствах мне это было ни к чему. Потому что работаю я в шикарном мебельном магазине «Мягкий диван», при знакомстве не стыдно будет сказать, его все знают. И потому я не стал рисковать, перешел на сдельную работу — так у нас тоже можно. Денег меньше, зато время все твое. А время мне как раз позарез нужно. Дороже денег теперь мое времечко.

Я вижу ее дважды в день. Я вычислил ее смены. Я сопровождаю ее на службу и провожаю домой. Я захожу вместе с ней в магазины. Я знаю, что она любит из еды, в какой парикмахерской делает прическу, какие книги читает, какую слушает музыку, какие смотрит фильмы. Я узнал, как называются ее духи, подсмотрел однажды в парфюмерном. Я даже смог ее сфотографировать. Лицо вышло размыто, но хорошо получилась машина скорой помощи. Фотографировал я сквозь стекло и на далеком расстоянии. Но это ничего, меня этот снимок вполне устраивал — Елена моя словно окутана туманом, туманом нашего пока еще несостоявшегося знакомства. Те грешные первые ночи не в счет, я решил начать свое приближение заново. И в этом новом приближении главным условием была постепенность. Мама говорила: «Поспешишь — людей насмешишь».

Как-то вечером Елена купила на улице букет хризантем. Я слышал ее разговор с продавщицей. Она сказала: «Знаете, я с детства обожаю этих лохматых дворняг», — и они вместе рассмеялись. С тех пор у меня на столе всегда стоят хризантемы — только одни завянут, я покупаю новые и зову их исключительно лохматыми дворнягами. Как-то утром она, видимо, не успев дома позавтракать, зашла в молочный бар и заказала себе чашечку капучино и бисквитное пирожное. Теперь я завтракаю исключительно в этом баре капучино с пирожным. Как-то в воскресенье — у Елены как раз выпал выходной на воскресенье — мы по отдельности пришли в кино.

Показывали «Морфий». Я думал, это боевик, оказалось, про какого-то врача, но кресла наши находились совсем близко, и этот фильм стал для меня самым интересным на свете. Я потом купил диск и много раз пересматривал, возвращая себя — нас двоих — в тот темный зал, в то прохладное блаженство.

Я знаю о ней все, кончается август, я только не знаю, как к ней подойти, как выйти из этой августовской тени. Несколько раз я почти решался, но всегда что-то мешало. То к остановке, где она ждала своего автобуса, подъезжала маршрутка и увозила ее. То кто-нибудь подходил что-то спросить. То я сам вдруг пугался. Не время еще, говорил я тогда себе, надо еще подождать.

И вот настало утро, когда я понял: пора! Если сегодня не решусь к ней подойти, не решусь уже никогда. Я дал себе слово, чего бы это мне ни стоило, заговорить с Еленой. Поклялся, что заговорю. Ужасно разволновался, до того, что не пошел провожать ее на работу, и завтракать в тот бар не пошел. Ждал вечера и прямо-таки с ума сходил.

В полпятого уже заступил на свой пост: есть там у меня один клен у забора, я под ним обычно стою — удобное место: прекрасно просматривается выход из больницы, а меня совсем не видно. Я стоял и ждал, жара в тот день была страшная и духота как перед грозой. И вот она вышла… Подождал, как свернет на дорожку, и двинулся следом.

Я был готов, честное слово, готов был заговорить! Но жара помешала. Голова очень кружилась, асфальт под ногами бугрился, дышать было нечем. Елена зашла в магазин, я обрадовался: там, в прохладе, когда голова перестанет трещать, все и произойдет. Но у них, видно, не работали кондиционеры. Народу полно, шум, кассы пищат, охранники ухмыляются, как тот санитар у шкафа, — я не смог в магазине. И когда вышли, не смог, потому что стало мне совсем дурно. В автобусе она от меня была далеко, в автобусе меня чуть не стошнило. А потом, когда вышли…

Вот тут-то и случилась эта самая вещь. Дело в том, что в автобусе, хоть мне было и дурно, я придумал предлог для знакомства, прекрасный естественный предлог: у нее тяжелая сумка, я просто предложу помочь понести. И фразу придумал: вы не позволите оказать вам помощь? Теперь я был не просто готов, я был во всеоружии. Но тут случилась эта самая вещь. Елена вдруг остановилась. Я, задохнувшись, подумал: все произойдет не так, все произойдет вот как: она обернется, улыбнется, скажет: ну, что же вы? нам давно пора познакомиться. И фраза моя не понадобится, и предлог…

Она не обернулась. Она переместила свою тяжеленную сумку на кисть, открыла другую, маленькую, дамскую, сумочку, достала носовой платок и промокнула лоб. Мгновенно я ощутил невозможную липкую влажность своих ладоней.

Хорош бы я был, предложи ей помощь, протяни эту отвратительную руку. Дурак! Идиот! Я вытер ладонь о брюки, я был просто раздавлен. Вдруг увидел, кто она и кто я. Я брюки свои в новом свете увидел, футболку, сандалии на босу ногу. А если бы Елена меня пригласила в гости, что было бы, вот ужас: я бы разулся и остался босиком.

Да, я нарушил клятву, данную себе утром. Но избежал непоправимого. Теперь я рад, что так вышло. Я понял, что мне нужно делать.

* * *

Я не видел Елену три недели. Август кончился. Все это время я усиленно работал: зарабатывал деньги и очки в свою пользу. Прежде всего обновил свой гардероб: купил настоящие фирменные джинсы, несколько хороших рубашек, дорогой деловой костюм, кожаные туфли и многое еще по мелочам: пачку хлопчатобумажных носков (в них не так потеют ноги), несколько носовых платков, приличное белье. Постригся в дорогом парикмахерском салоне. Постриг и тщательно почистил ногти на руках. Приобрел дезодорант и французский одеколон. Теперь я по-настоящему был готов, теперь вполне соответствовал. Признание в любви я назначил на четырнадцатое сентября: двенадцатого у нее была ночная смена (кто же делает такие признания утром?), а тринадцатого выходной, да и число несчастливое.

И вот в половине пятого я стоял под кленом, уверенный в себе мужчина, обновленный человек, и ждал появления любимой женщины. Речь свою я давно отрепетировал и теперь почти совсем не волновался. «Скорые» подъезжали и уезжали, мужчины и женщины в белых халатах выходили покурить на крыльцо, солнце, нежаркое, сентябрьское, золотило дорожки. Я ждал, спокойно посматривал на часы (да, часы я тоже купил новые!). На подъехавшую «десятку» я сначала не обратил особого внимания — подъехала, и пусть ее. И мужчиной, сидящим в ней, тоже не заинтересовался. Сердце не забилось сильнее в предчувствии несчастья. Зато оно сразу дало сбой, когда в три минуты шестого в очередной раз (но для меня не в очередной, а в тот самый, в тот единственный самый) скрипнула дверь и показалась Елена. Она тоже была какая-то обновленная. Платье другое, другая прическа… Но дело не в том — ее лицо стало другим: новым и каким-то радостно-просветлен ным, ее походка стала другой: более легкой и плавной. Она улыбалась. В ту секунду я ничего не понял, в ту секунду я улыбнулся в ответ, хотя видеть она меня и не могла. И, продолжая улыбаться, оставался в неведении катастрофы еще несколько секунд. Неладное я почувствовал, когда Елена свернула на дорожку. Что-то кольнуло в сердце: а ведь улыбка ее не просто улыбка: она предназначена кому-то. И взгляд ее тоже не просто взгляд: смотрит она не так, как обычно, — прямо перед собой или по сторонам, а на кого-то конкретного. Мужчина в «десятке» распахнул дверцу, Елена подошла к его машине, просияла взглядом, села, и они уехали.

Они уехали, а я остался стоять. Мне хотелось закричать, мне хотелось броситься бежать за ними, но я безмолвно стоял на дорожке.

Не передать, как мне было больно — физически больно: сердце болело, когда я возвращался домой, когда уже вернулся, когда лежал, отвернувшись к стене. Мне было так больно, что я ни о чем не думал, полностью сосредоточился на этой боли, жил внутри нее. Мне было так больно, что даже обиды в тот момент никакой я не чувствовал. Боль вытеснила все, в том числе главное — ненависть к моему сопернику. В тот вечер мне и в голову не пришла такая простая, такая естественная мысль: а ведь он тоже всего лишь человек, значит, смертен, значит, его можно убить.

Глава 3. История смерти

Похоронный марш все звучал и звучал в моей голове. Звучал, пока я ехала в автобусе. Звучал, когда я пересела в маршрутку. Я не могла больше этого вынести, вышла на две остановки раньше возле большого торгового центра — здесь всегда играла громкая жизнерадостная музыка. Я хотела перебить, заглушить мотив в моей голове и немного побыть с людьми — попрощаться. Внутрь заходить не стала, села на скамейку возле неработающего фонтана. Здесь, в центре города, было почти так же холодно и ветрено, как на кладбище. И так же тоскливо и пусто, несмотря на веселую громкую музыку, несмотря на толпу народа. Глупая была идея выходить на этой остановке, ехала бы сразу домой и поскорей все закончила. Зачем прощаться, зачем заглушать мотив? Разве дороги мне эти посторонние люди? Разве похоронный мотив не подходящий фон для того, что я собираюсь сделать? Готовиться к смерти мне тоже не нужно — я давно готова. И совсем не боюсь, потому что знаю, как умирают, — однажды я уже умерла.

Смерть всегда неэстетична, а самоубийство еще и карикатурно, поэтому я не захотела, чтобы друзья и знакомые видели мое мертвое тело, не захотела торжественных похорон, сочувствен но-лживых восклицаний: такая молодая! — не захотела. Но может, дело было совсем не в этом. Я бежала от этого ужаса — вот и все, в прямом смысле слова бежала. Мост был просто предлогом, омут был просто целью. Я ведь там никогда раньше не была, только слышала и видела это место по телевизору: на этой реке в этом самом месте часто тонут люди, и тела очень немногих удается найти. Образ моста возник сразу, как только я подумала о смерти, мост стоял перед глазами все время, пока я отмывала машину. Возле передней фары образовалась вмятина — красноречивая вмятина. Я подумала, что до моста могу и не доехать, остановят гаишники, но продолжала отмывать, отмывать, макать тряпку в ведро с водой и мыть, мыть, отмывать кровь, не в силах отвести от моста взгляда. О мосте было думать почти приятно, мост отвлекал меня от других, невозможных, мыслей, мост успокаивал.

Мост, когда он возник в голове, и вывел меня из кошмара, в котором я пребывала вторые сутки. Мост подсказал мне выход: все просто, безвыходных положений не бывает, хватит сидеть в углу в позе, естественной только для эмбриона, вставай, разомни ноги и иди, беги, действуй, короткий полет вниз, в омут — и ужас останется позади, ужас больше тебя не будет касаться.

Впрочем, нет, не мост подсказал мне выход, о таком выходе я догадалась раньше, только не могла решиться. У меня было сколько угодно подручных средств, чтобы покончить с кошмаром, но дома я отчего-то на это никак не могла решиться. Мне было страшно. Не умереть — умереть-то я как раз хотела в тот момент больше всего на свете, — а не знаю чего. Я сидела в углу комнаты, обхватив колени руками, и боялась даже вытянуть ноги, хоть они уже до того затекли, что я их не чувствовала. Я боялась пошевелиться, боялась глубоко дышать — меня пугал звук моего дыхания, боялась, что опять, как утром, зазвонит телефон, и тогда сердце не выдержит, разорвется от ужаса. Я представляла, как все-таки преодолеваю страх, поднимаюсь и иду на кухню. Там, в аптечке, есть то самое, что меня избавит, избавит… Я представляла, как иду в ванную, — там тоже есть то, что мне нужно… Но не могла подняться, не могла никуда идти — мне было непереносимо страшно идти. Тогда я думала: идти никуда не обязательно, нужно только подняться и открыть окно — шестой этаж, внизу асфальт… И тут же возникал образ моего обезображенного мертвого тела и кровь, кровь… Со мной случался настоящий припадок, что-то вроде эпилептического. Кровь перенести я не могла, совсем не могла. Мне не было себя жалко, своего окровавленного тела на асфальте, и толпа лживо-сочувствующая: такая молодая — меня не возмущала — это неправда! — но крови перенести я не могла.

А когда возник мост, я успокоилась, встала, пошла, написала записку, оделась, добралась до своего гаража и даже без содрогания, без ужаса смогла отмыть кровь. Кровь ребенка, которого я вчера утром убила.

Не знаю, как он оказался на дороге, один. Я ехала на работу, и тут он возник — маленький мальчик, лет шести. Помню ужас, помню отчаяние, что вот сделать ничего нельзя, слишком мало расстояние, помню страшный толчок, помню крик — мой? ребенка? Помню кровь… Очнулась я в гараже, сидящей в машине. На лбу шишка, рука в кисти болит. Не знаю, как я там очутилась. Не помню, совершенно не помню, что было дальше, после того, как я сбила ребенка. Знаю, что он мертв, но не знаю, почему я так точно это знаю. Я должна была выйти из машины, попытаться ему помочь, вызвать скорую, вызвать ГАИ. Ничего этого я не сделала! Я сбила насмерть ребенка и скрылась с места преступления. Иначе как бы я оказалась здесь, в гараже, сидящей в своей машине? Этого кошмара мне, конечно, не пережить. Такого кошмара никто бы не выдержал. Но мне как-то хватило сил добраться от гаража до угла в комнате. Помню, был вечер, сумерки, когда я вышла из гаража, и совершенно темно, когда я осознала себя в углу. Утром зазвонил телефон, и звук его был таким же кошмаром, как крик на дороге, не помню чей, мой или мальчика. Только здесь я не поступила, как там, не сбежала, не скрылась, не провалилась в беспамятство. Встала, пошла на затекших, чужих ногах, взяла трубку, затекшим, чужим голосом ответила. Звонили с работы, справлялись о моем здоровье — в городе бесчинствует грипп, они решили, что я — всего лишь очередная его жертва. Так просто было объяснено мое отсутствие. И никто, получается, еще ни о чем не знал. Ну да, конечно, никто не знал, иначе мне бы не позволили сидеть в моем углу. Я убила ребенка, а никто ни о чем не знал. Я убила ребенка и даже не вышла из машины, сбежала, скрылась, я превратилась в зверя, а они продолжают думать, что я — это я. Был момент, когда мне захотелось позвонить, рассказать кому-нибудь, кем я стала, и попросить помощи: сообщить в милицию, сообщить еще куда-нибудь — в такую инстанцию, где убивают зверей. Но на меня вдруг напал страх, тот самый страх, с которым я никак не могла справиться. До тех пор не могла, пока не возник спасительный мост. Я сидела в углу, боялась, перебирала всевозможные средства избавления от себя, но ни на что не могла от страха решиться, и тут вдруг увидела: большой мост высоко нависает над водой. Некоторое время я просто бездумно его созерцала, но потом узнала этот мост и поняла, для чего он возник. И сразу почувствовала облегчение, и сразу перестала бояться, и убитый мною ребенок затих, перестал кричать, тоже обретя успокоение.

Я поднялась, отыскала ручку и лист бумаги, написала записку — мне даже задумываться не пришлось, текст сам собой написался, словно под диктовку. Прикрепила магнитиком записку к холодильнику, чтобы долго потом не искали, сразу на нее наткнулись. Оделась, причесалась перед зеркалом, подкрасилась. Дверь не стала запирать на ключ, только прикрыла. Спускаясь по лестнице вниз, представила почему-то, что у подъезда стоит машина скорой помощи, она приехала за мной. Конечно, никакой машины там не оказалось. Был пасмурный ноябрьский день, холодный и ветреный.

Дорога до гаража показалась бесконечной — мне не терпелось поскорее оказаться у цели, но я чувствовала себя больной и разбитой, еле-еле могла передвигать свое тело. А когда наконец добралась до гаража, натолкнулась на новое препятствие: машина моя, вся передняя часть была в крови. Эту кровь требовалось отмыть, но я даже вообразить себе не могла, как стану это делать. Но помог мост. Я набрала в ведро воды, разыскала тряпки.

Я отмывала кровь, а мост стоял перед глазами. Я макала тряпку в ведро и не отрывала взгляда от моста. Возле передней фары справа обнаружилась вмятина, я подумала, что до цели своей могу и не доехать, остановят гаишники, но так ясно увидела себя стоящей на мосту: ветер, я ежусь от холода, внизу темно-серая, как асфальт после дождя, вода, — что не поверила в возможность такой несправедливости. Конечно, никаких гаишников я не встречу, а если и встречу, они все поймут, войдут в мое положение и не станут препятствовать.

Я мыла машину и представляла мост, я отмывала кровь убитого ребенка — мост меня успокаивал. И мне уже казалось, что он все время был со мной, все эти сутки: как только я подумала о смерти, сразу же мост и возник. Я не помнила больше о своих страхах, не знала ничего о том, как сидела в углу комнаты, перебирала всевозможные способы и ни на что не могла решиться. Голова работала четко, но так, будто это была не моя голова. И души своей я больше не чувствовала. Просто мыла машину. Тщательно мыла, как если бы она была испачкана солидолом или другой какой-нибудь трудно отмываемой грязью.

Наконец следы моего преступления были уничтожены. Больше ничто не задерживало. Я вывела машину из гаража, закрыла дверь и поехала.

До моста я доехала, когда стало смеркаться. Сумерки всегда действовали на меня угнетающе, с самого детства. А сейчас, в этом пустынном, холодном, тоскливом месте, произвели просто ужасное впечатление. Я не думала, что еще чего-нибудь смогу испугаться, а вот испугалась. Душа моя вернулась ко мне и невыносимо заболела. Я представилась самой себе шестилетней девочкой, заблудившейся на этой незнакомой реке. Никто не придет забрать меня отсюда, потому что никому не известно, где я. В записке я не написала, каким образом собираюсь покончить с жизнью, а телефон умышленно оставила дома, позвонить теперь не смогу. Да и кому звонить? Маме? Она живет в другом городе, в другой стране. Друзьям? Нет у меня таких друзей, которые могли бы примчаться за мной в такое страшное место.

Я вступила на мост, мне отчетливо были слышны мои шаги, и это пугало, это так пугало, что ноги отказывались идти дальше, ноги боялись издавать шаги. Ветер дул с неистовой силой, но шаги все равно были слышны. Глаза стали слезиться. Или это я заплакала от отчаяния и ужаса? Как могло со мной произойти такое? Жила себе спокойно, не очень счастливо, но, в общем, как все живут. Жила, жила и дожила до такого кошмара. И почти стемнело, и ветер, и вода внизу никакая не серая, а черная. Я не хочу в эту воду! Я не хочу идти дальше по этому страшному мосту, где шаги так отчетливо раздаются. Мне холодно, я не хочу умирать!

Повернуть назад? Записку еще не успели обнаружить. Никто не знает о том, что я убила ребенка. Повернуть назад и вернуться. Там свет, там тепло, там нет этого страшного речного запаха — я там живу. Я. А жизнь, которую я вчера утром убила, — чужая жизнь. Я ничего не знаю об этом мальчике и никогда не узнаю. Можно, значит, просто забыть, не вспоминать, сделать вид, что мне просто все это приснилось. Я не хочу умирать!

Если идти на цыпочках и сосредоточиться на ветре, шаги не слышны. До середины моста осталось совсем немного. Нужно успеть до того, как совсем стемнеет. Беззвучно, но быстро двигаться. Дорогу назад, дорогу домой мне все равно теперь не найти. Нельзя возвращаться. Нельзя жить, зная, что ты — убийца ребенка. Простой способ… Лучший выход… Недаром этот мост возник в голове, как только… Ну вот, и дошла.

Я ни с кем не успела попрощаться. Я не успела написать маме — записка такая безликая, записка ни к кому конкретному не обращена. Я оставила дома телефон. Что ж, все равно. Какие высокие перила, какие они холодные! Перчатки я тоже оставила.

Машина! Она же осталась почти у самого моста! По номерам меня быстро вычислят. Хотела, чтобы тело не нашли, а теперь ничего не получится. Что ж, и это не важно.

Мне нужно попрощаться. Мост подо мной — твердая опора — через минуту ее уже не будет. Воздух холодный, пахнущий рекой — через минуту его не будет. Ветер выстуживает душу — через минуту ни ветра, ни души уже не будет. Прощайте…

Смерть всегда неэстетична, а самоубийство еще и карикатурно. Я, стоящая на мосту, — карикатура на человеческую трагедию. Я, убившая ребенка, не имею права ни на прощание, ни на жалость, даже к самой себе. Я приговариваю себя к смерти.

Холодно.

Скоро все закончится.

Страшно. И ведь закончится все не так скоро. Мне предстоит претерпеть…

Перелезть через перила в теплой толстой одежде совсем не просто. Отцепить руки от перил очень, очень трудно. Невозможно отцепить! В бездну эту нырнуть невозможно! Я не могу…

Сосчитаю до десяти — и разожму. Один, два, три… Я не могу поверить, что умру! Не могу поверить! Четыре… Бессмысленно длить! Разжимаю.

Вода стремительно… изменить невозможно… приближается стремительно… В воздухе нет опоры. Чудовищный удар, чудовищный холод. Душа зашлась ужасом. В черном мраке, без слов, кричала.

Я его видела, но, наверное, сошла с ума, потому что совсем не воспринимала. И ничего не воспринимала, не понимала, что жива. Тело горело, но я не понимала, что оно горит, не пыталась понять, проверить, что там с ним произошло. Человек, которого я видела, давно уже видела, улыбался и произносил, громко, отчетливо — понимая, что я могу не понимать, — в третий раз одну и ту же фразу:

— С возвращением в жизнь!

Тело горело, голова тоже горела. Все это я чувствовала, но не понимала. Гибель клеток мозга в результате асфиксии — вот что, вероятно, произошло. Или психогения в результате шока.

— Вы живы, понимаете?

Нет, этого я не понимала. Вернее, понимала, но понять не могла.

— Да вы хоть рады? Или хотите назад? — Он опять улыбнулся. — Может, я вас напрасно спас?

Нет, не напрасно. Назад, в тот черный холод, я не хочу. Просто пока не могу понять, не могу включить мозг, но это пройдет.

— Не молчите. Я знаю, вы в состоянии говорить — взгляд у вас вполне осмысленный.

— Почему…

Он не прав, говорить я не в состоянии, вот попыталась и не смогла. Попробую еще раз.

— Почему…

— Почему я вас спас? Ну знаете! На моих глазах женщина прыгает с моста, что же я, должен был спокойно пройти мимо?

— Почему… горит… Почему тело…

— А! Это я растер вас спиртом. Вода ледяная, не май на дворе. Чтобы вы не подхватили воспаление легких.

Впрочем, я спросила о теле не потому, что мне действительно было это интересно, а для того, чтобы что-то спросить, — он так хотел услышать от меня хоть какой-нибудь осмысленный звук. Я не была ему благодарна за спасение, пока еще не была, не могла осмыслить эту благодарность, да и само спасение не осмыслила.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он с той требовательной озабоченностью, с какой и должен, вероятно, спрашивать спаситель.

— Хорошо, — соврала я из вежливости, но он не поверил — вероятно, из той же вежливости.

— А по вашему виду не скажешь. Знаете, я думаю, что вам неплохо бы выпить чего-нибудь горячительного.

— Не знаю… Я вообще-то не пью.

— Да я тоже не пью, но сейчас нам с вами просто необходимо выпить. Отпраздновать ваше спасение. У меня, правда, только спирт.

— Не весь ушел на мое тело? — попыталась я пошутить, для поддержания легкости общения, которую он мне навязывал, и еще потому, что поняла: могу уже не только говорить связно, но и шутить.

— О, у меня много спирта! Держу для медицинских целей, и вообще: спирт — вещь в хозяйстве полезная.

Он рассмеялся и ушел из поля моего зрения — я все еще лежала неподвижно, на спине, не испытывая ни малейшей потребности выяснить, где нахожусь, на чем лежу, и потому видимая картина была ограниченной. Со слухом тоже было не все в порядке, поэтому не знала, остался он в этой комнате или вышел в другое помещение.

— Вам надо хотя бы сесть, — заговорил он совсем близко, — лежа пить спирт не рекомендуется.

Мне не хотелось шевелиться, не хотелось думать, тем более пить спирт в обществе спасителя, но делать было нечего — обижать его тоже нельзя, пришлось подчиниться. Я приподнялась, осмотрела себя (на мне оказался чужой толстый свитер и спортивные брюки — вероятно, спасителя), затем комнату (бревенчатые стены, голый дощатый пол, печка в углу — вероятно, дача) и села (подо мной обнаружилась узкая койка с панцирной сеткой).

— За ваше здоровье! — Он протянул мне стопку.

Спирт мне еще никогда пить не приходилось. Даже в студенческие времена, даже во время тяжелых ночных дежурств в больнице. Я осторожно пригубила из стопки.

— Нет, так не пойдет, пейте залпом. Вам нужно окончательно согреться и прийти в себя. Давайте еще раз: за ваше здоровье! — Он чокнулся с моей стопкой, и мне пришлось подчиниться: влить в себя эту враждебную моему организму жидкость. Как ни странно, удалось ее проглотить и даже не закашляться.

— Вот так! Молодец! — одобрил спаситель мой героический поступок. — Запейте водой.

Он поднес мне стакан. Я сделала большой глоток, вода оказалась просто обжигающе холодной. Как та, речная вода, только без запаха.

Спирт подействовал сразу. Вернулись чувства, вернулось понимание того, что со мной произошло.

— Напрасно вы меня спасли, — сказала я и ощутила, что плачу. — Теперь мне придется снова пройти через это. А оно так страшно… так ужасно… так трудно решиться… и так не хочется умирать! А жить невозможно!

— Не надо плакать. — Он погладил меня по голове, нежно и бережно, и от этого я разрыдалась.

… Мы пили спирт весь вечер, всю ночь. Я напилась почти до бесчувствия. Я рыдала и билась в его руках — он меня прижимал к себе и пытался утешить. Я рассказывала, рассказывала ему все: всю свою историю, всю свою жизнь, обливаясь спиртом, обливаясь водой, которую он мне заботливо подносил, — он слушал не перебивая, не осуждая. Я думаю, что настало утро, когда я наконец отключилась и уснула — за окном все еще было темно, в ноябре светает поздно.

Несколько дней я прожила у него в этом дачном домике на краю опустевшего по осени поселка. Пару раз он ненадолго уезжал в город — зачем, не говорил, мы с ним вообще почти не говорили. Та пьяная ночь не принесла мне утешения — с каждым днем отчаяние мое становилось все отчаянней. Я понимала, что жить невозможно, и очень хотела жить. Так трудно было решиться предпринять новую попытку… Но выхода не было. Выхода не было, но я просто физически не могла убить себя, еще раз убить. И когда отчаяние мое дошло почти до помешательства, мой спаситель снова меня спас.

Выход, который он мне предложил, показался тогда настоящим избавлением от кошмара. Да, конечно, я согласилась…

— Здравствуйте, Елена Владимировна! — Мужской голос, знакомый голос — голос моего спасителя — прозвучал совсем близко, словно материализовавшись из воспоминаний. Я не поверила в такую фантастическую возможность и все же повернула голову и по инерции улыбнулась. — Я уже давно тут с вами сижу, но вы так глубоко ушли в себя, что ничего вокруг не замечаете.

Это действительно был он, мой спаситель. Почти не изменился, только немного постарел, да ведь и я, наверное, постарела. Я так ему обрадовалась!

— Вы?! Но как…

— Нам необходимо поговорить. — Он улыбнулся и взял меня за руку. — Пойдемте?

— Как вы узнали… как вы догадались, что я… Боже мой! — Я прижалась щекой к его плечу, почувствовав освобождение от боли. Он снова пришел меня спасти, он поможет, избавит, найдет выход…

— Вы позволите мне напроситься на чашку чая?

— Конечно! — Я задохнулась от радости. — У меня есть очень хороший английский чай.

— Вот и прекрасно!

Мы поднялись, прошли к его машине. Он распахнул переднюю дверцу:

— Садитесь.

Я села, вдохнула воздух его машины — пахло какой-то мужской косметикой, немного бензином и еще чем-то… И тут же радость моя испарилась, исчезла, я поняла, что никакого спасителя у меня в принципе быть не может и выход найти невозможно. Моя боль останется внутри меня навечно, пока я жива, есть только один способ от нее избавиться. Напрасно он пришел, напрасно я сидела на этой скамейке у торгового центра, напрасно тянула время. Напрасно вспоминала ту прошлую свою несостоявшуюся смерть — теперь мне опять стало страшно, почти невозможно сделать то, что задумала. А ведь еще вчера, еще сегодня утром я не только совсем не боялась, но и мучилась оттого, что нельзя умереть сейчас же, сию минуту.

Мой спаситель мне ни к чему, он будет только мешать, убивать последние остатки решимости. Помочь мне никто теперь не может, а помешать умереть — значит обречь меня на вечное страдание. Тот незнакомец на кладбище тоже предлагал помощь. Где же я его видела раньше? Знакомое лицо… не знаю. Впрочем, какая разница? Помочь он мне все равно не мог.

Мы ехали молча: я все не знала, как ему сказать, что на этот раз его участие мне не поможет, он, вероятно, не хотел начинать душеспасительный разговор на ходу. У подъезда я вдруг сообразила, что не назвала свой адрес. Получается, ему известно, где я живу? Впрочем, ему, наверное, известно обо мне все, раз явился в тот самый момент, когда… Поскорее бы от него избавиться. Соглашусь со всем, что он предложит, сделаю вид, что верю в спасение. Да! Нужно ведь еще чаем его напоить. Как некстати, как не ко времени он явился! Как мешает, мешает!

Мы поднялись на мой этаж, вошли в квартиру. Я проводила его в комнату, а сама отправилась на кухню заваривать обещанный чай. Долго не закипал чайник. Невыносимо долго настаивалась заварка. Какое варенье подать — вишневое или абрикосовое? Присутствие постороннего в последний час жизни просто убивает. Не сделать ли укол прямо сейчас, не дожидаясь его ухода, пока остатки решимости не иссякли? После его спасительной беседы кто знает, смогу ли я…

Я вдруг поняла, что не хочу умирать, что самоубийство придумала для того, чтобы пережить Женину смерть, для утешения, для облегчения боли. А умирать-то и не хочу.

Наконец чай заварился. Я разлила его по чашкам и понесла в комнату, забыв о варенье. Надо поскорее его выпроводить и, не думая ни о чем, просто вколоть себе укол, написать записку и избавиться от всего навсегда.

— Вот ваш чай, — сказала я нетерпеливо, поставила чашки на столик и села в кресло напротив. — Знаете, вообще-то у меня мало времени. Я хотела бы…

— Вы хотели бы поскорее убить себя? — Он улыбнулся неприятной, все понимающей улыбкой этакого сверхчеловека. — Что ж, вот тут-то как раз торопиться не стоит.

— Собираетесь мне опять помешать? — спросила я почти враждебно.

— Нет, — он опять улыбнулся, — не собираюсь. Ваша смерть как раз и входит в мои планы. Именно об этом я приехал поговорить, обсудить, так сказать, условия, дать вам необходимые инструкции.

— Инструкции? Какие инструкции?

— Где, когда и как вы умрете.

Он не шутил, я поняла это по его тону, он совсем не шутил.

— Но почему?…

Я совсем растерялась, даже вопрос не смогла сформулировать, в голове был полный разброд.

— Потому что вышел ваш срок. Помните, о чем мы договаривались?

— Мы не обговаривали какой-то определенный срок.

— Конечно. Ведь заранее знать, насколько это затянется, мы не могли. Вам повезло — вы прожили целых пять лет. И мне повезло — вы снова готовы добровольно уйти из жизни. Или я ошибаюсь?

— Н-нет, я готова…

Теперь я окончательно поняла, что совсем не готова. Да! Я не готова и никогда не буду готова!

— Вот и прекрасно!

Я не готова! Я не хочу умирать! Но как сказать ему об этом? Стыдно сказать, невозможно сказать! И я не скажу, я сделаю вид…

— Вы собирались покончить жизнь самоубийством сегодня?

— Да. Но вы помешали. Как только вы уйдете, — начала я бесстыдно врать, — сразу и…

— Не стоит торопиться. Вы умрете второго декабря.

Глава 4. Шантажист

Мысль, что враг мой смертен и, значит, его можно убить, пришла ко мне позже. А в тот вечер я и не помышлял об убийстве. Сначала-то я вообще ни о чем не помышлял и не думал, лежал, отвернувшись к стене, скорчившись от боли. Но когда первый приступ прошел, когда немного отпустило, включилась мысль, но мысль эта была совсем не об убийстве. Мозг мой бился, словно в лихорадке, отыскивая простые объяснения. Он, этот пижон на «десятке», — никакой не любовник, а брат Елены, живет в другом городе, поэтому я о нем до сих пор ничего не знал. Он приехал ее навестить, у него отпуск. Нет ничего удивительного в том, что брат встречает свою сестру с работы, — они долго не виделись, отпуск скоро кончится, и опять расстанутся неизвестно насколько. Конечно, он брат, не любовник, иначе и быть не может, ведь у нее есть я. Когда-нибудь, позже, когда все встанет на свои законные места, я расскажу им, как принял его за любовника, и мы вместе посмеемся. Елена скажет: не думала я, что ты у меня такой ревнивец! А брат подмигнет Елене: такая ревность означает большую любовь, а Елена ответит ему — мне, конечно, мне! — слегка покраснев: я знаю.

Или, может, не брат, друг детства. Приехал в наш город по делам, на улице случайно встретил Елену, они разговорились, детство вспоминая. Нет ничего плохого в том, что он решил встретить ее с работы…

Или не друг детства, а просто друг. У него жена, две дочки, больная мать. Вот ради матери он и решил увидеться с Еленой: посоветоваться как с врачом, попросить содействия в устройстве в больницу.

Мысль моя билась, билась, выискивая спасительные лазейки, но об убийстве я, честное слово, не помышлял.

Успокоенный объяснениями, избавленный от кошмара, я наконец уснул. А на следующий день уже стоял на посту под кленом. Я боялся идти, боялся, что объяснения мои разобьются о жестокую реальность. И все же не мог удержаться — пошел. И целый час, нет, больше часа пребывал в настоящем блаженстве: он не явился, она, как раньше, в том, счастливом раньше поехала домой на автобусе. И, как раньше, я проводил ее до самого дома…

Почему я не ушел тогда? Что мне стоило уйти? Зачем я задержался на скамейке во дворе ее дома?

Я пребывал в блаженстве — вот почему не смог так сразу уйти. Сидел и представлял, что скоро — через полгода или того меньше — буду воспринимать этот двор как свой, родной. Мы поженимся и станем жить здесь, у нее, а мою квартиру продадим (чтобы пресечь возможность… ну, ту самую, с присылом Елене анонимного письма) и купим дачу. Я так замечтался, что не сразу понял: счастью моему конец, мечты мои никогда не осуществятся. Подъехала белая «десятка», остановилась возле Елениного подъезда, а я не сразу понял… И только когда он вышел из машины, когда поднялся по ступенькам крыльца…

Но и тут, и тут я не подумал об убийстве. Я снова стал изобретать объяснения. Вернее, вспоминать те, ночные. На плече у него висела большая спортивная сумка — с такими ездят в путешествия и в командировки, значит, обе версии — и о брате и о друге детства — подтверждаются. Он приехал из другого города с этой сумкой, другой у него с собой нет, вот разгрузил и носит. А третья, о друге с больной матерью… Да бог с ней, с третьей, двух вполне достаточно, чтобы успокоиться.

И все же до конца успокоиться мне не удалось, ночь я провел ужасную. А на следующий день, как дурак, как полный болван, вновь потащился на свой пост под клен. Только пост-то мой был уже занят. Он стоял там, мой враг. Приехал на своей проклятой «десятке» раньше меня и занял мой пост. Он меня вытеснил, с моего места согнал! Не могу передать, как я разозлился. Я был готов его убить. Не в прямом еще смысле слова, а как в запале говорят.

Я был вне себя, но даже тут нашел поводы для самоутешения. С затаенной радостью отметил, что цветов в его руке нет, что лицо у него не такое, как должно быть у влюбленного: на нем только выражение ожидания без нетерпения, без предвкушения счастья. А когда Елена подошла, он ее не поцеловал, не обнял. Значит, я прав: он брат, всего лишь брат.

На следующий день у Елены был выходной. Потом две смены подряд она работала в ночь. Я не видел ее три дня, целых три дня. Я очень надеялся, что брат уже уехал, — не бесконечно же будет длиться его отпуск. Но он не уехал.

Он вообще не думал никуда уезжать. А я упрямо не отступался от братской версии. Тихой тенью скользил за ними повсюду, собирая по крупинкам подтверждения того, что между ними лишь братско-сестринские отношения. Он всегда приходил на встречу — я не допускал мысли о свидании! — без цветов. Он всегда был ровен в приветствиях, никакого влюбленного пыла не выказывал. Ну да, вот он чуть задержал ее руку в своей, но ведь всего лишь чуть. Вот Елена прижалась к его плечу, но ведь так вполне могла прижаться сестра к плечу брата. Вот она на него посмотрела, и глаза ее осветились такой любовью! Так на братьев не смотрят! Так даже на самых любимых братьев не смотрят! Я понял, понял, но все равно продолжал себя обманывать. И продолжал всюду следовать за ними, следовать и выслеживать.

Конечно, в конце концов выследил. Выследил, застал, застукал — они целовались. Они целовались прямо на улице. Они целовались под кленом. Под моим кленом они целовались. Брат и сестра. Целовались, как самые распоследние влюбленные. Не замечая ничего и никого вокруг. Меня, убитого, не замечая.

Через меня, убитого, они перешагнули и поехали в ресторан. Я, убитый, приподнялся на четвереньки и пополз за ними. Я знал, куда ползти, слышал, как они, целуясь, договаривались.

Ресторан был дорогой и потому полупустой. Мне легко удалось занять столик рядом. Я не хотел прятаться, наоборот, желал, жаждал, чтобы они меня заметили. Заметили и устыдились. Чтобы Елена убрала наконец его наглую руку со своего плеча. Чтобы не смотрела на него таким взглядом. Чтобы… поняла, как я ее люблю, что так любить ее могу только я, потому что для нее только я настоящий. Чтобы…

Тихо играла музыка. Они тихо танцевали. Я тихо сходил с ума. Ничего у меня больше не было и ничего быть не могло. Моя рука судорожно сжимала и разжимала нож. Ручка этого ресторанного, бутафорского, тупого, ни к чему не пригодного ножа нагрелась и словно что-то мне хотела подсказать, натолкнуть на какую-то мысль. Если нельзя так, то, значит, можно этак, если он не брат, то, значит, нужно его просто устранить. Я ей смогу все потом объяснить, и она поймет. Ей будет нелегко, но она сможет с этим справиться. И я смогу — смогу убить, ведь это даже не убийство, а устранение препятствия. Если тогда смог — а в первый раз сделать это было сложнее, в первый раз всегда сложно, и потом, это ведь был мой отец, — то теперь тем более справлюсь. Да я просто обязан устранить этого наглеца, так собственнически обнимающего мою Елену. Ведь если я этого не сделаю, значит, и смерть отца обессмыслится. Он умер затем, чтобы я ее встретил. Но встретил я Елену не для того, чтобы какой-то урод отнял ее у меня. Танцуют… и опять целуются! Твою мать, да если я его не убью, если я его сегодня же не устраню… перестану уважать себя как человека. Прав тогда окажется отец: я не мужчина. Я докажу, докажу, себе и ему докажу…

Я «довел» их до ее дома — взял такси и назвал адрес Елены, мы выехали почти одновременно: они чуть впереди, я — за ними. Расплатился, отпустил машину и стал ждать. По моим расчетам, он должен был выйти скоро: проводить до двери и вернуться. Вот ее окна осветились — вошла в квартиру, сейчас, сейчас он появится. Нож, тупой, никчемный нож, я прихватил в ресторане, но теперь знал, как сделать его вполне кчемным, как превратить в орудие смерти: пуля тоже на вид вполне безобидна, но когда она, вылетев из дула пистолета, пробивает висок, ни о какой безобидности и думать не приходится. Нужно с силой ударить. Напасть внезапно, сбить его с ног — и с размаху в висок. Еще можно в глаз, но в висок, мне видится, надежней.

Я стоял, и ждал, и сжимал в кармане нож — ручка опять нагрелась, как тогда, в ресторане, ручка просто раскалилась. Но он все не выходил. Ну сколько можно прощаться? Может, я его пропустил, он давно вышел? Не может быть! Я все время был тут, из подъезда никто не выходил.

Ее окна погасли. Окна погасли, а он так и не появился. Что это значит? Он там остался, с ней, в темноте? Они вдвоем, они… Но ведь это просто невозможно! Она моя, только моя!

Я опустился на землю — рухнул, — обхватил голову руками и закачался как сумасшедший. Картины, одна невозможней, непристойней другой, замелькали перед глазами. Я ведь про нее все знаю, мы столько ночей провели вместе. Я знаю, как она прикрывает глаза, целуясь, как распрямляются ее плечи в момент желания, как дрожат ресницы, продолжая дрожь ее тела… У них будет утро. Нет, это невозможно! Его разбудят ее вспухшие от моих поцелуев губы. Ему она станет готовить мой завтрак на кухне, забыв надеть халат, пока он моется в душе. Невозможно, невозможно! Он — это я? Прекратите!

Но свет не зажигался в ее окнах. Свет не зажигался! Я сидел на земле. Он не выходил. В эту ночь я его так и не дождался.

* * *

Потом, позже, я понял свою ошибку: к убийству нужно хорошо подготовиться, нельзя убивать сгоряча. Если бы тогда, в ту ночь, он не остался с Еленой и я попытался бы его устранить, ничего бы все равно не вышло. Я весь горел, плохо соображал, а у него гораздо лучше моей физическая подготовка. В моем деле требуются выдержка и холодная ненависть. И еще верный расчет.

Я следил за ним две недели. Теперь о нем мне все известно: где живет, где оставляет машину, как его имя-фамилия. Еще я знаю, что работа у него за городом и преимущественно ночная: почти каждый раз после свидания он уезжает куда-то, а временами — редко — встречается в городе с одним человеком (о чем они говорят, подслушать не удалось, да я и не особо старался — его жизнь вне Елены меня не интересует). Я изучил все его жесты и привычки — он ни разу не подарил ей цветов! Я знаю про него все. Знаю, точно знаю, что он подлежит уничтожению. Когда я буду готов. А еще однажды я понял одну вещь: не только я об этом знаю, но и он знает. Несколько раз я ловил на себе его взгляд: в первый раз — равнодушно-скользящий, во второй раз — недоуменно-вспоминающий, а в третий — все понимающий. Уверен, он тоже обо мне все разузнал: кто я, где живу, кем работаю. И готов вступить со мной в схватку. Или убить потихоньку. Тут как получится, куда обстоятельства выведут. В любом случае он ко мне придет. Я жду его. Но будет лучше, если приду к нему сам.

* * *

Было воскресенье, десять утра, я завтракал, когда прозвенел этот звонок, уверенный, самодовольный. Я сразу понял: это он — на меня словно потолок обрушился. Вот оно, наступило! Я долго и тщательно готовился к встрече с ним, прокручивал в голове различные варианты: истерический крик, срывающийся на слезы: оставь ее; рассудительно-спокойное: давай поговорим как два мужика; молчаливо-грозное нападение; убийство исподтишка, когда повернусь к нему спиной. Я продумал ответный ход на каждый из этих вариантов. И даже представил, какое при этом у меня будет лицо: плотно сжатые губы, презрительный взгляд, чуть нахмуренные брови. Я держал нож под подушкой (настоящий, а не ту ресторанную игрушку), потому что был уверен, что придет он ночью.

Я был готов к его приходу и совсем не боялся. Зверь, поселившийся во мне, ждал только команды: убей! — чтобы броситься и уничтожить своего врага. Но когда прозвенел этот звонок, вдруг понял, что совсем не готов, и испугался. Вскочил, попятился от стола, вжался в стену. Может, он уйдет? Я подготовился к его приходу, но оказался совершенно не готов. Лучше я сам к нему приду, лучше я сам! А сейчас не открою. В конце концов, могло же меня не оказаться дома, в воскресенье, в десять утра.

Звонок прозвенел снова. Не знаю зачем, на цыпочках прокрался по коридору (почему не остался на кухне?), осторожно прижался к двери и замер.

Главное сейчас — не выдать себя. Главное сейчас — успокоиться. Закрыть глаза и медленно досчитать до ста. Он уйдет, я спасусь, а потом приду сам.

— Дмитрий Семенович, откройте!

Я так сильно вздрогнул, что ударился головой о дверь и выдал свое присутствие. Я совсем не ожидал услышать голос из-за двери и так испугался, что схватился рукой за замок — и выдал себя окончательно. Я так растерялся, что перестал соображать, утратил волю и открыл дверь.

На пороге стоял не он, на пороге стоял другой человек. Я почувствовал облегчение, а затем еще больший испуг. Он, этот другой человек, пристально посмотрел мне в лицо, спустился взглядом ниже и почему-то усмехнулся. Я, под гипнозом его взгляда, тоже осмотрел себя — ужас! ужас! Я был практически голый, в одних трусах, и не тех, которые купил на случай если… а в ужасных, сатиновых, не очень свежих семейных трусах.

— Ну, здравствуйте, Дмитрий Семенович, — насмешливо проговорил он.

— Здравствуйте, — покорно ответил я, съежившись, ощущая себя до невозможности незащищенным. Мне сразу стало холодно, босым ногам неуютно и колко на голом нечистом линолеуме прихожей.

— Есть разговор. Пройдемте в комнату, — приказал он, откровенно надо мной, голым, издеваясь.

Я сник окончательно и, забыв, что ни в коем случае нельзя поворачиваться спиной к своему врагу, повернулся и поплелся в комнату, пробормотав жалкое:

— Конечно, конечно.

Он уселся на мою кровать, чуть не на подушку, под которой хранился нож, я трусливо пристроился напротив на стуле (жалкий такой деревянный стул с износившейся и почерневшей от долгого употребления обивкой). Он опять усмехнулся — не знаю, из-за голого наряда моего или обшарпанного стула. И тут вдруг я понял, кто он такой и зачем пришел. Записка! У него записка отца, или он знает о ней. Я ждал моего врага и совсем забыл, все эти дни не вспоминал о записке. Я ждал врага, а пришел шантажист. Вот уж к его приходу я точно был не готов!

— Ну и что, Дмитрий Семенович, мы будем делать? — Шантажист с ленивой самоуверенностью — я у него в руках! — в который раз снисходительно осмотрел меня, голого. Мурашки побежали по телу, в носу зачесалось.

— Не понимаю, о чем вы, — еле слышно, охрипнув от ужаса, сказал я.

— О том, — он, улыбаясь, качнул головой, — о том самом.

Что же мне теперь делать? Предложить сразу денег? Или ему не деньги нужны? Что тогда? Он все знает. Он все знает! Понимает, что я убил. Отрицать? Но записка — неопровержимое доказательство. Попытаться объяснить?

— Я… не знал. Я… не виноват. В этой записке все неправда! Я совсем ни при чем!

— Ни при чем? Не надо строить из себя невинного младенца. Вы же прекрасно понимаете, что при чем.

— Он оговорил меня! Он меня всегда ненавидел, с самого детства. Презирал и ненавидел. А я… я не знал. Тайник…

— Что — тайник? — Он опять качнул головой и сцепил руки у подбородка.

— Тайник, где отец прятал таблетки. Я не понял тогда, а потом было поздно. Разве бы я смог допустить его смерть? А он думал, могу, и написал. Эта записка… она у вас? — решился я спросить напрямую.

Он ничего не ответил, смотрел на меня как на вошь, а я судорожно соображал, что же делать.

— Сколько вы за нее хотите?

— За что?

— За записку. За молчание.

— Не понимаю все-таки, зачем нужно устраивать этот спектакль, — шантажист недовольно скривился, — почему не поговорить как деловые люди? Кажется, здесь нет свидетелей?

— Да ведь я и предлагаю купить… Сколько вы хотите, чтобы оставить меня в покое?

— Ну, в покое я вас точно не оставлю, и не надейтесь. Ваш отец…

— Он меня ненавидел!

— Но это еще не повод…

— Для того, чтобы убить? Если хотите, повод, еще какой! Но я не убивал, он сам, я не знал, для чего он таблетки прячет.

— Ах вот оно что! — Шантажист рассмеялся. И долго, долго смеялся, доводя этим смехом меня до бешенства. — Вы убили отца. Вы должны отвечать. Вы теперь унаследовали… сами знаете что. Вы расплатитесь. Вы…

— Убирайтесь! — не выдержал я. — Уходите сейчас же!

Он снова расхохотался мне прямо в лицо, нагло так расхохотался. А потом, ничего не ответив, поднялся и вышел из комнаты. Я мог теперь выхватить нож из-под подушки, нагнать его в прихожей и… Но почему-то не стал выхватывать и за ним не пошел — вообще не сдвинулся с места. Сидел на стуле, голый, оплеванный, ухватив себя двумя руками за волосы. Чего он хотел? Почему не назвал сумму? Догнать, остановить! Он еще не успел выйти из подъезда. Догнать и спросить, что ему нужно!

Но я так и сидел не двигаясь, а время уходило. Завыв зверем, с силой качнулся на стуле и, потеряв равновесие, грохнулся на пол.

Теперь всему конец, теперь мне его уж точно не догнать. Он отправится к Елене и все ей расскажет.

* * *

Я понял, что мне нужно делать: неотступно следить за Еленой, ни на миг не выпуская ее из поля зрения, когда она не на смене. Во время работы он не сможет с ней поговорить, помешают другие люди, а в свободное время я не только не допущу никакого разговора, но и подойти не дам ближе чем на пушечный выстрел. Правда, одна она почти и не бывает, возле нее все время крутится этот… Но ведь шантажисту этот может и не помешать, наоборот — шантажисту будет вдвойне приятней, если о записке узнает кто-то еще. Итак, следить, следить и следить, не спуская глаз.

Целую неделю я старательно выполнял свой план — не отходил от Елены, даже все ночи просиживал у ее подъезда, потом сорвался: простыл и свалился с температурой. В прямом смысле слова свалился: проводил ее утром на работу, вернулся домой и прямо-таки рухнул на постель. Думал, до вечера отлежусь, смогу встать и пойти — не смог. Лежал, и даже на кухню за аспирином не было сил подняться. Всю ночь так и провалялся в каком-то полубреду. Ужасное состояние: спишь и не спишь, а сны снятся, страшные, хочешь проснуться — оказывается, и не спал вовсе, потому проснуться не можешь. Утром мне стало немного легче. Смог подняться, выпить чаю. Конечно, следить за Еленой в таком состоянии я не мог, но все-таки вышел из дому к концу ее смены, проверить, как она. Был холодный, ветреный день. К вечеру мне опять стало совсем плохо. Вечером опять пришел шантажист. И я опять не был готов к его приходу, да еще эта болезнь совсем меня доконала.

Он позвонил тем самым, своим, звонком. Я подумал: ну вот, теперь у меня есть уважительная причина не открыть — я так тяжело болен, что и пошевелиться не в состоянии, не то что дойти до двери. И продолжал лежать, слушая звонки почти равнодушно, не пугаясь, как в тот раз. А когда звонки прекратились, повернулся к стене, закрыл глаза и даже стал проваливаться в сон, когда над самым ухом раздалось:

— Дмитрий Семенович!

Я замер от ужаса, всем телом, всей душой своей, перепуганной насмерть. Как он вошел? Как просочился? Я не открывал ему дверь, точно помню!

— Вы же не спите, повернитесь, пожалуйста, нам снова нужно поговорить.

Я затрясся под одеялом — видно, температура опять резко подскочила, — вжался головой в подушку, совсем забыв, что у меня там нож и бояться мне нечего.

— У вас плохо получается изображать спящего, так что повернитесь. — Он наклонился надо мной.

Я зажмурился и заскулил — это непроизвольно получилось! — заскулил, как новорожденный щенок: тонко, постыдно, трусливо. И после такого позора, такого совсем немужского поведения, пришлось срочно взять себя в руки и повернуться.

— Ну вот! — обрадовался мой мучитель. — Другое дело! — Шантажист посмотрел на меня внимательнее. — Что, заболели?

— Простудился, — прохрипел я, — у меня горло совсем заложило и нос.

— Немудрено! Ночи сейчас холодные. — И он опять рассмеялся.

— Что вам от меня нужно? — Я сел на кровати, завернувшись в одеяло, — черт возьми, я опять был раздет!

— Вы прекрасно знаете что.

— Назовите цену.

— Ну, дело не только в деньгах. Вы убили отца…

— Нет! Он сам отравился!

— Вы дали ему умереть. Наблюдали и ждали. Для чего-то ведь вы пошли на это. Вам выгодна была его смерть. Тут, как ни крути, пахнет убийством. И теперь… — Шантажист достал из кармана свернутый в несколько раз лист бумаги. Развернул и, не выпуская из рук, показал мне. Черные буквы замелькали у меня перед глазами — знакомый почерк, почерк отца. Записка! Я так боялся ее, но надеялся, что все же ее нет. Сердце оборвалось, руки затряслись. Я никак не мог прочитать ни слова, хотел и не мог.

— Видите? Убедились? — Шантажист аккуратно свернул записку и положил в карман.

И тут я вспомнил, что под подушкой у меня нож. Осторожно просунул руку, но он заметил мой жест и, кажется, догадался. Нет, так мне его не убить.

— Понимаете, что я могу с вами сделать? — проговорил он, не отрывая взгляда от моей руки. — Если я передам эту записку…

— Нет! Не надо! Пожалуйста!

Я просил, умолял его не передавать записку Елене. А он смотрел на меня с издевкой и молчал.

— Я умру, если она об этом узнает. Мы хотим пожениться. Я люблю ее, слышите! — закричал я. — Мне не пережить. Сжальтесь…

— Не пережить? Что ж, тоже вариант. — Шантажист усмехнулся и вытащил из кармана, из того же, где была записка, небольшую бутылочку. Покрутил у меня перед носом. Меня затрясло, я узнал ее: это был тот самый пузырек, в котором отец копил таблетки. — Вы правы, это те самые таблетки, — серьезно, уже без насмешки, проговорил он и поставил пузырек на стол. — У вас теперь два пути: отказаться от… ну, вы понимаете, о чем я, заняться наконец делом или добровольно принять смерть. То есть, так или иначе, вам придется пойти по стопам отца.

— Отказаться от Елены? Я не могу!

— Тогда… — шантажист улыбнулся, — принести вам воды?

— Нет!

— Другого пути не существует: либо так, либо так. Даю вам на размышление день. Если вы не примете правильного решения, записка перейдет… вы знаете куда. Так что думайте.

Он кивнул мне и вышел из комнаты. А я бросился на кровать, отвернулся к стене, натянул на голову одеяло и замер. Я не трус, я мужчина, а не тряпка. Но не смог побежать за ним, не смог свое оружие из-под подушки вытащить, не смог…

Шаги прозвучали к двери, шаги неотвратимо удалялись. Я ничего не сделал: лежал и трясся под одеялом, сжавшись в комок. Дверь захлопнулась — ушел, и ничего теперь не изменишь. Елена узнает, Елена не поймет, не простит. Я не смогу от нее отказаться, от жены своей отказаться! Как же он отомстил, отец! Он всегда меня ненавидел. Он для того записку написал, чтобы меня убить. Потому что ничего другого не остается.

* * *

Я не умер. Странно. Прекрасно помню, что выпил таблетки. Ссыпал в ладонь и выпил. Почему же они меня не убили, как убили отца?

Мне было страшно и очень жалко себя, но я понимал, что другого выхода нет. Написал прощальное письмо Елене, выпил таблетки, лег, отвернувшись к стене, и стал дожидаться смерти. Я знал, что больно не будет, просто придет сон и заберет меня навсегда. И когда в моей комнате появилась Елена в белом свадебном платье, я совсем не удивился, подумал, что сплю. Она улыбалась и говорила, что давно любит меня. Но тут позвонили в дверь. Я поцеловал ей руку, извинился и пошел открывать. Это был шантажист. В первый момент я испугался, но он достал из кармана записку, порвал на мелкие кусочки и сказал:

— Это мой свадебный подарок. Я покорен вашей любовью к этой прекрасной женщине и больше не буду разрушать вашу жизнь. Но вынужден кое о чем напомнить. В своем счастье вы совсем забыли, что имеется серьезная преграда. Вы выпустили из виду того человека, а ведь он не успокоится. Враг ваш смертен — помните? — и значит, его можно убить. Достаньте наконец из-под подушки нож и совершите по-настоящему мужской поступок.

Затем шантажист ушел, а я вернулся в комнату. Елена сидела на кровати грустная и задумчивая. Мне тоже стало очень грустно. Она вспомнила его и пожалела, что вышла за меня замуж, подумал я. Прав шантажист: не будет покоя, не будет счастья до тех пор, пока жив ее любовник. И я должен…

Я помню, как вытащил нож. Я помню, как вышел на улицу, но совершенно не помню, как его убивал. Но когда открыл глаза, когда понял, что почему-то не умер, что таблетки, которые убили отца, на меня не подействовали, обнаружил: пододеяльник и простыня в крови, правая рука моя тоже в крови, а нож валяется на полу возле кровати.

Что произошло в эту ночь? Елена действительно была здесь, в моей комнате, и приходил шантажист? И значит, я убил любовника? Или это был сон под воздействием таблеток? Но если таблетки подействовали, почему я не умер? Сон должен был перейти в вечный сон.

Я сижу на кровати уже битый час, уставившись в пол. Ноги мои совсем закоченели от холода. Сижу и пытаюсь понять. Если я не умер, значит, убил. Если я не убил, значит, умер. Но я ведь живой. Ноги замерзли, рука болит — я порезался, когда убивал любовника. Я вижу кровь на своей постели. Все доказательства убийства налицо. Так как же?

На ладони моей лежали таблетки. Их оказалось слишком много. Я смотрел на них и не мог решить, как поступить: ссыпать все разом в рот или разделить на порции? Но я помню, что в конце концов пришел к какому-то решению и выпил. Я выпил! Я ведь не мог отказаться от Елены! Я выпил, честное слово!.. Это был тоже мужской поступок: убить себя во имя любви. Но откуда тогда кровь? Я совершил другой мужской поступок: убил любовника?

Я сижу на кровати, очень давно сижу, я совсем замерз. Сижу, уставившись в пол, боюсь поднять глаза. Потому что там, на стуле, пристроился мой отец, я не могу на него посмотреть, потому что он прав. Он надо мной смеется, но он на этот раз прав. Я и сам бы над собой посмеялся, если бы не был так убит. Все дело в том, что в эту ночь я не совершал никакого мужского поступка. Я не способен совершить никакого мужского поступка. Я тряпка, я трус, я полное ничтожество!

Вот как было дело. На ладони моей лежали таблетки. Их оказалось слишком много. Я смотрел на них и не мог решить, как поступить: выпить разом или разделить на порции. И тут ладонь моя дрогнула, таблетки рассыпались по полу. Не глядя, я поднял несколько штук, не выяснив, сколько их, сунул в рот, быстро запил водой и, решив, что этого вполне достаточно, лег на кровать, отвернувшись к стене.

Я не убил себя, потому что тем количеством, что я принял, отравиться невозможно. Я не убил любовника: все это мне просто приснилось. Я не способен совершить настоящий поступок.

А кровь на постели объясняется просто: это я руку во сне порезал, когда пытался вытащить нож, когда снился себе тем, кем не стану никогда. Зверь, живущий во мне, — трусливая тварь, он не сможет вырваться из клетки.

Так что же мне теперь делать? Скоро придет шантажист, увидит, что я жив-здоров, и передаст записку отца Елене.

Не знаю, что делать. Убить человека я могу только во сне. Убить себя — тоже. Ни на что дельное не способен.

Елена теперь пропала навсегда. Уже сегодня он передаст ей записку. Уже сегодня она узнает… И не только о том, что я отца убил, но и о том, что себя убить струсил. Даже ради нее, ради нашей любви, ради нашего будущего счастья.

Я поднялся, подошел к столу, взял прощальное письмо к ней, разорвал его и выбросил клочки в форточку. Все кончено, счастья не будет.

Собрал разбросанные по полу таблетки — большая часть из них закатилась под кровать, долго там ползал, согнувшись в три погибели, несколько раз больно ударился головой о железную перекладину. Таблетки тоже выбросил в форточку. Оделся, постоял посреди комнаты, не зная, что еще сделать, ничего не придумал, лег на кровать поверх одеяла и стал дожидаться шантажиста.

Лежал я так долго, без сна и без мыслей, но шантажист почему-то не являлся. Мне даже стало обидно: жду, жду его, а он не идет. Уверен, что я все исполнил, и потому не торопится?

В комнате стало темнеть — наступал вечер. Когда я выключил свет: вчера, после того, как выпил таблетки, или сегодня утром? Не помню. Скоро у Елены закончится смена — я не встречу ее. И завтра не встречу, и никогда. Она все узнает, будет меня презирать. Шантажист… Сначала она не поверит, скажет: что вы, он не такой, он не способен убить, и тогда шантажист выбросит свой козырь — записку, неопровержимое доказательство.

И тут вдруг меня осенило — я понял, что нужно делать. Совершенно неожиданно пришла мысль, и показалось странным, как раньше до этого не додумался, ведь все так просто! Надо встретиться с ней и все объяснить. Объяснить, что отец мой всегда меня не любил, а когда заболел, стал прямо-таки ненавидеть. Что отомстил он мне таким образом, оклеветал: не виноват я в его смерти. Он был сильный и всю жизнь этой силой гордился. Он презирал меня за слабость, а тут вдруг я стал сильнее его. Без моей помощи под конец жизни отец не мог обходиться — это его и убило. Но признать свое поражение не хотел, вот и свалил вину на меня.

Надо все это ей объяснить. И успеть до того, как с ней повстречается шантажист.

Я вскочил с кровати. Нужно было торопиться. Включил свет, посмотрел на часы — половина шестого. Не успеть! Почему же мне такая простая мысль не пришла в голову раньше? Хотя бы минут на пятнадцать раньше? А теперь не успеть!

На ходу одеваясь, выбежал из квартиры. Слетел с лестницы. Посмотрел на часы — без двадцати двух. Ни за что не успеть! Вызвать такси? Я похлопал себя по карманам, оказалось, что телефон оставил дома. Теперь точно не успеть!

И все же пошел к остановке, не знаю, на что надеялся, скорее всего, ни на что, просто пошел. Стоял, кажется, целую вечность, дожидаясь троллейбуса, в конце концов своего не дождался, сел на другой — он сворачивает, не доезжая целых пять кварталов. И конечно, опоздал! Но и тут продолжая на что-то надеяться, не ушел, а стал ждать под кленом. Было совершенно темно, седьмой час, разве могла она теперь появиться? Но я стоял, как дурак, в темноте. И простоял до семи. И только тогда сообразил, что совсем не обязательно было подкарауливать ее здесь, я ведь могу пойти к ней домой. И обрадовался, и растерялся: ну как я приду к ней домой? Одно дело — встретиться на улице, совсем другое — заявиться в гости. И разговор начать будет трудней, и вести себя с ней, в ее квартире, я не знаю как, и потом, там может оказаться любовник.

И все-таки другого выхода не было. Я подождал еще немного и поплелся к остановке.

* * *

У подъезда Елены стояло такси. Я сразу почему-то понял, что это «ее» такси, и представил, как Елена с моим врагом выходят под ручку — на ней вечернее платье, на нем дорогой костюм, — и так разозлился, что совершенно забыл, что у него есть машина и, значит, такси вызвали не они. И когда из подъезда вышла действительно Елена — одна, без врага, — растерялся, упустил ее, дал уехать.

И опять я долго стоял в темноте — уже не под кленом, под каким-то другим, голым, черным, мокрым деревом у нее во дворе. Может, это был тополь? Не знаю. Время от времени меня обдавало дождем холодных капель — ветер дул порывами. Но я стоял и не уходил. Все было кончено. Упустил последнюю возможность. Все было кончено. Только что мы расстались с ней навсегда.

Навсегда. Я представил это «навсегда» и завыл от отчаяния, вслух завыл, громко, ужасно, как собака воет по мертвому хозяину. И вдруг сорвался и побежал, не знаю куда, наверное, за давно уехавшим такси. По-собачьи побежал, рыча и подвывая, мчался по улицам, словно взяв след. Я задыхался, сердце болело, путь мой не кончался. Прикинул в уме: да ведь тут восемь остановок троллейбусом — не добежать, не лучше ли прекратить эту убийственную гонку и воспользоваться транспортом? Но не воспользовался, только чуть замедлил бег, иначе сердце бы не выдержало. Мне нельзя умирать сейчас, до того, как она узнает правду — мою правду, а не шантажиста. Мне нельзя умирать сейчас, до того, как она узнает о моей любви. Мне нельзя умирать сейчас, до того, как я ее увижу.

Я бежал… Казалось, что бегу я так уже много часов. Мне было больно, страшно и как-то вселенски одиноко, словно бегу я по ту сторону жизни. Кругом были люди, но это не люди. Я бежал, я не мог больше бежать. Завернул в какой-то двор и рухнул. И долго лежал на холодной, мокрой земле — глаза мои светились в темноте, не зловеще, жалко, от шкуры моей шел густой пар, язык вывалился — загнанное животное, когда-то опасное. Мне представилась кровь на снегу, но вспомнил: сейчас ноябрь, и никакой крови быть не может, кругом мокрая грязь.

Грязь… И все в моей жизни получилось не так, и сил нет подняться, а надо спешить. Она еще не знает, кто я на самом деле, и вдруг не успеет узнать? Да ведь и я не знаю. По ночам я один, а утром совсем другой — утро расставляет все на свои места и превращает меня в слабого и жалкого. Надо подняться, добежать и сказать. Я не убийца, но я и не слабый. Просто все в моей жизни получилось не так… Мы будем с ней счастливы, потому что я ее люблю, а тот, другой, разве может иметь какое-то значение? Только бы хватило сил добежать.

Я поднял голову, осмотрелся — чужой, незнакомый двор. Завозил руками по земле, пытаясь перевернуться на спину. Что-то мне это напомнило, но не стал тратить силы, чтобы понять. Перевернулся, помог еще немного руками и сел.

Мне даже встать удалось и найти выход из этого чужого двора. А когда оказался на улице, понял, что осталось совсем немного. Побрел потихоньку, экономя дыхание и сердце, — мне ведь еще предстоит объяснить… Я не думал о ее любовнике! Абсолютно не думал! Он был сейчас просто непреодолимой преградой, а я почему-то о нем не думал.

Вся дорожка возле его подъезда была заполнена машинами: «скорая», две милицейских, еще одна какая-то неприятная, синяя. Люди толпились и возбужденно переговаривались — так необычно много народу поздним ноябрьским вечером! Моя одежда была в грязи, но я к ним все равно подошел. Трудно сказать, что ощущал в тот момент. Страх, надежду, освобождение? Было предчувствие, но я не смел ему верить. Не смел верить, но был уверен.

— Это в какой квартире? — спросил толпу, как будто был непричастен, как будто из обыкновенного любопытства.

— В сорок четвертой. Мужчина.

Конечно, конечно.

— Зарезали, а никто и не слышал.

Взволнованная толпа не причитала, все они были по-настоящему испуганы.

— Говорят, нашла его женщина — то ли она ему любовница, то ли кто.

— Говорят, вечером все и произошло.

— Странно, что никто ничего не слышал.

— Говорят, прямо в сердце.

— Как она кричала, бедная, как кричала! То ли любовник он ей, то ли сожитель.

— У каждого своя судьба, что поделаешь?

Я почувствовал, что невероятно устал, отошел от толпы и сел на скамейку. Мысли путались, но одно было совершенно ясно: она свободна, больше никто не встанет на нашем пути.

Глава 5. Безумие

Торопиться не стоит, у меня есть в запасе две недели. Целых две недели для подготовки к смерти — две полноценных недели жизни. И еще у меня имеется подробная инструкция, как прожить эти две недели и как потом умереть. Завтра я должна выйти на работу и написать заявление по собственному желанию в связи с переездом в другой город: видите ли, я не могу здесь больше оставаться, у меня погиб любимый человек, перемена обстановки, возможно, поможет забыть… Безутешная почти вдова, я буду говорить все эти две недели о переезде, возлагать на него надежды. Я буду говорить… Я не выдержу роли!

Я не хочу умирать — вот в чем вся суть. И уж точно не хочу умирать по инструкции. Как так случилось, что прошло уже пять лет? Я не заметила. Да ведь когда соглашалась на эти условия, разве думала о них? Тогда я тоже просто хотела жить, любой ценой. Он сказал мне: забудьте, не вы, а та, другая женщина убила ребенка, вы — невиновны, вам дается несколько лет новой жизни. И я согласилась. И жила, и действительно забыла, не думала. А теперь…

Что мне делать теперь? Я не хочу следовать его инструкциям, не хочу, не могу хладнокровно, шаг за шагом подготавливать свое убийство.

Я отказываюсь! Но он сказал, что все время будет находиться рядом и если мне станет особенно страшно, поможет. Поможет убить меня.

А кто поможет меня спасти?

Нет такого человека, разве что… За пять лет я не успела обзавестись друзьями. Есть просто знакомые, но они не помогут.

Надо бежать. Но куда? Назад, в ту, прежнюю жизнь? Ничего не получится. Те, кто знали меня там, уверены, что я умерла: пять лет назад покончила жизнь самоубийством. Не стоит мучить людей своим воскрешением. Да и потом, я действительно там умерла — ни имени, ни документов не осталось. Осталось только мое преступление. Нельзя воскресать!

Что же тогда? Подчиниться инструкции?

Еще несколько часов назад я сама, добровольно, хотела умереть. То есть не просто хотела — смерть виделась единственным выходом. Что изменилось? Гибель любимого человека перестала причинять мне боль? Не перестала. Я надеюсь, что пройдет какое-то время и боль притупится, а потом и совсем пройдет? Не надеюсь. Думаю, что когда-нибудь снова смогу стать счастливой? Не думаю. Тогда почему…

Не знаю. Но умирать я точно больше не хочу.

А спастись невозможно. Главное — обратиться за помощью не к кому. Любой из моих знакомых, даже если бы и согласился помочь, легко вычисляем. И потом, как я расскажу им все это? Пять лет назад я была совсем не я, и эта не я убила ребенка… Нет, невозможно! На это он и рассчитывал, что рассказать никому невозможно, за помощью обратиться нельзя. Он знал, что я подчинюсь, стану выполнять все инструкции, потому что выхода другого все равно у меня нет.

Должен быть выход! Он все рассчитал, только не учел случайности. А если воспользоваться? Если попытаться обратиться к тому человеку, который подошел ко мне на кладбище? Мне кажется, я видела его раньше, только не могу вспомнить где. Уж конечно не во сне! Но все же… Надо постараться вспомнить. Лицо его стоит перед глазами, но никак не переносится в другую обстановку, вне кладбища. И все же я видела его… Где? Вспомнила! В ресторане. Он сидел за соседним столиком. Я и тогда подумала то же, что сейчас: где же видела его раньше? Но в тот момент это было не важно, и додумывать свою мысль не стала: Женя пригласил меня на танец…

А теперь я должна вспомнить. Возможно, он станет моим новым спасителем.

Его лицо стоит перед глазами. Возникло вдруг, из пустоты, и не отпускает. Как мост тогда, пять лет назад. Подсказывает возможность выхода, протягивает руку помощи. В прошлый раз я пошла на все, чтобы спастись, точно так же ухватилась за соломинку. Точно так же боялась — и вдруг возник мост.

Где же я видела раньше его лицо? Где и когда? На кладбище, в ресторане, а до этого?

Стояла жара. И голова болела. Я еще не встретила Женю, еще не научилась любить, из Элюара знала всего несколько строчек, да и те никогда не вспоминала. Стояла жара, хоть наступил уже вечер. Мы ездили по вызовам, в машине было душно. В скорую позвонила соседка, она же встретила нас у двери квартиры.

— Я никак не могу его разбудить! — сказала испуганно и схватила меня за рукав халата. Я подумала: дочь? жена? — совершенно без возраста особа. Оказалось, соседка. — Его сын на работе, должен скоро прийти, но я так испугалась, что сразу звонить. Никак не просыпается, понимаете?

Изможденный старик, раковый, он умер примерно за час до нашего приезда. Все было ясно: не выдержал болей, не вынес безнадежности. Пустой пузырек стоял рядом, на стуле. Видно, долго копил снотворное, собирал по таблетке в этот самый пузырек, а потом отравился. Что ж, оставалось лишь написать заключение о смерти. И в тот момент, когда Иван писал под мою диктовку, появился он, его сын. Теперь я все вспомнила! Да, это был он. Когда это было, какого числа? В июне? В июле? Стояла жара…

Напрасно я так долго, так тщательно вспоминала — чем он мне может помочь?

Тем, что его-то уж точно не вычислят, никак не сопоставят со мной. Но почему он предложил мне помощь? Откуда он узнал, что мне нужна помощь? Как он вообще оказался на кладбище? Ходил навестить могилу отца, увидел меня, подошел, как подходят друг к другу те, у кого похожее горе? Скорее всего. Почему же я так испугалась? Кажется, я его оттолкнула и даже слегка ударила. А он ничего плохого не имел в виду, просто соболезнование в такой форме выразил. Но значит, рассчитывать мне не на что — не такую помощь он подразумевал. Не спасение предлагал, а обычное сочувствие.

И все же… Во всяком случае, теперь мне ничего не стоит его найти. Узнать его адрес проще простого. Просмотрю вызовы в компьютере за июнь-июль и найду. Сделаю вид, что послушно следую инструкции, пойду завтра на работу, напишу заявление и узнаю адрес.

* * *

Больше всего я почему-то боялась встретиться с его соседкой, той, что тогда скорую вызвала. Мне представлялось, что она так и стоит у двери — все это время стояла — и снова испуганно схватит меня за рукав. Или, ну хорошо, не стоит, а притаилась в своей квартире и напряженно прислушивается. Как только откроются дверцы лифта, выглянет, узнает меня, обрадуется, схватит за рукав… Я отгоняла все эти безумные представления, боролась с ними, уговаривала себя не сходить с ума, не дурить, но так до конца с ними справиться и не смогла. Вышла из лифта на этаж раньше и пошла пешком, стараясь неслышно ступать по лестнице, на цыпочках подкралась к его квартире — словно делала нечто ужасное, тайное, словно собиралась совершить преступление и боялась свидетелей.

Никакой соседки мне не встретилось. Я осторожно позвонила в дверь, оглянулась на ее квартиру — вроде все спокойно — и тут поняла, что соседка вовсе ни при чем, а при чем мой безумный поступок. Ну как я могла сюда прийти, к совершенно незнакомому человеку? Что я ему скажу? О чем вообще думала, когда предположила… Мне стало невыносимо стыдно. Я повернулась, чтобы поскорей уйти, но было поздно — дверь открылась.

— Простите, — залепетала я и от смущения хихикнула и, смутившись окончательно, понесла какой-то непотребный сумасшедший бред. — Вы были так добры там, на кладбище… Действительно, тот, кто понес такую утрату, не может один… и вот я здесь. Тогда не поняла, обиделась и обидела вас, а теперь… пришла извиниться. Только извиниться. До свидания.

— Вы?! — Он посмотрел на меня так, что стало ясно: не одна я безумна. — Вы пришли? Боже мой!

Он взял мою руку, приподнял и замер, так держа. Я сделала шаг вперед и тоже замерла. Испорченная игрушка-танцевальная пара, подумала я и засмеялась. Он как-то искаженно усмехнулся.

— Я только хотела… Спасибо.

— Войдите!

— Поблагодарить, только и всего.

Я потянула руку на себя и сделала шаг назад. Он как-то скривился и рывком, за руку втянул меня в квартиру.

— Я все объясню! Я все объясню! Никак не ожидал, что вы сами придете! Это такое сча… Так неожиданно! Пойдемте. Не надо разуваться. Пойдемте. Сюда.

Он все тянул и тянул и дотянул до кухни.

— Садитесь. Простите, что в кухне. Там, в комнате… я не хочу! Туда приходят другие гости. Вернее, гость. Тот самый, который передал вам… который оклеветал. Я думал, это опять он, а это вы!

— Вы предлагали мне свою помощь, — сказала я, почувствовав, что он захочет мне помочь.

— Помощь? Конечно!

— Меня хотят убить, — осмелела я еще больше.

— Вас? Нет, это невозможно! Вы не так поняли.

— Ну да, он хочет, чтобы я сама себя убила, подготовила свою смерть!

— Подготовили?… — Он дернулся, словно я его ударила, и опять посмотрел как полный безумец. — Нет! Я сейчас все объясню. Это трудно, но… Я давно хотел, еще в тот день понял, что нужно просто все объяснить.

— В какой день? На похоронах, на кладбище?

— В день его смерти. Но до смерти. То есть я не знал, что он погиб, убит. Узнал, когда собирался все рассказать. Вам рассказать. Я бежал. Всю дорогу, восемь остановок. И совсем о нем в тот момент не думал, забыл, а он… а его… оказалось, что убили. Я не виноват в его смерти, хотя, кроме меня, никто другой виноват быть не может. Но я не убивал! Я никого не убивал! И отец сам, и эта записка — там все неправда!

— Какая записка? — Я в растерянности на него смотрела — он смотрел на меня совершенно безумно. — Понимаете, меня убьют, если никто не поможет. Через две недели. Вот мой срок. Всего две недели…

— Две недели?! — Он вскрикнул, как от внезапной боли, вскочил. — Не может быть! Подлец! Он обманул!

— Обманул?

— Он пришел к вам две недели назад? Боже мой! Вы уже две недели знаете? Но как же… Какой тогда был бы смысл в моей смерти?

— Да нет, вы не понимаете, это меня убьют. Через две недели, если…

— Вы верите мне? — Он опять схватил меня за руку. — Верите? Скажите, кому вы верите — мне или ему?

— Я пришла к вам за помощью. У меня не было выхода. Не к кому больше обратиться, а вы обещали… то есть предложили помощь, вот я и подумала…

— Подумали? — Он сильно, до боли, сжал мою руку, но даже этого не заметил. Кажется, он совсем не понимал, о чем я говорю. Я его тоже не понимала. — Хорошо! — Он наконец выпустил руку из своих неистовых тисков. — Нужно объяснить… нужно рассказать все сначала. — Сядьте! — приказал этот безумный человек, хотя я и так сидела, это он стоял. — Сядьте и выслушайте. Это долго. Долгая история, но вы должны ее выслушать. Сядьте и поговорим. Я… — Он опустился на стул, обхватил голову руками, некоторое время сидел так, собираясь с мыслями, видно не зная, с чего начать. Мне стало жалко его и страшно, а еще я поняла, что совершенно зря сюда пришла, напрасно на него понадеялась. Помощь прежде всего нужна ему самому, причем медицинская помощь.

Он молчал, тер голову руками и молчал — ужасно долго и жутко.

— Вам трудно будет меня понять, — проговорил он наконец, не поднимая головы, не останавливая своего невозможного трения. — Вы — женщина, и вы — святая, вам не приходилось… вы не знаете, как это — убить. Раньше я тоже не знал, а потом…

— А потом? — содрогнувшись, спросила я. — Потом убили?

— Нет! — закричал он, но я ему не поверила, потому что точно бы так же закричала, спроси он меня о том же, точно так же начала бы открещиваться от своего убийства. Я не святая, я знаю, как это — убить. Неужели он этого не видит, не чувствует?

— Кого вы убили? — не дала я ему ни малейшей возможности увильнуть от ответственности и поняла, что не только не святая, а ужасно жестокая, и не потому, что жизнь такой сделала, последние события сделали, а по натуре такая. — Кого? — с отвращением повторила я, с наигранным, лживым отвращением: отвращаюсь, потому что сама не такая и принять не могу человека-убийцу. И до того стала себе отвратительна, а его до того мне стало жалко, что еле удержалась от порыва признаться в своем убийстве.

— Не его, не вашего любовника, — еле слышно сказал он.

— Ну конечно! — снова разозлилась я и снова стала жестокой. — Вы его даже и знать не могли.

— Я знал его, почти так же, как вас.

— Да вы и меня не знали.

Он поднял наконец голову и посмотрел на меня так, что мне стало жутко.

— Я уже давно вас знаю, Елена. И я вас очень люблю.

— Любите? — Я совершенно этого не ожидала, растерялась, смутилась, а он все так жутко смотрел. — Но как…

— Безумно!

Безумно, вот именно, и сам он безумец.

— Я увидел вас в тот день, когда умер отец, увидел и сразу влюбился.

— Двенадцатого июня, — машинально пробормотала я, вспомнив данные из компьютера.

— Да, — он почему-то удивился, — да, двенадцатого июня. Вы помните?

— Нет, потом узнала, когда понадобился ваш адрес. Дмитрий Семенович, — прибавила я зачем-то.

— Дмитрий! — в восторге, наверное, оттого, что я знаю его имя, поправил он. — Лучше просто Дмитрий. Митя было бы еще лучше, но вы ведь пока не согласитесь?

— Давайте остановимся на Дмитрии.

— Хорошо. Елена и Дмитрий. — Он прикрыл глаза, как-то неприятно причмокнул и повторил: — Елена и Дмитрий. Помолчал немного и опять повторил, очень тихо: — Елена и Дмитрий.

Мне стало не по себе, мне захотелось сбежать, но было неудобно, да что там, просто невозможно, после того, как он признался, что любит, после его мечтательных повторений сочетания наших имен. Однажды мне пришлось довольно долго беседовать с пьяным восторженным человеком — это было очень похоже: и слушать жутко, и уйти невозможно.

— Я вам должен все объяснить. Я тогда еще хотел, но он помешал, его смерть. Я бежал, для того чтобы сказать, но вот как все вышло. А теперь вы сами пришли. Не верьте шантажисту, не верьте записке, я не убивал отца, я… почти не убил. А вас я люблю больше всего на свете! Вы не знаете, как я вас люблю! Отец сам отравился.

— Сам? А разве…

— Нет! Я знал, да, знал, но он сам. Поэтому это почти не убийство.

— Вы знали, что он собирается отравиться?

— Знал. Да вы ведь и сами в курсе, он вам рассказал.

— Кто рассказал?

— Тот человек.

— Мне никто ничего такого не рассказывал. Тот человек… Если он тот же самый, то я ничего не понимаю, не вижу связи. И… Он хочет, чтобы я подготовила свою смерть, чтобы все выглядело так, будто я просто уехала.

— А записка?

— Какая записка? Он убьет меня, понимаете?

— Записка отца. Он сказал, что передаст вам записку, если я не умру.

— Если вы не умрете?

Я вообще перестала что-либо понимать. Дмитрий никаким образом не мог быть связан с моей историей, ни с прошлой, ни с настоящей. Вероятно, он просто сумасшедший. Никакой помощи я от него не дождусь, не в состоянии он мне ничем помочь. Надо поскорее уходить.

— Знаете, — заговорила я нейтральным тоном и посмотрела на часы, — уже поздно, мне пора. Собственно, я просто пришла поблагодарить вас за сочувствие в моем горе. — И поднялась и пошла к двери — несколько секунд его замешательства позволили мне это сделать, но тут он очнулся, и его тихое безумство перескочило в буйное.

— Нет! — пронзительно закричал он и бросился на меня — не за мной, а именно на меня, схватил за плечи и швырнул назад, на стул. — Не уходите! И никакого сочувствия нет! Я бы и сам его убил! Я хотел его убить! У меня нож под подушкой. Да и откуда знать, может, я его и убил. Мне сон приснился, а его и убили. Может, и я. Может, и смог. Может, и все сны — не сны. Может быть, даже… — Он неприятно улыбнулся, вытянул руку каким-то заторможенным движением, словно в самом деле во сне, поднес ее к моему лицу и погладил. Я не могла отстраниться, отбросить его руку — я до обморока испугалась. — Так все и было — нежнейшая кожа, мягчайшие волосы и духи. Теперь его нет, теперь вы свободны. Как он мне мешал! Я вам расскажу, с чего все началось. Со смерти отца все началось. Он меня ненавидел, а я, — он опять улыбнулся отвратительно, — я не помешал ему умереть. Отец отомстил и записку оставил. Вы читали записку?

— Нет, — произнесла я так тихо, что он не услышал. Да он и так, возможно, не услышал бы, этот безумец.

— Не верьте, — сказал он устало. — Я его не убивал, он сам отравился. Для того, чтобы мы встретились, для того, чтобы я вас полюбил. Это было мучительно и невыносимо прекрасно. Ту ночь мы провели вместе… Мы много ночей провели вместе.

Я понимала, что уйти мне не удастся, он меня ни за что не выпустит. Я понимала, что, скорее всего, мне вообще отсюда не уйти. Кричать, звать на помощь опасно, сопротивляться бессмысленно. Все это я понимала и потому сидела не шевелясь, не перебивая его сумасшедшую речь.

— Я знаю ваше тело, как не знает никто, как тот, зарезанный, знать не мог. Я знаю вас. Помните, мы вместе смотрели кино про доктора? Помните?

— Помню. — Перечить ему было опасно.

— А помните, я вам подарил букет хризантем? Лохматые дворняги. Помните?

Мне стало так страшно, что я еле-еле сдержала крик. Противно задрожали колени. Прижала руками, закусила губу и нашла в себе силы кивнуть.

— Знаете, я так долго не решался к вам подойти! Давал себе слово, что вот сегодня обязательно или в крайнем случае завтра — и не мог решиться. Я каждый день встречал вас с работы — и не мог решиться. Мне снились сны… Нет, все это было наяву! Вы помните, как я наконец решился и заговорил с вами? Было очень жарко. Голова кружилась…

— Все лето было очень жарко, все лето болела голова, — безвольно сказала я, поддаваясь гипнозу его безумия.

— Да! Вы помните?

— Помню.

Он восторженно расхохотался.

— Помните! Елена и Дмитрий. Конечно, вы тоже все знаете. Как могло быть иначе! У вас была тяжелая сумка, я помог ее донести, а вы пригласили меня зайти на чашечку кофе. А потом… Утром вы разбудили меня распухшими от поцелуев губами, я отправился в душ, а вы, забыв надеть халат, готовили мне на кухне завтрак.

Он вскочил, не в восторге, а уже в каком-то экстазе обнял меня, прижал к себе. Самое страшное — это когда ты в объятиях маньяка: полная безнадежность. Он стал целовать меня исступленно.

— Муж и жена. Елена и Дмитрий.

Голова моя безвольно болталась, но лицо корчилось в судорогах брезгливости от мокрых его поцелуев — я еще жила и ощущала. Я была еще жива, и продолжала хотеть жить — как странно!

Он остановился внезапно, вдруг. Отстранился от меня, будто я ему сделала больно. Посмотрел искаженно, всхлипнул — так и есть, сделала!

— Елена и Дмитрий? — спросил, ни на что не надеясь, как ребенок, насмерть поссорившийся с другом: пойдем играть?

— Да, — мотнула я головой, как человек смертельно избитый бандитами: я согласна на все условия.

— Прости меня… простите. Елена.

Отошел к окну, долго стоял, повернувшись ко мне спиной: давал возможность уйти? Я попыталась использовать эту возможность, тихонько встала, тихонько пошла.

— Не надо, прошу тебя, останься! — умоляюще-грозно проговорил он, не поворачиваясь. Не убежать, не спастись. Я вернулась, села на место.

Он стоял, все стоял у окна не шевелясь и молча. Я сидела тоже молча, боясь пошевелиться. Было так тихо, даже не капал кран — хозяйственный, хоть и сумасшедший! — окна квартиры выходят в закрытый двор, далеко от дороги — ни звука. Невыносимая тишина, бесконечная невозможная тишина! Что будет дальше?

— Дмитрий! — наконец не выдержала я.

Он дернулся — слишком долго мы сидели в тишине, — затем повернулся. Оказалось, он плакал, тихо, совершенно беззвучно плакал. Плачущий маньяк — еще не все потеряно, возможно, с ним получится договориться. Плачущий маньяк — не маньяк вовсе, а просто несчастный, слабый человек — в любом возрасте маленький мальчик.

— Дмитрий!

— Елена! — откликнулся он, растерянно шмыгнул носом, испугался этого неприличного звука.

Желая его утешить, растрогавшись его совсем немужскими слезами, я сделала ужасно бестактную вещь — протянула ему свой платок и тут же по его смущению поняла, до какой же степени это бестактно.

— Спасибо, — пробормотал Дмитрий, — спасибо. — Промокнул нос, не высморкался, а словно у него кровь текла. — У меня есть платок, правда есть. Много, целая пачка. Там где-то, в комнате. — Снова промокнул нос, растерянно улыбнулся, хотел отдать мне платок, но сообразил, что использованный отдавать неудобно, смутился окончательно и поскорее сунул в карман.

— Уже поздно, — сказала я, надеясь, что теперь, расслабившись, он меня отпустит.

— Да, да, — согласился он. — Сложная задача. Видите ли, у меня только две возможности: постелить вам на своей кровати, а самому лечь в комнате отца, или постелить вам на кровати отца, а самому лечь у себя. Вместе ведь лечь пока мы не можем? — жалобно спросил он.

— Не можем, — по возможности без эмоций подтвердила я.

— Тогда выбирайте, как удобней.

Удобней всего, если бы он меня отпустил.

— Мы можем встретиться завтра.

— Нет! — отчаянно закричал он, и я поняла — в который раз уже за сегодняшний вечер? — что надеяться мне не на что. — Вам нельзя уходить! Вам уйти невозможно! Вы же сами сказали, что вас могут убить, что пришли ко мне за помощью. Куда же вы пойдете?

Запомнил и понял! А мне казалось, что он меня просто не услышал.

— У меня есть в запасе две недели.

— Нет! Я постелю вам в комнате отца. У меня есть новый комплект белья, на нем никто не спал, честное слово! Уходить вам нельзя. Пойдемте.

Для верности, чтобы не сбежала, он взял меня под руку, под руку привел в комнату, в которой я уже была однажды.

— Сядьте пока сюда, а я сейчас постелю. — Усадил меня и остановился в замешательстве у двери, видно, тот, новый, комплект находился в другой комнате. — Вам нельзя уходить, — в пятидесятый раз повторил он и наконец решился выйти за бельем.

Вернулся он тут же. Энергично принялся стелить. Я сидела на стуле, не предлагая помощи. Внезапно он замер с простыней в руке, обернулся ко мне — вид у него снова был растерянно-жалкий.

— А если бы он сам, от болезни, через год, естественной смертью, вы бы тогда согласились?

— Конечно, — сказала я, не желая ему противоречить, хоть и не поняла, о чем он.

— Я так и думал! Но ведь можно представить, что все так и было. Он долго мучился, но жил, терпел, а потом умер. Почему не представить, что он просто умер?

— Хорошо, давайте попробуем.

— И вы согласитесь? Чтобы мы вместе ночь… согласитесь? Не по отдельности, в разных комнатах, а вместе, там, у меня, согласитесь?

Наконец до меня дошло, что он имеет в виду.

— Мы… — растерялась я, не зная, что сказать, и вдруг в голове сама собой возникла фраза: — Не стоит торопиться. — И сразу же, только произнеся ее, поняла, откуда она взялась, и содрогнулась, вспомнив ее окончание: вы умрете второго декабря. И тут нервы мои не выдержали — со мной случилась истерика.

* * *

Истерика меня спасла, потому что его испугала. Сначала Дмитрий еще пытался как-то меня успокоить — довольно неуклюже, — а потом попросту сбежал в свою комнату. Я слышала, как он ходил там взад-вперед, как открывал окно, как скрипел его стул, как позже, часа через два, он наконец улегся. Но уснул только под утро. К этому времени я так измучилась, что сил на побег никаких не осталось — ноги подкашивались, а лечь или хотя бы сесть боялась, так как тоже могла уснуть. И все же это была единственная возможность спастись.

Я вышла в коридор, постояла, прислушиваясь, — вроде все тихо. Наугад в темноте пробралась к двери. Подумала: хорошо, что не разувалась и пальто все время держала при себе: то на коленях, то в руках, и сумка здесь. Нащупала замок, открыла и выскочила из мышеловки. Дверь, правда, захлопнулась с громким стуком, но я не стала по этому поводу волноваться, потому что была на свободе. Бросилась по лестнице вниз, споткнулась и чуть не упала, сильно ударилась о перила боком, восстанавливая на бегу равновесие. Все это были пустяки, пустяки, голова кружилась, ноги плохо слушались, но и это все пустяки. Мне было весело, как-то надрывно весело. Наверху снова хлопнула дверь — кажется, точно так же, с тем же самым звуком. Проснулся? Обнаружил, что пленница сбежала? Пустяки! Не догонит он меня теперь — у меня форы два этажа, и к тому же он босиком и, возможно, раздетый. Может, он даже спит в одних трусах — наверняка так. Я представила, как Дмитрий, растерянный, полуголый, стоит на лестничной площадке, и рассмеялась, вслух, громко, мстительно, но все-таки истерически.

На четвертом не горел свет, бег мой пришлось замедлить. Между этажами я и совсем остановилась, решив сделать небольшую передышку. Но спугнул лифт, который открылся где-то там, наверху: вдруг это Дмитрий предпринял, несмотря ни на что, погоню? Побежала дальше, лифт тоже поехал вниз. Мы двигались с ним наперегонки, я надеялась, что достигну финиша первой. Так и оказалось: я успела выбежать из подъезда до того, как он открылся. Выбежала и не оглядываясь понеслась прочь, прочь.

Улица. Спасена! Уже появились первые прохожие, значит, наступило настоящее утро. Который же час, интересно? У меня на руке были часы, но мне захотелось спросить кого-нибудь из прохожих — просто для того, чтобы услышать человеческий голос — нормальный, повседневный, психически здоровый. Мне казалось, что в заключении у безумца я пробыла очень долго: много-много дней. Мне казалось, что находилась я не в обыкновенной квартире, а в безнадежно глубоком подземелье. А еще мне казалось, что теперь-то, после счастливого освобождения, все мои беды позади.

— Простите! Вы не подскажете, который час? — обратилась я к ссутулившемуся от утреннего ноябрьского холода парню.

Он посмотрел на меня отчего-то испуганно (неужели долгое заточение в подземелье наложило отпечаток), вытащил из кармана телефон (куда, боже мой, он собирается звонить?!), недовольно ответил:

— Без двадцати семь, — снова ссутулился и поспешил дальше.

Ну да, я так давно не была на свободе, отвыкла от цивилизации — время он посмотрел на телефоне. Мне опять, как там, в подъезде, стало безудержно, истерически весело. И даже мысль, что податься совершенно некуда, первая трезвая мысль, пришедшая в одурманенную усталостью и бессонной ночью голову, меня не опечалила, а рассмешила. Домой нельзя — мой кредитор-палач, конечно, уже знает, что инструкцию я с первых же шагов нарушила: ночевала неизвестно где и у кого, — к знакомым тоже нельзя. Разве это не смешно?

Я шла по улице бодрым, деловым шагом, под стать утренним прохожим, и закусывала губы от смеха, как в детстве, когда смеяться нельзя, а сделать со смехом ничего невозможно. Долго шла — в голове все пробегали какие-то обрывчатые картинки из прошлого, — пока не поняла, что плачу: мокрому лицу холодно, глазам колко. А еще оказалось, что бодрый мой шаг перестал быть бодрым — еле-еле переставляю ноги. Да ведь силы у меня еще там, в его квартире, кончились. Надо бы остановиться, где-нибудь сесть.

Я села в троллейбус. Не было сил притворяться деловой и обычной — привалилась к стеклу и закрыла глаза…

Разбудили меня контролеры. За окном было совершенно светло. Заплатила штраф — не стыдно, не страшно. Голова как после сильнейшего нейролептика. Вышла пошатываясь, долго стояла, придерживаясь за столб остановки, не догадываясь, что можно попросту сесть. Догадалась и села. Знобило, тошнило, перед глазами плыло, суетливая толпа мешала сосредоточиться, стряхнуть с себя эту обморочную муть. Но хуже всего было с глазами, никак не могла привести их в порядок. Да еще раздражало это ядовито-желтое пятно на противоположной стене — от него-то, наверное, и тошнило. Холодно. Ах, боже мой, как холодно! Плюнуть на все и вернуться домой, и умереть через две недели. Не через две — минус два дня, ну, все равно… Только сначала выяснить, что это за пятно. Отвратительное пятно, невыносимо желтое. Выяснить — и поехать домой: в горячую ванну, в постель — целых двенадцать дней впереди!

Встала, пошла — пятно закрутилось волчком. Подошла с большим трудом ближе — пятно обрело вполне определенную форму — прямоугольник, сделала еще несколько шагов — прямоугольник стал обычным рекламным объявлением: черные буквы на желтом.

ДЕТЕКТИВНОЕ АГЕНТСТВО «ИНКОГНИТО»

Часы приема, адрес и телефоны.

Детективное агентство, с облегчением повторила я про себя, всего лишь детективное агентство. Тошнота сразу прошла, вернулось нормальное зрение: как все просто — детективное агентство, можно теперь спокойно ехать домой к… к тому, ну и пусть, к неизбежному.

И тут до меня окончательно дошел смысл, счастливый смысл только что свершившегося события. Судьба меня сюда привела, на эту остановку, судьба дала шанс, не контролеры выдворили меня из троллейбуса, ангел-хранитель руку помощи протянул.

Часть вторая

Глава 1. Расследование частного детектива Андрея Никитина

Все началось с этих дурацких комков, которые ни в какую не хотели растворяться. Нет, все началось с того, что вчера вечером Настю увезли в больницу с подозрением на аппендицит (которого, к счастью, не оказалось), а Татьяна, ее сестра, уехала в командировку. В результате на руках у него остался полуторагодовалый Сашка, работа в агентстве летела к черту, а манную кашу без комочков Андрей, как выяснилось, варить не умел. Не умел, и все тут!

Первые две неудачные порции он с отвращением отправил в унитаз. Начал варить в третий раз. И вот когда масса наконец стала приобретать более или менее однородную консистенцию, раздался этот звонок. Андрей дернулся и чуть не перевернул ковшик с многострадальной кашей, обжегся и, судорожно соображая, что делать: то ли выключить, то ли оставить на медленном огне, снял трубку.

— Андрей Львович, ради бога, извините, что беспокою, но тут у нас неординарная ситу ация. — Голос секретарши Оли был наполнен стеснением, раскаянием и жутким неудобством, что вот, несмотря на суровое предупреждение не беспокоить, она все-таки побеспоко ила, отвлекает и, возможно, раздражает своего шефа.

— Да, Оленька? — с затаенной яростью (ручка ковшика, который он так и держал, не решив, на каком из двух возможных вариантов остановиться, нестерпимо жгла и так обожженную руку) ласково спросил Андрей. — Что у вас стряслось? Я же просил…

— Да, да, конечно! Я помню! Но тут… — Оля запнулась, видимо не зная, как поскорее и в то же время яснее объяснить ситуацию. — Понимаете, Андрей Львович, у нас новая клиентка.

— И что?! — не выдержал Андрей и от возмущения бухнул кашу на огонь. — Вы забыли, Ольга Петровна, как составляется договор?

— Нет, нет! — заволновалась еще сильнее Оля. — Договор мы составили, но… Понимаете, она… того… — голос секретарши понизился до свистящего шепота, из чего Андрей заключил, что клиентка находится где-то рядом, — она…

— Буянит, что ли? — пошутил Никитин.

— Ага! — обрадовалась неизвестно чему Оля. — То есть не то что… но требует немедленно встретиться с вами.

— Немедленно не получится. — Андрей задумчиво помешал подгорающую кашу и с горечью отметил, что комки опять появились. — Я занят, договорись на завтра.

— Пыталась! Но она не соглашается. Говорит, что завтра не может.

— Тогда на послезавтра.

— Послезавтра тем более, она говорит, что это вопрос жизни и смерти, требует сегодня.

Каша клокотала на плите, в воздухе отчетливо запахло детским садом. Андрей снял ковшик, вдохнул горьковатый пар — так и есть: подгорело это чертово варево!

— Да не могу я сегодня! — окончательно взъярился он. — Пусть с ней Денис порабо тает.

— Предлагала! — Оля тоже была уже на грани срыва. — Не хочет! Требует вас — и точка!

— Ну, так пошли ее к черту!

— Она не уходит! Сидит и не уходит. Говорит, что разговаривать будет только с вами. Я… — В трубке послышались звуки борьбы, которые вдруг сменились горестным Ольгиным восклицанием: — Ну зачем вы это делаете?! — Затем раздался какой-то треск, затем возник голос — не Олин, вероятно, клиенткин:

— Андрей Львович? — вполне спокойный, уравновешенный голос. — Я понимаю, что веду себя бестактно, даже, может быть, нагло, но… — голос дал трещину, — я действительно не могу ждать до завтра! — Голос окончательно сорвался, и стало понятно, что спокойствие было не чем иным, как последней стадией истерики. — Дело в том, что меня должны убить.

— Должны?

— Именно так! Мне назначили срок две недели. А теперь осталось только двенадцать дней. Мне некуда идти. Тот человек, у которого я провела сегодняшнюю ночь… он еще страшней и опасней. Я боюсь. Тот, кто назначил мне срок, хотя бы… — Она запнулась, затем, истерически хихикнув, продолжила: — Он не станет торопиться, срок две недели в его интересах, а этот… Я еле спаслась, я от него сбежала, дождавшись, когда он уснет.

— Я ничего не понимаю! — взмолился Андрей, оборвав эту галиматью.

— Второго декабря. Я умру второго декабря, если тот, второй, не выследит и не убьет меня раньше и если вы не поможете. Теперь вы понимаете, почему я не могу ждать? У меня слишком мало времени! У меня нет этого времени! И еще мне некуда… Я прошу вас! Второе декабря! — снова сорвавшись, выкрикнула она. — А вы говорите, завтра.

В трубке раздался какой-то неопределенный звук: то ли всхлип, то ли горестный вздох, то ли яростный выдох, затем женщина снова заговорила:

— Я могу сейчас подъехать к вам домой. — Голос ее вернулся в спокойное деловое безумие. — Если гора не идет к Магомету… Я заплатила аванс, мы с Ольгой Петровной оформили договор… Можно я к вам приеду?

Андрей в раздражении вытащил сигарету, покрутил ее в руке, но не закурил. Услышал, что Сашенька проснулся и лепечет что-то в своей кроватке, дожидаясь завтрака. А каша подгорела, вся в комьях — третья порция вышла еще хуже двух предыдущих. А тут этот настойчивый телефонный бред.

— Я умоляю вас, Андрей Львович!

— Ну хорошо, — сдался Никитин, — приезжайте.

— Спасибо! И простите меня, но завтра я действительно не могу.

— Да понял я. Жду. Только передайте трубку моему секретарю.

— Конечно! С удовольствием. Простите еще раз. До встречи!

Андрей пожал плечами, бросил взгляд на уродливое свое поварское творение — комки, словно издеваясь, почему-то посерели.

— Андрей Львович! — закричала Оля. — Я ничего не могла сделать, она просто выхватила трубку.

— Ладно, ладно, Оленька, не расстраивайся. Дай этой… нашей новой клиентке мой адрес и пришли по электронке образец договора… ну и все, что ее касается, пришли. — Он снова взглянул на дикое содержимое ковшика. — Я вот о чем хотел тебя спросить. Ты умеешь варить манную кашу?

— В смысле?! — удивилась Оля.

— В самом прямом, без комочков.

— А вам зачем это? — шепотом, немного смутившись, словно речь шла о каких-то интимных женских тайнах, спросила Ольга.

— Надо! — рявкнул Андрей. — Мне сына кормить нечем!

— В смысле? — опешила Оля.

— Да какой тут может быть смысл? Кашу я варить не умею. Не умею, черти бы ее драли! Не получается она у меня без комочков!

— Ах вот что! — Оля рассмеялась с облегчением. — Не расстраивайтесь, Андрей Львович, они у всех, абсолютно у всех, эти комочки. В манной каше. Как ни вари!

Андрею тоже вдруг стало легко и смешно. У всех так у всех, ничего не попишешь, придется, значит, вам, Александр Андреевич, лопать кашу с комочками, как всем несчастным детям. Он вывалил содержимое ковшика в тарелку и пошел кормить Сашу.

* * *

От каши, несмотря на комки, Сашка не отказался — съел, не гурманствуя, даже добавку. Андрей устроил сына в манеже, завалил все свободное от ребенка место игрушками и договорился, что тот, как и полагается взрослому полуторагодовалому мужчине, займет себя сам.

— Понимаешь, сынок, папе нужно немного поработать.

Взрослый мужчина серьезно посмотрел на него и потребовал музыкального оформления своего вынужденного одиночества.

— Мухи! — заказал он программу, махнув ручкой в сторону музыкального центра.

— Неплохой выбор! — согласился Андрей и поставил диск с лютневой музыкой.

Почему Сашенька называл это мухами, было совершенно не ясно. Он вообще давал предметам и явлениям совершенно неожиданные названия. Так, например, тигра, любого — живого в зоопарке, своего игрушечного, на картинке в книжке — он называл почему-то дядей. Соковыжималку именовал кокой, компьютер, по неизвестной причине, обзывал дылдой. Музыкальные произведения у него тоже получили свои наименования. Сначала они с Настей пытались бороться с его семантическими изысканиями, а потом махнули рукой: пусть делает что хочет, они-то его понимают.

— Ну все, Александр, я на тебя надеюсь. Веди себя пристойно. Папа выпьет кофе, поработает немного и придет. — Он вручил Саше его любимого белого слона и, подмигнув, вышел. Требовалось срочно, до прихода клиентки, просмотреть договор и всю информацию, которую переслала ему Ольга.

Андрей распечатал послание, сварил себе кофе и, захватив телефон, отправился на балкон. Здесь была его курительная комната, вполне благоустроенная (столик, кресло, пепельница), только в демисезонно-зимний период очень холодная. Зато он мог курить себе сколько угодно, не опасаясь, что отравляет выхлопами своей вредной привычки окружающих.

Он разложил листы по порядку: коротенькое письмо-предупреждение Оли («Андрей Львович! Кажется, она не совсем адекватна, будьте с ней осторожны!»), текст договора, краткие сведения о самой клиентке (слишком краткие — они уместились на четверти страницы). Отпил кофе, закурил и принялся за работу. Прежде всего ему нужно было попытаться составить хоть какое-то представление о своей клиентке: кто она такая — в самом деле пациентка какой-нибудь закрытой клиники, томимая манией преследования, или все-таки нет? Он просмотрел личные данные. Кирюшина Елена Владимировна, тридцать три года, врач, работает в скорой помощи. Вернее, до вчерашнего дня работала и почему-то уволилась — но все равно, врач скорой помощи — это вполне обнадеживает, вряд ли там стали бы держать сумасшедшую. Замужем (сведения о муже отсутствуют, только фамилия, имя, отчество и год рождения из штампа в паспорте). Детей нет.

Выписка и прописка… Получается, она пять лет назад переехала сюда…

Телефонный звонок прервал его работу, а впрочем, никакой работы и не осталось — сведений о его клиентке больше не было — кончились, не успев начаться. Он с раздражением отбросил листы на столик, взял трубку: это, конечно, она, Кирюшина Елена Владимировна, а он так и не составил никакого предварительного о ней заключения.

— Андрей Львович?

Так и есть!

— Я в вашем дворе. Но Ольга Петровна забыла сообщить мне, в каком подъезде вы живете.

Андрей выглянул с балкона и сразу ее увидел: женщина, ну да, примерно тридцати трех лет, нервозно озирается и как-то неправильно, словно у нее вывихнута рука, держит трубку.

— Елена Владимировна, вы стоите прямо напротив — средний подъезд…

— Как?! — Женщина дернулась и чуть не выронила трубку. — Откуда вы знаете?

— Я смотрю на вас с балкона, поднимите голову, пятый этаж. — Андрей помахал ей рукой. Она тоже махнула и чуть не выронила теперь сумку. — Кстати, у нас не работает домофон.

Ему трижды пришлось повторить код подъезда — она никак не могла запомнить такого простого сочетания цифр, видимо находясь уже на последней стадии истерики, когда мозг отключается. Долго возилась с замком — наверное, пальцы дрожали и не попадали в нужные кнопки. Наблюдая за ее мучениями, Андрей уже хотел спуститься и сам открыть ей дверь, но тут наконец она справилась. Он услышал звук зуммера, увидел, как Кирюшина вошла в подъезд, затушил сигарету, собрал листки и отправился в комнату ждать.

Но прошло пять минут, затем семь, а клиентка его так и не появилась. В раздраженном недоумении он стал бродить взад-вперед по комнате, заглянул к Сашеньке — тот в упоении грыз слоновье ухо и был, по-видимому, вполне доволен жизнью в одиночестве. Прошло еще несколько минут. В голове ни с того ни с сего возникла строчка из дурацкого стихотворения, напечатанного однажды — вероятно, в виде хохмы — в Татьяниной газете: «На станции переливания крови спекулируют кровью!» — и отвязаться от нее не было никакой возможности. Расхаживая туда-сюда, чеканя свои шаги под эту идиотскую строчку, Андрей дошел до окна, выглянул во двор. От подъезда дома напротив отъехала «скорая помощь». Коллеги клиентки, подумал он почему-то злобно. Ну и где она? Елена Владимировна, врач скорой помощи, жутко нуждающаяся в экстренной помощи, где вы, куда подевались? Может, она на лифте не ездит? Есть у него одна знакомая с лифтофобией. Грузная женщина с больным сердцем, все боится, что умрет от сердечного приступа именно в лифте, и потому на любой этаж таскается пешком — парадокс! Может, и у этой такая же фобия?

Нет, черт возьми, в любом случае должна была бы уже дойти. Тут что-то не то. Забеспокоившись, Андрей вытащил телефон и нажал на вызов. Долго слушал гудки, но ответа так и не дождался. Да что это такое?! Он посмотрел на номер — все правильно: вот он, последний входящий, она ему звонила пятнадцать минут назад. Снова нажал на вызов — никакого результата: звонки проходили, но на том конце никто не отвечал. Поставил на автодозвон, подошел к входной двери, зачем-то заглянул в глазок — понятное дело, никого он не увидел. Зато услышал приглушенную мелодию звонка: надрывно-веселый мотив тарантеллы Гаврилина. И понял, что это он своими бесплодными, но упорными попытками соединиться с Кирюшиной ее рождает. Словно боясь спугнуть звук мелодии, Андрей осторожно, стараясь не щелкнуть замком, открыл дверь, выглянул на лестничную площадку — никого. Но звук не прекратился, наоборот, стал различимее. И тут на глаза ему попалась женская сумочка. Она лежала на ступеньке возле перил — бежевая кожаная, очень похожая на ту, которую он видел несколько минут назад с балкона в руке Кирюшиной. Да что там — ее это сумочка! Не отключая телефона — мелодия продолжала звучать, — Андрей бросился вниз по лестнице. Добежал до первого этажа — никого, выглянул из подъезда во двор — нет никакой там Елены Владимировны. И никого нет. Вернулся на свой этаж, поднял музыкальную сумку, и только тут догадался наконец отключить телефон. Не заходя в квартиру, прямо на площадке, открыл сумку. Сложенные вдвое листы договора, паспорт, диплом об окончании мединститута, довольно внушительная пачка денег, дамские мелочи, чистый носовой платок, апельсиновая жвачка, дорогая старинная брошка, но со сломанной застежкой — по виду давно сломанной, таблетки: обезболивающие, сосудистые, желудочные… Странное, очень странное содержимое! Такой набор вещей может оказаться у человека, в спешке или в сильном волнении собирающегося покинуть дом, надолго, может быть, навсегда. Взять самое важное и необходимое — почти неразрешимая задача, потому что мысли от волнения путаются, потому что все кажется важным. Документы и деньги — это прежде всего, с этим понятно, а дальше? Андрей представил, как Елена суетливо движется по своей квартире, берет какую-нибудь вещь и тут же ее отвергает, голова болит, сообразить невозможно… Что она ему говорила по телефону? Что ночевала сегодня не дома? Тот, у кого она провела эту ночь, оказался еще опасней?

Жаль, что он так невнимательно отнесся к ее словам, очень плохо, что не попытался поговорить с ней. Где теперь ее искать, что вообще делать?

Из-за двери раздался отчаянный плач Саши. Андрей побросал в сумку извлеченные из нее вещи и бросился в квартиру. Сашка беспомощно барахтался на полу, правая ножка застряла в прутьях манежа — видимо, хотел выбраться, да неудачно. Никитин высвободил ребенка, взял его на руки, успокоил, поднес к окну, развлекая.

— Смотри, какое интересное дерево! — наигранно-весело воскликнул он, думая о своем. Сашка развлекаться рассматриванием голого ноябрьского дерева не пожелал, от окна отвернулся, заворчал, требуя других развлечений. — Качели! — догадался Андрей.

Этот выбор ребенок вполне одобрил. Усадив сына на качели, раскачивая его одной рукой, он достал из сумки договор, перечитал его, словно надеялся, что это как-то прояснит ситуацию. Нет! Так его еще никто не подставлял! Прямо из-под носа, из его собственного подъезда умыкнуть клиента! Да нет, это не его подставили, это он сам себя подставил, не понял всей серьезности ситуации, а Кирюшина ведь говорила… Черт, черт, черт! Что стоило выслушать ее, что стоило встретить? Черт! — громко выругался он и, бросив на качелях озадаченного Сашку, с договором в руке ринулся из детской. Теперь он просто обязан ее найти и спасти, теперь он просто не имеет права бросать свою клиентку. Подбежав к столу, Андрей схватил ручку, расправил смявшиеся листы договора и в графе «директор агентства А. Л. Никитин» расписался, яростно надавливая на стержень, утверждая свое решение немедленно начать работу.

На минуту ему стало легче, словно он частично искупил свою вину перед Кирюшиной, словно сделал небольшое, но доброе дело. Но тут же понял, что ничего доброго не сделал, да и сделать сегодня не сможет, связанный по рукам и ногам Сашкой. Татьяна приедет только завтра, когда Настю выпишут из больницы, вообще непонятно: аппендицит, к счастью, не подтвердился, но был же отчего-то у нее приступ — необходимо провести полное обследование.

Андрей вернулся к Саше, тот скуксился и начинал уже хныкать: все утро бросают ребенка на произвол судьбы. Он снял его с качелей, поносил немного по комнате — от малыша пахло подгоревшей кашей.

— Бедный ты мой! — Он прижал Сашу к себе. — Бедный, бедный, заброшенный ребенок!

— Пух! — весело воскликнул бедный ребенок и схватил Андрея за уши.

— Позвоним маме, узнаем, как у нее дела? — освобождая уши, предложил новое развлечение Никитин.

Настя чувствовала себя хорошо, никаких болей не осталось, словно и не было приступа, рвалась домой, наотрез отказываясь от обследования.

— Завтра точно приеду, — заверила она Андрея, — я здесь с голоду умру, посадили на диету, представляешь? И от тоски загнусь. Да и вы без меня не справитесь.

Они немного поспорили: Андрей требовал, чтобы она прошла обследование, Настя категорически отказывалась. Сашка вырывал трубку и громко возмущался, что ему не дают высказать свое мнение. В конце концов решили отдаться на волю профессионалов: сбегать из больницы Настя не станет, поговорит с завотделением, объяснит сложную семейную ситуацию (муж и ребенок оставлены без присмотра) и, если врач не посчитает необходимым ее задерживать, настаивать на больничном заключении не будет.

После разговора с женой настроение у него улучшилось, и даже отчего-то прибавилось деловой энергии. Он спустил Сашу на пол — тот давно уже рвался, присмотрев под столом мячик, — и еще раз обследовал содержимое сумки Кирюшиной. Более тщательный неспешный осмотр принес результат: в потайном кармашке Андрей обнаружил небольшой аккуратно сложенный вчетверо лист из блокнота, здесь же была шариковая ручка с зеленой пастой, по виду совсем новая. Он развернул листок. Некрасивым, испорченным профессионально-медицинской деятельностью почерком, зеленой пастой (судя по всему, той самой) было написано: «Двенадцатое июня. Юдин Дмитрий Семенович. Багратиона, 8, квартира 97». Очень удачная находка! Возможно, какая-то зацепка. Нужно срочно прояснить этого самого Юдина Дмитрия Семеновича. Записка написана недавно: запах пасты еще не успел выветриться, — может быть, даже вчера. Не тот ли это второй, у которого провела сегодняшнюю ночь Кирюшина и который оказался «еще страшней и опасней» первого? Но при чем здесь двенадцатое июня? Без всяких сомнений, писала она это не двенадцатого июня, тогда что имела в виду? Это тоже хорошо бы прояснить.

Андрей катнул ногой мяч, который Сашка ему бросил, и позвонил Балаклаву на мобильный. Тот, вопреки ожиданиям (шеф отсутствует, значит, и остальным не обязательно надрывать себя работой), оказался в агентстве. В данный момент они все трое (Денис тоже оказался сознательным) пили чай и обсуждали последние новости — ненормальную новую клиентку, поразившую Олю.

— Привет, Вениаминчик! — бодро начал Никитин, снова откатывая мяч, подброшенный Сашкой.

— Привет, — проговорил Балаклав, жуя бутерброд, — Андрей вдруг ощутил резкий приступ голода и понял, что он-то позавтракать не успел.

— Приятного аппетита, — уныло пожелал он, завидуя жующему, не обремененному семейными проблемами компьютерщику. — Прости, что отрываю от приятного занятия, — сказал он злорадно, — но придется немного поработать.

— Что ж, если немного, то можно. По нашей ненормальной что-то пробить? — Он рассмеялся — эхом откликнулись Оля и Денис. — А я надеялся, тебе ее удастся отфутболить. Ольга рассказывала — кошмар, а не женщина! Говорит, она на нее напала. Наша Оленька до сих пор в истерике. — Снова послышался фоновый смех — Дениса и Оли. — Сумасшедшая, причем буйная. А тебя как, не побила, нет?

— Хватит трепаться! — разозлился Андрей. — Ее похитили. Прямо в моем подъезде.

— Кто похитил?

— Кто! — вышел окончательно из себя Никитин. — Если бы я знал! Чуть ли не из-под моей двери увели. Одна сумка осталась.

— В общем, от клиента остались рожки да ножки, — продолжал веселиться Балаклав, не желая понимать серьезность ситуации. — Но может, оно и к лучшему: зачем нам такая сумасшедшая клиентка — дерется, буянит?

— В сумке, — сердито, прерывая веселье Вениамина, проговорил Андрей, яростно нажимая на каждое слово, — я нашел листок с адресом. Запоминай или записывай: Юдин Дмитрий Семенович… — Он продиктовал ему адрес. — Узнай о нем все, что возможно. Это срочно. И еще. Записку эту она написала недавно, а на листке почему-то стоит дата: двенадцатое июня. Подумай, что это может значить. Сделаешь это в первую очередь и позвонишь. Но будет еще работа, тоже, в общем, срочная. Нужно узнать все о ее муже. Странно, что, если Кирюшина была так напугана, пошла и в агентство, и ко мне одна, без сопровождения. В сумке я нашел паспорт, документы, в том числе диплом об окончании мединститута, деньги… довольно много денег, ну и еще кое-что. В общем, все указывает на то, что она ушла из дома. Так что, сам понимаешь, личность мужа меня очень и очень интересует. Возьми у Ольги резюме по клиентке.

— Будет сделано, шеф!

— Ты уймешься или нет?! — рассвирепел Андрей и нажал на отбой.

Мячик покатился под ноги, он споткнулся и чуть не упал и взбесился окончательно. Нужно было срочно успокоиться, а для этого спокойно посидеть в своей курительной, чтобы не сорваться на ребенка. Но, чтобы пойти покурить, нужно пристроить этого самого ребенка, занять его чем-нибудь, а для этого нужно сначала успокоиться.

— Пирамидка, — жалобно попросил Андрей. — Покажи папе, как ты умеешь собирать пирамидку. — Он протянул сыну разноцветные детали, но Сашка демонстрировать свой талант к конструированию не захотел. — Слон, — на грани срыва плаксивым тоном предложил он следующую замену живого общения. — Но вредный ребенок отверг и это. — Телефон! — плюнул на все Никитин, вручил сыну мобильник и бегом бросился на балкон.

Одну за другой, жадно затягиваясь, он выкурил три сигареты. Ощутил неприятную горечь во рту и душевное успокоение и только после этого вернулся в детскую. Там оказалось все вполне благополучно: мобильник Сашка не проглотил, но ему каким-то чудом удалось дозвониться в службу спасения: из трубки несся встревоженный голос: вас не слышно, говорите громче, объясните, что у вас случилось? — что приводило юного негодника в восторг. Андрей забрал у Сашки телефон, отключил его и, предупреждая возмущение, поставил любимый мультик «Кто сказал мяу?». Пора было готовить обед.

* * *

Накормив и уложив Сашу спать, Никитин наконец смог обдумать ситуацию в нормальной обстановке. Обдумать-то смог, да вот сделать выводы и наметить план действий в соответствии с ними никак не получалось. Во-первых, ситуация была мутная, во-вторых… Черт! Невозможно решить задачу, когда условие состоит из одних неизвестных — информации ноль целых с гулькин хрен тысячных.

Андрей сделал бутерброд и, жуя на ходу, начал вслух сам себе задавать вопросы. Что вообще произошло: похищение? Так он думал вначале, потому что это казалось вполне очевидным: Кирюшина позвонила ему, на его глазах вошла в подъезд, но до квартиры не добралась — совсем чуть-чуть не добралась, сумка ее лежала на ступеньках почти рядом с дверью. Но теперь похищение не видится ему очевидным. Первое — он не слышал ни криков, ни каких-либо других звуков борьбы. Второе — сумка: странно, что похитители не заметили, как она ее выронила, не в их интересах было бы оставлять такую улику. Третье — зачем было похищать Кирюшину практически у его двери, вряд ли это случайность, потому как квартира находится не на первом и даже не на втором этаже, а на пятом. Значит? Значит, вполне возможно, никакое это не похищение, а самая обыкновенная инсценировка. Кирюшиной для чего-то понадобилось исчезнуть, вот она и устроила спектакль: добилась встречи, позвонила по телефону из его двора, чтобы он мог зафиксировать ее появление, оставила на ступеньках сумку… С документами и деньгами? Почему бы и нет, для пущей достоверности. Нет! Никакая это не инсценировка! Потому что… Да хотя бы потому, что никто не мог знать заранее, что Настю увезут с аппендицитом в больницу, что Татьяна уедет в командировку, а он, Андрей, останется с ребенком дома. Значит, все же похищение? Как же тогда быть с пунктами первым, вторым и третьим? При желании их, конечно, можно объяснить, но… И главное — зачем было похищать Кирюшину, для каких таких целей? По ее словам, ее должны были убить. Так, может, похитили для этого? Или не похитили, а убили? Зачем в его подъезде? Проще это было сделать на улице, да где угодно, только не у входа в жилище частного детектива. И опять же сумка — убийца тем более не оставил бы таких следов. Или это был неопытный человек? Следил за ней, никак не мог решиться напасть: на улице слишком много народу, во дворе слишком много окон, он долго шел за ней, все выбирая подходящий момент, пока она не вошла в подъезд… но и тут не сразу решился, они вместе поднялись в лифте на пятый этаж, вместе вышли… Логичнее всего это сделать было бы в лифте. Так, может, он и убил ее там? Не сходится, чертова сумка мешает. Что же тогда?

Черт его знает, что же тогда! Если бы он располагал хоть какой-нибудь информацией об этой Кирюшиной. А так почти ничего…

Почти ничего — не значит совсем ничего. Кое-что все-таки известно. Во-первых, некто грозил ей убийством. Во-вторых, назначил срок в две недели. Абсурд какой-то! Вы умрете через две недели, так, что ли? Ладно, с этим потом. В-третьих, имеет место еще один человек, у которого Кирюшина сегодня ночевала, вероятно рассчитывая у него скрыться от того, первого, но он оказался еще опасней (то есть и двух недель не давал?), но от которого ей удалось сбежать. Абсурд абсурда! А потом это странное, ни в какие рамки не вписывающееся похищение.

И какие же выводы из всего вышесказанного можно сделать? А никаких! Какие меры принять? Непонятно! Должен ли он известить мужа Кирюшиной о том, что жена его пропала? Должен, если тот сам как-то в этом деле не за мешан, что не факт. Должен ли известить милицию? Обязан, если только… Нет, никакую милицию извещать он не станет, а вот Бородину, лучшей части этой самой милиции, позвонит. И… домой Кирюшиной тоже попытается звякнуть, не представляясь, ясное дело, детективом.

Андрей перелистал договор, отыскал домашний номер Кирюшиной и пошел в комнату за радиотелефоном (он не хотел звонить со своего мобильного, а на стационарном у него был антиопределитель). Но трубку никто не взял. Впрочем, в этом не было ничего удивительного: разгар дня, муж, скорее всего, на работе. Тогда он позвонил Бородину. Тот тоже отсоветовал заявлять в милицию о похищении. Согласился, что ситуация мутная, и обещал пробить по милицейской базе Кирюшину и ее мужа.

С чувством исполненного долга (в данный момент он и не мог сделать больше) Андрей съел еще один бутерброд, сварил кофе и отправился на балкон перекурить и отдохнуть. Но отдохнуть ему не дали — позвонил Вениамин. Он все еще продолжал пребывать в веселом расположении духа, хотя для особой радости повода не было.

— Похоже, муж нашей клиентки — альфонс! — сообщил он.

— Почему? — удивился Андрей.

— Он нигде не работает. Во всяком случае, ни в одной организации города не числится. И в пенсионном фонде данных на него нет.

— Так, может…

— Умер?

— Да нет, я не это имел в виду. Может, он не живет с Кирюшиной? Такое бывает, люди не разводятся по каким-то причинам, но живут отдельно.

— Я тоже так подумал сначала. Нет, он прописан по тому же адресу, что и наша клиентка Кирюшина. Медицинский полис тоже имеется, и даже несколько обращений в районную поликлинику — последнее полгода назад.

— А что по Юдину?

— Ты озверел! Когда бы я успел пробить еще и Юдина?

— Ну так работай! — рассердился Андрей.

Вениамин обиделся, пробормотал нечто неразборчиво-ругательное и отключился. А Никитин снова набрал домашний Кирюшиной, но никто не ответил. Странно. Если он не работает, то где бродит? Впрочем, мало ли где, да и совсем не обязательно, что не работает, — то, что на него нет данных в пенсионном фонде, еще ни о чем не говорит. И все-таки… Странно не то, что его сейчас нет, а то, что Кирюшина, будучи так напугана, поехала в агентство и потом к нему без сопровождения мужа. Странно, что ночевала не дома, а у какого-то «опасного» человека. Странно, что сбегала из дому в такой спешке и панике. Подозрителен этот муж, как ни крути. Не он ли организовал похищение? Вернее, тогда уже не похищение, а возвращение блудной жены? Если так, многое объясняется: отсутствие звуков борьбы и прочее. Но почему тогда к телефону никто не подходит? Отключили, чтобы не мешал семейной разборке? Может быть. Но при чем в таком случае этот срок в две недели, не муж же его назначил? И зачем Кирюшиной было обращаться в детективное агентство, если речь шла о внутрисемейных недоразумениях?

Прояснить нужно этого мужа как можно скорее. Что он за человек? Проще всего это выяснить через знакомых Кирюшиной. Заслать Дениса на подстанцию скорой помощи, пусть порасспрашивает, только осторожно, не напрямую. Сложная задача, лучше, конечно, поехать бы самому, да сегодня никак не получится, а сделать это нужно срочно.

Он позвонил Денису, снабдил его необходимыми инструкциями (кем представиться, как повести разговор, о чем можно говорить, о чем категорически нельзя) и пошел проведать Сашу. Тот уже начал просыпаться. Андрей судорожно стал соображать, чем его развлекать в оставшуюся половину дня.

* * *

До семи часов вечера они переиграли во все игры, которые только мог изобрести Андрей, не особо искушенный в детской психологии, посмотрели мультфильмы, сварили кашу (овсяную, дабы избежать новой неудачи). Оставалось еще два часа, чем их заполнить, Никитин не имел понятия, и потому пока просто носил на плечах Сашку по квартире, объявив ребенку, что он верблюд, корабль пустыни, но при этом почему-то взбрыкивая и игоготничая на поворотах, как строптивая кобыла. Невзирая на явные ошибки, он так вошел в образ, что не сразу смог перестроиться, когда позвонил Денис.

— Да! — вскрикнул в трубку Андрей каким-то подгогатывающим голосом (Саша, боясь упасть, крепко схватился за его волосы). — Что у тебя? — прошипел он, морщась от боли, — о том, куда и зачем посылал Дениса, Никитин помнил довольно смутно. — Ах да! — сообразил он наконец. — Узнал что-нибудь?

— Узнал? Не то слово! Тут вагон информации. Прежде всего, ни о каком муже Кирюшиной никто слыхом не слыхивал. Ну я, конечно, не официальные сведения брал, а так, сослуживцев и сослуживиц расспрашивал, но все они в один голос утверждали, что Елена Владимировна не замужем.

— Интересно!

— Это еще не самое интересное. У Кирюшиной был любовник. Евгений Беляков. И вот этот самый любовник на днях погиб. То есть его убили. Прямо в квартире. Зарезали. Кто и за что — неизвестно. Кирюшина его и обнаружила и прямо-таки помешалась от горя.

— Значит, все же помешалась?

— Ну, не в прямом смысле слова, а…

— Судя по ее поведению, именно в прямом.

— Во всяком случае, из-за этого она и уволилась. Собралась переезжать в другой город, переменить обстановку, что-то в таком роде. Так она всем сказала.

— Понять ее можно. — Андрей переместил Сашу на колени, плечи совершенно затекли, тот недовольно заворчал.

— Можно-то можно, да только тут еще одна интересная деталь. Переезд Кирюшина запланировала еще до гибели Белякова. Давно уже говорила об этом, только тогда объясняла тем, что выходит замуж.

— Вот это совсем интересно! Она же замужем.

— Не знаю. — Денис задумался. — Фиктивный брак, и она намеревалась развестись? — высказал он предположение.

— Вероятно. Хотя… Черт его знает! С переездами ее странности. И вообще слишком все мутно. Ладно, спасибо, Денис, хорошо поработал.

Но только он отключился, как позвонил Бородин. Саша, устав сидеть в бездействии, вывернулся из рук Андрея и принялся с криками носиться по комнате на четвереньках, вероятно по примеру отца изображая какого-то неведомого зверя.

— Привет! До тебя никогда невозможно дозвониться, — по обыкновению, проворчал он, — все занято и занято. С кем это ты все время треплешься?

— Работаю, — кротко ответствовал Никитин.

— Ну, так я тебе еще работенки подкину. Думай и соображай. Информация к размышлению. Твоя Кирюшина проходит свидетелем об убийстве…

— Белякова? Я уже в курсе.

— Да? — расстроился Бородин, что опоздал с самой свежей информацией. — Кто тот подлец, что меня обскакал?

— Мой Дениска. — Андрей рассмеялся. — Ладно, Илюх, не переживай. Подробностей я не знаю, только в общих чертах.

— Ну так слушай! — обрадовался Илья и подробно рассказал об убийстве Белякова. — Знаешь, что интересно, дело ведется из рук вон плохо, о том, что Кирюшина замужем, нигде не указано. Да ее и допросили-то только один раз, когда бригада на вызов приехала. Паспортные данные записали с ее слов, а на повторный допрос до сих пор не вызывали.

— Халатное отношение к работе — вот как это называется.

— Да нет, тут не просто халатное, тут похлеще будет. Думаю, дело хотят замять. Во всяком случае, Кирюшину точно отмазать, вроде как не очень-то и при делах она, хотя какое не при делах, если труп обнаружила?

— Действительно странно.

— Кирюшина, кстати, я тоже пробил: в нашей базе не значится.

— Виртуальный муж. — Андрей опять рассмеялся. — Но с пропиской и аккуратно посещающий поликлинику.

— Что? — не понял Илья.

— Да это я так, начал уже думать и соображать.

— Ну-ну, дело хорошее, — хмыкнул Бородин и отключился.

Кто бы спорил, пробормотал Андрей в опустевшую трубку. Он поискал взглядом Сашу — в комнате его не оказалось. Всполошившись, бросился в детскую, но и там его не было.

— Сашенька! — позвал он, начиная умирать от ужаса. — Саша!

Никакого ответа не последовало.

— Он на кухне, конечно на кухне, или в ванной, — успокаивая себя, вслух сказал Андрей. — В квартиру никто не мог войти, замок надежный, значит, сын здесь, — проговорил он, не обнаружив ребенка на кухне.

В чем бы ни состояла проблема Кирюшиной, расследование еще не начато, значит, похищения с целью повлиять на ход дела быть не может, попытался он логически мыслить, не найдя Сашу и в ванной. Да нет, не может быть! Только бы сейчас не позвонила Настя, только бы сейчас не…

— Саша! — закричал Никитин во весь голос. — Саша! Сейчас же иди сюда!

Тишина. Страшная, безнадежная тишина. В панике Андрей еще раз обежал квартиру. Только бы Настя не позвонила, только бы не сейчас… Было предзнаменование, дурное предзнаменование, а он не обратил на него внимания: Сашка дозвонился в службу спасения. Был сегодня дурной сон. Беда не приходит одна — вчера увезли Настю в больницу — начало череды. Только бы она не позвонила. Господи! Только бы… Ужасная вещь — телефон, если разобраться. Они позвонят ему не раньше чем через час, чтобы сообщить свои условия. Только бы…

Телефон зазвонил. У него в кармане. Чей это звонок, он никак не мог сообразить и телефон не в силах был вытащить. Потому что… самое страшное… произойдет, в любом случае произойдет самое страшное, как только он вытащит телефон и увидит, а потом услышит — бодрый, еще ничего не знающий голос Насти, зловещий голос похитителей его сына… В отчаянии и злости он стукнул кулаком в стенку шкафа (звонок застал его в детской). И тут произошло чудо: шкаф засмеялся картавым Сашиным смехом. А следом за этим произошло чудо: дверцы шкафа распахнулись, и из его нутра вывалился живой-невредимый и очень довольный удавшейся шуткой малыш.

— Сашенька! — Андрей подхватил ребенка на руки, почти теряя сознание от счастья. — Где ты был? — задал он совершенно глупый вопрос. — Я так испугался!

Телефон, замолчав на несколько секунд, зазвонил снова, но это было уже не страшно, совсем не страшно. Андрей, прижимая сына к себе, вытащил наконец телефон и нажал на связь.

— Да? — Он так и не разобрал, чья это мелодия, а впрочем, теперь это не имело значения.

— Чего не отвечаешь? — возмущенно-обеспокоенно пробурчал Вениамин. — Спишь, что ли? Я уж думал, тебя тоже похитили. — Он натужно рассмеялся — видно, действительно забеспокоился.

— Да нет, я так, — промямлил Андрей — ему не хотелось рассказывать о только что пережитом нелепом ужасе. — Не мог подойти, понимаешь…

— Понимаю! — Вениамин хохотнул, вероятно решив, что у его босса прихватило живот. — Со всеми бывает! А я вот тут чего звоню-то, от важных мыслей отвлекаю (потому как все важные мысли посещают человека либо во сне, либо в клозете)… Пробил я этого Юдина.

— И что? — заинтересовался Андрей, но как-то вяло: он все еще не до конца отошел от стресса.

— Скучный тип, доложу я вам, ничем не примечательная личность. Сорок два года, не женат, работает в мебельном салоне «Мягкий диван» сборщиком мебели, не судим. Два года назад у него умерла мать, а недавно отец.

— Непонятно, что его связывает с Кирюшиной?

— Да уж, разные люди, — притворно вздохнул Балаклав, из чего Никитин понял, что связь он нашел.

— Двенадцатое июня? — осенило его. — Что-то произошло двенадцатого июня?

— Двенадцатого июня? — как бы не понимая, с неискренним удивлением переспросил Вениамин. — Двенадцатого июня многое произошло, в частности, Наполеон перешел границу Российского государства.

— Какой Наполеон? Что ты несешь? — возмутился Никитин.

— Бонапарт, какой же еще? Французский временный император, он же завоеватель многих стран, он же…

— Хватит трепаться!

— Хватит так хватит, — согласился Вениамин. — Я просто хотел ввести тебя в курс некоторых важнейших исторических событий, имевших место быть двенадцатого июня. А если серьезно, то, судя по всему, именно двенадцатого июня перекрестились дорожки Кирюшиной и Юдина. Двенадцатого июня умер его отец, а заключение давала Кирюшина.

— Все равно, — медленно, раздумывая, проговорил Андрей, — не понимаю, чем это могло их сблизить. Думаю, она многим писала заключение. Вот разве что… с заключением что-то не так. Тогда и со смертью дело нечисто. И оба в сговоре.

— Почему бы и нет?

— Не знаю… Нет. Значит, они должны были раньше знать друг друга, чтобы в сговор вступить. А это вряд ли. Если бы Кирюшина была хорошо знакома с Юдиным, зачем бы стала писать его адрес? Он был бы ей и так известен. А записка написана недавно. И совсем непонятно, зачем писать было это «двенадцатое июня»? — Он в задумчивости прижал к себе ребенка, слишком сильно, так, что тот пискнул и стал вырываться. — Прости, папа сделал тебе больно, — проговорил он в трубку и поставил ребенка на пол, но продолжал крепко держать за руку.

— Ты это мне? — опешил Балаклав. — Это такая шутка? Извини, я не понял.

— Нет, я Сашке. Тут вот что, скорее всего. Кирюшина что-то узнала о Юдине, возможно, после того, как у нее у самой начались проблемы. Списала его данные и адрес с базы скорой, вызов был сделан двенадцатого, она это автоматически переписала. А потом, не знаю уж чем руководствуясь, пошла к нему домой. Вероятно, рассчитывала на его помощь. Но он оказался еще опасней той ее основной опасности.

— Мутновато тут все как-то, Андрюха.

— Да я с самого начала говорил, что ситуация мутная. В любом случае Юдин — личность подозрительная. Надо бы к нему наведаться. Не знаю еще как… Ладно, спасибо, Вениамин, я тебе попозже перезвоню, наклевывается у меня одна мыслишка, не хочу сбиваться.

— Как пожелаете!

Андрей попрощался с Вениамином, взял Сашу на руки, чтобы опять не сбежал, и принялся развивать свою мысль.

* * *

План зрел весь вечер, наливался соком всю ночь. И даже в те короткие моменты, когда мозг не выдерживал, отключался, он продолжал развивать свой план. Во сне Андрей звонил в дверь Юдина каким-то особым, хитрым звонком, чтобы тот не догадался, кто к нему явился. Юдин, обманутый, дверь открывал — в длинном клеенчатом фартуке, с отверткой в руке. Увидев Андрея, ужасно пугался, но изо всех сил старался сделать вид, что спокоен и не понимает, чего от него хотят.

— Я — мастер высокой квалификации, — говорил он надменно, но Андрей видел, как дрожат у него руки, — могу собрать любой компьютерный стол, а это сложнее всего, здесь требуется особая подготовка.

Заговаривал зубы, но Андрея не так-то просто было провести.

— Что вы делали двенадцатого июня? — огорошивал он его прямым вопросом в лоб.

Тот терялся, сникал, втягивал голову в плечи, но продолжал гнуть свою линию:

— Собирал компьютерный стол. У меня самая высокая скорость сборки. За двадцать пять минут могу собрать стол любой конструкции. — И помахивал отверткой в доказательство.

Вооружен и очень опасен, хоть и боится, проносилось в голове Андрея, и он просыпался.

И снова принимался прокручивать со всех сторон план. И Юдин под краном смывал с фартука кровь, Андрей протягивал ему губку, чтобы было сподручней смывать, и вдруг спохватывался, что вместо того, чтобы уличить преступника, сам же ему помогает. И опять просыпался…

Утром, когда план окончательно оформился, Андрей понял, что он никуда не годится: нельзя сейчас встречаться напрямую с Юдиным, ни под каким видом нельзя. Сначала необходимо за ним последить — по его поведению станет ясно, замешан он в похищении Елены Кирюшиной или нет, — и только в соответствии с этим действовать. Он позвонил Денису и поручил ему это нудное и неприятное дело.

В десять приехала Настя. Рассудив, что для обследования совсем не обязательно лежать в больнице, она решила «выписаться». Андрей сдал ей с рук на руки Сашку и отправился в агентство.

Уже подъезжая к офису, он набрал домашний Кирюшиной, надеясь, что муж ее наконец появился. Трубку на этот раз взяли сразу.

— Да, — произнес женский голос, слабый и какой-то испуганно нервный. Андрей подумал, что попал не туда, но все же решил уточнить:

— Это квартира Кирюшиной?

— Да, это я.

Этого быть просто не могло! Он, наверное, не так услышал, тем более связь была ужасной: в трубке все время что-то шипело и потрескивало.

— Елена Владимировна? — тем не менее переспросил Андрей.

— Да, — сказала она уверенней, — да, это я.

Глава 2. Сны обманули

Мои сны — не сны. Вот она, счастливая тайна, которая мне открылась. Я понял это, когда увидел ее у себя на пороге. Как часто мне это снилось! И вот она пришла наяву. Думал, это опять шантажист, нервы были напряжены до предела, и потому не стал ждать, когда он просочится, а пошел и открыл — и чуть не умер от счастья: на пороге стояла Елена. И тогда вдруг открылась эта счастливая тайна: все, что со мной происходило во сне, было на самом деле. Мои сны — не сны и мечты — не мечты. Все это реальная жизнь. Она пришла, как приходила много раз, вот только сейчас… Но это легко поправить, нужно поскорее ей все объяснить, про отца, про записку, про шантажиста, — и все у нас станет по-прежнему. Я и стал объяснять, но она слушала плохо, невнимательно, кажется, ее что-то еще беспокоило. Да, что-то такое она мне пыталась сказать. Я тоже слушал ее невнимательно, желая поскорее объясниться. На какое-то мгновение возникли сомнения: а вдруг она ничего не знает, вдруг сны — это все-таки сны? Я сбился, растерялся и принялся рассказывать ей свою, а вернее, нашу с ней общую историю, представив, что она еще ни о чем не знает. Зря я стал это делать! Она все и так знала и прекрасно помнила: и лохматых дворняг, и то, как мы с ней познакомились, и как смотрели вместе кино. Зря, напрасно! Потому что пришлось говорить о смерти отца, давить на нашу общую больную мозоль, а она… Все-таки трудно ей смириться с этим! Не может она с этим смириться. Потом, со временем, конечно, простит и забудет, но пока… Вот какую ошибку я допустил: хотел поскорее все объяснить, освободиться, поскорее прощение ее получить, а вышло все только хуже. Елена испугалась — меня испугалась — и собралась уходить. А я опять стал сомневаться: во снах все было или наяву.

Напрасно! Глупо! Елена ведь подтвердила, что помнит. Но я зачем-то решил проверить — ощущения свои проверить. И испугал ее окончательно. И сам испугался: мне показалось, что я ей отвратителен, что она меня ненавидит! Это было ужасно! Так больно… Был момент, когда я чуть ее не упустил окончательно. Стоял, отвернувшись к окну, по лицу текли слезы — я не мог их остановить, не мог: кровотечение слезами — вот что это было! А она поднялась и пошла, тихо-тихо, надеясь, что я не услышу. Не знаю, что стало бы со мной, если бы она все же ушла! Я был в таком отчаянии! Не ушла, слава богу, я попросил — и она не ушла… А потом сама меня окликнула: Дмитрий! Елена и Дмитрий! Ну какие мне еще нужны доказательства? Не сны — действительность. Мы так долго прожили вместе… Она дала свой платок… Не стала презирать, не стала смеяться, а протянула платок. Немного неловко получилось, наверное, подумала, что у меня своего нет, но… не стала презирать!

А потом, когда она снова засобиралась уходить, я вспомнил, о чем она мне говорила: ее хотят убить. Вспомнил и понял, что просто не имею права ее отпускать, понял, что теперь, связанные ее бедой, мы не сможем расстаться. Я не позволю ей уйти! Я должен ее спасти! Я буду ее спасать, хочет она этого или нет! Хочет, конечно, хочет, для того и пришла. Никуда ей теперь от меня не деться.

Но я опять все испортил. Потому что стал сомневаться. И еще потому, что принялся снова оправдываться — об отце говорить. Но раз Елена ко мне сама пришла, значит, по большому счету ей не так и важна эта смерть, не так важно, отчего она произошла. А я, как дурак, стал оправдываться. Если бы просто постелил в своей комнате, привел ее за руку и сказал… Ничего не нужно было говорить, просто постелить и привести — зачем слова, когда и так все ясно? Она пришла, ко мне пришла за помощью — значит, простила, она пришла поздним вечером — значит, имела в виду, что эту ночь мы проведем вместе. Как раньше, до того, как она узнала… до того, как к ней явился шантажист, до записки. Ах, ее беда — только повод, повод, чтобы прийти. Но я стал сомневаться. И все испортил. Нервы ее не выдержали, напряжение вылилось в женскую истерику. Почему же я так испугался ее истерики? А я испугался и совершил новую ошибку: ушел от нее в свою комнату. Ушел и не вернулся, все ждал, чтобы она успокоилась, не понимая, что это я должен был ее успокоить, сомневаясь, не доверяя себе. Снам своим не доверяя!

Сны — это явь, самая явственная явь, какая только возможна в жизни. Я понял это, как только ее увидел у себя на пороге. Как мог я так засомневаться и так все испортить?

Всю ночь я не спал, сомневался, терзался, слушал: как она там? Елена тоже не спала, тоже слушала: как я здесь? И ждала, что я приду, и не дождалась. Я уснул, а она сбежала. Я предал ее ожидания. Мужчина во мне предал женщину в ней.

Я проснулся оттого, что хлопнула дверь. Вскочил, бросился ее остановить — но было уже поздно. Елена ушла. Не дождалась и ушла. Что я теперь стану делать?

Я метался по квартире в темноте, натыкался на мебель, не догадываясь включить свет. Я метался и не знал, что предпринять. Открыл дверь, выглянул — никого. Ну конечно, никого, теперь уже никого, слишком много времени потерял зря, мечась бесполезно. Бросился в комнату, все так же в темноте, схватил на ощупь свитер (слава богу, спал не раздевшись — в рубашке и брюках!), побежал к двери, выскочил из квартиры, на ходу натягивая ботинки, вызвал лифт. Не успеть, бесполезно, все упустил: сначала просомневался, а потом окончательно опоздал. Спустился вниз, вышел из подъезда — темно, холодно, Елены и след простыл. Сон обманул… Побежал по двору, полураздетый, в одном свитере, по ноябрьскому ветру. Как же я мог так ее упустить? Она пришла, сама пришла ко мне — счастье пришло… Упустил свое счастье.

— Елена! — закричал я исступленно. — Елена! Вернитесь!

Выскочил на улицу. Она должна была пойти к остановке. И я к остановке ринулся — ее там не оказалось. Я не поверил. Быть не может, что не смогу найти ее после того, как она сама ко мне пришла. Быть такого не может!

Я бегал по улицам, звал ее, как сумасшедший метался. Не нашел, не дозвался! Надо было возвращаться домой. Пока не простудился в одном свитере. Но я упорствовал, перед самим собой упорствовал, перед судьбой упорствовал, которая одарила и тут же все отняла. Вообще-то мне было не холодно, только дыхания перестало хватать, и ноги заплетались, но я не уходил с улицы, с темной раннеутренней улицы. А когда совсем выбился из сил, сел в троллейбус и поехал. Начало светать, я ехал и смотрел в окно, надеясь, что увижу Елену. Подумал, что ведь не помню, в каком пальто она вчера пришла. У нее два демисезонных пальто: бежевое и синее, и куртка. Закрыл глаза, пытаясь вспомнить, пытаясь представить, как она стояла у меня на пороге, — и тут же открыл их, испугавшись, что пропущу ее. Так и не вспомнил. А по тротуару шла женщина, похожая на Елену. Я дернулся, вскочил, влип лицом в стекло — проехали мимо: не она.

Как же я теперь без нее стану жить? После того, что было между нами? Не смогу. Сон закончился и перетек в кошмар. Я не смогу без нее! Зачем она подразнила и скрылась? Смеется! Да она все время смеялась надо мной!

Нет, не смеялась, я помню! С ума сводящий аромат ее кожи, мягчайшие волосы… Ей так идет нагота по утрам! О господи, да ведь ей же грозит опасность! Зачем она ушла, сбежала, дождалась, когда я усну, и так подло сбежала?

Все равно я ее разыщу. Разыщу и верну. В конце концов, это совсем не сложно. Я знаю все ее маршруты — теперь они, со смертью того, сократились. Дом, работа — пожалуй, и все. У нее не осталось ни одного близкого человека, кроме меня, — не к кому ей идти.

Я ехал и ехал, в троллейбусе было тепло, за окном совсем рассвело. Понемногу стал успокаиваться: я верну ее обязательно, или она вернется сама. А когда успокоился окончательно, понял, до чего же устал! Глаза стали слипаться. Я откинулся на спинку сиденья и задремал. Бессонная ночь, столько впечатлений, да еще эта утренняя пробежка — оно и понятно! Совсем стал уже засыпать, но тут вдруг меня шибанула мысль: а ведь еду я без билета! Я так испугался, что дремоту как рукой сняло. Поднялся, огляделся в страхе: нет ли поблизости контролера, и поспешил к выходу.

Глава 3. Расследования Андрея Никитина

— Да, это я, — повторила Кирюшина.

Но как же так? Он сам был почти свидетелем ее похищения. Или все же не похищения, инсценировки? Но для чего? И почему она так спокойно отвечает по телефону?

— Какого черта! — заорал Андрей в трубку. — Что вы себе позволяете?

— А в чем дело? — невинно поинтересовалась Елена Владимировна. — Почему вы на меня кричите?

— Я расторгаю контракт! — объявил Никитин, задохнувшись от такой наглости. — Ищите себе другого дурака. — Приезжайте в агентство и забирайте свою сумку. Таких шуток я не понимаю. И катитесь знаете куда?

— Нет! Подождите! — Кирюшина занервничала. — Я… не совсем поняла. Какая сумка и какое агентство?

— Черт! — Совсем сумасшедшая или придуривается? — Ваша сумка с документами, которую вы оставили… или выронили при похищении. А агентство — «Инкогнито», если память у вас отшибло, детективное агентство «Инкогнито», в которое вы вчера обращались.

— Вчера? — Кирюшина задумалась. — Вчера — это хорошо, — пробормотала она. — А когда: утром, днем, вечером?

Разговор становился совсем идиотским.

— Утром.

— Это хуже. Но все равно. Детективное агентство, говорите? — Кирюшина немного помолчала, словно что-то соображая. — Простите, как вас зовут?

— Андрей Львович, — разъяренно прошипел Никитин.

— Знаете, Андрей Львович, нам нужно с вами встретиться.

— Так я о том и говорю. Подъезжайте в агентство.

— Нет. Не получится. Мне нужно с вами поговорить наедине. Видите ли…

— Ну да! Вчера вы тоже…

— Вчера было совсем другое дело, — перебила она его. — Как бы нам поступить? Это очень для меня важно.

— Ладно, что с вами делать, — непонятно отчего вдруг смягчился Андрей. — Давайте я к вам приеду.

Но и этот вариант его капризную клиентку не устроил.

— Это тоже неудобно. Хорошо бы встретиться где-нибудь на нейтральной полосе. Например… Кафетерий «Снегурочка» подойдет? Это в центре, возле парка Пушкина.

— Знаю, — вздохнул Никитин. — До одиннадцати успеете добраться?

— Постараюсь. Спасибо.

— Значит, договорились.

Андрей швырнул телефон на соседнее сиденье и поехал к «Снегурочке». Он чувствовал себя так, словно его одурачил ребенок. От разговора с Кирюшиной остался неприятный осадок, только он не мог понять, в чем дело. И еще ему казалось, что он совершил ошибку, но опять же не понимал, в чем она заключалась. Нужно было настоять, чтобы Кирюшина приехала в агентство? Нет, не то. Категорически отказаться от дальнейшей работы? Тоже не то. Что же тогда? Возможно, дело в самой Кирюшиной. Что-то с ней было не так, какая-то фальшь проступала, но не в словах, а в чем-то другом. В чем? По ощущениям похоже на то, когда человек с совершенно здоровым горлом нарочно хрипит для каких-то обманных целей или со здоровой ногой нарочно хромает. Но Кирюшина не хрипела… И все же… Связь была плохой, в трубке все время трещало, голос звучал не отчетливо. Может, дело в этом? Может, и в этом, но главное не это. Главное состоит в самой ситуации. Вчера Кирюшину похищают, а сегодня она преспокойно отвечает по телефону, так, будто ничего не случилось. Почему же тогда она ему сама не перезвонила? И еще…

Что еще, Никитин додумать не успел — зазвонил телефон.

— Ты где? — возмущенно закричал Вениамин. — Говорил же, что едешь в агентство. Я тебя жду, жду…

— Да понимаешь, — растерявшись, начал оправдываться Андрей, — у меня тут небольшая задержка вышла. — И тут же сам на себя разозлился: с чего вдруг ему оправдываться перед Венькой? — Буду часа через полтора, — проговорил он резко. — Сейчас занят. — Ему почему-то не захотелось объяснять, что едет встречаться с похищенной Кирюшиной.

— Жаль, — сник Вениамин. — А я тут тебе сюрприз приготовил, жду, жду, чтобы обрадовать…

— Какой сюрприз?

— Информационный.

— А по телефону нельзя?

— По телефону можно, только эффект будет совсем не тот. Эх, — Венька вздохнул, — уме ете вы, Андрей Львович, испортить праздник! А я полночи работал не покладая рук, причем, заметь, по своей собственной инициативе, ты мне этого и не поручал. И работа моя воздалась сторицей, я тут такое откопал!

— Да что там у тебя? — не выдержал Никитин. — Говори скорее, мне некогда!

— Вот-вот! Умеете вы праздник испортить, — снова заныл Венька. — В спешке, не прочувствовав торжественность момента…

— Черт возьми!

— Ладно, так и быть! Скажу. Но необходимо небольшое предисловие. После того как Денис побывал на работе Кирюшиной и рассказал, что о ее муже никто ничего не слышал, в глаза никто его не видел, меня стали терзать некие сомнения. Как это так: муж есть — прописан, поликлинику посещает — и вроде его нет? Зато имеется недавно возникший любовник, которого, наоборот, все успели узреть. Любовник этот гибнет при не расшифрованных милицией обстоятельствах. Пришел я вчера вечером домой…

— Слушай, а можно покороче, без предисловий? — перебил его Андрей, начиная нервничать: он уже доехал до места встречи, в любой момент могла появиться Кирюшина, разговаривать при ней с Балаклавом ему не хотелось.

— Можно и без предисловия, — окончательно обиделся Вениамин, — только… Ну хорошо. Вот она, голая информация, в чистом виде, так сказать: погибший недавно любовник Кирюшиной никакой не любовник, а муж!

— То есть как это муж?

— А так!

— Любовник Кирюшиной — это и есть ее муж? С чего ты взял?

— С фотографии! Я пробил фотографию Белякова, любовника нашей дорогой Елены Владимировны.

— А фотографию где ты взял?

— Господи, ну какая разница! В ментовке, в базу их влез, паспортную фотку этого Белякова снял, по поводу его гибели дело заведено, как ты знаешь. Суть-то не в этом! Суть состоит в том, что Беляков — вовсе не Беляков, а Кирюшин. Погиб он по фальшивым документам. То есть он жил по фальшивым документам, это я проверил. А эти умники, в ментовке, даже не удосужились пробить.

— Да, Бородин говорил, что дело ведется из рук вон.

— А что у них ведется хорошо? — Вениамин злорадно рассмеялся. — Ну вот. Догоняешь, какая интересная комбинация получается?

— Стараюсь. — Андрей вошел в кафе, занял свободный столик в центре, достал из портфеля и положил перед собой сумочку Кирюшиной, чтобы она, когда появится, смогла его сразу увидеть и понять, что он — это он. — Действительно интересная картина. Только, Венечка, ты не прав: никакой это не сюрприз, а самый настоящий рак мозгов. Теперь я вообще перестал что-либо понимать.

— Я тоже ничего не понимаю. Приедешь, я тебе весь расклад покажу.

— Обязательно. — Андрей с беспокойством оглянулся по сторонам — Кирюшиной пока не было. — Ладно, Вень, у меня тут встреча, как освобожусь, сразу приеду.

В кафе вошла пожилая женщина и тоже стала озираться. Это не кафешка, а дом свиданий какой-то, подумал Андрей, но тут женщина пристально посмотрела на него, перевела взгляд на сумку Кирюшиной, кивнула и пошла прямо к нему.

— Андрей Львович? — спросила она.

— Да, — удивился Андрей.

— Это я с вами разговаривала по телефону. Не удивляйтесь, сейчас я вам все объясню. — Женщина решительно отодвинула стул и села напротив Никитина. — Странно, — задумчиво проговорила она, — как это я не догадалась обратиться к частному детективу?

— Простите, где Елена Владимировна?

— Не знаю, — также задумчиво сказала женщина.

— Как это не знаете? — возмутился Андрей. — Что в таком случае…

— Что я делала в ее квартире? — Женщина улыбнулась. — Видите ли, я работаю с Еленой, вернее, работала до того, как она уволилась. Не знаю, насколько вы в курсе ее дел. Несколько дней назад у нее погиб жених. — Она остановилась и внимательно посмотрела на Андрея: какое впечатление произвело на него это сообщение?

— Я знаю, — просто, почти равнодушно сказал он.

— Ну вот. — Она кивнула, словно они о чем-то важном договорились. — Леночка тяжело переживала его гибель, была в ужасном душевном состоянии. Я звонила ей вчера весь день — она не отвечала. Естественно, я забеспокоилась: мало ли что? У меня есть ключи от ее квартиры, вот я приехала и вошла — Елены дома не оказалось. А тут вы позвонили.

— Зачем же вы сказали мне по телефону, что вы — это Кирюшина?

— А что я еще могла сказать, находясь в чужой квартире?

— Знаете, ваш рассказ звучит не очень правдоподобно.

— Знаете, — в тон Андрею ответила она, — давайте остановимся пока на таком варианте.

— То есть правды вы все равно не скажете? — улыбнулся Никитин.

— Пока не скажу, — очень серьезно проговорила она. — Потом, может быть, если все пойдет, как я думаю. А впрочем, если все так пойдет, эта правда, то есть что именно я делала сегодня в ее квартире, к тому моменту будет уже не важна. — Она замолчала.

Никитин с интересом ее рассматривал: умное, но какое-то истощенно-волевое лицо, седые, некрашеные волосы, полное отсутствие косметики, даже губы не подкрашены, за пятьдесят и моложе своего возраста никак не выглядит, но при этом почему-то язык не повернется назвать ее бабушкой — вряд ли у нее есть внуки, вряд ли вообще у нее могут быть внуки, что-то в ее жизни не так, какая-то застарелая трагедия.

— Ну хорошо, — сказал он, — остановимся на этом. Зачем вам нужно было со мной встретиться?

— Затем, что у нас, полагаю, общие интересы. Я могу быть полезна вам, а вы мне. Если хотите, мы можем составить договор. Насколько понимаю, Елена — ваша клиентка? Я тоже могу стать вашей клиенткой.

— Да, но… Может, сначала вы изложите суть дела? Видите ли, мне будет трудно работать с вами и с Еленой Владимировной одновременно, если вы…

— Если я потребую чего-то, что противоречит ее интересам?

— Ну да.

— Не знаю. — Она покачала головой. — Трудный вопрос. Все зависит от того… — Она замолчала, выжидательно всматриваясь в Андрея, но он не помог ей, он сам выжидал. — Видите ли, — заговорила она снова, видно на что-то решившись, — против этой Елены я ничего не имею, но…

— Против этой Елены? Что вы имеете в виду?

Она опять покачала головой, помолчала.

— Я думала, эта Елена — ключ к той, настоящей. А теперь ничего уже не знаю и без вашей помощи, наверное, не обойдусь.

— Вы хотите сказать, что Кирюшина Елена Владимировна — не тот человек, за которого себя выдает?

— Да, это не она. Не знаю, как и почему это получилось, но… Мне трудно сейчас вам… То есть я не могу. Я не могу сейчас вам всего рассказать, потом, если все благополучно закончится, мне будет все равно, а теперь не могу. Вы поймете, позже. — Она печально на него посмотрела. — Обещаю рассказать, что возможно. Думаю, вам это поможет… Только и вы мне должны по возможности рассказать. Где Елена, почему у вас ее сумка? Я так поняла, с ней что-то произошло?

— Ее похитили.

— Похитили? Кто? Ах да, глупый вопрос! А зачем она к вам обратилась?

— Этого я вам сказать не могу. Во-первых, не имею права выдавать секреты своего клиента. А во-вторых… Во-вторых, — Андрей рассмеялся, — я и сам не знаю. Она не успела мне об этом сказать.

— Значит, ее похитили. Это может быть очень серьезно. — Лицо женщины стало озабоченным и даже немного испуганным. — Очень серьезно.

— Да я и сам понимаю.

— Вряд ли. Жаль, что я не могу рассказать… пока не могу рассказать.

— Черт возьми! — не выдержал Никитин. — Вы ждете от меня помощи. Но как же я вам помогу, если вы ничего не рассказываете, говорите какими-то намеками и недомолвками?

— Я стараюсь. — Женщина жалобно улыбнулась. — Но, поверьте, действительно пока не могу.

— Ну хоть как вас зовут, вы сказать можете? — решил он ее перевести в другое русло. — Или это тоже секрет?

— Нет, нисколько. Меня зовут Валентина Петровна Страхова. Я врач скорой помощи, коллега Елены. В этом нет никакого секрета.

— А вы — это в самом деле вы? — Андрей зло усмехнулся. — Или тоже…

— Я — это я, — почти с вызовом проговорила она. — Я — это я. А Елена Кирюшина, настоящая Елена Кирюшина — совсем другой человек. Эта, возможно, и даже скорее всего, ни в чем не повинна. Вероятно, она сама стала жертвой. С самого начала стала жертвой. Только я не понимаю, как и почему.

— Но почему вы думаете, что Кирюшина — не Кирюшина?

— Потому что я знала ту, другую. А эта не та. Я не могу вам сейчас…

— Хорошо, хорошо, я понял. Но вы уверены? Может, они просто однофамилицы и…

— Нет, слишком много совпадений. Пять лет назад та Елена Кирюшина переехала в этот город. Та Елена Кирюшина работала в скорой помощи. Та Елена Кирюшина… Нет, об этом пока не могу.

— Та Елена Кирюшина была замужем за тем самым Евгением Беляковым, то есть на самом деле Кирюшиным, который недавно погиб?

— Да, — еле слышно и почему-то сильно побледнев, проговорила Валентина Петровна.

— Что вы об этом знаете? — «не обратив внимания» на ее испуг, жестко проговорил Андрей.

— Ничего. — Она прикрыла лицо рукой. — Извините, мне надо идти. Поговорим позже. Вот мои телефоны, — она достала из сумки и протянула ему листок, — домашний и мобильный. Или я вам сама позвоню. — Она поднялась. — До свидания.

— Подождите!

— Простите, я неважно себя чувствую. Потом, потом. — Валентина Петровна нетерпеливо махнула рукой и быстро пошла к выходу.

— А как же договор? — крикнул ей вслед Андрей.

Она оглянулась, остановилась, несколько секунд смотрела на Никитина, словно не понимая, чего он от нее хочет, пожала плечами.

— Вы же хотели составить договор.

— Не сейчас, потом. Простите. Я позвоню. — Резко повернулась и почти выбежала из кафе.

Андрей тоже поднялся. Ни он, ни Валентина Петровна ничего не успели заказать, поэтому он мог спокойно, без задержки уйти. Положил сумку Кирюшиной в портфель и вышел. Он надеялся догнать странную собеседницу, но ее нигде уже не было. Что ее могло напугать? Упоминание о муже Кирюшиной? Но ведь если она знала настоящую Елену Кирюшину, значит, скорее всего, знала и ее мужа. Значит, для нее не было секретом, что погибший любовник — не любовник, а муж. Факт его гибели ей тоже был хорошо известен. Мало того, Валентина Петровна сама об этом заговорила, объясняя, почему оказалась в квартире Кирюшиной. Странно. Да и весь разговор был странный. Зачем вообще Страхова захотела с ним встретиться? Для того только, чтобы сообщить, что Кирюшина — не Кирюшина? Для него это, конечно, очень важное сведение, но она-то рассчитывала на какую-то помощь для себя. Никакой помощи он оказать ей не успел, даже не понял, чего именно Страхова хочет. С ней обязательно нужно будет еще встретиться. Потом, попозже, когда она немного успокоится. Может, даже сегодня вечером.

В офис Андрей приехал в начале первого. Вениамин весь извелся, дожидаясь его, и тут же принялся грузить информацией по Кирюшину. Но Никитин слушал без должного интереса, чем его окончательно обидел.

— Ну а у тебя что за срочная встреча была? — кисло спросил Балаклав. — С Бородиным, что ли, пиво пил? Мог бы и мне принести баночку.

Но когда Андрей рассказал, тут же перестал дуться, пришел в непонятное возбуждение и сам, без всякой просьбы со стороны своего босса, сел за компьютер и с какой-то молниеносной скоростью застучал клавишами.

— Сейчас, сейчас, — бормотал он, — сейчас мы ее проясним. Сейчас она у нас вся как на ладони будет. Сейчас мы выведем ее на чистую воду.

И действительно, очень скоро — пусть не сейчас, но не более чем через час — перед Никитиным легла распечатка с полным досье на Страхову. Впрочем, ничего интересного не оказалось. Кроме одного: Страхова Валентина Петровна полгода назад переехала из того же города, что и странная чета Кирюшиных.

Он тут же ей позвонил и договорился о новой встрече в семь часов вечера. Она уже совершенно успокоилась, звонку Андрея обрадовалась и даже согласилась приехать в офис, при условии, что разговаривать они будут с глазу на глаз.

* * *

Но встречу со Страховой пришлось отменить. Денис, которого Никитин с утра пораньше отправил в «шпионский поход» на Юдина, позвонил в пять часов и выдал массу информации. Наблюдаемый, по словам юного Штирлица, вел себя не только подозрительно, но и весьма странно. Словно помешанный, он бродил по одному и тому же маршруту: квартира Кирюшиной, станция скорой помощи, дом убитого недавно Белякова-Кирюшина. Денис трижды проследовал за ним по этому треугольнику, и каждый раз наблюдал одну и ту же картину: заходя в подъезд Елены, Юдин боязливо озирался, входил не сразу, а некоторое время стоял на крыльце, поднимался по лестнице, все так же оглядываясь и останавливаясь, а у двери устраивал уж и вовсе какой-то безумный спектакль: не звонил, не стучал, прижимался ухом к замку и долго напряженно что-то выслушивал, затем спускался вниз и направлялся к скорой помощи. Там он, спрятавшись за деревом, стоял с полчаса, а затем шел к остановке и на троллейбусе добирался до дома Белякова. Садился на скамейку во дворе, в какой-то отрешенной задумчивости смотрел на окна — и вдруг срывался, бежал опять к остановке, возвращался домой. Но и тут не задерживался, минут через двадцать выбегал и снова пускался по своему безумному маршруту.

На четвертый круг Денис не пошел, не видя в этом никакого смысла, и, как оказалось, правильно сделал. Ему удалось разговориться с соседкой Юдина, очень словоохотливой (чтобы не сказать, болтливой) и всезнающей (чтобы не охарактеризовать это хуже) женщиной. Она и поведала Денису, что у Юдина позавчера в гостях была дама (именно так она выразилась), что вообще-то к соседу ее никто никогда не приходит, живет он замкнуто. Соседка оказалась не только словоохотливой и всезнающей, но и наблюдательной. Она в деталях описала гостью Юдина: в чем та была одета, какого цвета и фасона у нее сумочка, и даже, проявив аналитические способности, сделала вывод: эта дама абсолютно не подходит по социальному статусу ее простоватому соседу. В том, что в гостях у Юдина была Елена Кирюшина, у Андрея не осталось никаких сомнений: слишком много совпадений, как сказала бы Страхова.

Да, Страхова… Придется встречу с ней перенести, гораздо важнее встретиться с этим Юдиным. Срочно, сегодня, сейчас. Пока не опоздали. Если уже не опоздали! Что может означать его столь странное поведение? Елена говорила, что он еще более опасен, чем тот, кто назначил ей срок, но не успела пояснить, в чем именно состоит опасность. Возможно, Юдин не виноват в похищении, ничего о нем не знает и просто пытается ее найти, потому и обходит все те места, где она, по его мнению, может появиться. Но есть и другой вариант: Юдин ее похитил, убил, на этой почве сошел с ума и теперь мечется в сумасшедшей идее встретить ее снова — этакое маньячное дежавю. Оба этих варианта, конечно, крайние. И в том и в другом случае торопиться со встречей нет необходимости: в первом варианте — еще, во втором — как ни цинично это звучит, уже. Но что, если имеет место быть срединный вариант? Что, если Юдин держит Елену где-нибудь для каких-то целей? Тогда страшнее всего опоздать. Но зачем обходит места «боевой славы» в таком случае? Мало ли зачем? Вариантов тоже множество.

Встречаться сегодня, сейчас нужно по-любому. Вот только не такая это простая задача. Если он держит Кирюшину в своей квартире, то не откроет дверь. Если увез ее куда-то, ни за что не признается, разве что применить грубую силу. Если он обыкновенный сумасшедший, договориться с ним вообще будет невозможно. Но делать нечего: дальше следить за ним не имеет смысла, пора действовать. Не заручиться ли поддержкой официальных органов в лице Бородина? Нет, пока не надо. Вот если Юдин не откроет дверь, тогда другое дело.

Второй вопрос: под каким видом явиться к Юдину, кем представиться? Над этим Андрей бился со вчерашнего вечера, но ни до чего удовлетворительного не додумался. Все роли, какие он на себя примерил для этой цели, получались какими-то неубедительными. Юдин сразу же может заподозрить неладное и испугаться. А испугавшись… Но может, это самое лучшее — сразу, с порога, его испугать? Может, и не нужно ничего придумывать? Прийти и представиться (если, конечно, он дверь откроет): частный детектив Андрей Львович Никитин, в данный момент представляю интересы Кирюшиной Елены Владимировны. И посмотреть на его реакцию. Испугается — тем лучше, можно начать на него давить. Не испугается — просто поговорить. Не пойдет на контакт… Постараться на контакт вызвать, любыми способами. В общем, действовать по обстоятельствам.

Андрей позвонил Денису, попросил пока оставаться на своем «посту», взял с собой Балаклава на непредсказуемый случай (он должен был находиться в пределах слышимости условного сигнала, но не входить сразу в квартиру), и они отправились к Юдину. Тот был дома уже больше часа — видно, решил на сегодня свой бег по кругу остановить.

Все оказалось проще (и много сложней), чем Никитин себе представлял. Дверь открыл Юдин сразу, даже как-то слишком поспешно, будто ждал: вот сейчас раздастся звонок (может, и в самом деле ждал?). Лицо его было опухшим, небритым и каким-то истерзанно-усталым. Увидев Андрея, он удивился, но не слишком. Посмотрел вопросительно: кто вы и что вам нужно, — но ничего не сказал.

— Частный детектив, Никитин Андрей Львович, — представился Андрей. Никакой особой реакции не последовало, Юдин лишь слегка пожал плечами и открыл дверь шире: мол, раз уж пришли, проходите. — Я по поводу моей клиентки Кирюшиной Елены, — четко, раздельно, чуть не по слогам проговорил Никитин и шагнул в квартиру.

Вот тут-то реакция наконец последовала! Да такая бурная, что Андрей даже опешил. Юдин схватил его за грудки и закричал, словно в каком-то припадке:

— Где она? Где? Вы знаете, где она?

— Черт! — Никитин попытался отцепить его руки. С большим трудом ему это удалось. — Прекратите! Что это вы, в самом деле?

— Где она? Где моя жена? — завопил Юдин совсем уже каким-то нечеловеческим голосом, но в Андрея больше вцепляться не стал, ухватил себя за волосы с двух сторон и затрясся уж точно в припадке.

— Успокойтесь! — Андрей толкнул его на стул, который стоял в прихожей возле самой двери (на нем он сидел и ждал, потому-то так быстро открыл, подумал Никитин). — Я — частный детектив, — повторил он, решив, что тот не понял и принимает его за кого-то другого.

— Это теперь все равно! Это теперь безразлично! — всхлипнув, сказал Юдин, к счастью перестав трястись. — Хоть детектив, хоть милиция, мне все равно. Ее нет, я нигде не смог ее найти, и она не приходит. Какая теперь разница, детектив, милиция? Вот и шантажист понял, что теперь все равно, и оставил меня в покое. Ее нет, понимаете? Нигде нет!

— Так вот, я именно по этому поводу…

— Уже вечер второго дня — все бессмысленно!

— Да можете вы, наконец, успокоиться? — прикрикнул на него Андрей — Юдин только махнул безнадежно рукой. — Нам нужно серьезно поговорить. Как раз по поводу Елены Владимировны.

— Если вы имеете в виду записку отца, то мне наплевать. Это было страшно, пока Елена… А теперь ее нет!

— Пойдемте в комнату. — Андрей приподнял под мышки совершенно раскисшего Юдина и толкнул к двери — той, что была ближе.

— Нет! — закричал он. — Не туда! Моя комната там. — Он ткнул пальцем в следующую дверь.

— Без разницы, — зло пробормотал Никитин: он уже понял, что к похищению Кирюшиной этот сумасшедший не имеет отношения, а от разговора с ним не надеялся получить какую-то особую пользу, все по той же причине его невменяемости.

Юдин устроился на кровати — залез на нее с ногами и как-то скомкался, Андрей сел на стул у окна.

— Ужасный стул! — брезгливо сморщившись, прокомментировал Юдин. — Только теперь все равно! — Он снова безнадежно махнул рукой.

— Итак, — приступил Никитин к своим нелегким (и главное — бесполезным, как ему казалось) обязанностям, — меня наняла Елена Владимировна. Позавчера она ночевала у вас…

— Это не ваше дело! — огрызнулся Юдин.

— В принципе, конечно, — согласился Андрей. — Но дело в том, что вчера утром ее похитили, а перед этим…

— Похитили? — Юдин вскочил с кровати. — Вот оно что! Об этом я совсем не подумал! Похитили?! Да ведь она так и сказала!

— Что сказала? — не понял Никитин. — Что ее хотят похитить?

— Да. То есть… Елена говорила, что ее хотят убить. Тот человек.

— Какой? Вы его знаете?

— Еще бы мне его не знать! Только я тогда не очень поверил. Она говорила, а я… Я не понял сначала и не поверил. Не ей, ей-то я, безусловно, верю, а тому, как она это поняла. Потому что Елена ни при чем! Получается, из-за меня ее похитили! Из-за отца! Мой отец — он меня ненавидел!

— Подождите! — остановил Андрей поток этих неясных восклицаний. — Объясните спокойно и связно. Кто он, человек, который угрожал Кирюшиной?

— Шантажист! Он шантажист, которого нанял мой отец!

— Ваш отец? Но ведь он умер. И… разве можно нанять шантажиста?

— А вы разве не знаете? — Юдин недоверчиво посмотрел на Андрея. — Не можете вы этого не знать, Елена и обратилась к вам для этого. Из-за записки! Думаете, я не понимаю?

— Ни о какой записке она не говорила.

— Странно! Я думал… Когда вы сказали, что детектив, я подумал, что это по поводу записки. И еще подумал, что теперь все равно. Раньше она меня так мучила, а теперь все равно, ну совсем все равно, ничего не шевельнется здесь. — Он ткнул себя в грудь. — Не страшно нисколько! И они это поняли: и отец, и шантажист, — оставили меня в покое. — Он внезапно замолчал, посмотрел на Андрея каким-то остекленевшим взглядом, усмехнулся безжизненно, мертвым ртом, будто у него свело мышцы, резко сел на кровать, даже не сел, а как-то бухнулся, и закрыл лицо руками. — Я понял! Понял! Они решили, что для меня это будет самым худшим, страшнее, чем если она узнает о записке, потому и убили! Убили, чтобы меня наказать! Убили за то, что я сам себя испугался убить! Вот оно как все было! — Он опять вцепился себе в волосы и закачался, бормоча что-то совершенно несуразное.

Андрей долго и безуспешно пытался его успокоить. Принес с кухни воды, но тот ни за что не хотел взять стакан, тогда пришлось его попросту сбрызнуть, как пересохшее белье. Но и это не помогло — он все качался и бормотал. Тогда Андрей вернулся на свой стул у окна, решив подождать, когда Юдин сам успокоится, и одновременно думая, не уйти ли, не бросить ли этого невменяемого: вряд ли выйдет какой-то толк, — и не уходил, надеялся, что толк все-таки выйдет. А Юдин вдруг перестал качаться, повалился на подушку, вытянулся на кровати и тут же уснул. Это было так неожиданно, так вдруг, что Андрей не поверил. Подошел, наклонился над ним — дыхание ровное, как у настоящего спящего. Постоял, все прислушиваясь, подождал — спит. Что же теперь? Разбудить его или уйти? Или вернуться на стул и дождаться, когда сам проснется? Венька в полной неизвестности мается под дверью на лестнице, Денис мерзнет внизу… Черт бы побрал этого ненормального! Уйти, вряд ли от него чего-то толкового можно добиться! Он смотрел в лицо спящего и не знал, как поступить, а тот вдруг открыл глаза, так же внезапно, как до этого уснул.

— Мои сны — не сны, — пробормотал Юдин. — Он также стоял надо мной, а теперь я не уверен, был он или нет. И вы… — Он приподнялся на локтях, посмотрел на Андрея совершенно осмысленно, и не скажешь, что только проснулся. — Вы частный детектив?

— Пока еще да, — хмыкнул Никитин.

— Пока? — Юдин не понял иронии, непонятно чему обрадовался, сел на кровати, тряхнул головой. — Я должен вам рассказать, если вы детектив, если вы частный детектив. Обязан вам все рассказать. Мне сейчас приснилось, что Елена… Знаете, даже в мечтах, даже в снах я никогда не осмеливался называть ее Леночкой! А она ведь моя жена.

— Ваша жена?

— Конечно! — Он гордо вскинул голову.

— То есть вы хотите сказать, что у вас отношения… — Андрей запнулся, не зная, как лучше выразить такие отношения, чтобы не обидеть его.

— Вот именно, отношения! — Юдин прямым, честным взглядом посмотрел на Никитина, но тут же отвел глаза и почему-то запечалился. — Если правда, что мои сны — не сны. — Помолчал немного, задумавшись, потом опять заговорил, очень быстро, почти скороговоркой: — Я должен вам все рассказать, обязан все рассказать. Тогда, может быть, вы вернете мне Елену. Мне сейчас приснилось, что мы снова вместе, вдруг она еще жива? Вы ведь найдете ее, вы ведь правда частный детектив?

— Постараюсь найти, — не очень уверенно пообещал Никитин, но Юдин неуверенности не заметил.

— Спасибо, — серьезно сказал он и протянул для пожатия руку. Андрею ничего не оставалось, как руку пожать, — устный договор, таким образом, был заключен. — Я вам все расскажу, а вы нам поможете, — уточнил условия договора Юдин. — Слушайте.

И он поведал совершенно дикую историю своей извращенной любви и трусливого, подкожного злодейства. Ни с чем подобным Андрею сталкиваться еще не приходилось. Человек, сидящий перед ним и с испуганным упоением рассказывающий о своих отвратительных ощущениях, стал под конец ему настолько непереносим, настолько мерзок, что хотелось любым способом убрать его, стереть или хотя бы заставить замолчать. Он даже поймал себя на том, что слушает и в то же время примеривает лежащую на кровати подушку к его лицу: вот так взять, прижать, придавить и давить долго, пока не выйдет вся эта мерзость, пока не замолчит, не замолчит!.. Он одернул себя, встряхнулся, поднялся со стула, прошелся по комнате, чтобы подушка исчезла из его поля зрения. Ему стало казаться, что в комнате ужасная грязь и что Юдин ужасно грязный и потный, что от него непереносимый запах, он просто раньше этого не замечал. Андрей возвратился на стул, но сел, повернувшись к окну, подступила тошнота, а Юдин все говорил и говорил, и не виделось его рассказу ни конца и ни края. Черные, влажные ветви качались за окном на ветру, открыть форточку, впустить ветер в комнату? Врет он все! Прекрасно понимает, где кончаются сны, жалкий подонок! А ведь эта женщина-врач, которая тогда приехала к нему по вызову вместо Елены, очевидно, Страхова. Очень похоже! Но какое извращенное, какое убогое понимание любви. Жаль, что нельзя все же заставить его замолчать. А этот шантажист — конечно, никакой не шантажист, и записки не было, не существовало, не писал его отец никакой записки. Сказать ему об этом? Или пусть дальше мучается? Нет, так нельзя, придется сказать.

— И вот, когда я совсем отчаялся, пришли вы, — закончил Юдин наконец свой ужасный рассказ и дружелюбно улыбнулся Андрею.

Того передернуло, но он взял себя в руки и, преодолевая отвращение, тоже улыбнулся.

— Очень хорошо, что вы мне все рассказали, — покривил душой Никитин. — Теперь мне многое стало ясно, — уже откровенно солгал он: ничего ясно ему не стало, кроме того, что Юдин не причастен к похищению, но это он и так понял, без всякого рассказа, сразу, как только вошел к нему. — Ваш шантажист и человек, угрожавший Елене, — почти наверняка одно и то же лицо, тут вы правы. Вот только роль его поняли неверно. Не шантажист он.

— Как это?

— Очень просто. Ему нечем было вас шантажировать.

— Как нечем? А записка?

— Не было никакой записки! Вы себе ее придумали. Во-первых, это полный бред, подобная записка. Отец, если бы понял, что вы знаете о его намерениях, как-то все-таки вам намекнул бы об этом при жизни. Во-вторых, если бы записка имела место быть, всплыла бы раньше, вскоре после его смерти, а не через четыре месяца. В-третьих, шантажист появился как раз тогда, когда появился поклонник Елены. Значит?… Значит, не записка его волновала, не ваш отец, а вы. Возможно, он просто хотел таким способом добиться, чтобы вы перестали следовать за Еленой и ее поклонником. Вы мешали, вот вас и пытались устранить.

— Чем же я мешал?

— Тем, что могли увидеть что-то, чего видеть были не должны. Вас просто отвлекали.

— Но ведь он, шантажист этот, знал про записку!

— Конечно знал! Узнал после того, как вы ему проговорились. Вы очень… доверчивы и…

непосредственны. Это неплохие качества, но именно их и используют разного рода мошенники и вообще нехорошие люди. Вы и мне сразу стали твердить о записке. Чего мне стоило, если бы я захотел, окольным путем — да что там окольным! — выведать подробнее, о чем идет речь, а потом использовать в своих интересах? Понятно, вас очень мучил этот вопрос, о записке не переставая думали, боялись ее. По существу, вы были совершенно готовы к приходу подобного шантажиста. Он увидел, что вы чего-то боитесь, потом понял, чего именно, навел небольшие справки — и все.

— Так вы считаете, что отец…

— Ну конечно! Напрасно мучились. Напрасно так плохо думали о вашем отце.

— Не знаю… — Юдин потер виски, будто у него резко заболела голова. — Не знаю. Если все так и есть… Не знаю. Но ведь шантажист хотел, чтобы я отравился! Зачем ему это было нужно, если не из мести. Да нет, он же показывал мне записку! Это был почерк отца.

— На секунду показал, именно для того, чтобы вы в этом убедились, и тут же спрятал. Все это было грубо сфабриковано, друг мой. А насчет вашего самоубийства — это же элементарно! Вы были нежелательным свидетелем, вас пытались отвлечь, но ничего не вышло: вы продолжали упорно таскаться… простите, следовать за своей возлюбленной, что еще оставалось?

Удивительно, как вас раньше не убили. И что потом не убили. Тут вообще много странного. Ну ладно! — Андрей поднялся. — Я над этим поразмыслю. И мой вам совет: ведите себя осторожней. Лучше всего завтра выходите на работу, живите обычной жизнью, на дверь поставьте надежный замок и не открывайте кому попало. А если что… — Андрей на секунду запнулся, не зная, правильно ли он делает, но все же решился и протянул Юдину свою визитку, — если что, звоните.

— Обязательно позвоню! — Юдин с каким-то жадным восторгом почти вырвал у него визитку. — Спасибо вам огромное! Теперь я спокоен. Вы найдете ее, у вас получится. — И бросился провожать Андрея к двери.

* * *

Странное место для встречи выбрала эта Страхова Валентина Петровна: фойе старого, какого-то полузаброшенного кинотеатра. Полумрак, жесткие, неудобные, ободранные кресла, воздух пропах плесенью. Темные личности, нечто среднее между бомжами и нищими жуликами, жмутся по углам и с недобрым, но боязливым любопытством на них посматривают. Звенит первый звонок — люди, словно с сожалением оглядываясь на них, медленно идут в зал. Теперь они остались одни.

— Теперь мы остались одни, Андрей Львович. — Валентина Петровна осторожно прикасается к его руке — по коже бегут мурашки. — Я должна вам все рассказать, но знайте, что это сугубая тайна.

— Я вас внимательно слушаю.

— Конечно! Ведь это в наших общих интересах. — Она берет его руку и крепко пожимает. Андрею становится не по себе, он потихоньку пытается руку выдернуть — ничего не получается, Страхова вцепилась мертвой хваткой.

— Пустите! — не выдерживает Андрей. — Зачем вы это делаете? — невольно повторяет он фразу Оли.

— Ах, Андрей Львович, не стоит обращать внимания. Это такие мелочи, а мне так спокойней. Если бы вы знали, что я пережила! — Она чуть ослабляет хватку, но держит цепко. — Итак, мы остановились на том, что Елена Кирюшина ничего общего не имеет с настоящей Еленой Кирюшиной. Не знаю, зачем ей понадобилось такое самозванство, но мне нужна та, подлинная. Видите ли, я скоро умру и хочу оставить ей наследство.

— А разве у вас есть что завещать? — Андрей с сомнением всматривается в Страхову.

— Да, да, вы правы, смотрите внимательней, может, поймете.

А ведь они похожи с Юдиным, осеняет его. Особенно в приглушенном свете.

— Догадались! — Страхова самодовольно улыбается, отпускает наконец его руку и кокетливым жестом поглаживает сиденье соседнего кресла. — Какой безобразный стул! — фальшиво-мрачно, словно кого-то передразнивая, восклицает она. — Вы ведь это подумали, да? А я специально именно здесь назначила встречу, чтобы вы так подумали и хоть что-то поняли. Я легко могу прочитать и остальные ваши мысли. Как здесь мрачно и грязно. Да? А еще: если бы он оказался убийцей, это его как-то оправдало. Разве нет?

— Нет. — Андрей с тоской озирается по сторонам. Раздается второй звонок. Только второй, не третий. Невозможно встать и уйти в зал от этой ужасной старухи.

— Но это не он! — торжествуя, заключает она. — Он — не убийца, а просто несчастный человек. Убийца не он. Убийца…

— Черт! — Андрей вскакивает. — При чем здесь убийца? Кирюшину похитили, совсем не обязательно, что…

— Только весь фокус, — Страхова тоже поднимается с кресла, — заключается в том, что Кирюшина — не Кирюшина. А что стало с той, настоящей, и ребенок может понять.

Третий звонок. Наконец-то! Можно спокойно уйти. Долгий, настойчивый третий звонок не разрешает, а требует, чтобы он немедленно уходил. Третий звонок…

Андрей сделал гигантский шаг, почти прыжок — и проснулся. А третий звонок все звенел и звенел: сны не сны, вспомнил он и проснулся окончательно. Просто третий звонок — не позывной к началу сеанса, а трель телефона, который он с ночи, когда ложились спать, поставил возле себя и накрыл подушкой, чтобы он не разбудил Сашу и Настю.

— Да? — Андрей снял трубку.

— Спишь? — издевательски рассмеялся Вениамин. — Я уже минут двадцать тебя добиваюсь.

— А чего ты звонишь ни свет ни заря? — огрызнулся Никитин.

— Ну, и свет и заря давно наступили. Девятый час на дворе. Но если побеспокоил, простите великодушно, только мне не терпелось сообщить вашему хмурому великоблагородию одну вещь.

— Какую еще вещь? — недовольно пробурчал Андрей.

— Ну-у о-очень интересную, прямо-таки сногсшибательную вещь, — заинтриговал Вениамин и тут же якобы пошел на попятный: — Но если я не вовремя, могу позвонить позже.

— Ладно, Вень, не надо позже, я сейчас включусь.

Андрей завернулся в одеяло, взял сигареты, телефон и вышел на балкон.

— Давай свою вещь, — проговорил он сквозь зубы, потому что в этот момент прикуривал.

— А что, без никотина включиться не можешь? — занудливым тоном члена общества «За здоровый образ жизни!» сказал Венька. — Бросал бы ты это дело.

— Только после тебя. Сам без сигареты не живешь, а туда же.

— Не живу, — притворно сокрушенно вздохнул Балаклав. — В общем, слушай. Пробил я твою Кирюшину-не Кирюшину по фотографии, так же как и недавно почившего муженька ее. Твоя Страхова оказалась права: наша Кирюшина подставная.

— Что значит подставная?

— Фальшивая, ненастоящая. То есть вовсе она не Кирюшина Елена Владимировна, а Герасимова Людмила Александровна. Но самое интересное впереди. Эта Герасимова Людмила Александровна уже пять лет как мертва.

— То есть как это мертва?

— Очень просто! Покончила жизнь самоубийством, бросилась с моста. Я зашел на сайт их города «Хочешь найти своих школьных друзей?», сделал запрос: кто из бывших одноклассников Людмилы Герасимовой поддерживает с ней отношения? Одна ее школьная подруга откликнулась, дала свой е-mail. Я написал ей письмо и расспросил о Герасимовой. Она ответила и рассказала, что пять лет назад, с моста и так далее, что для всех это стало полной неожиданностью, ничто не предвещало. Кстати, работала Герасимова тогда не в паршивой скорой помощи, а во вполне элитной частной клинике, хорошо зарабатывала.

— Интересно! Никакой путаницы быть не может? Ты уверен, что это она?

— Уверен. Я ведь фотку и этой ее подруге переслал — подтвердила: она.

— А настоящая Кирюшина?…

— А настоящая Кирюшина со своим настоящим мужем Кирюшиным в это самое время переехала в наш город. И настоящая Кирюшина в том своем прежнем городе работала как раз в скорой помощи. То есть, кто именно переехал, я не знаю.

— Ага! И кто именно умер.

— Ты думаешь, та Кирюшина умерла, а эта для чего-то заняла ее место?

— Получается так. Хотя, возможно, все гораздо сложней.

— А нам что теперь делать? На кого работать будем? Кого разыскивать?

— Кого? Кирюшину Елену Владимировну, с которой заключили договор.

— Но их же теперь две!

— Значит, двух и будем разыскивать. Живую и мертвую. Или двух живых. Или двух мертвых.

— Прекрасная перспективка! — Балаклав нервно рассмеялся. — Знать бы хоть, куда одна из них делась!

Глава 4. Странная жизнь

Я ехала на огромной скорости, смутно понимая, что делать этого нельзя. Так уже было однажды и кончилось катастрофой, вот только какой катастрофой, вспомнить не могла. Впрочем, сейчас другой случай. Если я не буду спешить, меня просто убьют. Да и чего бояться — дорога пустынна. И все же…

Я ехала на огромной скорости, мчала машину вперед и уговаривала себя: это ничего, еще пара километров — и опасность минует, еще немного — и скорость можно сбавить. А пока стоит поторопиться, две недели — ничтожно малый срок для того, чтобы спастись. Ошибкой было пытаться перекладывать ответственность на других, бессмысленно искать спасения на стороне. Никто не поможет. Рассчитывать нужно только на себя — на свою скорость. На скорость машины.

Я ехала на бешеной скорости, летела вперед — дорога пустынна, машина отлично слушается. Я убегала от ужаса, ветер задувал в приоткрытое окно. Мне некогда было думать о новой опасности, некогда вспоминать о том, что случилось когда-то. Конечно, я все помнила, прекрасно помнила, но ведь то я давно искупила. Не думать, просто не думать, и все, ехать и ехать. Руки, сжимающие руль, совершенно онемели, за окнами по обе стороны проносятся деревья — лес… Но вот лес кончился, внезапно, словно обрубили его концы, появились дома, маленькие, деревенские, серые. Я еду по улице, пора сбавлять скорость. Нет, еще немного… Деревенские дома сменились вполне городскими, но дорога, по которой я ехала, не оживилась — я все так же мчу в полном одиночестве. Одиночество. Какое замечательное состояние! Я готова прожить в одиночестве всю оставшуюся жизнь. Вот только не знаю, сколько ее осталось, моей жизни: две недели или мне все же удастся спастись? Удастся, конечно удастся! Я ведь мчу на бешеной скорости.

Какие-то аляповатые новостройки. Никогда не была в этом районе! И не знаю теперь, куда приведет эта пустынная дорога. Впрочем, не важно, куда-нибудь да приведет.

Ветер. Мне было дано пять лет. И еще сделана надбавка — две недели, словно рекламная акция. Ветер. Я не хочу умирать! Они не имеют права отнимать у меня жизнь. Ветер. Пора остановить безумие! Сжать губы и с каждым километром начать потихоньку сбавлять скорость. Пора, давно пора. Моя бешеная гонка — это просто взрыв животного страха. Не сразу ведь — постепенно, пока не дойду до нуля и не остановлюсь совсем. Пора!

Понимаю, пора. Ногти впиваются в кожу руля, как в человеческую кожу. Я прошу, я молю об отсрочке: пожалуйста, еще пара километров ветра, пустого шоссе и призрачной надежды на спасение.

Дорога резко ухудшилась, машину занесло, колесо попало в выбоину, меня здорово тряхнуло, левая рука взорвалась болью. Нет! Так не бывает! Таких повторений не бывает! Невозможно! Нельзя! Против правил!..

Я знала, что нельзя, — я не послушалась. Это я кричу — его крика больше не слышно. Шестилетний — какая непоправимая несправедливость! Зачем я мчалась, зачем неслась?… Зачем получила отсрочку в пять лет?

Абсолютно пустая дорога. Абсолютно пустая дорога. Абсолютно пустая… Голова уткнулась в руль, руки безвольно повисли, я не смогу посмотреть, я не смогу посмотреть, я не смогу посмотреть… Маленькая фигурка на асфальте… Я и так знаю: он мертв. Я убила ребенка.

… Я убила ребенка — все повторилось, все повторилось в точности, все повторилось во всех деталях, со всеми подробностями. Так не бывает — и вот: повторилось. Я стою на мосту, я стою на ветру. Снова ноябрь, я снова стою на мосту. Он говорил про карьер, а я стою на мосту. Он говорил: ваше тело никогда не найдут — да, не найдут, в этой реке глубокие омуты, это та самая река, в которой тела не находят. Пронзительный ветер, ледяные перила моста — я вернулась в исходную точку. Пронзительный ветер… Дайте мне немного согреться, всего мгновение тепла — мне даже не страшно, только пронзительно холодно. Сумерки — все как тогда. Я стою на мосту, потому что убила ребенка. Вода на глазах темнеет, из асфальтово-серой превращается в черную. Я убила ребенка, спасая себя. Мне был дан срок в две недели, но я убила ребенка. Затерявшаяся в сумерки на мосту — это я, убившая ребенка. Мне не страшно, мне только пронзительно холодно. Согреться бы…

Не удастся согреться. Пора. Дойти до середины моста, поторопиться, пока совсем не стемнело. Да, да, мне надо торопиться, пока не стемнело.

Заледенелые ноги идут неуклюже, ступаю по мосту на косолапых своих ногах. Медленно, очень медленно продвигаюсь вперед — темнота наползает, тоже медленно и неуверенно, мы движемся с ней наперегонки — этакие соревнования инвалидов.

Я дохожу первой. Вода внизу совсем почернела, но все же видна отчетливо. Осталось сделать последний рывок. Нельзя жить, зная, что ты убийца ребенка, так жить нельзя. Перегнуться через перила… Да, осталось только перегнуться через перила, нельзя жить, зная… Мне нужно попрощаться… Не с кем прощаться — пора.

Пора!

— Остановитесь! Остановитесь! Это не то и не так! Прекратите немедленно!

Мост закачался от этих неистовых, от этих громовых… Раскаты голоса заглушили бурный грохот течения… Река подернулась трещинами, река развалилась.

— Боюсь, что поздно.

Несмелый, робкий пытался восстановить равновесие, но громовой победил: темнота затянула развалины в воронку несуществующего, небытийного…

* * *

Я не хотела ему подчиняться. Я сопротивлялась изо всех сил. Но он так настаивал…

— Откройте глаза! Немедленно откройте глаза!

Я сопротивлялась, а он настаивал. Я не хотела наружу из своего несуществования, но победил опять он.

— Откройте глаза!

Я подчинилась, открыла. Седая голова не соответствует еще не старому лицу. Взгляд пронизывает, как ветер на мосту. Мне снова стало холодно под этим сбивающим с ног взглядом.

— Прекрасно! Теперь посмотрите на меня.

Я и так смотрю на него, не могу отвести взгляда — закоченела совсем, а отвести не могу.

— Как вас зовут?

— Людмила, — быстро, не успев подумать, ответила я и, испугавшись, поспешила исправиться: — Нет, Елена Кирюшина.

— Людмила, значит. Что вы еще помните?

— Нет, Елена Кирюшина, Елена Владимировна, — попыталась я настоять на своем.

— К этому мы вернемся, — холодно произнес он. — Что вы помните о себе?

Я задумалась, взгляд его ужасно мешал, закрыла глаза. Я помню, мне был дан срок две недели… Я помню яркий, слепящий глаза прямоугольник на остановке… Я помню, на мосту был пронзительный ветер…

— Я убила ребенка!

— Ребенка? Откройте глаза! Немедленно откройте глаза! И смотрите на меня, только на меня!

Веки разжались, я ничего не могла с этим поделать, мой взгляд уперся в его взгляд.

— Я убила ребенка. Я снова убила ребенка. Сбила машиной. И пыталась… Да нет, я бросилась с моста. Да, кажется, я успела.

— Нет, не успели. К счастью, не успели. Вы ведь помните свое имя.

— Все равно. Я убила…

— К этому мы вернемся. Сейчас это не важно.

— Не важно? Это-то самое важное.

— Хорошо. Оставим! Что вы помните до того, как убили?

Я опять задумалась, но глаза он мне закрыть не дал. Что я помню? Все помню. Мне был дан срок в две недели, я пыталась спастись. Стоит ли ему об этом говорить? Неизвестно, кто он такой. Неизвестно, где я нахожусь. Полная неизвестность… но не подчиниться его взгляду, его голосу невозможно, он хочет знать — я не смогу не рассказать.

— Меня хотят убить. Вернее, я должна была сама себя убить, но так, чтобы все думали, что я просто уехала в другой город.

— Вас хотят убить? Вас? — Он так удивился, что даже на секунду отвел свой невыносимый взгляд. Но тут же вернулся.

— Так уже было однажды, — безвольная перед ним, проговорила я. — Пять лет назад. — Только тогда, наоборот, все думали, что я кончила жизнь самоубийством, а я переехала в другой город, стала другим человеком.

— Еленой Кирюшиной, — закончил он, но таким голосом, словно ему больно.

— Да. Меня спасли. Я тогда действительно пыталась себя убить, после того как убила ребенка.

— Расскажите мне все, — совсем уж каким-то потрясенно больным голосом не приказал, а попросил он. — Только… Подождите минутку. Это так… Я не думал… Сядьте, вы можете теперь сесть. — Кровать подо мной пришла в движение и превратилась в кресло. — Устраивайтесь удобней.

Он разрешил мне оторваться от его взгляда — теперь я смогла осмотреться. Я ожидала увидеть нечто похожее на ту комнату в бревенчатом дачном домике моего первого спасителя, но все оказалось не так. Эта комната, скорее, походила на палату в дорогой клинике: белые с легкой позолотой обои, прекрасная, но какая-то медицинская мебель: кровать-трансформер, металлический стол, два стула с обивкой под стиль и цвет обоев, но тоже с блестящими металлическими ножками, шкаф-купе.

— Меня зовут Владимир Анатольевич, — представился он. — Расскажите мне все, что с вами произошло. Это очень важно. И для меня, и для вас, и… для других людей.

Я рассказала, все рассказала. Почти всю свою жизнь. Как мама вышла замуж и уехала в Болгарию, как я осталась одна, как жила, не особенно счастливо, но, в общем, нормально: работала в частной клинике, не повстречала свою любовь, не родила ребенка. Жила, пока однажды не сбила на дороге мальчика. Пока не поняла, что жить с этим не смогу… О маме, о Болгарии, о несчастливой женской моей судьбе он слушал спокойно, доброжелательно улыбался, подбадривал, просил не смущаться, но когда речь зашла о катастрофе, превратился в самого настоящего палача. Мне так трудно было об этом рассказывать. Мне и так было трудно! А он… Он требовал подробностей, невозможных подробностей: в чем я была одета в то утро, что ела на завтрак, в котором часу это произошло, как выглядела улица, не показалось ли мне странным, что дорога в такое пиковое время была пуста? Он мучил меня, он довел меня до исступления. Он заставил меня погрузиться в эти страшные — самые страшные в моей жизни воспоминания. Он заставил меня все заново пережить. А потом с инквизиторской холодной жестокостью перешел на второе убийство. И опять стал терзать подробностями. Требовал сравнить оба убийства, обоих детей…

— Перестаньте! — закричала я, не вынеся пытки. — Перестаньте! Я больше не могу, не могу!

— А больше и не надо, — спокойно сказал он. — Все, все, успокойтесь. Я знаю, какую вам боль причинил. Так было надо. Простите. Я должен был понять. Я понял. Все хорошо, все просто прекрасно. — Он обнял меня за плечи, притянул к себе, успокаивая. — Все хорошо, все хорошо, больше не будет больно. Никогда в жизни. Послушайте меня. Внимательно слушайте, что я вам сейчас скажу: вы не убивали ребенка. Никогда: ни тогда, пять лет назад, ни сейчас. Не было никакого ребенка.

* * *

Я не поверила. Как я могла поверить? Ведь это было, я отлично помню. Все помню, до мельчайших деталей. И если в моих воспоминаниях имеются небольшие несоответствия, то это не оттого, что воспоминания лгут, а оттого, что я была тогда не в себе и не все хорошо запомнила. Я не поверила, хоть и очень хотела поверить.

— Ребенок был! — кричала я в отчаянии. — Был! — цеплялась за его руку. — Был! Был! Был! — трясла эту руку, не понимая, что делаю, не в силах остановиться.

— Может, и был, — наконец согласился он. — Только вы его не убивали.

— Был! — исступленно вопила я, не слушая. — Был! Мальчик. И я его сбила машиной. Я помню, я знаю!

— Возможно, — спокойно соглашался он. — Допускаю даже, что его сбило машиной. Только это были не вы. Вы невиновны в его смерти. В ваших воспоминаниях ошибка, умышленно сделанная ошибка. Ваши воспоминания не логичны, вы противоречите самой себе. Попытайтесь прокрутить еще раз все с самого начала и, я уверен, найдете ошибку. Найдете и сможете ее исправить.

— Невозможно исправить! Нет никакой ошибки. Я помню, как отмывала кровь. Макала тряпку в ведро. Это было, было!

— У нас мало времени, — неожиданно жестко проговорил он. — Пока просто примите на веру: вы не убивали ребенка. И хватит об этом!

Его окрик подействовал словно пощечина — у меня даже голова дернулась, как от удара. Истерика прекратилась, отчаяние сменилось безразличием.

— Почему вы так уверены, что я не убивала ребенка? — спросила я устало — мне было почти все равно, что он ответит. Задала вопрос по инерции, просто для того, чтобы что-то сказать — он должен был видеть: я успокоилась.

— Потому что я знаю, — тоже устало проговорил он. — Можете считать меня свидетелем не совершенного вами преступления. Я знаю, я был у истоков этого. А теперь действительно закончим.

И вот тогда я поверила. Приняла на веру. Без доказательств. Он обещал привести доказательства, потом, позже, но мне они уже были почти не нужны — я поверила. И освободилась. И почувствовала… не передать, что я почувствовала. Закружилась голова, захотелось спать, я закрыла глаза, блаженная, освобожденная, прощенная Богом, собой прощенная. Но насладиться обретенным счастьем, долгожданным успокоением мне не позволили.

— Не засыпайте! — не попросил, приказал Владимир Анатольевич. — Вы должны мне все рассказать.

— Я уже все рассказала, — сказала я жалобно, почти прохныкала. — Что еще?

— Вы рассказали только то, что интересовало вас: главным образом историю с мальчиком. А теперь будете рассказывать то, что необходимо услышать мне. Также подробно, в деталях, ничего не пропуская. А интересует меня, как вы стали Еленой Кирюшиной. Итак, после того, как вы предприняли попытку к самоубийству…

— Меня спас один человек, — лениво проговорила я — сейчас мне действительно было не интересно об этом рассказывать. И мое спасение, и срок в две недели в данный момент меня совершенно не трогали.

— Опишите его.

Я описала, послушно, в благодарность за счастливую весть, но совершенно равнодушно. Потом рассказала, как жила в его дачном доме, как он предложил новую жизнь, как до этого мы пили спирт — тогда-то я и призналась в убийстве.

— Все правильно, он не знал, что именно вынырнуло из вашего подсознания. Об этом никогда не знаешь наверняка. — Владимир Анатольевич помолчал немного, задумавшись. Я не поняла, что он имеет в виду, но спрашивать не стала — было лень и все равно, и глаза слипались.

— Не спите! — прикрикнул он на меня. — Мы еще не закончили. Рассказывайте дальше. Как вы переехали, как устроились на работу, как разрешился вопрос с жильем.

— Не знаю, все как-то само собой обустроилось. У меня тогда была жуткая депрессия, а этот человек помог — я не задавала вопросов, принимала как дар и была благодарна.

— Дар, ничего не скажешь! — зло прокричал он, словно я сказала какую-то страшную, оскорбившую его глупость. — Впрочем, я и сам попался. И почти по той же причине: все в руки текло — ну и ладно, зачем задавать лишние вопросы?

— Он предупредил, что срок моей новой жизни ограничен, но не сказал, сколько именно лет проживу.

— И даже после этого вы не попытались выяснить, что на самом деле происходит? Слепо согласились на такую беспрецедентную авантюру?

— Согласилась. Что мне еще оставалось? В той жизни я была убийцей ребенка. В этой — невинной Еленой Кирюшиной.

— Невинной?! Бедная дурочка! Вы не представляете, во что… Но для чего, не понимаю, для чего вы согласились? От закона скрывались?

— Н-нет, дело не в этом. Во всяком случае, не это главная причина. Я действительно жизнь хотела изменить, начать с чистого листа, стать совершенно другой женщиной — чистой, ни в чем не повинной. И я сумела. Мне нравилось мое новое имя, новая работа, новый город, мне удалось — почти удалось — перестать быть убийцей ребенка.

— У той женщины, чью жизнь вы проживали, был муж, — тихо и как-то болезненно сморщившись, проговорил Владимир Анатольевич. И замер, ожидая, что я на это скажу. Сказать мне особо было нечего.

— Да, был, а у меня никогда никакого мужа не было. Сначала я пыталась вообразить себя замужней, все представляла, что он просто уехал в длительную командировку, но ничего не получилось. Тогда я просто с ним «развелась», то есть перестала думать, никому не говорила о нем. Муж существовал только документально.

— Вы никогда его не видели?

— Нет, никогда. Не знаю, был ли он в реальности. Скорее всего, я просто жила по фальшивым документам.

— Только они, ваши документы, были полным дубликатом с настоящих — вы жили жизнью живого, имеющего место быть в этом мире человека, реальной женщины Елены Кирюшиной. И вот у этой реальной Елены Кирюшиной был вполне реальный муж — Евгений Кирюшин.

Он в чем-то хотел меня обвинить — тон его сделался совсем враждебным. Я не понимала в чем, не понимала, к чему он клонит, но мне стало не по себе.

— Расскажите, — с ненавистью глядя на меня, прошипел, будто плюя в лицо, Владимир Анатольевич, — где и как вы познакомились с… с Евгением.

— С Женей? — Мне стало совсем страшно. — С Женей? — переспросила я — перед глазами поплыли круги. — Почему…

— Рассказывайте! — рявкнул он. — И не смейте врать!

— Да разве я вру? — еле-еле шевеля губами, спросила я. От ужаса, от предчувствия у меня онемело лицо. — Но ведь это… Мой Женя погиб. Мой Женя ведь не…

— Да, он Евгений Кирюшин.

— Но как? У него… совсем другая фамилия… Или это тоже…

— Тоже! Рассказывайте! Где, при каких обстоятельствах, когда вы познакомились с Евгением Кирюшиным?

Я запрокинула голову, у меня дрожал подбородок и, казалось, вот-вот хлынет кровь — носом, горлом… я захлебнусь в этой крови. Зубы стучали — говорить было совершенно невозможно.

— Не время раскисать! — прикрикнул на меня Владимир Анатольевич. — Возьмите себя в руки и расскажите.

Я попыталась — и не смогла. Было душно и невозможно. Голова тряслась, ноги тряслись, руки ходили ходуном. Поднесла дергающуюся руку к дрожащему рту, закусила палец и неразборчиво, шепеляво проговорила:

— Когда-то… давно… совсем в другой жизни… я увидела его лицо…

— Что вы бормочете? Успокойтесь! Ну что за наказание!

Его взгляд опять уперся в мой, запер в клетке — не сбежать, не отыскать лазейки. Распятым взглядом своим уставившись в зловещую точку его глаз, потеряв чувствительность души, потерявшись совсем, я стала рассказывать историю своей сокровенной любви. Неприличное, страшное действо свершалось. Грубое насилие, снимаемое на пленку его памяти. И он не просто слушал — а словно работал. Его лицо было напряженным и в то же время отстраненным, как будто он к чему-то прислушивался в себе, как будто что-то сверял. Только Элюар пробил его — Элюар его отчего-то взбесил. Элюара он в конце концов попросил пропустить. Мне, распятой, было все равно — пропустила и стала рассказывать дальше.

— Как часто вы встречались?

— Не так и часто, — не оправдываясь, а констатируя факт, сказала я — и задним числом вдруг обиделась: действительно нечасто, очень-очень редко. — Не каждый день, о, далеко не каждый.

— Правда? — жестко спросил Владимир Анатольевич, будто не поверил.

— Ну… Бывало, что каждый, но потом возникал интервал — иногда в несколько дней.

— Хорошо. Дальше.

Дальше рассказывать было нечего. Кроме смерти. Я подумала: не смогу. Но смогла. Как странно, мне больше не было больно. Или виноват его взгляд — омертвляющий взгляд? Может быть, но обиду от редких встреч я же могла почувствовать.

— А потом возник он, мой прежний спаситель, — закончила я.

Я очень устала. Я надеялась, что теперь он от меня отстанет и даст отдохнуть. Но моя усталость его совсем не трогала — мне пришлось подробно — и это уже во второй раз — рассказать о человеке, назначившем двухнедельный срок. А потом о том, как я пыталась спастись, какие шаги предпринимала.

— У вас отличная память, — удовлетворенно проговорил Владимир Анатольевич, словно цель моих воспоминаний заключалась единственно в проверке памяти. — Это хорошо, значит, я успел вовремя.

— Вовремя?

— Не важно! Память ваша не пострадала — это прекрасно. Но в остальном… Мы с вами попали в трудное положение, пока не знаю, как из него выбраться. — Он немного помолчал, нахмурившись. — Ладно, не думайте об этом. Отдыхайте и ни о чем не думайте. И помните: вы не убивали ребенка. Помните об этом и отдыхайте.

Он отпустил, наконец отпустил меня. Глаза закрылись, тело расслабилось. Кровать подо мной снова задвигалась, принимая исходное положение. Были и еще какие-то движения, звуки, но я не запомнила какие, не забрала их с собой в недействительность, в которую опять вернулась.

* * *

Просыпалась я медленно и очень постепенно, но так до конца проснуться и не смогла. Началась какая-то странная жизнь. Я жила — это без сомнения! — и в то же время как будто пребывала во сне. Мне было хорошо и спокойно, уютно и даже временами отчего-то неосознанно весело, но так, словно это не мне было хорошо, спокойно, уютно и весело, а какой-то другой женщине. Другой, но к которой я хорошо относилась, радовалась за нее — и проникалась ее состоянием. В этом радостном состоянии жизни за другую я и жила.

Комната, в которой я проснулась-не проснулась, была прекрасной, доброй комнатой. Широкая, удобная, в меру мягкая кровать, бледно-голубое, приятного оттенка и упоительное на ощупь белье, голубые в мелкий цветочек стены, светло-серый огромный ковер на полу, книжный шкаф — вернее, целая книжная стенка — с удивительной подборкой книг (деликатесы мировой литературы, в том числе детской), кресло, журнальный столик, стол побольше с двумя стульями… Но суть не в меблировке, а в какой-то неуловимой атмосфере покоя и уюта: если бы я представляла идеальную комнату, она была бы именно такой. Нет, дело даже и не в этом — во мне самой был покой. Во мне — или в той, другой женщине, чьей жизнью я так прониклась, чьим восприятием жила. Меня не пугало, что я оказалась в совершенно незнакомом месте, что я понятия не имела, что это за место. Проснувшись, долго лежала, нежась, почти без мыслей. Потом встала, прошлась по комнате, осмотрелась — не осмотрелась, скорей, совершила экскурсию. Подошла к шкафу, удивилась подборке — спокойно обрадовалась. Вытянула за корешок «Дафниса и Хлою». Свернулась в кресле клубком, воображая ее, той женщины, уютное четырнадцатилетнее детство: вечер, с уроками покончено, скоро с работы вернутся родители — счастливый час ожидания и одновременно спокойной, праздной тишины. Отстраненно подумала, что и здесь, наверное, тоже вечер: шторы задернуты, сквозь них не пробивается свет, горит электричество. Отложила книгу, чтобы проверить, подошла к окну, отдернула штору — и не испугалась тому, что увидела: никакого окна за шторой не оказалось, просто стена. Мне захотелось назад, в кресло, к книге. Но ведь я должна была испугаться. Пересиливая себя, — свою лень, отстраненность, спокойно-счастливое равнодушие к тому, что со мной происходит, — еще раз обошла комнату. Обнаружила две двери: одна — в ванную — оказалась открытой, другая — вероятно, наружу — закрытой. Подергала ручку и с облегченной совестью — вот проверила же, сделала все, что могла, — вернулась в кресло. И поскорее, чтобы не успел просочиться испуг, открыла книгу. Впрочем, испугаться я вряд ли смогла бы — в этой комнате просто не было места страху. Чистый покой, с привкусом сна, как эта счастливая солнечная сказка: пастуший напев на просторе свежайшего воздуха.

Кажется, я опять задремала. Во всяком случае, не слышала, как щелкнул замок, как открылась дверь, шагов я тоже не слышала. Появление в моей комнате этой женщины с подносом в руках — внезапное появление, раз прелюдии к нему я не слышала, — не испугало меня, я его восприняла как должное.

— Не хотите ли покушать? — певучим, греческим голосом спросила она и улыбнулась.

Я прислушалась к своим ощущениям: да, поесть не мешало бы, тем более вон на подносе сколько всего привлекательного. Надо о чем-то ее спросить. О чем? Я забыла. Не важно, наверное.

— Спасибо. Я с удовольствием.

— Вот и прекрасно! — Женщина опять улыбнулась. Я подумала, что она, вероятней всего, жена Владимира Анатольевича. По возрасту и по стилю вполне ему подходит. И потом, если она не жена, то что делает здесь, в его доме?

Пока я ела и лениво перебирала в голове, о чем должна была спросить, женщина исчезла. Я опять не слышала ни шагов, никаких других звуков. После обеда (а может, это был завтрак? или ужин? — по составу блюд никак не определить) я легла на кровать и уже по-настоящему уснула. Мне приснилась зеленая поляна. А когда я проснулась, на столе не было ни посуды, ни подноса, ни остатков еды. Конечно, она еще придет, беспечно подумала я, тогда и расспрошу ее обо всем. Немного полежав — мне было так приятно лежать на этой удобной кровати! — я поднялась и прошла в ванную. Пустила воду, села на край ванны, дожидаясь, когда она наберется, от нечего делать, без особого любопытства, стала рассматривать многочисленные бутылочки на полке, кафель (на нем был какой-то замысловатый рисунок), плафон из разноцветного (бледного) стекла под потолком. На противоположной стене, довольно высоко, было что-то вроде маленького окошка, задернутого кружевной занавеской. Неужели в самом деле окно, ведущее на улицу? Или это еще одна полка? Я понимала, что просто обязана проверить. Мне было совсем не интересно узнать, что там такое, но узнать было необходимо. Борясь со своей блаженной ленью, насильственно подстегивая любопытство, я принесла из комнаты стул, несколько книг потолще (три тома энциклопедического словаря для школьников и всемирную историю). Влезла на этот шаткий помост, отдернула занавески. Да, это было окно, совсем маленькое, голова бы моя ни за что не прошла, но окно наружу. Сначала я увидела только кусок неба, фрагмент дерева и какого-то светло-серого дома, потом, поднявшись на цыпочки и подтянувшись (мое сооружение угрожающе зашаталось), смогла рассмотреть небольшой отрезок асфальтированной дорожки. Мокрая, блестящая, освещенная бледным, нетеплым ноябрьским солнцем. Второй этаж или, может быть, третий, равнодушно подумала я. Часов двенадцать дня, во всяком случае, не позже двух, судя по солнцу. Наверное, это я и должна была узнать. Узнала, и прекрасно, пора вниз, пора принимать ванну, вода наверняка уже набралась. Но тут на дорожке появился ребенок. Крупный, полный, он шел неуклюжей походкой, видно, только-только научился ходить. В руках он крепко, но тоже как-то неуклюже держал ярко-красный мяч. Что-то в этом ребенке было не то. Мне стало отчего-то неприятно. Не то, точно не то! Слишком крупный для своей неуклюжести… Остановился, неловко подбросил мяч — мяч упал на дорожку, укатился, перестал быть виден. Ребенок запрокинул голову — засмеялся? заплакал? Да ведь это совсем не ребенок! Взрослый мужчина! Боже мой! Какой отвратительный фокус! Я резко отстранилась от окошка и чуть не упала, в последний момент удержала равновесие. Слезла, закрыла кран, отнесла в комнату стул, книги поставила в шкаф. Неприятное впечатление не пропадало. Мой безмятежный покой разбился об этого ужасного монстра.

Я долго сидела в ванне. Напустила пены и сидела, сидела, пытаясь отрешиться, расслабиться, вернуть свое счастливо-отстраненное состояние, но ничего не вышло. На душе было тревожно и все тревожнее с каждой минутой. Греческая сказка тоже не успокоила. И женщина, милая, с самой доброй на свете улыбкой, показалась надменно-уродливой. Она, как и в прошлый раз, вошла совсем неслышно. Опять с подносом, уставленным всевозможными деликатесами. Я о чем-то важном должна была ее спросить… Не помню. Слезы подступили. Что-то со мной случилось. Прорвалось, хлынуло…

Мы долго, обнявшись, сидели на кровати: она меня утешала, я сумбурно, захлебываясь слезами, рассказывала. Невыносимо было, что она меня обнимает, она утешает, ей я рассказываю, такой надменно-уродливой (в этот момент она мне была просто отвратительна), и в то же время надрывно-приятно, почти до экстаза. Это была какая-то вакханалия истерической исповеди. Что-то извращенно-недозволенное, переходящее всякие границы. Если я когда-нибудь вернусь в нормальную жизнь, мне будет ужасно стыдно вспоминать об этом. Я была разнузданна в своих признаниях, я крушила все на своем пути, как пьяная, потерявшая всякий контроль над собой женщина, как старая дева, вдруг ударившаяся в распутство. Скорее всего, я постараюсь забыть или, во всяком случае, не вспоминать об этом никогда… Хотя вряд ли мне это удастся. Да и… Нет, об этом забывать мне нельзя. О том, что я вдруг вспомнила, забывать нельзя. Я вспомнила — нет, ясно вдруг увидела — убитого на дороге ребенка. Да, это был мальчик лет шести. Мне самой тогда было шесть. Это случилось вечером, в сумерки, мы с мамой возвращались домой… не помню откуда. Его сбило машиной на полном ходу, не знаю, как он оказался один на дороге. Все закричало звериным криком — улица закричала. Мама схватила меня за руку, больно сжала ладонь, но я вырвалась, чуть не вывихнув кисть, и побежала к нему на дорогу. Я увидела все, я все это запомнила. Наверное, я тогда сошла с ума и оставалась в этом сумасшествии еще долгое время, потому что, растравливая себя, снова и снова возвращалась в эту картину, специально ее вызывая. Ужасная, кровавая игра, особенно четко картину удавалось увидеть в сумерки. Я придумывала ему историю жизни, в которой я была то его сестрой, то матерью. Мы играли с ним, с живым, я убивалась от горя над ним, мертвым. Не знаю, сколько продолжалась эта игра, во всяком случае, я о ней совершенно забыла. Только остался неосознанный страх, настолько неосознанный, что я только сейчас поняла: а ведь я попросту боялась, да, да, боялась родить ребенка, потому, вероятно, и замуж не вышла.

Все это я вдруг вспомнила и рассказывала, содрогаясь от ее слишком телесных, слишком горячих утешений, недозволенно наслаждаясь отвращением. И потому опять не спросила о главном, опять не смогла вспомнить, что такое, это главное.

Когда она ушла, я бросилась на кровать и уснула. И наступил новый день, точно такой же, как предыдущий. А потом еще один, а потом я перестала утруждать себя подсчетами времени. Владимир Анатольевич не приходил ко мне, а женщина вела себя так, словно ничего особенного между нами не произошло. Мой покой стал абсолютным. Лениво, не доставляя ни боли, ни радости, текли воспоминания — большей частью детские. Я лежала с закрытыми глазами и равнодушно просматривала их, как иллюстрированный, но неинтересный старый журнал. А когда это занятие надоедало, поднималась, принимала ванну, брала из шкафа какую-нибудь книгу — не глядя вытаскивала за корешок, мне было все равно, что читать в этом состоянии, — сворачивалась клубком в кресле. Приходила женщина, приносила еду. Я завтракала, обедала, ужинала и снова погружалась в полный бездумный покой. Мне казалось, что так теперь будет всегда и даже временами — что так всегда и было.

Бездумный покой убаюкивал, я уже не жила, а пребывала в постоянной дремоте — это был самый безболезненный, самый счастливый вид смерти. Я растворялась и утекала. Ничто меня не обременяло, ничто не могло бы испугать. Эта комната теплого сна была надежным панцирем, защищающим меня от жизни. Там, где-то за пределами комнаты, вероятно, продолжают происходить события, но меня они не касаются, ко мне они не имеют отношения.

Так я бездумно думала, так ощущала. И потому не поверила, когда события вторглись в мою тихую усыпальницу. Началось все со звуков — чуждых моей тихой комнате. Женщина, которая за мной ухаживала, всегда входила неслышно, я никогда не могла застать момент ее появления — она оказывалась вдруг. А тут этот непереносимый для сонного моего слуха стук, почти грохот, распахнувшейся настежь двери. Но я не испугалась, не веря, что события вторглись, лишь капризно прохныкала и даже глаз не открыла. Мне не хотелось с ней разговаривать, выяснять, отчего она вдруг так шумно себя повела, чем вызвана ее нервозность. Я продолжала лежать с закрытыми глазами, а она стремительно прошлась по комнате, остановилась у кровати, видимо добиваясь моего пробуждения. Я не хотела открывать глаза, но от пристального ее взгляда стало не по себе, словно по лицу ползло какое-то насекомое, от ее нервного дыхания стало душно. Все равно не открою, ни за что не открою, не будет же она стоять надо мной вечно. Не будет, убедится, что я крепко сплю, и уйдет. Да ведь теперь просто открыть глаза и неудобно: она поймет, что я притворялась.

— Перестань! Я знаю, что ты не спишь, — мужским, властным голосом сказала она.

Я наконец испугалась и резко открыла глаза. События вторглись. Черный костюм. Мой взгляд натолкнулся на чуждый этой комнате мужской черный костюм. Скользнул выше и уперся в совершенно невозможное здесь, в покое сна, лицо — лицо того неистового сумасшедшего, от которого мне удалось сбежать.

— Ну, здравствуй, Леночка! — сказал он, засмеялся победно, словно решил неразрешимое, словно достиг недостижимого, и по-хозяйски уселся на мою кровать. — Елена и Дмитрий? — Победный смех его перешел в торжествующий хохот. — Да нет, это в прошлом, теперь — Митя и Леночка.

Глава 5. Расследование Андрея Никитина

Встреча со Страховой была назначена на двенадцать дня, но Андрей прождал до часу, а она так и не явилась. Тогда он попытался с ней созвониться и выяснить причину такой неаккуратности, но и это не удалось: мобильный стабильно пребывал в зоне недоступности — видимо, был отключен, — домашний не отвечал, а по рабочему сказали, что Валентина Петровна взяла отпуск.

— Может, ее тоже того… похитили, как Кирюшину? — пошутил Денис и принялся было развивать шутку, но Андрей с Вениамином так на него посмотрели, что он стушевался и замолчал.

В три Страхова наконец объявилась — позвонила на мобильный Никитина, но от встречи категорически отказалась.

— Но ведь нужно же составить договор, — возмутился Андрей. — Как же я могу работать с вами без договора?

— Устная договоренность вас не устроит?

— Устная?… Да ведь я даже не знаю, чего вы от меня хотите. И потом…

— Считайте, что я ваша добровольная помощница, только и всего, — засмеялась Валентина Петровна. — Я вам дам информацию, которая, возможно, прольет свет на… на то, чем вы сейчас занимаетесь. Взамен же попрошу… Нет, об этом потом.

— Черт возьми! — разозлился Никитин. — Мне надоели ваши недомолвки и намеки. Либо вы говорите, либо…

— Ну хорошо, — медленно и словно не решившись еще до конца, проговорила Страхова. — Взамен мне нужна будет настоящая Кирюшина. Вы сообщите мне место ее пребывания — и мы в расчете.

— Такое ощущение, что это я вас нанимаю, а не вы меня. Вы устанавливаете тариф, в то время как я…

— Это не важно. Но со мной вам очень небесполезно иметь дело, сами потом увидите. Посмотрите в Интернете дело о Молчальнике.

— О ком?

— Был такой маньяк. Его арестовали в восемьдесят шестом. Приговорили к расстрелу.

— Но какое отношение он может иметь…

— Самое прямое. У него были брат-психиатр, жена и дочь. Но сначала внимательно ознакомьтесь с делом, главное, на почерк обратите внимание и… Пока все. Я вам перезвоню.

И эта странная женщина отключилась. Андрей пожал плечами, сел за компьютер, прогнав Вениамина, и с чувством, что его разыгрывают, набрал нужную посылку.

Маньяк Молчальник (в миру Самсонов Олег Анатольевич) действительно оказался, и информации по нему было немало. Распечатав все, что нашлось, Андрей погрузился в изучение. Да, это был необычный маньяк, с нестандартным почерком, с совершенно не характерным для маньяка поведением. Молчальник не уродовал трупы, не брал на память ничего у своих жертв, не оставлял ритуальных «игрушек». Убивал мужчин, причем исключительно воинов-интернационалистов, награжденных орденом, в их собственных квартирах, и что интересно, весьма гуманным способом — делал укол препарата, вызывающего мгновенную остановку сердца. Являлся он под видом врача военного госпиталя, хотя по профессии был инженером, то есть человеком весьма далеким от медицины. Молчальником его назвали за то, что он ни в ходе следствия, ни на суде ничего не рассказывал. Зачем убивал, почему именно эту категорию людей, какие идеи бродили в его голове, — все это так и осталось тайной. И это тоже было нехарактерно: как известно, маньяк — по сути своей демонстратор, своей программой жизни гордится, злодеяния преподносит как действия сверхчеловека и, конечно, не только не молчит, но и кричит во всеуслышание о своих подвигах, стоит только его поймать.

Странный, даже можно сказать, оригинальный маньяк. Вот только никакой связи с Кирюшиной Никитин найти не мог, да и со Страховой тоже. Тогда он подключил к работе Балаклава. Вместе они еще раз просмотрели материалы по двум Кирюшиным и Страховой, вдруг да упустили какой-нибудь факт. Оказалось, что действительно упустили: у Страховой погиб муж незадолго до переезда Кирюшиной, но самое главное — муж этот был штатным военным, воевал в Афганистане, награжден орденом.

— Интересно, как он умер? — спросил Андрей и задумчиво посмотрел на Вениамина.

— Я могу попытаться узнать, но не вижу большого смысла — Джек-потрошитель интернационалистов-орденоносцев к тому времени давно был расстрелян. Боюсь, только зря время потеряем, а вообще, если тебе интересно, не проще ли у самой Страховой спросить?

— У нее спросишь! На все один ответ: об этом пока не могу сказать, потом, может быть. Ладно, давай рассуждать логически. Если она указала нам на Молчальника, значит, почему-то связывает его с Кирюшиной. Переходное звено — ее муж-афганец. Еще она говорила, что у Молчальника были брат, жена и дочь. Тоже не просто так об этом сказала.

— Брат продолжил дело Молчальника и порешил ее мужа? Но при чем тогда Кирюшина?

— Нет, брат вряд ли — брат-психиатр. Может, он и связан как-то, но… Нет, не думаю, что он тоже стал воинов крушить. Причем через такой срок… А дочь вполне могла бы. В то время ей было около двенадцати, а когда погиб Страхов — двадцать восемь…

— Женщин-маньяков не бывает! — категорически заявил Балаклав.

— Бывает. Реже, но тоже встречаются.

— Она Кирюшина, а Молчальник — Самсонов, — не сдавался Вениамин.

— Обычно близким родственникам полностью меняют фамилии, имена… вообще все паспортные данные, дабы уберечь от преследований, и за счет государства перевозят в другой город. Так что Кирюшиной она вполне могла стать, точно так же как Сидоровой или какой-нибудь Тюриной.

— И продолжить дело дорогого папочки?

— Почему бы и нет?

— Но… Не знаю, не знаю! Надо Страхову выводить на чистую воду.

— Да как же ее выведешь? Молчит, собака! — С интонацией и жестами Куравлева в роли Милославского воскликнул Никитин. — И будет молчать, если наша версия верна, потому как выходит, что Страхова наша жаждет отмщения. Не может она не понимать, что мы ей так просто Кирюшину не отдадим.

— А если версия не верна?

— Тогда… А черт его знает! Но, думаю, мы недалеки от истины. Во всяком случае, не далеки от версии Страховой. То есть, конечно, и она может ошибаться. Ладно, попробую ей позвонить.

На этот раз дозвониться ему удалось сразу — Страхова этого звонка ждала. От встречи, правда, категорически отказалась, но зато была более откровенна, чем обычно. Она рассказала, что муж ее погиб при крайне странных обстоятельствах: по версии милиции (а она настаивала на самоубийстве), ввел себе в вену большую дозу строфантидина. В самоубийство Страхова не поверила. Во-первых, для этого не было никаких причин, во-вторых, ее муж был абсолютно уравновешенным человеком, не склонным даже к легкой депрессии, не то что к самоубийству, а в-третьих, и это самое главное, примерно за полчаса до его гибели она с ним разговаривала по телефону: он был весел, шутил, но их разговор прервался, потому что кто-то позвонил в дверь. Обо всем этом она рассказала милиции, но к словам ее не захотели прислушаться — не выгодно было прислушиваться, пришлось бы работать. И вот около года назад Страхова случайно натолкнулась в Интернете на статью о Молчальнике. Статья ее потрясла: слишком много было совпадений в гибели его жертв и смерти ее мужа. Она собрала все, что можно было, об этом маньяке. Поехала в этот город, разыскала следователя, который вел дело (он был уже на пенсии). Ей удалось настолько расположить его к себе (как именно, Валентина Петровна не пожелала рассказывать, но Андрей предположил, что попросту дала значительную сумму), что тот выдал все секреты «фирмы», даже самые секретные. Так она узнала о брате, профессоре-психиатре, жене и дочери, о том, куда они переехали (в тот самый город, где жила Страхова), а главное — фамилию этой самой дочери. Елену Кирюшину она знала — они работали в одной больнице.

Пять лет назад, вскоре после гибели Страхова, Кирюшина переехала вместе со своим мужем. Но остались родственники мужа. От них-то Валентина Петровна и узнала, куда именно уехали Кирюшины. Таким образом она и появилась здесь. Разыскать Кирюшину Елену Владимировну, врача скорой помощи, не составило большого труда. Но каково же было разочарование, когда она обнаружила, что эта Кирюшина совсем другой человек! Для того чтобы разгадать эту загадку, Страхова устроилась на ту же станцию, где работала лже-Кирюшина, благо вакантные места в скорой всегда имеются, но узнать ей ничего не удалось. В общем, ей нужна настоящая Кирюшина, и Андрей должен ей помочь ее разыскать, — так она заключила свой рассказ, сразу же попрощалась, пока Никитин не успел начать задавать ей вопросы, и отключила телефон. Андрей пробовал ей перезвонить, но безуспешно.

— И как нам теперь со всем этим разгрестись? — впал в уныние Вениамин. — Наворотила информации и отвалила, а нам-то что делать?

— Работать, что же еще? Для начала попробуй-ка пробить всю эту веселую семейку Самсоновых. С дочерью более-менее ясно, а вот жена и брат…

— Да это работы на полдня! — возмутился Балаклав. — И еще неизвестно, будет ли толк. Честно говоря, не вижу я связи.

— Я тоже пока не вижу, но другого выхода нет.

— Конечно! Не тебе же придется такой мутотенью заниматься.

— А я займусь другой мутотенью, — рассмеялся Андрей. — Съезжу пока к Юдину, порасспрошу поподробней о его шантажисте. Там тоже мутная какая-то история. Тогда я не придал всему этому значения, потому что, собственно, не за тем к нему ездил, а теперь кое-какие мысли бродят. — Он постучал себя по лбу.

— Съезди, — приободрился Балаклав: не одному ему заниматься неприятной работой. — Съезди, съезди, отчего ж не прокатиться? Делать тебе все равно нечего.

* * *

Юдина дома не оказалось. Андрей долго звонил в дверь — бесполезно. Тогда он в досаде застучал кулаком. Дверь соседней квартиры приотворилась, и показалась женщина в халате.

— А Дмитрия нет дома. Уехал. На шикарной машине, — прибавила она сплетническим шепотом.

Видимо, та самая наблюдательная соседка, с которой разговаривал Денис, подумал Никитин, что ж, хоть в чем-то повезло.

— На шикарной машине, говорите? — Андрей приветливо улыбнулся женщине.

— Ага. — Она открыла дверь шире, покивала, тоже улыбаясь. — Разряженный такой, в костюме, в галстуке — все новое, дорогое.

— А разве у него есть машина?

— Нет, это не его, за ним приятель заехал.

— Приятель?

— Ага. Он и к Семену тоже наведывался раньше, но нечасто. А как тот слег, чуть не через день приезжал, всегда днем, в рабочее то есть время. Солидный такой мужчина, Дмитрию нашему совсем не чета, да и Семену тоже.

— Семен — это…

— Отец Мити.

— Ну да, конечно. А давно они уехали?

— Часа два назад. Дмитрий в последнее время все такой мрачный ходил, а тут не узнать: веселый, нарядный, в дорогом костюме, прямо именинник или жених. На улице бы встретила, не узнала.

— А раньше с ним такие превращения бывали?

— Никогда! Я сама удивилась, хотела спросить, куда это он собрался, на какой такой праздник, но не успела: Митя прямо как ураган пронесся мимо, едва поздоровался. И все улыбался, даже как-то посмеивался.

— Странно. А машина какая?

— Красивая, шикарная. Серая, блестящая. В марках я не разбираюсь. Но раньше у него, у этого его приятеля, была другая машина, попроще. А тут просто шик!

Спрашивать, не запомнила ли соседка номер, было бессмысленно, если она даже марку назвать не могла, но Андрей все же спросил. Не запомнила. Зато подробно описала «приятеля» Юдина, затем стала усиленно приглашать к себе выпить чаю. От чая он не отказался, надеясь разжиться еще какой-нибудь информацией, но ничего интересного не узнал. Просидев у нее около часа, выслушав подробное жизнеописание чуть не всех жильцов подъезда, Андрей распрощался наконец со своей бесполезной информаторшей. В офис он приехал в довольно мрачном расположении духа.

Балаклав курил у форточки тоже в каком-то подавленном настроении.

— Ну что, ничего не вышло? — спросил у него Андрей.

— Что не вышло? — Вениамин посмотрел на него безнадежным взглядом старой, больной лошади, которую осматривает ветеринар перед тем, как вынести вердикт: на бойню или еще можно поэксплуатировать.

— По Самсоновым информацию пробить, что же еще?

— Пробил. — Балаклав тяжело вздохнул.

— И что? Ничего интересного?

— Да интересного хоть отбавляй! — взорвался Вениамин. — Вон там, — он кивнул на стол, — распечатка. — Навалом интересного!

— А в чем тогда печаль? Что-то я тебя не понимаю.

— Надоело! — закричал Венька. — Надоело в дерьме этом копаться! Маньяки, душегубы. Братец этот еще. Черт бы их всех задрал!

— А что братец? — Андрей взял распечатку. — Самсонова Галина Васильевна, — прочитал он вслух.

— Да я сначала на жену материал собрал. Ничего интересного, кроме того, что она медсестра.

— Ты имеешь в виду, что препаратец, которым «гуманно» бойцов на тот свет отправлял, Молчальник у нее мог умыкивать? Или что она тоже в деле была?

— Вот-вот, всякое может быть. — Вениамин сокрушенно покачал головой. — Но она как она, ты на этого братца лучше психиатрического полюбуйся.

Андрей послушно перелистнул распечатку.

— Самсонов Владимир Анатольевич, — начал он зачитывать, но Вениамин вдруг швырнул окурок в форточку, подскочил к нему и выхватил у него листы.

— Так будет долго, потом посмотришь, а сейчас я лучше сам тебе расскажу. Знаешь, чем этот Владимир Анатольевич всю жизнь занимается? Брат маньяка?

— Чем? — Андрей в недоумении посмотрел на непонятно с чего вдруг взбеленившегося друга.

— Этот хрен с горы, этот Самсонов жизнь свою положил на изучение природы маньяков.

Ярый защитник этих монстров и не менее ярый противник для них какого-либо уголовного наказания. По его мнению, любой маньяк — просто несчастный больной человек, которого следует лечить.

— Ну… что ж тут удивительного? Его можно понять: брат расстрелян как…

— Так он ведь когда расстрелян? В восемьдесят шестом. А Самсонов с восьмидесятого года в европейских журналах публикует свои статьи: «Убийство — не панацея» и все в таком роде. В восемьдесят четвертом заявляет, что разрабатывает методику излечения. В восемьдесят пятом говорит уже, что не только маньяк — больной, нуждающийся в медицинской помощи, но и любой преступник вообще. Нужны не тюрьмы, а сеть специализированных клиник. С восемьдесят шестого публикуется уже у нас. А в девяностом объявляет, что работа над ме тодикой завершена, требует, чтобы она была включена в государственную программу.

— Но это же очень хорошо. Чего ты на него так взъелся? Лично я бы на месте государства его поддержал.

— А я бы нет! Кстати, наше государство со мной оказалось солидарным. Послали этого Самсонова на фиг. Но это не самое интересное. В девяносто втором он переезжает в наш с тобой родной город.

— Ух ты!

— Вот и я о том же. Переезжает, покупает квартиру и больше не высовывается со своими программами. И вообще о нем с тех пор не слуху ни духу. Работает в неком реабилитационном центре в Заречном, а это, как ты понимаешь, закрытая зона, город-индекс. А знаешь, что это может означать?

— Что ему удалось осуществить свою мечту?

— Именно! Представляешь, совсем рядом с нами, в каких-нибудь восьмидесяти километрах, находится клиника, набитая монстрами, возможно, со всей страны, а возможно, и не только страны.

— Да-а, интересная картина получается. — Андрей закурил и, скосив глаз на вскинувшегося Вениамина, поспешил от компьютера прочь, к форточке, которая так и осталась открытой. Некоторое время он курил молча, переваривая информацию.

— Знаешь, — заговорил он наконец, — если эта клиника действительно существует, а мы о ней до сих пор ничего не знали и в Интернете, как я понимаю, ты ничего не нашел, значит, это сугубо секретное, чтобы не сказать подпольное, заведение. Это и хорошо, и плохо.

— Чем же это хорошо? — хмуро спросил Вениамин.

— Тем, что почти наверняка именно там наши пропажи: Кирюшина номер один и Кирюшина номер два. Одна на лечении у своего дядюшки, другая… Не знаю пока зачем. Одно ясно: для чего-то ему нужны двойники. Думаю, не только наша Елена стала таким дубляжем — скорее всего, это целая система.

— А чем же плохо?

— Да как ты не понимаешь? Если это такое засекреченное заведение, нам туда просто так не попасть.

— Можно подключить Бородина.

— Можно-то можно, только что мы ему скажем? У нас ведь пока одни только предположения. Да и потом… скорее всего, и ему не попасть — нужны очень серьезные основания. Думаю, это закрытое заведение находится под очень основательной защитой, и не важно, кто у них крыша: государство или бандиты.

— Ну ты махнул! При чем же здесь бандиты?

— Все может быть. Мы не знаем, как он открыл клинику, на каких основаниях. Но как бы там ни было, уверен, охрана у них дай бог.

Вениамин подошел к Андрею и тоже закурил.

— Знаешь, я вот все думаю и никак не могу понять. — Он сделал глубокую затяжку, с шумом выдохнул дым. — Мы совсем сбросили со счетов убийство мужа Кирюшиной…

— Да думал я об этом! Тоже понять не могу, никак оно никуда не вписывается! И так пытался его пристроить, и этак — просто лишний элемент какой-то. А между тем понимаю, что убийство это напрямую связано и с пропажей Кирюшиной, и со всем остальным. Не знаю, не получается!

— И у меня не получается. Вообще какая-то странная фигура. Может, он и есть основное звено, и, пока мы его не поставим на место, не сможем собрать всю головоломку.

— Может быть, может быть. Черт! — выругался Андрей и затряс рукой — задумавшись, он обжегся сигаретой. — На Самсонова надо выходить, по-любому.

— Да как ты на него выйдешь? Вряд ли он, если мы про клинику правильно вычислили, спокойно поживает в той квартире, в которой прописан. Наверняка там, в Заречном, при клинике и обретается. Сам же говоришь: засекречено, охрана, туда не попасть.

— Но попытаться стоит. Дениса пошлем, пусть проверит, живет в этой квартире кто-нибудь или нет. А там посмотрим… — Андрей вдруг замолчал, прислушиваясь, — где-то совсем близко, но очень приглушенно зазвучала мелодия. Знакомая мелодия, очень знакомая… Да ведь это же тарантелла, понял он и отчего-то испугался. Подобное было уже однажды… недавно. Вот точно так же приглушенно звучала эта тарантелла. Когда? Где? — Что это? — шепотом, чтобы не спугнуть мелодию, спросил он Вениамина, и его прямо-таки передернуло от какого-то щекотного ужаса: и так было, он тогда тоже боялся спугнуть…

— Кажется, телефон. Ты чего, Андрюха?

Андрей зажмурился, прислушиваясь изо всех сил, прошелся по комнате, словно слепой: мелодия то удалялась, то приближалась. На мгновение смолкла совсем и опять вернулась. Ощупью он дошел до сейфа, приложил ухо к дверце: вот она, нашел, поймал! Открыл сейф и натолкнулся на сумку Кирюшиной. И опять содрогнулся, рывком выхватил сумку, секунду постоял так, не понимая, что со всем этим делать. Наконец догадался, вытащил телефон, нажал на «прием».

— Андрей Львович? — вопросила трубка испуганным мужским голосом.

— Да. Кто это? — не менее испуганно спросил Андрей.

— Мне нужно с вами срочно встретиться. Мне… нам необходима ваша помощь.

— Кто это? — повторил Никитин.

— Мое имя ни о чем вам не скажет, но, если хотите… Меня зовут Владимир Анатольевич. Самсонов Владимир Анатольевич.

Глава 6. Превращение

И вот когда наконец до меня дошло, я засмеялся. Шантажист вздрогнул от моего смеха. Ах нет, он ведь не шантажист, он совсем не шантажист, он… Как я мог принимать его за шантажиста, как мог его бояться? Этот ничтожнейший человечишка сам все это время боялся — меня, моего отказа. Он от меня всецело зависим, и не только он — все, все они! Я хохотал, хохотал и никак не мог остановиться. Просто изнемогал от смеха. Мне даже стало немного дурно. Не в силах устоять на ногах, повалился на кровать. В глазах потемнело, как перед обмороком, сердце зашлось… На полу, скорчившись, изнемогал мой отец: у него-то уже сил не осталось на полноценный смех, он только конвульсивно подрыгивал ногами и судорожно, толчками, выдыхал хохот, почти беззвучно. Вот, значит, какую штуку он отмочил напоследок. Я думал, месть, я думал, записка, я думал, он не простил, я никак не мог понять, чего он от меня хочет. А все так просто, все так здорово, все так невероятно! Я — царь. Нет! Я — император. Но ведь это же было так очевидно! Почему я не мог понять? Ни намеки отца, ни цель этого псевдошантажиста. Вон он сидит в углу на моем изношенном стуле, которого я раньше так стыдился, и робко улыбается, не осмеливаясь принять участия в нашем смехе. Но почему я все же не мог понять раньше? Отец прикрывал ответ рукой, как подловатый школьный товарищ по парте. Я пытался заглянуть, подсмотреть, но он не давал: посмеивался про себя и не давал. Почему же он не давал, если сам хотел, чтобы я знал ответ? Ведь он для меня написал этот ответ? Даже шифр сейфа нацарапал на стене (я видел эти цифры, давно увидел, еще когда перестилал постель, но только не мог понять их значения). Да потому что подлый! И потом, он ведь должен был как-нибудь отомстить. Не мог ведь совсем уж, без всяких условий, без испытательного срока, без наказания, сделать такой подарок. Я уверен, он и дальше будет меня держать под контролем, ходить за мной по пятам, ожидая, что сделаю ошибку. И смеяться, смеяться, радуясь моей ошибке, злорадствуя: я всегда говорил… Ну нет! Ошибок больше не будет. Теперь не будет.

— Дмитрий Семенович, нам пора ехать, — подал голос ничтожнейший и опять улыбнулся робко.

Я поднялся с кровати. Отец встал с полу, отряхнулся, поглядывая на меня насмешливо-хитро и все же уже почти как на равного, подошел к шкафу, постучал пальцем по дверце. Ах да! Мне же нужно переодеться!

У меня есть костюм, прекрасный дорогой костюм. Я купил его для свиданий с нею. Только для свиданий, не зная, что он станет моей обычной рабочей одеждой. А сейчас предстоит и свидание, и работа. Да, сначала работа.

Костюм, рубашка, носовой платок, другое белье… Попросить его выйти или мне перед ним-то стесняться не стоит? Господа не стыдятся своих слуг. Нет, все же как-то неловко.

Я на него только посмотрел, а он уже все понял — послушно вышел в коридор. Неплохо бы принять душ. Да нет, совершенно необходимо принять душ, ведь мне предстоит не только работа, но и свидание. И главное — свидание.

С бельем в руках я прошел мимо своего послушного слуги. Он нервно дернулся — пора ехать, времени мало, и так задержались, — но ничего не сказал, не осмелился сказать, кивнул, посторонился.

Я пустил воду на полную мощь, вывернул краны до отказа, разделся, встал под душ. Знаю, что сейчас произойдет, знаю, знаю. Тогда я был несчастен, тогда была такая безнадежность — мне оставалось только мечтать. Но даже в мечтах не мог вообразить такого. А теперь-то, когда… когда я стал царем, когда я стал императором, увижу свой истинный рай. Я моюсь под душем после ночи волшебной любви, после волшебной ночи, она готовит на кухне завтрак, забыв надеть халат после ночи волшебной любви… Шкварчит яичница на сковородке… Нет, какая к черту яичница! Я не отец, я не скряга, я не застенчивый боязливый глупец, я не стану скрывать и скрываться. На кухне, после волшебной ночи любви, забыв надеть халат, она готовит королевский завтрак. Я моюсь под душем… Мой отец император (он ходил в рубище, жил в трущобе, притворялся жалким учителем физкультуры, даже от собственного сына скрывал свою власть и силу) оставил мне в наследство всю свою империю. Омары, устрицы, икра красная и черная — из всего этого она готовит мне завтрак, забыв надеть свой роскошный (специально летала за ним в Париж) халат. На шикарном ковре в золотой нашей спальне разбросано в беспорядке (мы так торопили волшебную ночь) драгоценное белье. Она разбудила меня поцелуем… и ушла на кухню готовить королевский завтрак, а я отправился в душ. И вот я моюсь под душем…

Ничего не получается! Я не вижу картины. Слова есть, а образа не возникает. Это оттого, что мне больше не нужны мечты — все сбылось. Или оттого, что отец мешает? Я знаю, он не отстанет, будет следовать всюду, контролировать каждый мой шаг, подглядывать, высматривать, ждать ошибки. Он и сейчас подглядывает. Смотрит сквозь окошко из кухни на меня, голого, под душем, и не дает сосредоточиться. Я всегда знал, что он не так и немощен, как хочет показаться: как только уйду на работу, встает и бродит по квартире. Немощен! Уж куда там, если смог сейчас добраться до окошка под самым потолком. Наверное, стоит ногами на раковине.

Мне снова стало смешно. Отец подмигнул мне и тоже расхохотался. Мы опять хохотали вдвоем — смех нас снова сделал на минуточку равноправными и доброжелательными друг к другу, какими должны быть отец с сыном, какими другой отец с другим сыном бывают. Позавидовав нашему смеху, не осмеливаясь в нем участвовать, наш слуга постучал в дверь.

— Дмитрий Семенович! Поторопитесь!

— Уже выхожу, — пробормотал я сквозь смех, — подождите!

Выключил воду, перегнувшись через край ванны, потянул на себя полотенце — петелька порвалась, не беда, куплю новое, у меня теперь будут совсем другие полотенца, не эти жалкие застиранные тряпки (как отец мог такими вытираться, как мог мыться в такой ванной, как мог жить в такой квартире?). Вытерся, надел чистое белье — приличное, то, которое покупал для свиданий. Прошествовал мимо моего раба в комнату в своем приличном исподнем. Он мне улыбнулся, кисловато (задерживаемся), но все равно почтительно. Надел рубашку, надел костюм, новые носки, в карман положил носовой платок. И опять рассмеялся. Отец захихикал, вторя мне, но я притопнул на него ногой — теперь, полностью одетый, в костюме, я почувствовал наконец всю свою силу, — и он стушевался.

Мы вышли из квартиры. У меня было такое чувство, что сюда я больше никогда не войду, обманчивое чувство: конечно, некоторое время придется еще пожить здесь, пока не куплю новую. На лестнице нам встретилась соседка, Татьяна, та самая, которую я тоже когда-то, еще совсем недавно, побаивался, предполагая, что записка может быть у нее. Смешно, в самом деле! Смеясь, но не в голос, а как бы про себя, ликуя, восторженно презирая и ее, и всех на свете соседей, и раба, сопровождающего меня, я сбежал вниз. У подъезда стояла роскошная машина. Мой слуга угодливо распахнул дверцу, приглашая садиться. Хохоча, не вслух, про себя, я устроился на удобном сиденье.

Всю дорогу меня душил смех, я так и не смог сосредоточиться и продумать, как лучше сделать то необходимо-неприятное дело. И только когда мы приехали и он повел меня осматривать мои владения, смех наконец отпустил. А когда проходили мимо огромного зеркала в холле, понял, что самое главное. Главное — чтобы не осталось пятен. Значит, нож не подходит. Я испытал и облегчение, и некоторую растерянность: именно нож всегда выступал как орудие в моих представлениях об убийстве, но именно нож всегда и не давал мне на него решиться. Как же тогда, без ножа? Таблетки здесь уж точно не подойдут. Быстродействующий яд? Где его взять? Удушение? Нет, я могу не выдержать, не довести до конца.

Пистолет! Вот что мне нужно. Выстрелить с дальнего расстояния, чтобы брызги не попали на одежду. Выстрелить я смогу. Выстрелить совсем не трудно.

Мой слуга привел меня в кабинет, сообщил, что кабинет этот — мой. Здесь было много народу, все в костюмах, похожих на мой, и в галстуках (о галстуке я не подумал, нужно будет срочно купить). Они приветствовали меня, своего хозяина. Приветствовали и поздравляли, а я все думал, как бы раздобыть пистолет и как не заблудиться, найти нужную комнату. До поры до времени — до того, как все не закончится, — лучше не ставить их в известность о моем замысле: скорее всего, они захотят помешать. Потом пошли финансовые разговоры: на что, в какой срок, какие суммы я должен выделить. Кивал, делал деловое лицо, обещал, соглашался и вдруг понял, что пистолет мне полагается по статусу. Не нужно ничего придумывать, не нужно изыскивать способ, не нужно объяснять, для чего и как мне нужен пистолет, — владение оружием вытекает из моего нового положения. Как только кончится совещание, я его потребую.

Но совещание никак не кончалось, и с пистолетом возникли неожиданные затруднения. Оказывается, требуется какое-то оформление, оказывается, все не так и просто…

Пистолет обнаружился в сейфе — в моем собственном сейфе, бывшем отцовском, в том самом сейфе, шифр которого он нацарапал на стене у кровати. Там и еще обнаружилось немало ценнейших вещей, например номер счета в банке, но сейчас меня интересовал только пистолет. Нужно срочно закончить то, что задумано, прежде всего справиться с этим, с главной помехой к главному счастью. Как только закончу…

Я осмотрел пистолет — заряжен и в прекрасном состоянии. Завернул в носовой платок и положил в карман пиджака. Казнь назначил на полночь. И вслух повторил: казнь состоится в полночь. И еще раз: казнь я назначаю на полночь. Это придало мне еще больше уверенности, чем когда я облачился в костюм у себя в комнате. Отец где-то здесь, поблизости ошивался, но я не обращал на него ни малейшего внимания: отставной — мертвый — король не имеет никакой власти.

Больше об убийстве я не думал. До самого последнего мгновения. Вернулся слуга, отставной шантажист (я их всех теперь отправил в отставку), сказал, что у отца здесь имеется комната, хоть он за все время существования своей империи ни разу не ночевал. Я позволил проводить себя туда.

Ну что за человек мой отец! Жить в такой нищенской квартире, когда тут такое! Это не комната, это… По площади раза в два больше нашей халупы! Да еще ванная просто шик: мраморная плитка, джакузи. А полотенца — мягчайшие, пушистые, просторные. Нет, не понимаю я его! Всю жизнь не понимал, не зная еще о настоящей его жизни, а теперь и совсем отказываюсь понимать.

Развалившись на диване (такие даже в наш салон никогда не завозят), стал дожидаться полуночи. Принесли ужин — не такой шикарный, как обстановка вокруг, но все равно очень вкусный. Ел с аппетитом и думал, что это моя последняя одинокая трапеза. Потрогал в кармане пистолет — никакого волнения не почувствовал. И опять переключился на еду.

После вкусной обильной еды меня стало клонить в сон. Встал, прошелся по комнате, умылся холодной водой: боялся проспать полночь. В сущности, было совершенно не важно: в полночь или немного позже это произойдет, но мне хотелось именно в полночь — в этом была какая-то торжественная предопределенность.

* * *

И все-таки мне было немного не по себе, когда я вышел из своей комнаты без десяти полночь. Не потому, что боялся убить, а потому, что мне могли помешать. Здесь я, безусловно, король, но все-таки надо быть осторожным. Шел по коридору, сжимая в кармане пистолет, спускался по лестнице, придерживая левой рукой полу пиджака, а сам все боялся: вдруг кто-нибудь проснется и увидит меня. Благополучно вышел из здания, пересек двор — никого, ничего, а сердце сбивалось с ритма, было трудно дышать. Я не думал об убийстве, совсем не думал, но боялся, что не дадут ему свершиться. Тогда все прахом. Тогда я не смогу быть по-настоящему счастливым — она все время будет мешать. Ее не должно быть.

Но вот и дошел. Кажется, здесь. Нет, точно здесь. Не оказалось бы никого в ее комнате: я не убийца, а ведь тогда придется убить невинного. Открыл дверь ключом, вошел, включил свет, осмотрелся — никого, она одна, лежит на кровати навзничь, спит. Вытащил пистолет, подошел ближе: да, спит. Измученное даже во сне, некрасивое лицо, желтовато-бледное, опухшее. Пора. Выстрелить и ни о чем не думать. Выстрелить совсем не трудно. Выстрелить — не зарезать. Тем более выстрелить в спящую.

Веки дрогнули — неужели просыпается? Ей свет помешал, свет разбудил. Нельзя медлить, пора.

А если дождаться, чтобы проснулась? Чтобы осознала свою смерть? Зачитать приговор и только после этого выстрелить — казнить?

Шевельнулась, вздохнула.

— Елена! — Я тронул ее за плечо, голое белое плечо, высунувшееся из-под одеяла.

Открыла глаза, посмотрела и снова закрыла. Не проснулась до конца или притворяется, не желая видеть свою смерть? Женский каприз? Насмешка надо мной? Защитная реакция? Я не боюсь убивать, я смог перестать бояться, так какое право она имеет бояться посмотреть в глаза своей смерти?

— Проснись! Ты должна это видеть!

Проснулась. Села на кровати. Посмотрела на меня, осмыслила. Испуганно вскрикнула — негромко, словно понимая, что кричать по-настоящему нельзя. Я отступил на несколько шагов и выстрелил. Не стал зачитывать приговор. Не испугался, а просто остерегся. В конце концов, ведь главное — истребить ее, а все остальное не так и важно. Выстрелил, подошел, убедился, что попал в цель, не трогая тела, чтобы не оставить пятен, и быстро покинул комнату.

Только у себя понял, что весь вспотел, сердце бьется с неистовой силой, и ужасно устал. Мне не было страшно, просто ужасно устал. Повалился на диван — перед глазами плыли круги, в ушах стоял звон от выстрела. Конечно, услышали, конечно, проснулись, сбежались. Но теперь все равно: я свое сделал.

* * *

Ночь была долгой. Я думал, тут же усну, но что-то мешало. Перелег с дивана на кровать: может быть, дело в этом? может быть, просто непривычное ложе не дает мне уснуть? Расправил постель — мягкое, воздушное одеяло, шелковое белье, — разделся, но сон не пришел. Я лежал на спине и пытался представить свою новую жизнь: роскошная квартира, дача в два этажа, шикарные рестораны, поездки на самые лучшие мировые курорты, почтение подчиненного мне, всецело зависимого от меня персонала. Можно даже купить — отчего бы не сделать себе такой подарок? — салон «Мягкий диван». Стать хозяином и королем тех, на кого раньше работал, а потом взять и прикрыть лавочку, сделать там какой-нибудь косметический салон или еще что. Пусть-ка поищут себе работу. На новоселье приглашу всех своих одноклассников, а еще…

Мечтая — да нет, не мечтая, мечты в прошлом, — планируя, я стал потихоньку проваливаться в сон, но вдруг мне вообразилось, что все, что со мной сегодня произошло, неправда: я лежу на своей старой кровати в своей нищей квартире, и не было ничего. Судорожно высвобождаясь из дремоты, как из мокрой тесной одежды, сел, потрогал рукой одеяло — шелк, и воздух другой, свежий, с чуть различимым непривычным ароматом — не моя это постель, не моя квартира и, значит, все было. Прислушался: да, звон в ушах остался, сжал и разжал кулак: да, помню, помню эту приятную тяжесть силы, и палец, все еще чуть онемевший, помнит курок. Значит, все было, можно не бояться сна, никто меня оттуда не утащит назад, в старую, безнадежную реальность. Моей прошлой жизни нет, есть только эта, новая, счастливая.

Успокоившись, лег. Успокоившись, позволил сну укачать меня, убаюкать… Сухое лицо в морщинах старости и изможденной худобы склонилось и улыбается доброй отеческой улыбкой. Да ведь это отец!

— Видишь, — шепчет он мне ласково, — сегодня ты совершил первый свой настоящий мужской поступок. Пошел до конца, не струсил, не спасовал.

— Да я ведь не мог иначе! Она мешала, я не мог допустить…

— Не мог, все правильно. Эта женщина мешала вашему счастью, из-за нее твоя любимая не могла бы остаться Еленой. Две Елены — ведь это же нонсенс. Она украла бы у тебя любимую, встала бы на дороге. Теперь путь открыт. Ты можешь встать и пойти.

— Да, да, я сейчас встану.

— Не торопись. У тебя теперь бездна времени, успеешь. Отдохни. Все-таки то, что ты сделал, потребовало много сил. Но я рад и горжусь. Мой сын сегодня совершил настоящий мужской поступок, мой сын — сильный человек. Я это понял давно, еще тогда, когда ты не стал препятствовать моей смерти, когда ты меня убил. Я все ждал: сможешь ли? Смог. Но это был только на половину мужской поступок: пассивное убийство — еще не до конца убийство. Другое дело сегодня.

Лицо отца сморщилось в смехе, тонкие сухие губы коснулись моей щеки. Вот оно что! Я был к нему несправедлив, он любит меня и гордится. Он и следил за мной, потому что любил и верил: однажды я совершу настоящий мужской поступок.

Тонкие губы коснулись лба, повлажнели. Он любит меня — она любит. Ее губы находят мои.

— Леночка! Мое счастье.

Я впиваюсь в ее губы, я растворяюсь в блаженстве. Но становится трудно дышать…

— Митенька!

Я задыхаюсь.

— Митенька! — задыхается она, возвращая мне возможность дышать.

Я падаю, падаю, падаю. Ее сердце бьется в моих висках. Я дышу ее грудью. Мы падаем вместе — мы умираем и рождаемся вновь в единой утробе. Я… Мы…

Моя ночь кончается: первая ночь нового человека подходит к концу. Я с сожалением открываю глаза — сны, мучительные и прекрасные, остались там, в моей первой ночи. Что ж, меня ждет мой новый день. Нужно только окончательно проснуться, встать, принять душ — и к ней.

— Ну, здравствуй, Леночка! — так скажу я ей. — Я спас тебя, убил ту, другую, и теперь есть только ты. А у тебя только я. Мы вместе, и так будет всегда.

Да, так будет всегда. Мои сны навсегда перестанут быть только снами. Мои одинокие ночи кончились. Я больше не буду один. Я готов. Я иду. К ней, к моей Леночке.

Я больше не буду один, повторил я и засмеялся, громко, не боясь спугнуть счастье. И словно подал сигнал: в дверь тихонько постучали и также тихонько, почти неслышно, вошла женщина и вкатила столик-тележку, уставленную разнообразной едой.

— Доброе утро, Дмитрий Семенович, — поздоровалась она и засветилась улыбкой, не оставляя никаких сомнений, что это утро действительно доброе. — Как спали?

Я не знал, должен ли отвечать прислуге или это совсем не обязательно, или даже недопустимо мне разговаривать с самой низшей обслугой. И потому ничего не ответил, просто пожал плечами.

— Желаете завтракать в постели или подниметесь? — Женщина протянула мне шикарный шелковый халат. Я принял, с интересом и некоторым недоумением его рассматривая. — Вам помочь одеться? — Она улыбнулась и подошла ближе к кровати.

Нет, она не смеется! Стоит кивнуть, и всерьез начнет меня одевать. Позволить? Посмотреть, что чувствует взрослый человек, когда его вот так одевают? Хотя нет, во всяком случае, не сегодня. Сегодня я не хочу, чтобы ко мне кто-нибудь (особенно женщина) прикасался, кроме Леночки. И вообще, не хочу, не хочу, она мне мешает сосредоточиться на главном! Надо ее услать. Повелительно сказать: уходите? Или хватит кивка, взмаха рукой?

— Так помочь?

— Не надо, я сам! Ничего не надо!

— Что будете пить? Чай? Кофе? Сок? — Женщина начала перечислять все напитки, находящиеся в ассортименте ее тележки.

— Не надо, я же сказал! Я не завтракаю в одиночестве, — не соврал, а лишь чуть предвосхитил события я. — Уходите. Хватит. Надоели. — И махнул в сторону двери рукой.

Женщина, послушно пятясь, исчезла, забыв или намеренно оставив тележку. Я расхохотался: как просто! Взмах руки — и ты свободен от назойливой заботы. Они повинуются мне без слов, я, наверное, могу вообще с ними общаться одними жестами, не нисходя до разговора.

А завтракать один я действительно больше никогда не буду. Сейчас приму душ, оденусь и пойду к ней. Я хорошо запомнил ее дверь, вчера, когда меня водили на экскурсию по моим владениям. Эти две двери я и запомнил — все остальное меня мало заинтересовало. Интересно, надо мне объяснять, куда иду, если кого-нибудь встречу? Могут меня остановить? О моем вчерашнем поступке, конечно, уже все известно. Но это ничего: не станут же они вызывать милицию, и уж тем более не станут меня, того, от которого зависит вся их жизнь, сдавать властям. Им, наверное, не очень это понравилось, даже в определенном смысле расстроило планы, но придется смириться. И все же неприятно будет, если кто-нибудь встретится, не хочу сейчас объясняться, тратить силы, портить себе настроение, задерживаться… Да я и не стану ничего объяснять: куда желаю, туда и иду, что считаю нужным, то и делаю. Именно так.

В ванной я обнаружил, что у меня ужасные ногти на ногах: длинные и не очень чистые. Надо бы привести их в порядок: в своем теперешнем положении я должен полностью соответствовать. Но где взять ножницы?

В шкафчике над ванной обнаружился большой маникюрный набор. Неужели это отец наводил красоту на руках и ногах? Трудно представить его с пилочкой или вот с такими щипчиками неизвестного назначения, но очень изящными. Но может быть, в его отсутствие этой комнатой (и соответственно ванной) пользовалась какая-нибудь женщина? И даже, может быть, жила она здесь не без его согласия. Эта женщина была его любовницей. Он только притворялся, что по маме скучает, а сам… Вот ведь подлец! А впрочем, может, и не подлец — статус обязывал обзавестись любовницей. Я его прощаю.

Приведя в порядок ногти, я с особой тщательностью принял душ. Насухо вытерся прекрасным полотенцем, причесался и облачился в костюм. Пистолет я решил оставить в кармане. Человек моего положения должен всегда носить с собой оружие. Потом, после, надо будет завести себе другой, получше. Но от этого я не избавлюсь, сохраню его на память.

Ну вот, вроде готов. Я посмотрел на себя в зеркало в ванной, потом еще раз — в комнате, там оно было просто огромное, чуть не вполстены, остался доволен: солидный человек, в прекрасном костюме, с красивым значительным лицом. Улыбнулся своему отражению и вышел из комнаты.

Итак, по коридору налево, потом лестница, потом еще раз налево. Надо было достать цветы, огромный букет красных роз или, еще лучше, орхидеи. Не подумал, не позаботился вовремя, что ж, придется обходиться без цветов. Ну ничего. Жаль, но ничего, в следующий раз. И не розы, не орхидеи, как я мог забыть? Хризантемы, конечно же хризантемы, лохматые дворняги. Завтра. Обязательно завтра достану.

— Дмитрий Семенович!

Я вздрогнул, остановился, спина одеревенела, точно ожидая выстрела. Рука легла мне на плечо, по-свойски похлопала. Только тогда я смог обернуться и посмотреть — он, мой прошлый кошмар, шантажист, оказавшийся добрым вестником удачи. Я дернул плечом, возмутившись такому неподобающему панибратству.

— Доброе утро, Дмитрий Семенович! К ней?

— Да, к Елене Владимировне, — ответил я сухо.

— Спит, еще спит, — перешел он на почтительный тон. — Я отдал распоряжение, чтобы не будили, не… мешали. Может, чего-нибудь желаете? — интимным, многозначительным шепотом услужливого сообщника в подчинении спросил он. — Чего-нибудь особого?

Ну да, конечно! И об этом я не подумал! Нужно ведь шампанское. Хотя… не знаю, пьют ли на завтрак шампанское? Прилично ли пить на завтрак шампанское? Черт его знает! Спросить? Нет, не стоит. Пьют не пьют, какая мне разница, что делают остальные, мы будем пить. Мы с Леночкой обязательно выпьем шампанского.

— Да, желаю. Пусть принесут завтрак на двоих и шампанское. Просто поставят и уйдут.

— Хорошо. Распоряжусь.

Улыбнулся, повернулся и пошел, а я поспешил к ней. Странно, что он совсем ничего не сказал о той, вчерашней, убитой. Не знает еще? Или знает, но принимает как должное? И тут вдруг у меня ужасно забилось сердце. Не от испуга, от нетерпения: я иду к ней, к ней, наконец-то иду, в самом деле иду — мои страстные сны вот сейчас осуществятся. Я это вдруг осознал, и ужасно забилось сердце.

Сердце билось все время, пока я шел, подгоняя: скорей! Сердце забухало с ужасающей силой, когда я остановился у ее двери. Волнение сердца передалось всему телу, рука, сжавшая ручку, не выдержала, дрогнула — дверь с невероятным грохотом распахнулась. Разбудил, испугал — что я наделал! Ничего, сейчас успокою. Прошел в комнату, жутко топая (я слышал, что топаю, но ничего не мог поделать — тело мне не повиновалось). Какая небогатая у нее комната! Так нельзя, моя жена не должна жить в такой… А, вот и она. Спит, не проснулась. Слава богу!

Я подошел к кровати и вдруг понял: не спит — веки подрагивают, дыхание не такое, как бывает у спящей. Мне на секунду стало жутко: совсем как та, вчерашняя. Открой глаза, ну открой же!

Не открывает, подрагивает веками, словно дразнит, напоминает, притворяется той, другой. Невыносимо! Ужасно!

— Перестань! — не выдержал я. Сердце мое остановилось. — Я знаю, что ты не спишь!

Послушалась, открыла глаза — даже она теперь мне повинуется. Чего же я испугался? Заскользила по моему телу взглядом, снизу вверх, удивленно, не узнавая, дошла до лица… Узнала! Узнала меня моя дорогая! Ну, здравствуй, Леночка! Наконец-то! Вот он, мой самый пленительный сон! Леночка, Леночка… Я засмеялся, восторженно, гордо. И опустился к ней на кровать. Милая, долгожданная! Помнишь… «Елена и Дмитрий?» Конечно помнит, как может она не помнить! Счастье мое! Да нет, это в прошлом, теперь — Митя и Леночка.

Я опять рассмеялся. Я все смеялся, смеялся и никак не мог остановиться: Митя и Леночка, — сбылось, сбылось. Потянулся к ней, чтобы поцеловать, но тут произошло нечто такое… Вероятно, она еще до конца не проснулась, или, может, не осознала, что счастье пришло, или я подавил ее своим неудержимым смехом, только вдруг лицо ее исказилось ужасом, она вскрикнула и выставила вперед руку, словно защищаясь. Глупая, глупая! Дурочка моя любимая! Я перегнулся через ее выставленную вперед руку и потянулся губами к ее лицу. Она отшатнулась, зажмурилась и так замерла в испуге. Я тоже отпрянул, не стал настаивать. Не стоит торопиться, однажды сказала она. Не будем, не будем, родная, у нас впереди целая жизнь, минутку можем и подождать. Для нее слишком неожиданным было мое появление, я ее понимаю. Ведь тогда, в тот день, когда она внезапно пришла ко мне, я тоже в первый момент растерялся и… не знаю, как объяснить это состояние, но что-то сродни испугу почувствовал. Но как идет ей испуг! Боже мой, какая она красивая! Боже мой, как я ее люблю. Мы не станем торопиться — я не стану, я даже не буду торопиться тебя успокаивать, немного полюбуюсь на тебя, прекрасно-испуганную.

Я сидел и смотрел на нее, просто любовался — ничего не происходило минуту, две, бесконечную вечность. Но вот наконец она открыла глаза. Я осторожно отвел ее руку.

— Леночка, что ты? Все хорошо. — Поднес ее задрожавшую руку к губам, тихонько коснулся. — Все замечательно, мы никогда не расстанемся, мы теперь навсегда вместе. Тебе нечего бояться, больше нечего. Ту, другую, я… — Тут я запнулся, на языке почему-то вертелось совершенно неподходящее: я расстрелял. Нет, так нельзя, не то, не то! — Ту, другую, я ликвидировал. Ее нет, никто нам не помешает. Я пришел к тебе…

— Вы… — задушенным каким-то голосом проговорила она. — Почему вы здесь? — Губы ее искривились, вот-вот заплачет. — Как вы здесь оказались? — Голос зазвенел, как хрустальный стакан, который катится по столу, обреченный разбиться. Надо подхватить, успеть, не дать упасть ее голосу.

— Леночка! Любимая моя Леночка! Успокойся, не плачь. Все плохое осталось позади. Мы любим друг друга и теперь никогда не расстанемся. У нас будет замечательная жизнь. Сейчас принесут завтрак, мы выпьем шампанского, а потом… Я очень богат, я обеспечу тебе такую жизнь, которой все будут завидовать. Я — король, ты будешь королевой. Это все принадлежит мне, все, все это, — я обвел рукой комнату, — мое. Но конечно, здесь мы не останемся, мы купим себе прекрасную квартиру, вместе выберем. И еще дом, и еще… Я могу купить все, что захочешь! Любую квартиру, хоть в Америке, хоть в центре Парижа…

— В центре Парижа? — Лена вдруг расхохоталась. Наконец-то! Милая моя!

— Да! — подтвердил я в восторге. — В центре Парижа! — И тоже засмеялся. И не смог больше сдерживаться, притянул ее к себе, она отбивалась, но я не стал обращать на это внимания. Впился губами, зубами в ее губы, совсем как во сне сегодняшней ночью… Голова поплыла, поплыла, предвкушая блаженство…

Что-то грохнуло, совсем близко. Лена вскрикнула и замерла.

— Не бойся, Леночка, это завтрак, наш с тобой праздничный завтрак с шампанским… — Я обнял ее, защищая от детского, смешного страха.

Грохнуло снова, сильней, потом опять, и многократно, без остановки загрохотало. Мне тоже сделалось не по себе. Да ведь это в дверь, в нашу дверь!

Снова грохнуло с ужасающей силой — дверь распахнулась, в комнату ворвались два человека в пятнистой форме. Сразу стало душно и страшно. И я подумал: ночь, все еще ночь, я все еще сплю, прекрасный сон сменился кошмаром. И вскочил, и зачем-то поднял вверх руки. Но один из пятнистых наставил на меня автомат:

— Лечь! На пол! Быстро!

Я растерялся, замешкался на секунду, но потом вдруг понял, что делать. Пистолет и Елена. В этом мое спасение. В ней и в нем. Незаметным движением я выхватил из кармана пиджака пистолет, наставил на автоматчика. А затем полубоком прыгнул к кровати, обхватил Елену за шею, переместил пистолет, приставил к ее виску. Я где-то когда-то видел…

— Я убью ее, слышите! Не подходите!

Автомат опустился, грохотнул. Значит, подействовало, значит, все правильно.

— Машину мне и возможность уехать! — прокричал я и для убедительности вжал пистолет в ее висок.

Женщина в моих руках вскрикнула, пятнистые отступили.

— Прости, — проговорил я ей шепотом, — но так надо. У меня нет другого выхода, иначе меня убьют.

Резко запахло потом, чужим, не моим, женским, удушающим потом, ее мягкая, неприятно теплая плоть трепетала от страха. Я тоже, вероятно, дрожал, мне тоже было очень страшно, но голова работала четко: я знал, что делать, я понимал, что все делаю правильно. Теперь вместе с ней дойти до двери, пройти мимо них — это самый опасный момент, преодолеть коридор, выбраться из здания. Ах да, рано, они же еще не подогнали машину. Не стоит торопиться, не стоит торопиться. Как трудно ее удерживать, эту женщину! Как затекла рука, вжимающая пистолет в ее висок! Сесть на кровать, не отпуская, перехватить пистолет другой рукой…

Голова моя вдруг взорвалась болью, невыносимой, несправедливой. Я закричал, не понимая, что со мной произошло. Красное поплыло, поплыло. Они убили! Меня убили! Тяжелое, душное навалилось! Женщина… Уберите, уберите ее! Но как же так?! Я не слышал выстрела… Несправедливо…

Глава 7. Расследование Андрея Никитина

С профессором Самсоновым они договорились встретиться завтра в одиннадцать в «Старой вишне», небольшом, но уютном ресторанчике на окраине города. Но в полвосьмого утра он разбудил Андрея новым звонком. Владимир Анатольевич был не просто напуган, а доведен до истерики, путано, заикаясь, сообщил, что его племянница, Кирюшина Елена, убита.

— Я не знаю, что делать, Андрей Львович! — кричал он в трубку и всхлипывал.

— Почему вы позвонили мне, а не в милицию? — спросил Андрей, тоже потрясенный сообщением.

— Не знаю… не знаю. Я… Позвоните, пожалуйста, сами. Я не знаю, что делать! Я попросил нас не беспокоить, сказал, что Лене стало хуже и она… Никто еще здесь не знает об убийстве… Кроме того, кто убил… Ее застрелили, ночью. Я не слышал выстрела, хотя квартира моя находится рядом, в соседнем отсеке. Я не спал всю ночь — и не слышал выстрела. Звукоизоляция, черт ее побери! Здесь усиленная звукоизоляция. Я не спал — и не слышал. Я распорядился, чтобы никто не беспокоил, и мы теперь вместе, в ее комнате. Андрей Львович… Милый Андрей Львович, я… Сделайте что-нибудь. Приезжайте. Ее убили, понимаете? И… Людмила, Людмила Герасимова… Я не знаю, что с ней — возможно, ее тоже убили. Или захватили в заложницы. Комната триста пятнадцать. Приезжайте! Позвоните сами в милицию и приезжайте.

Путаясь и перебивая свои объяснения восклицаниями, Самсонов рассказал, как проехать. Андрей тут же позвонил Бородину и стал собираться.

Примерно через час Илья заехал за ним, сказал, что группа ОМОНа уже отправлена на место.

Когда Никитин с Бородиным въехали на территорию клиники (это был целый городок, расположенный в лесной зоне и огороженный высоким забором), к ним подбежал боец ОМОНа и бравой скороговоркой доложил майору обстановку. А обстановка состояла в следующем: в ходе операции задержан весь персонал, один из охранников, оказавших сопротивление, убит, кроме того, убит владелец клиники Юдин Дмитрий Семенович, попытавшийся взять в заложницы пациентку из комнаты триста пятна дцать.

— Молодцы, нечего сказать! — Бородин насмешливо посмотрел на омоновца. — Два трупа!

— Что ж, все в нормах допустимого! — обиделся тот.

— А что с Кирюшиной?

— Убита. Выстрелом в голову. С Самсоновым тоже пришлось повозиться, ни за что не желал покидать ее комнату. Пришлось оставить его там.

— Понятно. — Бородин достал сигареты, закурил.

— Мы вам больше не нужны? — с нажимом на «больше», продолжая обижаться, спросил омоновец.

— Да нет. Оставьте четырех бойцов и можете уезжать.

Боец резко развернулся и пошел собирать группу.

— Вот такие дела! — заключил Илья, поворачиваясь к Андрею. — Следственная группа еще не приехала, давай-ка пока сами посмотрим, что там у них и как. Идем?

Никитин ответил не сразу, он в удивлении и даже некотором потрясении обозревал территорию. Больше всего она напоминала обширную детскую площадку: множество горок, качели, лесенки и даже песочницы — все окрашенное яркими красками, все ухоженное. В отдалении виднелся стадион.

— Странно, — проговорил он наконец. — Такое ощущение, что мы в каком-то элитном лагере. Нет, скорее, в огромном детском санатории для дошкольников.

— Да, действительно. — Бородин равнодушно пожал плечами — его почему-то это не заинтересовало. — Так что, идем или ты намерен прокатиться с горки?

— Идем.

* * *

Профессор Самсонов категорически отказался разговаривать с кем бы то ни было из представителей закона. Он требовал Никитина и не желал слушать никаких доводов. Объявил, что ничего рассказывать милиции не будет ни под протокол, ни в частной беседе, а вот с Андреем Львовичем пообщается на любых условиях: пусть хоть на камеру тот снимает его чистосердечное признание.

— И чем это ты так расположил его к себе? — проворчал Илья. — Вы же с ним даже ни разу не виделись.

— Не знаю. Может, у него такая своеобразная фобия — ментофобия, — отшутился Никитин. — Впрочем, это объяснимо: свежи воспоминания, как братца его ваши третировали.

— Третировали? А что, они должны были с ним чаи распивать? После того, как он учинил такое?

В конце концов сошлись на том, что Андрей действительно заснимет их беседу на камеру. Самсонов сразу же стал покладистым и даже без сопротивления покинул комнату Кирюшиной, из которой до этого ни за что не желал выходить. Их привели в довольно странное помещение: просторный зал, напоминающий музыкальную комнату в детском саду. Стены были расписаны сказочными героями, по периметру располагались взрослые по размеру, но совершенно детские по виду креслица, на крышке рояля восседал большой белый меховой слон, очень похожий на Сашкиного любимца. Андрею стало неприятно.

— Что это такое? — спросил он Самсонова.

— Наш музыкально-игровой зал, — с печальной какой-то нежностью сказал Владимир Анатольевич. — Часть моей методики. — Он грустно покачал головой. — Не знаю, что теперь станется с ними.

— С кем?

— С теми, кто не достиг еще взрослого возраста.

— А у вас здесь находятся и дети?

— Они все дети. Даже те, кто успел повзрослеть… Но давайте по порядку. Итак, я… — Он вдруг как-то напряженно, словно ему внезапно стало дурно, посмотрел на Андрея, вскочил, схватил его за руку. — Пойдемте! Вы должны это сами увидеть! Иначе… Пойдемте, вы их увидите, увидите…

— Кого? — опешив, спросил Никитин и попытался высвободить руку, но профессор держал крепко.

— Их, моих пациентов. Вы увидите. Это же дети! Их нельзя так оставлять! Вы должны войти в положение, вы просто обязаны! Наше государство… Ничего! — закричал он истерически. — А вы, может быть, посодействуете. Пожалуйста, пойдемте. Захватите с собой камеру, это важно. — И он потащил Никитина к выходу из зала.

У двери, в коридоре, стоял омоновец. Он сразу же вскинулся, даже клацнул затвором, но Андрей успокоил его жестом: все в порядке, но, если считаете нужным, можете нас сопровождать. Владимир Анатольевич недовольно покосился на бойца, нахмурился, на секунду остановился, но потом, безнадежно махнув рукой, последовал дальше.

И началась странная, какая-то сумасшедшая экскурсия. Андрей и представить не мог, что такое бывает, а если бы кто рассказал, решил, что это неумная безвкусная шутка.

— Здесь у нас самые маленькие, — с непонятной жалостью в голосе сказал профессор и открыл дверь первого отсека. — Сегодня они меньше всех пострадали, не понимают еще ничего, но все равно, прошу вас, ступайте потише, сон их очень чуток.

Они вошли в помещение, напоминающее то ли отделение для новорожденных в роддоме, то ли комнату в доме малютки, но все — и мебель, и погремушки, и пеленки, сложенные стопкой на столике, — было каких-то утрированных, уродливо огромных размеров. Три кровати (кроватки — не повернулся бы язык сказать) с загородками из разноцветных деревянных палочек и нежными, из легкой ткани, вроде батиста, пологами стояли в нише, направо от входа. Женщина в белом халате и косынке поднялась навстречу вошедшим. Обеспокоенно посмотрела на Самсонова, с не очень искренней приветливостью улыбнулась Никитину.

Профессор подвел Андрея к кроватям, откинул на одной из них полог.

— А мы, оказывается, не спим, — проговорил он умиленно, сюсюкающим тоном. — Взгляните.

Никитин взглянул, и его затошнило. По росту и телосложению это был взрослый мужчина, но взгляд его глаз, выражение лица напоминали младенца. Мужчина был одет в ярко-голубую трикотажную пижаму, очень похожую на детский костюмчик, ноги его, согнутые в коленях и слегка приподнятые, совершали беспорядочные движения, руки, сжатые в кулаки, тоже не оставались в покое. Но самым ужасным было то, что он сосал пустышку. Сосал с наслаждением, причмокивая, — слюна тонкой струйкой стекала по небритому подбородку. До этого мужчина смотрел в потолок, но тут вдруг повернул голову в сторону Андрея и уставился на него с бессмысленно-тупым упорством.

— Снимайте, что же вы? — зашептал профессор ему на ухо. — Это часть моего признания, может быть, самая важная.

Никитин ничего не ответил, он в ужасе смотрел на этого невозможного младенца, руки дрожали, о том, чтобы снимать на камеру, не могло быть и речи, он и так еле-еле сдерживал подступившую к горлу дурноту.

— Давайте я. — Самсонов взял у него камеру. Андрей кивнул и отошел от загородки.

Следующим номером сумасшедшей программы была ясельная группа. Вместе с профессором, сопровождаемые бдительным омоновцем, они поднялись на второй этаж. В одной из комнат женщина и трое мужчин сидели на полу и под руководством «няни» перекатывали друг другу мяч. Движения их были неловкими, но игра всех очень увлекала: женщина заливалась тонким, пронзительным смехом, мужчины от восторга шлепали ладонями по полу и комментировали каждый удачный «откат» шепелявыми, нечленораздельными возгласами.

— Они еще плохо говорят, — пояснил Владимир Анатольевич. — Ничего, через недельку-другую речь наладится. — Заснял и эту компанию на камеру, и они отправились дальше.

В следующей группе (средний и старший дошкольный возраст, как охарактеризовал Самсонов) шестеро взрослых людей смотрели мультипликационную «Алису в Стране чудес». Воспитательница, довольно пожилая женщина, сидела вместе с ними и, казалось, была увлечена сказкой не меньше своих подопечных.

— У них сейчас по расписанию время прогулки, но сами понимаете, сегодня режим нарушился. — Профессор озабоченно осмотрел группу, покачал головой, и Андрею представилось, что он уже и не помнит, почему был нарушен режим, только озабочен самим фактом нарушения, сбивом обычных занятий. — Что ж, идем дальше?

— Нет! — запротестовал Никитин. — Достаточно.

— Как хотите.

Они вернулись в музыкально-игровой зал. Андрей без сил опустился на стул, положил перед собой на стол камеру.

— Что это было? — проговорил он потрясенно. — Кто они, эти люди?

— Мои пациенты. Все они страдали тяжелыми психическими отклонениями…

— То есть вы хотите сказать, страдают?

— А вы видели хоть одного страдающего? По-моему, все совершенно счастливы. Я подарил им счастливое детство, то, чего они были лишены.

— Как это — подарили? Вы хотите сказать, что превратили их в… таких недоумков?

— В недоумков? Да ведь они просто дети, обычные дети — счастливые дети.

— Но это сделали вы?

— Если хотите, я, только…

— А раньше? Какими они были раньше? — допытывался Андрей. И вдруг его осенило: — Это были маньяки? Те самые маньяки, которые…

— Некоторые из них. Но не только. Во всяком случае, все они в той или иной степени были опасны для общества, а теперь…

— Лучше бы вы оставили их так, как есть. Ведь это же… дьявольщина какая-то!

— Лучше? — Профессор усмехнулся. — Проще! А еще проще всех взять и расстрелять, так по-вашему?

— Смертная казнь отменена.

— То, что теперь с ними делают, нисколько не лучше смертной казни. — Он печально посмотрел на Андрея, вздохнул. — А впрочем, вы ведь ничего не знаете. Наша экскурсия осталась незавершенной, вы не видели, что происходит с ними потом. Они становятся совершенно нормальными, полноценными людьми. Но давайте по порядку. Включайте. — Он кивнул на камеру.

— Я сделал в жизни немало ошибок, — начал профессор Самсонов, — и погубил в результате двух самых близких людей — брата и мою девочку. Я слишком занят был своей методикой, слишком упорно пытался доказать ее полезность, продвинуть вперед, и потому… И потому сначала погубил его, потом ее. Брата я попросту просмотрел. Он не был болен, он был только озлоблен: на жизнь, на людей, но главное — на меня, на мою идею о том, что любой преступник — просто больной человек, которому требуется лечение, а не наказание. Брат… Мы с ним часто спорили. Сначала спорили, а потом страшно рассорились, он ушел. То есть совсем ушел, не от меня, а… вообще. Я был занят и не вернул его. А он ушел и стал доказывать мне и тем, кто был на моей стороне (у меня и тогда уже было немало единомышленников), да что там — всему человечеству, что… Но он был убежден в этом, действительно убежден в своей теории, точно так же, как я в своей. Он считал, любой человек — потенциальный убийца, а тот, кто уже попробовал крови, — убийца реальный, реальная угроза обществу, и потому подлежит уничтожению. Убей убийцу! — вот что он провозгласил. Как волка, попробовавшего человечины, выслеживают и отстреливают, так и того, кто однажды убил, требуется уничтожить, потому что он, как волк-людоед, не сможет остановиться.

— Поэтому он и убивал интернационалистов? Тех, кто был награжден за боевые заслуги?

— Да. Убив на войне, считал он, человек не сможет не убивать в мирной жизни. У него был целый трактат на эту тему. За несколько дней до ареста брат переслал его мне. Но на суде он не сказал ни слова о своей теории. Не знаю почему. Может, считал свое дело незавершенным, может, не хотел, чтобы его теорию соотносили с моей по принципу противоположности. Не знаю! — Самсонов болезненно поморщился. — Выходило, что он убивал без всякой идеи, как некая кровожадная тварь. Я тоже ничего не рассказывал — боялся. За себя, за свое дело. Боялся и чувствовал себя предателем по отношению к брату… Во всех отношениях предателем! Он не был болен, убийство само по себе не доставляло ему удовольствия. Я мог бы его спасти… Нет! Мне тяжело говорить об этом!

— Хорошо, — согласился Никитин, — не будем об этом. Расскажите о своей методике. В чем она состоит?

— В чем состоит? — Самсонов задумался. — Довольно трудно объяснить человеку, который… — Он пощелкал пальцами, подыскивая нужное слово.

— Который совершенно несведущ в медицине? — усмехнувшись, подсказал Андрей.

— Ну… в общем, да. — Он опять задумался. — Постараюсь объяснить попроще. Курс состоит из нескольких этапов. Сначала больного погружают в глубокий транс, и он снова и снова переживает свои преступления, но в этом состоянии испытывает не те приятные ощущения, которые и толкали его на убийства, а только ужас, страх, отвращение. В конце концов пациент доводится до того, что не может больше вынести всей тяжести содеянного им и мучительно ищет выхода. Выход только один — самоубийство. Так жить невозможно, смерть представляется ему как благо, как спасение. Он жаждет смерти. И тогда его снова погружают в транс. В этом состоянии он совершает самоубийство — все ощущения абсолютно реальны, то есть он переживает их как реальные. Они закрепляются в подсознании навсегда и дают побочный эффект: такой человек потом не способен совершить насилия не только над другим, но и над собой тоже. Сама процедура, конечно, очень мучительная, но тут уж ничего не поделаешь.

Потом больной переживает свое рождение, и тоже все ощущения абсолютно реальны. Его мозг — чистый лист, как у младенца: он ничего не знает, ничего не умеет, развиты у него только рефлексы. Его воспитывают и обучают заново. Детство такого «ребенка» должно быть счастливым, без потрясений, воспитание исключительно правильным, без малейшего изъяна. Это, пожалуй, самый важный пункт, ведь большинство моих пациентов — жертвы детства, вирус болезни своей вынесшие именно оттуда. Но а тем, у кого имеются врожденные мозговые изменения, делается операция, а дальше все по общей схеме: рождение, младенчество, детство. Я даю своим пациентам возможность в самом полном смысле начать новую жизнь: умереть, отбросить ту, прежнюю, неудачную, и снова родиться для новой. Процесс взросления проходит как у обычных детей, то есть человек проходит все стадии детства, только гораздо быстрее — от трех до пяти лет. Потом они становятся совершенно здоровыми, полноценными людьми, получают образование (в зависимости от своей прежней профессии), постепенно адаптируются в обществе (у нас имеется нечто вроде поселения в Заречном) и идут себе с миром в жизнь.

— Но кто направляет к вам этих больных? И кто все финансирует?

Владимир Анатольевич вздохнул, посмотрел на Андрея почти с отчаянием:

— Если бы мы с вами разговаривали не здесь, а в домашней обстановке, за коньяком, вы бы меня лучше смогли понять. А так… — Он опять вздохнул. — Видите ли, это была одна из моих главных ошибок. Но виноват не только я и не столько я, а… Все это, безусловно, должно было осуществляться при поддержке государства и главное — для блага этого самого государства, да что там — для блага всего человечества, извините за громкие слова. Но сколько я ни обращался в различные инстанции, все было бесполезно, мне попросту отказывали. И тогда я стал искать спонсоров среди частных лиц. Ну и нашел. Вернее, этот спонсор сам на меня вышел. Юдин Семен Петрович. Вам о нем что-нибудь известно?

— Кое-что. — Андрей не стал вдаваться в подробности. Об истинной сущности двух Юдиных он узнал всего какой-нибудь час назад, но не сказал об этом профессору.

— Он предложил переехать в ваш город, помог купить квартиру, арендовал бесхозный в то время бывший пионерский лагерь, ну и… О его связи с криминалом я догадался не сразу. Просто не думал об этом. Представилась возможность осуществить мечту, ну и бросился не глядя… Впрочем, о второй стороне его жизни знал очень ограниченный круг людей. Как я мог догадаться, скажите? Ужасно не хватает коньяка! — Владимир Анатольевич поморщился. — Трудно говорить на такие темы с… лицом почти официальным, с лицом, как ни крути, ведущим допрос… В общем, я согласился. Да что там, с восторгом принял возможность. А когда все открылось, изменить уже ничего не мог. Вы спрашиваете, кто направлял нам пациентов? В идеале их должна была бы направлять некая государственная комиссия, но так как это стало невозможным, мы обговорили другой, в общем, тоже неплохой вариант. В деятельность нашей клиники предполагалось посвятить врачей областных психиатрических центров по всей стране. Они бы и направляли всех, кому требуется такое лечение. Но у Юдина были совсем другие задачи — он собирался делать деньги, и очень большие деньги, на моей благородной идее. За лечение в клинике взимается огромная плата с родственников, а все неплатежеспособные отсеиваются. С платежеспособными же проводятся беседы, им красочно расписывают все последствия отказа от лечения, приводят известные примеры, а попросту запугивают. Никто не хочет, чтобы, например, его сын превратился в нового Чикатило.

— Но я не понимаю, неужели так много людей с такими отклонениями?

— Вообще-то их гораздо больше, чем принято считать. Но мы ведь лечим не только тех, у кого выраженный маниакальный синдром убийства. Садизм, навязчивая идея самоубийства и некоторые другие психические отклонения поддаются корректировке благодаря моей методике. Конечно, в этих случаях курс лечения немного другой. Например, самоубийцу мы не вводим в транс убийства и так далее. Но вы меня перебили, я хотел сказать о другом. Платность нашего лечения — еще не самая худшая сторона. Дело в том, что наша клиника стала убежищем для криминальных элементов. И это главная статья дохода Юдина. Кого у нас здесь только не было!

— И что, к ним вы тоже применяете свою методику?

— Нет. Только пару раз применял. Но это был спецзаказ. Им нужно было вывести этих людей из системы. Я не мог отказать. Да, я сознательно шел на преступление, но что я мог сделать? Меня тогда уже крепко держали. Но это было действительно только пару раз, а вообще эти люди просто оформляются как пациенты, но даже живут отдельно, хоть и при клинике.

— И чем же вас так крепко зацепили, что вы, профессор, врач, сознательно пошли на пре ступ ление?

— А вы не поняли? — Самсонов осклабился. — Лена, моя племянница.

— Ну да, у нее тоже были… отклонения.

— Да никаких отклонений у нее не было! Ее просто подставили! Грамотно, так, что и я сначала поверил. Полностью скопировали почерк ее отца, жертвой выбрали мужа ее коллеги, и, что самое страшное — она была совершенно уверена, что убила. Они применили к ней мою же методику. Гипнозом владели еще двое врачей нашей клиники, одного из них они перетянули на свою сторону и сделали своим сообщником. Они вообще, как оказалось, вовсю пользовались этим методом в отношении людей, которых… Но об этом потом! А Лена… Ирина, ее мать, по понятным причинам очень боялась, как бы на дочери не отразилась дурная наследственность, и постоянно была настороже. И вот когда произошло это убийство, сразу поверила, что это Лена, тем более что та вела себя неадекватно после их обработки. В общем, она позвонила мне, я приехал и увез Лену в клинику. В мое положение вошли! — Профессор зло рассмеялся. — Позволили находиться ей здесь и проходить курс совершенно бесплатно. После первого же проведенного над ней сеанса я понял, что Лена здорова. И тогда испугался еще больше. Да что там! Я был в полном отчаянии! Понял, в какую ловушку попал и утянул за собой Лену. «Выписывать» ее из клиники было нельзя — они бы не остановились на этом: либо убили бы, либо подставили окончательно. Пришлось сделать вид, что поверил в ее болезнь. Но я не знал, как объяснить долгое отсутствие Лены ее мужу, его родственникам, вообще всем знакомым. На этот счет меня успокоили, сказали, что такие проблемы решаются легко. И действительно, все на удивление просто решилось. Евгений сначала довольно часто навещал ее, потом вообще поселился здесь — они позволили и это! По профессии он анестезиолог, так что ему здесь нашлось дело — влился в ряды нашего коллектива. И я успокоился! Опять разрешил себе успокоиться, увлечься работой и думать, что эта самая работа — и есть главное, и есть моя миссия, а остальное не важно. Тем более что изменить я все равно ничего не мог. И… наверное, втайне боялся. Всего боялся! Вникать в ситуацию, задавать вопросы, задаваться вопросами. Просто жил и творил свое великое дело, которое уже давно перестало быть великим, совершенно извратилось.

Так мы и жили до тех пор, пока не умер Юдин. Вы не можете себе представить, как я обрадовался его смерти! Думал: теперь все изменится. Мне почему-то казалось, что клиника будет продолжать существовать, только без Юдина, на совершенно других условиях. И действительно, некоторое облегчение почувствовалось сразу. Я поспешил сказать его представителю, Сергею Павловичу Дементьеву, — здесь он появлялся крайне редко и вообще, казалось, к внутренней жизни клиники проявлял мало интереса, — что Елена моя совершенно выздоровела и готова к выписке. Это была вторая, главная моя ошибка. Меня попросили подождать пару месяцев. Я не знал, для чего это нужно, но пришлось согласиться — слишком настойчиво меня об этом попросили. Тут я впервые понял, что был не прав, когда думал, что со смертью Юдина все изменится. Дементьев, его представитель, по существу заместитель, показался мне при этом нашем разговоре человеком не менее опасным. Что было нам с Леной делать? Только ждать. Но все же ведь нам не отказали совсем, появилась надежда. Этой надеждой мы и жили, пока не случилась новая беда.

Евгений, муж моей Леночки, вдруг объявил, что устроился на работу в городе, снял квартиру и готовит почву для их переезда после выписки. Сначала Лена даже обрадовалась, но потом… Он все чаще и чаще стал задерживаться, несколько раз вообще не приезжал ночевать, отговаривался работой. Она стала подозревать, что муж ей изменяет. Я проследил за ним однажды и увидел, что он действительно встречается с женщиной. Но когда навел справки о том, кто эта женщина, пришел в настоящий ужас. Эту женщину звали Кирюшина Елена Владимировна, и работала она в скорой помощи, как моя Лена до клиники. Мало того! Выяснилось, что Евгений — ее жених, в самое ближайшее время они собирались переехать в другой город и пожениться!

Представьте мое состояние. Я не знал, что и думать, к кому обратиться за помощью. Лене пока ни о чем не сказал, но она чувствовала, что происходит нечто ужасное, и стала действительно серьезно больна. Я не мог ее надолго оставлять одну, и в то же время нужно было что-то срочно делать. Наконец я решился откровенно поговорить с Евгением, любой ценой выпытать у него, что происходит. И вот…

— Это вы убили Евгения Кирюшина? — жестко спросил Никитин.

— Нет! Что вы?! Нет! — отчаянно запротестовал Самсонов. — Но… Но я знаю кто, я видел. Женщина, она тоже работает в скорой помощи… Страхова.

— Страхова?! Не может быть!

— Может. Я стал свидетелем убийства.

— Подождите, — Андрей перегнулся через стол и в упор посмотрел на профессора, — вы видели, как она убила?

— Не видел, но… Я был в этот момент в квартире. Мы не успели поговорить с Евгением: он очень нервничал, я никак не мог задать главный вопрос, все ходил вокруг да около. И тут вдруг в дверь позвонили. Ни я, ни Евгений не хотели, чтобы меня кто-нибудь видел у него, поэтому я спрятался в ванной. Спрятался и стал подслушивать: по голосу понял, что пришла женщина, и в первый момент нисколько не усомнился, что это она, Леночкина разлучница. Но потом… Разговор был очень странный. Женщина хотела знать, «где скрывается настоящая Елена Кирюшина» — именно так она выразилась. Она требовала признания, она наступала. Евгений бормотал что-то невнятное, а потом я услышал стук, звуки борьбы и этот ужасный крик. Тут я выскочил из ванной и все увидел. Евгений лежал на полу с ножом в груди, женщина… Я узнал ее! И она меня тоже узнала!

Там, в скорой помощи, мне сказали, что она наиболее близкая знакомая Елены Кирюшиной, и посоветовали с ней поговорить. Так вот, эта Страхова спокойно посмотрела на меня и молча вышла из квартиры. Это было так странно, так невероятно, что я растерялся: не бросился за ней, а опустился на диван и долго сидел в каком-то оцепенении.

Я все понял неправильно и, как следствие, наделал массу ошибок. Я думал, что эта женщина в сговоре с той, подставной, Еленой. Винил во всем именно ее, подставную. Я даже тогда не понял, что убийство Евгения было случайным: он бросился на нее, а она просто защищалась. Ничего я не понял! С моей Леночкой было совсем плохо. Конечно, я не сказал ей о смерти мужа. Но… чувствовала она, чувствовала! А потом и поняла — сама мне сказала, что его больше нет в живых. Я отрицал, она не верила. Нельзя было ее оставлять без моего присмотра, но мне нужна была эта женщина, подставная Елена Кирюшина! Во что бы то ни стало я должен был выпытать у нее правду! И я…

— И вы пришли к ней и назначили срок в две недели?

— Нет, нет! Я ничего об этом не знал. Это был человек Дементьева, как понял я позже, но тогда я вообще ничего не знал об этой стороне их деятельности. А я… я стал следить за ней. И увидел, что она поехала к Дмитрию, сыну Семена Юдина. Провела там ночь, а утром… Мне трудно было решиться на такой шаг, но не было другого выхода, поймите! Ведь не мог же я рассчитывать на ее откровенность.

Собственно, план привезти ее сюда и… обработать по полной программе возник спонтанно. Я все следовал за ней и не мог ни на что решиться. Я не знал, что идет она к вам, частному детективу, за помощью, что сама напугана, что ей грозит опасность. Все это выяснилось гораздо позже.

Я привез ее в клинику и оформил как пациентку, чтобы не вызвать никаких подозрений. Хотел тут же начать с ней работать, но тут позвонила Леночка. Она была в таком состоянии, что мне пришлось срочно идти к ней. Я никак не мог ее успокоить, провозился довольно долго. Понимаете, ее даже сильнейшее успокоительное не брало! В общем, я чуть было не опоздал. Наш врач, Алексей Яковлевич, — он-то и оказался предателем! — опередил меня. Когда я вернулся, Алексей Яковлевич уже начал с ней работать. Он же и сказал Дементьеву о том, что привезли «подозрительную» пациентку. На нее, как на крючок, они хотели поймать Дмитрия. Там тоже велась довольно темная игра. Семен не дал конкретных указаний, не объявил прямо наследником клиники сына, но все счета были оформлены на Дмитрия. Дмитрий же… Он ничего не знал о деятельности отца, Дементьев этого предположить не мог, думал, что тот просто не хочет спонсировать клинику, ведет ка кую-то свою игру, и пытался на него воздействовать. Даже предпринял попытку доведения до самоубийства (инсценировка, разумеется — таблетки были вполне безобидны), но ничего не вышло. В общем, думали взять его Еленой, вернее, Людмилой. Вчера я увидел его здесь и сразу же позвонил вам. Хоть в чем-то нам повезло: благодаря моей растерянности, страху, полной неопытности в таких делах я не заметил, что Людмила выронила сумку. Теперь у нас появилась возможность связаться с вами, и вот… — Профессор развел руками и улыбнулся.

— Ну да, — кивнул Андрей, — с этим понятно. В общем-то все важные вопросы мы с вами прояснили. Кроме одного, пожалуй: для чего нужны были двойники?

— Об этом вам лучше было бы расспросить Дементьева, это он занимался подстановками, до позавчерашнего дня я ничего не знал.

— Но теперь-то ведь знаете?

— Я… Да, теперь я знаю. После разговора с Людмилой Герасимовой мне многое открылось. Потом сопоставил некоторые факты и пришел к ужасному выводу. Я позвонил Дементьеву, потребовал встречи. Он мне популярно растолковал, сообщником кого и чего я стал. Но… Хорошо, слушайте! — решился наконец Владимир Анатольевич. — Видите ли, лечение в нашей клинике — процесс длительный. Проходит несколько лет, прежде чем пациент может вернуться домой. Большинство родственников желают, чтобы пребывание его у нас осталось в тайне от всех: от знакомых, от коллег по работе, а главное — от государства, тем более что некоторые из больных уже совершили преступление, но, так или иначе, смогли избежать наказания. И вот, чтобы ни у кого не возникло вопросов, чтобы пациент не выпадал из жизни, за него тем временем живет другой человек. Переезжает в другой город, покупает квартиру, устраивается на работу, пишет письма, если есть в этом необходимость, друзьям. Никто ни о чем не догадывается. А потом, когда пациент готов к выписке… — Профессор замолчал и затравленно посмотрел на Андрея.

— Того, подставного, попросту убивают, — закончил за него Никитин.

— Да, но я об этом не знал. Честное слово, даже предположить не мог ничего подобного! Я…

— Подождите, — перебил его Андрей, — но как же эти люди соглашались?

— Вот тут-то они и применяли мой метод. Подыскивали подходящую кандидатуру и подвергали глубокой обработке. Видите ли, в глубинах сознания каждого имеется вина за совершенное преступление — некая травма, о которой человек помнить не помнит в обычном состоянии, но которую можно извлечь из подсознания. У нормального человека вина эта ошибочна — то есть человек не совершал никакого преступления, но, возможно, когда-то (в молодости, в детстве, чуть ли не в младенчестве) прочувствовал его. В состоянии транса происходит «извлечение»: человек переживает, как наяву, свое преступление, во всех подробностях, в мельчайших деталях. Он помнит об этом и при пробуждении, и не просто помнит, но и нисколько не сомневается в своей виновности. Вторым этапом воздействия становится доведение до самоубийства при помощи ультразвуковых волн. Небольшой по размеру аппарат устанавливается в квартире потенциальной жертвы. Самоубийство выглядит совершенно достоверным: жертва пишет записку (добровольно, без всякого принуждения — любая графологическая экспертиза это подтвердит) и кончает жизнь, по-настоящему, не в представлениях, реально кончает. Понимаете? И вот в чем состоит еще один фокус: ультразвуковые волны обладают еще одним «полезным» эффектом: жертва испытывает страх, этот страх гонит ее из дому, так что самоубийство всегда совершается где-нибудь в другом месте. Жертва переживает частичную смерть, а затем ее «воскрешают» и предлагают начать новую жизнь по новым документам в новом городе. Иногда, если в этом есть необходимость, сообщают, что срок жизни ограничен. Отказаться жертва не может, потому что, вопервых, хочет жить любой ценой, во-вторых, помнит, что убийца, если откажется, преступление предадут огласке. А впрочем, в открытую действуют редко. Так произошло и с Людмилой Герасимовой. Я ничего об этом не знал, да и… никогда бы на такое не согласился. Когда подошел ее срок, то есть когда я попросил о выписке Леночки, они придумали следующий план: Евгений знакомится с Людмилой, «влюбляет» ее в себя, обещает жениться (о том, что он ее муж по паспорту, она не догадывается), они переезжают в другой город. Где-то в пути от нее избавляются, и в другой город переезжает новая (а вернее, старая) семья Кирюшиных — моя Лена и Евгений. Но когда Евгения убивают, план приходится срочно менять — играть почти в открытую. Тогда-то к Людмиле и приходит человек Дементьева и назначает срок в две недели. Им важно было, чтобы она естественным образом уволилась с работы и переехала.

Вот, собственно, я вам все рассказал. — Профессор поднялся. Андрей выключил камеру и тоже встал. Самсонов вздохнул с облегчением и одобрительно покивал. — Им, — зашептал он, показывая глазами на дверь, — милиции, я бы не смог. А так все-таки с человеком поговорил.

— Напрасно вы так, — попытался защитить милицию Никитин, хоть и прекрасно понимал Самсонова. — Например, майор Бородин — прекрасный человек, с ним бы вы вполне нашли общий язык.

— Нет, не нашел бы. Не верю я нашим государственным органам. И всю систему… ненавижу. Это оно, государство, довело меня до этого! Я, законопослушный человек, благодаря государству стал фактически сообщником преступников. А теперь клинику закроют, что станется с моими пациентами, подумать страшно.

— Ну… может быть, теперь и можно будет добиться программы, — не очень уверенно попытался он утешить Самсонова, потому что и сам не верил в государственную справедливость и мудрость.

Не верил. Но и методы профессора принять и понять не мог. Жертвы, которые были принесены во имя гуманнейшей цели, не оправдывали себя, путь, который прошел он, пытаясь избавить человечество от зверя в себе, был путем постепенного превращения самого себя в зверя.

Они вышли из музыкально-игрового зала. Омоновец надел на профессора Самсонова наручники и повел по коридору.

Эпилог

Я ничего не хочу брать с собой из чужой жизни, которая продлилась пять лет. Даже воспоминаний. Обжигающий кофе привокзального бара, шум толпы, проходящей мимо, плывущий, раздающийся эхом голос диспетчера и улыбка Андрея Никитина — вот и все, что останется от этого города. Возможно, когда-нибудь я забуду и это. Встанет картина: кофе, шум, голос, улыбка. Я спрошу себя: где, когда это было? И не смогу вспомнить.

Пять лет… Что ж, они кончились. Благополучно, как осень, не перешедшая в дату моей смерти. Я не умерла второго декабря. Сумела пережить и зиму: суд над создателем самой гуманной теории профессором Самсоновым и над теми, кто действительно был виновен, самоубийство Страховой, свое новое рождение (не знаю, как это устроилось, но Андрей вместе с Ильей Бородиным восстановили мой статускво). Я снова Людмила Герасимова, очищенная от грехов, не совершенных мною.

Пять лет… Я стерла их, как стирают мутный слой пыли с зеркала. Скоро придет мой поезд. Остается так мало времени, что даже кофе не успеет остыть, а улыбка Андрея Никитина не полиняет от томительно долгих проводов.

Пять лет… Я чиста и ни в чем не виновна: не убивала ребенка, не убивала себя. Мартовский пронзительный ветер загнал нас с перрона в бар. Пар от кофе обжигает раздраженную на ветру кожу. Андрей улыбается… Я отвечаю ему улыбкой: говорить больше не о чем, — и, чтобы заполнить возникшую паузу, запускаю руку в сумку. И натыкаюсь на гладкую холодную пластмассу. Последнее незавершенное дело. Чуть не забыла.

— Андрей, вам нравится Элюар? — спрашиваю я его отстраненным, ничуть не заинтересованным тоном. Он смотрит на меня непонимающе. — А вашей жене, Насте, нравится Элюар в исполнении Градского?

— Элюар? — Он смущенно протирает очки и опять улыбается. Я достаю из сумки диск и протягиваю ему. — Хотите мне сделать подарок?

— Да, просто подарок, без всякого подтекста.

— Подарки не бывают без подтекста, — говорит Андрей, и улыбка его становится какой-то лукаво-озорной. Кажется, он догадался. — Что ж, я его принимаю. Спасибо. Просто спасибо, тоже без всякого подтекста.

Мой поезд пришел. Объявляют посадку. Мы выходим из бара, мы идем на перрон. Я бросаю прощальный взгляд на этот город, на людей, остающихся в нем. Торопливая толпа…

Вхожу в вагон. Сейчас поезд тронется.

— Счастливого пути! — кричит с перрона Андрей.

Соглашаясь, киваю: путь мой будет счастливым, ведь я возвращаюсь домой.

Content

Надежда Зорина, Николай Зорин
Превращение в зверя

Пролог

Часть первая

Глава 1. История любви

Глава 2. Просто убил

Глава 3. История смерти

Глава 4. Шантажист

Глава 5. Безумие

Часть вторая

Глава 1. Расследование частного детектива Андрея Никитина

Глава 2. Сны обманули

Глава 3. Расследования Андрея Никитина

Глава 4. Странная жизнь

Глава 5. Расследование Андрея Никитина

Глава 6. Превращение

Глава 7. Расследование Андрея Никитина

Эпилог