Надежда Зорина, Николай Зорин

Непойманный дождь

Пролог

Телефон я отключил. Но они придумали новую штуку — звонить в дверь. Позвонят, позвонят и уйдут. Я понимаю, что уйдут, но от работы страшно отвлекает.

А впрочем, как знать? Может, однажды и не уйдут — с каждым днем они становятся все настойчивее.

Душно. Совершенно нечем дышать, но окно я держу закрытым. Мне все кажется, что кто-нибудь из особенно настойчивых визитеров спустится по веревке с крыши прямо ко мне в квартиру. Компьютер тяжело дышит, как больной в лихорадке. Я тоже дышу тяжело. Все время хочется пить. Разгоряченным лбом прислоняюсь к его холодному гладкому лбу, пытаюсь вобрать его мысли, впустить их в себя. Не получается. Мне не решить этой задачи! Да еще звонки… И страх, что они все же однажды ворвутся. И тот, другой страх.

Снова звонки. Ну что им неймется? Мне нужно успеть завершить… Ведь это просто моя работа: успеть найти решение — довершить.

Ушли, замолчали — ночь наступила. Ночью они оставляют меня в покое. Ночью приходит другой. Как только стемнеет, как только я включу свет — он появляется в моем незанавешенном окне. Заросший, небритый, с дикими глазами — он сумасшедший. Поначалу я боялся его, ведь не знаешь, что придет сумасшедшему в голову. Да… боялся. Но потом ничего, привык. Он тоже решает и не может найти решения, голова его подергивается в такт клавишам… Время от времени отрывается от своей многосложной работы, чтобы посмотреть, как продвигаются дела у меня. Он уверен, что первым найдет решение. Может, и найдет. Ведь его не отвлекают звонки, ему не нужно есть, пить… Есть мне тоже уже не нужно, но жажда мучает страшно. Меня все время мучает жажда! А вода… А до воды… Вода в холодильнике. А холодильник на кухне. А кухня… Нужно пройти через прихожую, чтобы попасть на кухню. Ну да, это мой главный страх и есть. Потому что в прихожей… Там, в прихожей… Он живет в зеркале! Злобная тварь! Красноглазый, свирепый, лохматый. Он никогда не спит. Он хочет, чтобы я умер от жажды. Иногда мне кажется, что в нем-то все дело, это из-за него моя задача не обретает решения.

Впрочем, дело не в нем. У этой задачи просто нет решения — я загнал себя в ловушку, невозможно постичь непостижимое, вывести закономерность из отсутствия всякой закономерности.

Возможно. Нужно начать все сначала. Принести с кухни как можно больше воды и начать все сначала. Проскользнуть мимо… И начать все сначала.

Мой компьютер взорвется. И голова моя взорвется. Нет решения у этой задачи. Призрак в окне, небритый и дикий, жадно поглощает воду из бутылки. Оказывается, и он мучается жаждой. Мы с ним пьем в унисон, работаем в унисон, стучим по клавишам в унисон. Кто из нас первым найдет решение? Он, безусловно, он. Жадно закуривает. Разве он забыл, что нельзя курить в комнате, где компьютер, тем более при закрытом наглухо окне? В моей руке тоже сигарета… Значит, и я забыл?

Нужно спешить — скоро настанет утро, и опять начнутся звонки. Нужно спешить — однажды они ворвутся. У соперника моего в окне такой человеческий взгляд, пусть сумасшедший…

Человеческий взгляд… Вот и решение! Вот он, правильный путь, который я так долго безуспешно искал! Сухие расчеты — конечно, ошибка, у этой программы должна быть душа. Человеческая душа. Душа мудрого сумасшедшего. Формула времени, формула жизни без человеческой личности — просто бессмысленные абстракции. Как математика без философии. Нужно начать все сначала.

Найдено! Есть! Решение выглядит как чистое безумие. Но, кажется, есть! Осталось проверить…

Снова звонки. Позвонят и уйдут. Призрак тает в окне, кончается ночь. Как же они мешают! Не сходится! Снова ошибка! Мне не решить, никогда не решить… Не уходят, звонят. Нужно пойти новым путем, принципиально новым.

Я знаю, я близок, бледнеющий брат мой тоже, кажется, нашел решение. Но не уходят, звонят. Пусть перестанут звонить! Они не имеют права — еще не наступило полноценное утро. Ночью они никогда…

Дверь выбивают. Теперь не успеть. А впрочем, выломать дверь, не так-то и просто. Прочность дерева прямо пропорциональна времени выбивания. Время прямо пропорционально жизни решения…

Выбили. Ворвались. Шаги и голоса загрохотали в комнате. Монитор погас. Времени не хватило, совсем чуть-чуть не хватило. Бессмысленно просить, бессмысленно кричать, рваться бессмысленно — не сбежать, держат крепко. Мой поблекший собрат не успел скрыться в утро, его тоже схватили — и, значит, задача решена не будет.

Глава 1. От темноты к свету

Темнота, боль и ужас. Вот что было вначале. И голос, спокойный и добрый, который обещал, что вот-вот все закончится, казался мне лживым. Я не верил ему. Я его ненавидел, так ненавидел, что темнело в глазах, а боль превращалась в боль абсолютную. Мне снились ужасные сны.

Я не знаю, когда вдруг все изменилось. Помню только, что голос не оставлял меня ни на минуту, звучал и звучал. Но с какого-то момента я стал ему верить. Тьма, боль и ужас постепенно рассеялись.

А когда рассеялись окончательно, я вернулся домой. Заново рожденным. Чудом спасенным. Обретшим новую жизнь. С накрепко вбитыми — нет, принятыми добровольно — истинами. Компьютер — самое большое для человеческой психики зло, программирование — худшая из профессий. Я в это верю, свято верю, и никто никогда не заставит меня изменить свое мнение. Я помню — был болен: темнота, боль и ужас. Я знаю, твердо знаю: чтобы опять не потерять себя, нужно жить простой здоровой жизнью: побольше бывать на свежем воздухе, общаться с людьми, заботиться о своих близких, влюбляться в девушек и ни о чем не думать. Да, главное — голова должна быть совершенно свободна. Мозг дан человеку для того, чтобы видеть, слышать, дышать, двигаться, но ни в коем случае не думать. Думать — огромное зло, почти такое же, как привязанность к компьютеру.

Я научился не думать. Поначалу это было очень трудно, но потом ничего, научился. Мои близкие, о которых я должен заботиться, позаботились обо мне — нашли мне подходящую работу: курьером в почтовой службе. Разношу курьерскую почту — пакеты, большие и маленькие, совершаю свой простой путь. Побольше двигаться на свежем воздухе, побольше двигаться. Я двигаюсь. И общаюсь с людьми: здравствуйте, вам заказное письмо, распишитесь, пожалуйста, до свидания. Нельзя закрываться в себе, открытые пространства жизни — истинное благо, данное человеку. Наши предки не закрывались в своих квартирах наедине с компьютерами и оттого были здоровы и счастливы. А как известно, каждый человек должен — нет, просто обязан! — стремиться к своему счастью. Я и стремлюсь. Хожу по адресам, разношу пакеты — и обретаю счастье.

От прошлой, нездоровой, противоестественной жизни у меня ничего не осталось. Если не считать раздраженной сетчатки глаз и, как следствие, непереносимости яркого света. Но с этим легко справиться — я просто постоянно ношу солнцезащитные очки. Приглушенные тона жизни — полутона, вернее, недотона — еще одна суть моего нового бытия. Все правильно: мир не должен быть слишком ярким, как цвета на экране, это приводит… Лучше не думать, к чему это приводит, не вспоминать. Разносить пакеты, побольше двигаться на свежем воздухе и не вспоминать. Все неизрасходованные силы своей души положить на заботу о близких — мать, сестра, им действительно нужна моя забота — мама так устает, а сестренка очень больна. Хорошо бы еще влюбиться в какую-нибудь девушку, но чего нет, того нет. Пока нет, может, когда-нибудь обрету и это — смогу обрести.

Но главное — ходить и дышать. И не возвращаться в прошлое. Прошлое — ужас и кошмар, туда вход закрыт. Ходить, и дышать, и общаться: здравствуйте, получите письмо, распишитесь. Дружелюбная улыбка, открытый взгляд… Открытый взгляд не совсем получается, мой взгляд закрывают очки. Но это ничего, улыбка искупит. Какая прекрасная работа — разносить почту!

Недавно у нас было собрание — обсуждалась какая-то простая проблема. Мы говорили, мы выступали, всем коллективом решали эту простую задачу — и разрешили, все вместе. Собрание проходило в кабинете заведующей, прекрасный, уютный кабинет, все было так здорово, но тут… Я его обнаружил не сразу, не сразу взглядом натолкнулся. Странно, почему не сразу? Но когда натолкнулся, все было испорчено. Я не смог сделать вид, что этот монстр из прошлого не имеет ко мне никакого отношения — никогда не имел, раз прошлое забыто. Я не смог абстрагироваться, струсил, сбежал! Пришлось потом объяснить, что пошла носом кровь, что от духоты со мной такое бывает. У меня никогда не шла носом кровь!

На следующий день мне дали пакеты, как будто ничего не произошло. Как я был им благодарен!

А впрочем, нужно привыкнуть и к этому. Они, эти монстры, повсюду. Даже на нашей почте их тьма. Иногда мне хочется заразить… нет, разбить все компьютеры мира, молотком сокрушить. Я боюсь их. Ну, не их, а того, что однажды не преодолею искушения — вернусь в прошлое. Не всегда ведь мне нравится работа курьера.

Не вернусь! Там темнота, боль и ужас. Я сделаю вид, что родился курьером, что не имею к этим монстрам никакого отношения, да и пользоваться не умею, как не умею управлять самолетом. Я просто работник курьерской почты, в черных очках, в униформе, с беджиком на груди: «Ефим Долинин. Почта России». Я…

Был и еще один страшный момент, но тогда все обошлось. Из клиники меня забрала мама и привезла в мою квартиру. Мы ехали в такси, я не смотрел на нее, сидел, уставившись в окно, и думал, что везет она меня к себе, что жить мы теперь будем втроем и что возникнет много сложностей, но это ничего, как-нибудь друг к другу притремся, все будет так, как два года назад: я стану гулять с Тоней, заваривать чай к приходу мамы… Но она привезла меня домой. Вот тут-то и наступил тот страшный момент.

Небо в тот день было серое, накрапывал дождь. Мы вышли из машины. Долго и тяжело поднимались по лестнице на мой пятый этаж. На двери белела заплата из нового дерева, замок щелкнул незнакомо — тот, старый, всегда немного заедал… Но все обошлось, все обошлось. Я захотел умереть, но, к счастью, все обошлось. В моей квартире ничто не напоминало… В прихожей не висело больше зеркало, а в комнате… Его унесли, убрали. Стол остался, а его унесли — стол превратился в простой письменный.

И еще на окнах появились шторы. А через неделю я стал курьером.

* * *

Моя новая жизнь абсолютно лишена свободного времени, все рассчитано по минутам, и каждая несет в себе лечебную полезность. Словно бывшего наркомана, меня ведут по четко выстроенному распорядку дня, лишь бы не возникло пустоты, незаполненного пространства, во время которого я мог бы сорваться — задуматься. Все участвуют в насыщении графика моего дня: мама, мой друг Алекс и даже младшая сестренка Тоня. Утро начинается со звонка мамы: «Фима, вставай, не забудь позавтракать, не опоздай на работу». И я встаю, послушно завтракаю, отправляюсь разносить заказные письма. В пять работа заканчивается, я еду гулять с Тоней, потому что вчера она взяла с меня твердое обещание, почти клятву — и это тоже своеобразная тактика с ее стороны. Она понимает, что теперь, когда я здесь, внутри жизни, когда вижу ее страдания, ее беспомощность, отказать не смогу. И чуть-чуть на этом спекулирует. Ради меня спекулирует. Ради моего психического здоровья своим физическим нездоровьем. И притворяется наивной и маленькой, младше своих вполне зрелых двенадцати, нарочито восторгаясь обезьянкам в зоопарке, капризничая у клетки с пантерой: «Еще немного постоим, я не хочу уходить, еще немного»; шумно радуясь сахарной вате на палочке. Шесть последних лет она провела в инвалидной коляске — она не может, по определению не может быть такой маленькой дурочкой. Тоня прекрасно понимает, что я это понимаю, но делаю вид, что верю, а она в свою очередь продолжает, притворяясь, восторгаться.

Вечером снова мамина очередь — наступает время трудотерапии. Чуть ли не на следующий день по выходе из клиники она мне сделала очень «полезный» подарок — набор инструментов в ярко-синем блестящем чемоданчике, мечту начинающего сантехника.

— Фим, что-то опять кран в ванной протекает, ты бы не мог посмотреть?

Я не отказываюсь, я смотрю, меняю абсолютно целую прокладку на такую же целую. Я соглашаюсь, что у меня золотые руки, и хочу, в самом деле хочу получать от процесса работы и ее результата удовольствие: кран не течет — как здорово!

— Фимочка, вода в раковине на кухне что-то плохо уходит, ты бы не мог посмотреть?

Вооружаюсь вантузом и смотрю. Вода уходит прекрасно, но я озабоченно прищелкиваю языком, качаю головой, со знанием дела отвинчиваю «колено»… Мышцы мои наливаются силой — вот она, радость труда! Я не отказываюсь принимать участие в лечебных трудопроцедурах.

— Фима, карниз в большой комнате вроде покосился, боюсь, как бы не упал однажды, когда будем задергивать шторы, посмотри, пожалуйста.

Я смотрю, вытаскиваю из кладовки стремянку, достаю из своего чудо-чемоданчика молоток… С карнизом тоже все в порядке, но разве я могу отказать маме, разве я могу отказаться от того, что мне так полезно, разве я враг себе и своим близким? Я не отказываюсь, обозреваю результаты труда и пытаюсь, изо всех сил пытаюсь радоваться жизни, простой правильной жизни.

Переделав все возможные хозяйственные дела, я наконец отправляюсь домой. Но и поздний вечер мой заполнен полезными мероприятиями. Сначала я готовлю себе ужин: в моей новой жизни нет больше места перекусам. Потом ем, а не просто питаюсь, не просто поддерживаю свои жизненные силы, а стараюсь получить наслаждение. После ужина выкуриваю сигарету, хорошую, дорогую, почти безвредную, но очень вкусную. Не спеша, гурманствуя выкуриваю. Мою посуду, прибираю на кухне, принимаю душ, ложусь в постель — на столике у кровати меня дожидается книга — полезная, нужная книга. «Война и мир». В моей прошлой неправильной жизни ей не нашлось места. В школе я тоже не смог ее одолеть, тогда она меня просто взбесила. А теперь вот читаю и радуюсь, дошел уже до сорок пятой страницы третьего тома. Под Толстого я засыпаю, чтобы проснуться утром под мамин звонок.

Так проходит рабочая неделя, а в выходные заступает на свой пост Алекс, проявляя лучшие качества верного друга. Он тоже озабочен моей реабилитацией, не меньше других озабочен. Мне кажется, Алекс в сговоре с мамой, мне кажется, они все в сговоре. Для начала он тащит меня в какой-нибудь экзотический ресторан, пробуя зародить во мне здоровое человеческое обжорство. Я не отказываюсь, я и сам хочу его в себе зародить, но пока не получается: пища, даже самая изысканная, остается для меня просто пищей: вкусно, но вот я и сыт, спасибо, больше не хочется; а ресторан, даже самый крутой, продолжает оставаться просто местом, где эту пищу принимают. Алекса такая постановка вопроса не устраивает, он продолжает бороться за мою душу. Он отыскивает в меню новые невероятные блюда. Он взывает к моим гормонам — за нашим столиком вдруг появляются девушки. Каждый раз я не успеваю заметить, в какой момент они там появляются. Где он их берет, черт его знает. Но гормоны молчат: секс как спортивное мероприятие меня не вдохновляет, а влюбленности пока не наступает. В результате Алекс со своей красоткой удаляется, не забыв подмигнуть мне напоследок: не теряйся, брат, действуй, а я… В общем, я теряюсь, не действую, вечер мой не переходит в продолжение. Я провожаю ее домой и возвращаюсь к себе. Наслаждаться Львом Николаевичем, проникаться великостью классика. Я ведь не против спасаться. Да, я хочу спастись, окончательно выздороветь.

Недавно я узнал, что мой компьютер перекочевал к Алексу. И не только мой, но и Тонин. Мама жутко испугалась, что зараза перейдет и на сестру, что и с ней однажды может произойти то же. Испугалась и приняла срочные меры — очистила от скверны дома своих детей, пресекла все пути к отступлению. Все правильно, так и надо было. Я и сам теперь ярый враг этого дьявольского изобретения. Я боюсь, я… ей так благодарен. Только иногда становится тошно.

Глава 2. Курьер смерти

Я честно старался. Я положил все силы на то, чтобы жить по предписанию врача. Я смог так жить, и, даже когда из недр моей не до конца поправившейся души поднимался протест, я подавлял его. Но взбунтовалась действительность. И только тогда взбунтовался и я. Несмело, наполовину, да нет, лишь на треть. Я не бросил работу курьера и в квартире не заперся, но отказался от назойливой опеки моих близких. Не потому, что не захотел окончательно выздороветь, не потому, что решил вернуться в прошлое, не потому, что эта новая жизнь не по мне, работа курьера не по мне, чинить краны не по мне, — это по мне, по мне, я не враг себе, я все понимаю! — а потому, что мне нужно время, немного времени, для того чтобы решить… Разрешить наконец эту задачу: отчего вдруг взбунтовалась действительность, что все это значит. Что означает такой феномен: вы звоните в дом, вам не открывают, а между тем… Когда решу, разрешу, я успокоюсь и снова вернусь на путь истинный, на путь по двум рельсам. А пока…

Все началось с письма. С обыкновенного заказного письма — совсем по моей специальности. С обыкновенного заказного письма, которое я должен был доставить по самому обыкновенному адресу: Ильина, 37, самому обыкновенному получателю: Валуеву Анатолию Исаевичу. Подобных писем я разнес чертову прорву. Подойдя к Ильина, 37, я совсем не ожидал подвоха, позвонил, как обычно, в дверь… Открывать мне не торопились. Из почтового ящика торчала газета, в глубине дома лаяла собака, а дверь не открывалась. Это был отдельно стоящий, очень уютный на вид двухэтажный особнячок, ни одного жилого дома вокруг, только офисы. Я позвонил снова и, так и не дождавшись хозяев, пошел восвояси. Что ж, никого нет, придется наведаться позже. Но и позже, около пяти, я так никого и не застал.

На следующий день я получил новый пакет на этот же адрес, на то же имя и, чтобы не терять зря времени, решил подъехать туда сразу с двумя письмами к семи часам — видно, хозяев раньше дома не бывает. Еще издалека я увидел, что в окнах горит свет, а когда подошел ближе, услышал музыку: кто-то играл на фортепьяно. Позвонил, обнадеженный светом и звуками. Никто не отозвался, музыка, вопреки ожиданиям, не оборвалась. Детский голос закричал что-то из другой комнаты дома, взрослый, мужской, прокашлявшись, ему ответил. Я позвонил снова. Застучал мяч по полу, весело тявкнула собака — никакого внимания на звонок. Я вдавил кнопку до отказа. С небольшими перерывами давил минут пять. Дом на меня не реагировал, дом продолжал жить своей семейной вечерней жизнью: музыка (мать, вероятно), ребенок играет с собакой, отец (вероятно, Валуев Анатолий Исаевич) наблюдает игру, время от времени подавая реплики. Может, звонок испорчен? Но я слышу его. Я слышу, а они почему-то нет. Бросить письма в почтовый ящик, подделать подпись в квитанции, послать к черту этот странный дом? Самое правильное решение. Но я его почему-то отверг с негодованием и упрямо продолжал давить на кнопку звонка.

Так не бывает. Если люди не хотят открыть дверь, они затаиваются, затихают, делают вид, что их попросту нет, а эти хоть бы бровью повели: музыка играет и играет, ребенок, собака, мужчина… Я заколотил в дверь кулаком, подергал ручку — закрыто, — а музыка даже не сбилась с первоначального темпа. Завтра приду, обязательно завтра приду.

Назавтра был третий пакет. Ровно в семь (рабочий день два часа как закончился) я стоял на крыльце этого дома призраков. Музыка сегодня не звучала, женщина с кем-то разговаривала по телефону, работал телевизор — отец с сыном смотрели футбольный матч. Ненавижу футбол! На мои настойчивые звонки так никто и не прореагировал.

Ночью я вскрыл все три конверта.

Подушечки моих пальцев словно покусывают невидимые насекомые, и я никак не могу от них отделаться. Неприятное ощущение. Пытаясь стряхнуть этих фантомных тварей, я наигрываю несуществующую мелодию на несуществующем инструменте, будто одержимый музыкант, у которого внезапно из-под рук пропало фортепьяно, а он не может остановиться. Я играю на гладкой поверхности стола, на заплаканном окне, на подоконнике в кухне. Перемещаюсь по квартире и не могу унять бег своих пальцев. Я просто курьер, я честно хотел начать новую жизнь, всеми силами своей покореженной души желал спастись. Но вскрыл конверты — и спасение сделалось невозможным. В этих конвертах была переписка. В первом письме задавались вопросы, второе, удовлетворенное ответами, задавало новые, третье благодарило… Создавалось впечатление, что адресат получил оба первых письма. Получил, расписался. Но дверь не открыли, не доставил я писем! И вот же они, здесь, у меня.

Пальцы наигрывают, помимо моей воли наигрывают неведомую мелодию. Она звучала в тот, первый вечер. Я не помню, что это за мелодия, когда-то я ее слышал, давно, может, по радио, в детстве. В моем детстве всегда звучало радио, папа любил его слушать, а потом он умер, и радио умерло. Я не знаю, что это за мелодия, но пальцы наигрывают. Перемещаюсь в комнату, там, на столе — письменном, а раньше… — лежат незаконно распечатанные конверты — переписка. Перечитываю. В который раз перечитываю? Скоро кончится ночь. «Уважаемый Анатолий Исаевич! Комиссия рассмотрела Ваше предложение. Конкурс юных скрипачей действительно удобнее проводить в большом зале филармонии вашего города. Но как вы организуете распределение мест…» — из письма первого. «Комиссия согласна с предложенным Вами распределением мест, но остается неясным состав жюри. Не все предложенные Вами кандидатуры отвечают требованиям предстоящего мероприятия… Если Вы замените третий и пятый номера списка, комиссия снова рассмотрит…» — из второго письма. «Сообщаем Вам, что комиссия утвердила новых кандидатов в члены жюри. Благодарим за проделанную работу…» — из письма треть его. Зачем я их распечатал, зачем прочитал? Пальцы бегают по невидимым клавишам — я не доставил этих писем адресату, он, Валуев Анатолий Исаевич, их не мог прочитать, но вот переписка. Да он и не успел бы ответить, никакие заказные письма так быстро не доходят! Принимаюсь перечитывать заново, может, я что-то неправильно понял? Нет, все правильно, все так и есть, что же мне делать дальше? Притворяться обычным курьером больше ведь не получится.

Утро. Через два часа мне выходить на работу, через час примерно позвонит мама, а я так и не решил, как теперь стану жить.

Спрятать письма и забыть, спокойно продолжать свой простой путь.

В половине восьмого вечера я стоял на крыльце дома 37 с четвертым письмом. Все было как в первый вечер: музыка, мячик, ребенок, собака, мужское покашливание. Позвонил для проформы, прекрасно зная, что мне не откроют. Подождал для проформы — не открыли. Обогнув дом, я стал проверять окна первого, темного этажа. Одно из них оказалось не запертым, лишь прикрытым. Толкнул раму, подтянулся на руках и оказался в комнате, судя по запаху давно нежилой. Щелкнул зажигалкой — да, обыкновенная комната: шкаф, стол, маленький диванчик, у стены стулья в ряд, на полу ковер. Здесь музыка была не слышна, и никаких других звуков не слышно — все это там, на втором этаже, у них, наверное, прекрасная звукоизоляция. Осветил дверь, вышел в коридор — тишина и тоже темно. Направо лестница — мне туда. Вот сейчас поднимусь и все пойму.

Но и на втором этаже не было слышно ни звука, и здесь нигде не горел свет. Но я же ясно слышал и видел, когда стоял на крыльце! Комната, по моим расчетам, та самая, в которой пианино, тоже встретила меня тишиной и темнотой. Осветив зажигалкой стену, я нашел выключатель. Свет, наконец-то! Ну да, все правильно, я ничего не перепутал, вот пианино, вот те самые шторы на окнах, которые я видел с улицы. Но где же люди? Куда подевалась семья: мать, отец, ребенок и собака?

Я обошел весь дом, по ходу зажигая свет, но так никого и не встретил. В спальне супругов Валуевых обнаружилась незаправленная постель, в библиотеке на диване — собачий поводок, в детской на полу — тот самый мячик, а в кабинете Анатолия Исаевича… компьютер. Он стоял у самого окна, задней стенкой монитора упершись в подоконник. Я с трудом поборол искушение, чтобы его не включить, потому что мне вдруг показалось… со всей ясностью вдруг представилось, что с его помощью обязательно найду разрешение этой абсурдной ситуации. Но я поборол искушение. Я вспомнил, что просто курьер, моя задача — доставить письма, а все странности этого дома нисколько меня не касаются, и обиделся на судьбу, из глубины души опять поднялся протест, но я его подавил, достал письма и положил их на стол возле компьютера.

И тут прозвонил звонок. Я замер в ужасе. Звонок повторился. Залаяла собака, заиграла музыка — та самая мелодия на фортепьяно, из первого вечера, из сегодняшнего, из радио в детстве. Голос ребенка — я очень отчетливо это услышал — позвал отца, по лестнице прошумели шаги… Я прокрался к окну, слегка отдернув штору, выглянул. Крыльцо было хорошо освещено, на крыльце стоял человек — униформа, бейсболка, черные солнцезащитные очки, беджик белел на груди, в руке он держал конверт — курьер. Это я стоял на крыльце, я, которому никогда не откроют. Но шаги спустились по лестнице, шаги проследовали к двери, щелкнул замок. Я ясно услышал свой голос: «Здравствуйте, вам заказное письмо. Распишитесь, пожалуйста». Я не увидел того, кто его получил, но конверт перекочевал из руки курьера в темноту дверной щели. Шаги поднялись по лестнице, шаги стали приближаться к кабинету, дернулась ручка двери, я бросился за портьеру, притаился, замер. Вот сейчас он войдет, вот сейчас он увидит.

Никто не вошел. Полыхнула молния за окном — начало октября, сезон гроз давно прошел! — раздался страшный человеческий крик, стук грузного тела об пол, и только после этого прогремел гром.

* * *

Я не знаю, как оказался на улице, не помню, забыл. Вероятно, выбрался через то же окно, через которое проник в дом. Говорят, в детстве, до шестилетнего возраста, я страдал лунатизмом. Я иду, нет, бегу по улице. Сколько времени я так бегу? Безлюдно, темно, накрапывает дождь — в тот день, когда я вернулся из клиники, тоже шел дождь, мелкий и безнадежный, точь-в-точь как сейчас. Редкие фонари горят тускло, в голове звучит музыка, невозможно отделаться. Закричать, заплакать, разрыдаться? Не поможет, ничто мне теперь не поможет. Как прекрасно быть просто курьером, но я не смог, не смогу. Совершенно незнакомая улица, куда мне теперь идти, как выбраться отсюда? А в голове звучит и звучит… Гроз в октябре не бывает. Мне не справиться с взбунтовавшейся действительностью. Может, если бы я поддался искушению, если бы включил компьютер, решение было бы найдено? Зачем я им поверил, зачем так неукоснительно исполнял все их предписания? Может, уже наступила ночь? Ветер. Дождь в лицо. Я заблудился. И в голове все звучит. Не думать о том, что произошло в этом доме, да мне вообще нельзя думать, так и врач говорил. Я работник курьерской почты, я просто исполнял свои обязанности — разносил заказные письма. По адресу Ильина, 37 пришло сразу четыре письма, я отнес их, доставил в целости, я видел, как я их вручил: подошел к дому, звучала музыка, позвонил в дверь, залаяла собака — большая собака, судя по поводку в библиотеке, — по лестнице загремели шаги, дверь приоткрылась. Курьер в униформе, с беджиком на груди, в бейсболке и черных очках — я — их вручил и попросил расписаться в квитанции. Пришлось задержаться после работы, потому что хозяев застать можно только вечером, после семи.

Фонари погустели, дождь стал стихать. Улица оживилась. Я вышел, я почти спасся. Однажды меня спасли, а сегодня я сам спасся. Вывеска. Переливается разноцветными огнями — бар «Загляни». Загляну. Это то, что мне нужно. Горячий кофе. Нет, лучше немного спиртного. Продрогший работник курьерской почты желает согреться.

Крепких напитков не оказалось, только пиво разнообразных сортов и оттенков. И к нему большой выбор рыбных закусок. Рыбу я не люблю. Заказал себе «Клинское». Принесли большой запотевший бокал, от одного только взгляда на него мне стало еще холоднее. Кажется, здесь не курят — воздух чистый, и на столе нет пепельницы. Выпить пиво и уйти поскорее.

Зачем я вообще сюда зашел? Мне нужно домой. Все вышло не так, я ошибся. Завтра рано вставать, работа моя тяжелая — весь день на ногах, весь день на людях, от переизбытка свежего воздуха постоянно горит лицо.

— Разрешите?

Вздрогнув от неожиданности, я поднял голову. Женщина. Подсаживается за мой столик, не дожидаясь разрешения. Спросила для проформы, как я там, сегодня, звонил для проформы, понимая, что все равно не откроют; подсаживается без разрешения, понимая, что не отвечу. Но может, я бы и ответил. Смотрит на меня, не могу понять выражения ее лица, но смотрит так, как будто меня знает. Я не знаю ее!

— Ну и что вы теперь намерены делать?

— Я?!

Боже мой, о чем она? И почему так смотрит? Не она ли играла на фортепьяно?

— Вы пианистка?

— Нет, что вы! — Засмеялась, махнула рукой, словно тоже не согласна со своим настоящим и его презирает. — Я работаю в библиотеке. Впрочем, это совершенно не важно. Я просто хочу знать, что вы собираетесь делать дальше?

— Я не понимаю.

— Оставьте! — Снова махнула рукой, но уже совсем с другой интонацией. — Я вхожу в ваше положение, но… Только не нужно делать вид, что вы совсем ничего не помните. Во всяком случае, если и забыли, то теперь должны были вспомнить обязательно. Клин клином, как говорится. — Она опять засмеялась, зло, недоброжелательно, почти угрожающе. Чего она от меня хочет, чего добивается? Мне становится жутко, как там, за портьерой.

— Но я действительно… — оправдываясь, начинаю я и сознаю, что она мне не верит и никогда не поверит и в этом почему-то права.

— Я даже согласна допустить, что некоторые детали затерлись, особенно после той обработки, которой вас подвергли, но… Вы должны, вы просто обязаны, слышите?!

— У вас есть сын? — подлавливаю я ее: вот сейчас она растеряется от моей проницательности и выдаст себя, и мне станет ясно, она или нет играла на фортепьяно.

— У меня дочь.

Хорошо, пусть дочь, девочка лет восьми, в мяч с собакой может играть и девочка.

— Вы очень красивая женщина. — Комплимент вырвался неожиданно для меня самого, черт его знает почему. — Сколько лет вашей дочке?

— Девять.

— А моей сестренке двенадцать. Она очень больна.

Я ловлю себя на мысли, что хочу рассказать ей о Тонечке, о той аварии, которая произошла шесть лет назад, о смерти отца, о том ужасе, который пережили мы с мамой. Не для того, чтобы расположить ее к себе, не для того, чтобы вывести на чистую воду, а просто рассказать. И я начинаю, делаю вдох, покачиваю головой в такт своим воспоминаниям, но она меня обрывает:

— Ваша сестра совершенно ни при чем. — Нахмурилась, забарабанила пальцами по столу, как я барабанил сегодняшней ночью. У нас много общего. Сыграть на этом? Но она не дает мне сыграть. — Так я могу на вас рассчитывать?

— Можете. То есть… если вы объясните.

— Объяснять тут нечего, все и так ясно. — Поднялась решительно, открыла сумку. — Вот, возьмите. — Протянула мне через столик сложенную слегка пожелтевшую газету. — Всего доброго.

Твердой походкой, с чувством исполненного долга и, как мне показалось, с облегчением она прошла к выходу.

Не знаю, почему я не побежал за ней. Я успел бы ее догнать. Мои натренированные на курьерской работе ноги позволили бы это. Догнать, схватить за плечи, развернуть лицом к себе и спросить… нет, проорать возмущенно: «Какого черта?! Я вас не знаю. И вы не можете меня знать. Я просто курьер. В моей жизни нет ничего тайного и по определению быть не может. В моей жизни нет места работникам библиотеки, виртуозно играющим на фортепьяно».

Я остался, не побежал. Успел бы догнать, но не побежал. Потому что успел подумать. Мои натренированные прошлой жизнью мозги остановили меня. Доктор, мама, Алекс и даже Тоня — они все так хотели, чтобы я стал просто курьером, бездумным существом, зомбированным своей простой работой, но, слава богу, процесс еще не зашел далеко. Я еще в состоянии думать, хоть и очень старался стать идиотом, во благо себе, во благо близким. Мне не нужно ни за кем бежать. Эта странная женщина — продолжение этой странной истории, только и всего. Разобравшись с историей, я пойму и роль этой женщины. Надо только разобраться…

Я сжал в руке бокал с выдыхающимся пивом. Медленно, согревая во рту, выпил половину. Высокий фирменный бокал с лейблом «Клинское». Да ведь я заказал именно «Клинское», подсознательно отвечая на вопрос! Я вспомнил, не осознавая еще, когда заказывал, а теперь окончательно вспомнил: она играла «Белые ночи» Чайковского, пятую пьесу из «Времен года» — май.

Май, а сейчас октябрь — не по сезону песенка! Означает это что-нибудь или нет или просто случайный выбор, ну, например, из всего цикла ей нравятся именно «Белые ночи»? Лично я предпочел бы «Баркаролу», если на то пошло. Впрочем, дело вкуса.

Я отхлебнул «Клинского». Было и еще что-то, в ее словах было. Да, вот: клин клином. Случайная ассоциация с надписью на бокале или намек на какое-то таинственное происшествие, которое я забыл, но должен вспомнить, благодаря той странной ситуации вспомнить?

Мне нечего вспоминать, я и так все помню: моя прошлая жизнь была интересной и насыщенной, но привела к катастрофе — к ужасу, к болезни она привела, но никакие таинственные события в ней не имели места. Моя новая жизнь, неинтересная и ненасыщенная, но призванная привести к выздоровлению, к счастью и радости, уж тем более не имеет никаких тайн. Что же тогда эта женщина имела в виду?

Газета. Она оставила мне газету, перед тем как уйти. Я давно на нее смотрю и не решаюсь развернуть. Возможно, боюсь развернуть. Бьюсь над разгадкой, но боюсь получить ответ, понимая, что он, вероятней всего, в газете. Слегка пожелтевшей — конечно, из прошлого. Она, эта женщина, для того и приходила: ее слова сами по себе не имели никакого значения, они служили лишь поводом для того, чтобы оставить газету, вступлением к газетной статье. Пора получить ответ.

Я допил остаток пива залпом, пожалел, что здесь нельзя курить, и развернул газету.

Статья была обведена красным маркером. Она называлась «Молния-убийца». Я перевел дух и начал читать.

«14 мая в восемь часов вечера директор филармонии Валуев А. И. погиб в своем доме от удара молнии».

Я задохнулся, вскочил, снова сел. 14 мая, убит молнией, в своем доме, Валуев А. И. Почти пять месяцев назад. А сегодня… Я видел вспышку, я слышал крик, а затем падение тела, я слышал гром. Она, эта странная женщина, знала, что все это я видел и слышал. И не только знала, но и требовала, чтобы я что-то предпринял в связи с этим. Что я должен предпринять? Все, что мог, я предпринял: проник незаконно в дом, оставил письма. Мне нужно бежать отсюда, домой, к Толстому. Мне нужно срочно возвращаться в свою колею…

Но сначала дочитать статью. И рассмотреть фотографию, не прикрывать рукой, а посмотреть правде в глаза, ведь я же хочу разгадать… Ничего я не хочу!

Но должен.

Задыхаясь, перескакивая, не по порядку (начав с середины, вернувшись к врезке, где 14 мая в восемь часов), я прочитал статью. Я узнал, что, кроме хозяина дома, Валуева А. И., никто не пострадал: ни жена, ни его восьмилетний сын. Я узнал, что жена Валуева А. И. — пианистка (преподает в консерватории), что его любимец, сенбернар Людвиг, ни за что не хотел отойти от погибшего хозяина и возникли серьезные осложнения, когда уносили тело.

Я внезапно устал. Но нужно было еще рассмотреть фотографию. Чуть-чуть передохнуть и рассмотреть: всякое бывает в жизни, может, все это лишь совпадение.

Почти спокойно, только левая нога отбивала какой-то судорожный ритм, я еще раз, уже по порядку, перечитал статью, снял ладонь с фотографии и бесстрашно уставился на снимок. Семейство на фоне дома, собственного их дома — того самого дома. Валуев А. И. — слегка полноватый мужчина лет сорока, его жена — застенчиво улыбающаяся красавица (не моя сегодняшняя визави, к счастью, не она), мальчик, слишком маленький для своих восьми лет, похожий на мать, и преданный Людвиг.

Я перевернул газету — 17 мая текущего года. Статья по горячим следам, свежая информация. Но какое отношение я, сегодняшний, живущий в октябре, имею к этому событию? И какое имел я, прошлый, майский? Я не был знаком с этой семьей, не знал о ее существовании. Не я направил молнию… Черт, а вот тут-то… Нет, не может быть, ни при чем я здесь, ни при чем!

И все же почему-то эта женщина пришла именно ко мне, именно мне, а не кому-либо другому, передала статью. Именно со мной приключились все эти события, значит… Значит, я все же как-то замешан, значит, кто-то меня подозревает в том, что я как-то замешан, и эта женщина подозревает, значит, события, странные, мучительные своей неразгаданной абсурдностью, будут продолжаться. И не спасет честный, бесхитростный путь курьера, не спасут аккуратно выполняемые предписания врача, дружеская поддержка Алекса не спасет, мамина забота, наивные благотворительные хитрости Тони не спасут, ничто не спасет. Мне нужно бежать, не домой, а вообще бежать, из этого города, из своей жизни, прошлой и настоящей, из своей личности скорее бежать. Просто бежать, а куда, потом будет видно. У меня есть машина, сесть и уехать. Они не ожидают, что я вот так сразу сбегу, наверняка приготовились мучить и мучить, разрабатывать все новые сценарии мучения. А я вот так возьму и перехитрю их — просто сбегу.

Я поспешно вышел из бара, так поспешно, что охранник дернулся было меня остановить, но потом махнул рукой. Голова работала необыкновенно ясно, как сто лет уже не работала. Машина моя в гараже, для того чтобы добраться до него, нужно сесть на 24-й троллейбус. Ходит ли еще транспорт? Я включил телефон (в последние дни я его все больше держу выключенным), посмотрел на часы — половина одиннадцатого. Странно, мне казалось, что давно уже наступила ночь. Оглянулся, не следят ли за мной, и вышел к остановке.

Подошел троллейбус. Я сел из осторожности впереди, поближе к водителю — чем черт не шутит: может, я не заметил, а за мной следят, может, нисколько и не перехитрил их, они ожидали побега и теперь… Что теперь, не знаю, но лучше не рисковать.

Выйдя из троллейбуса, я опять оглянулся и довольно долго петлял, запутывая следы. У гаражей не было ни души, мне стало жутко и как-то предсмертно тоскливо. Позвонить Алексу? Позвонить и ждать, когда он подъедет, торчать у гаражей, дожидаясь? Нет, так страшней и опасней: глухой район, безлюдная местность — прекрасная сцена для постановки новой дьявольской пьесы.

Замок защелкал ужасающе громко: раз, два, три. Дверь взвыла, призывая чудовищ. По спине заструились капли. Умирая от жути, я заглянул в непроницаемый мрак гаража. Где-то справа на полке у меня был фонарик, где-то справа же, чуть выше был выключатель, а где-то в кармане зажигалка… Я не воспользовался ни одной из этих возможностей, на ощупь, не включая света, пробрался к машине, осторожно вывел ее, запер дверь, заставляя себя ни о чем не думать, ничего не представлять, и все же не переставая думать: будь что будет, неотступно представляя…

Все обошлось, все обошлось. Я выехал на трассу — пустую по ночному времени, за мной никто не следовал. Вероятно, я все же их перехитрил, они полагали, что из бара я отправлюсь прямиком домой, а завтра снова стану разносить письма. Вероятно, на этом был построен весь их дьявольский план, и они так в нем были уверены, что даже не посчитали нужным перестраховаться. Что ж, значит, я выиграл. Я буду ехать всю ночь, а потом затеряюсь в толпе.

Я мчал на предельной скорости — свободно скользил, но не получал от этого наслаждения: ехал для того, чтобы ехать, уехать как можно дальше, как можно быстрее. Пробегали деревни редкими огнями, но я не сбавлял скорости. Я только помнил, что наконец-то стал ясно мыслить, голова работает превосходно: вот разгадал же их план и смог перехитрить. У меня есть паспорт и немного денег, а главное — огромная фора во времени. Мчался, злорадствуя — радуясь и все же ужасно боясь, ожидая каждую минуту подвоха: выстрела в спину, внезапно вылетевшего неизвестно откуда грузовика. Временами мне представлялось, что в машине я не один: некто притаился на заднем сиденье, злорадствует — радуется, выжидает удобный момент, чтобы приставить нож. Или, что еще страшнее, разыграть новую сцену из якобы забытого мною прошлого. Мчался, радовался, боялся, не замечая, что черные очки мешают видеть дорогу, что козырек бейсболки заслоняет обзор, что окно приоткрыто и страшно дует, что трасса скользкая после дождя. А потом вдруг некстати вспомнилась авария. Отец, Тоня, невыносимо бугристый линолеум больничного коридора, когда сказали… когда приговор объявили… и страшный вой. Мама не умерла, справилась. Справилась и Тонечка. Мы все справились, смогли пережить. Я с головой ушел в компьютер. Мама ушла в свою работу. Тоня осталась дома одна. Мы так редко посещаем могилу на кладбище. Там всегда ветер и чаще, чем в городе, дождь. Странно, но эти воспоминания меня успокоили.

Я сбавил скорость. Понял, что замерз, и закрыл окно. А потом снял очки, снял бейсболку, вспомнил, что не ужинал, вспомнил, что предыдущую ночь не спал. Где-то по трассе должна быть гостиница. Небольшой, мрачноватый придорожный отель без названия. Года два назад я частенько проезжал мимо и все представлял, что гостиница эта невообразимо грязная, не по-гостиничному негостеприимная: хмурый, заспанный портье, неубранные комнаты, ободранные койки с панцирными сетками, скрипучие деревянные, давно вышедшие из моды стулья. И всегда, даже в жаркий летний день, там сыро и холодно. Остановиться в такой гостинице можно только от полной безысходности. Но сейчас я вдруг захотел там оказаться — невыносимо стало клонить в сон. И невольно прибавил скорости, но потом уговорил себя так не спешить. Во-первых, надо все заново обдумать, проанализировать события, произошедшие со мной, а в гостинице вряд ли это получится: хмурый портье, скрипучие стулья, ободранные койки… Во-вторых, голова моя хоть и работала ясно все это время, но, по-моему, я совершил ошибку, пустившись в бега. В-третьих… Было и третье, но вылетело из головы, совершенно вылетело, я так устал… Ну да, это и было третьим: в-третьих, я так устал, что справиться с машиной, несущейся на такой скорости, будет непросто. И потому… Я замедлил ход, совсем замедлил, пополз на скорости сорок километров. Фары скользили по мокрой дороге, голова начала отключаться, ее срочно требовалось взбодрить какой-нибудь веселенькой мыслью, чтобы сделать пригодной к анализу. Пока не доехал до гостиницы, пока не заскрипели стулья… как перья писарей… С тех пор как я стал сумасшедшим, не текут больше краны, гардина не грозит обрушиться, я узнал, что значит настоящая дружба, стал чуток к болезненным капризам сестры. Анализируя прошлое, понял, что мокрая дорога опасна для водителя, как стоящий особняком дом для настойчивого курьера. Ассоциации тоже опасны: «Клинское» — клин клином — Чайковский. Все это требуется прояснить, пока дорога не кончилась… Пока не распустилась листва. Старое узловатое дерево, сплошь облепленное грачиными гнездами, как больными наростами. Нужно спешить — скоро настанет весна.

— Да, да, поспешите. — Женщина-библиотекарь, виртуозная пианистка, озабоченно кивает. — Пока не распустилась листва, вы должны сосчитать число гнезд. Сколько гнезд — столько писем. — На голове у нее ярко-красный берет, нелепый берет. Зачем она его надела, он очень ее портит! — Ну что же вы, начинайте! — Нетерпеливо махнула рукой в сторону дерева.

Указывая пальцем, как в раннем детстве, считаю, тороплюсь сосчитать, но все время сбиваюсь — раздражает ее красный берет.

— Ну, сколько вышло? — Качает беретом.

— Я больше не работаю курьером. Я очень устал. Зачем вы надели этот ужасный берет?

Загрустила, подперла рукой щеку, облокотившись о столик.

— У меня дедушка был красноармейцем, и потом, ведь весна наступает. А впрочем, все это не имеет значения. Сейчас главное — разобраться с письмами. Деревья весной зеленеют быстро, можно ведь и не успеть.

— Вы придаете этому слишком большое значение. Мы могли бы просто поговорить, как мужчина с женщиной, как человек с человеком, у нас немало общего.

— Считайте. — Устало вздохнула. — У нас разное прошлое. Вы должны его разрешить, а я только посыльный, курьер, если хотите.

— Курьер — я. А вы — красивая женщина. Дерево — это ведь только предлог к знакомству. Как ресторан с мексиканской кухней. Но сегодня я не потеряюсь, сегодня я готов действовать. Кажется, наступает влюбленность. Расплывчатая пока, но стоит сделать усилие… Голова кружится. Но стоит сделать усилие, для того чтобы раствориться, влюбиться… Сделать усилие, для того чтобы вернуться в жизнь… чтобы проснуться — скользкая ночная дорога так опасна для уставшего водителя…

Я проснулся от резкого толчка. Машина моя, оставленная без контроля, съехала с дороги. Я не пострадал, совсем не пострадал, только слегка ударился о руль головой — хорошо, что перед тем, как заснуть, снял очки. Сон все еще звучал в голове, и было как-то мутно на желудке. Я закурил, чтобы окончательно проснуться, выбрался из кювета и медленно, словно на ощупь в темной комнате, поехал дальше.

Вот тут-то я и увидел ее. Женщина, не из бара и не из моего сна, шла по дороге. Немолодая, довольно тучная, в летнем платье без рукавов. Неухоженные волосы собраны в какой-то наплевательский пучок. Что она делает ночью здесь, на дороге? До города километров тридцать, до ближайшего населенного пункта — не меньше двадцати. В летнем платье, без сумки, без зонтика. Смотрит прямо перед собой и идет себе по обочине дороги, но не как сомнамбула, а как человек, четко определивший цель.

Я остановил машину, опустил стекло, выглянул. Женщина прошла мимо, словно меня не заметив, сосредоточенно думая о чем-то своем, нахмурив брови. Да, очень немолодая, лет пятьдесят. Как странно! И никого, совсем никого на дороге.

Надо окликнуть, предложить повезти. Куда она идет? Куда вообще может идти, ночью, так не по сезону одетой? Ненормальное, невозможное что-то во всем этом.

— Женщина! Подождите! Эй!

Голос мой прозвучал почему-то фальшиво, неузнаваемо, будто не мой это голос, и потому показался зловещим. Женщина не остановилась, даже шаг не замедлила, не повернула головы, словно не слышала.

— Послушайте! — предпринял я новую попытку — из чистого упрямства перед все нарастающим ужасом: мне бы проехать и не вмешиваться. — Хотите, я вас подвезу?

Никакой реакции — идет и идет, сосредоточенно вышагивает по дороге.

Разозлившись — захлебнувшись ужасом, — я выскочил из машины и двинулся за ней.

— Подождите! Остановитесь! — На ходу я выдернул из кармана свое курьерское удостоверение, не знаю почему, у меня не было определенной мысли. — Приказываю остановиться! — суровым голосом, как в каком-то когда-то случайно подсмотренном фильме, выкрикнул и взмахнул удостоверением, красно-картонной книжечкой.

До нее оставалось совсем немного, не больше двух метров. Я задыхался, я страшно вспотел, в висках барабанила кровь… Я протянул руку, приготовившись схватить упрямую женщину, но нас разделяла еще пара метров…

Выстрел, так неожиданно раздавшийся, из темноты, из ниоткуда, совершенно меня оглушил, хоть и не был особенно громок. Женщина упала навзничь, словно игрушка в тире. Но я не бросился к ней, я присел на корточки, обхватил голову руками и дико, ужасно, пронзительно закричал.

* * *

Крик мне помог не сойти с ума. Крик испугал надвигающееся безумие и прогнал его. Он звучал и звучал в этой кошмарной ночи, пока не иссяк. И в наступившей тишине остался только обыкновенный человеческий ужас.

Я все продолжал сидеть на корточках и боялся хоть немного изменить свою позу, ведь в таком положении со мной ничего страшного пока не произошло: выстрел прозвучал только раз, выстрел не повторился. Может, это самое правильное решение — сидеть на корточках и ничего не предпринимать? Не делать резких движений, не провоцировать того, кто прячется там, в темноте? Он ждет, он, конечно, чего-то ждет от меня, и мне нельзя ошибиться.

Зачем ему понадобилась эта смерть, такая страшная в своей бессмысленности? Кто эта женщина, чем она могла накликать свою смерть? Обыкновенная, вполне заурядная женщина в таком необыкновенном, в таком неподходящем для нее месте. Куда она шла, какая у нее могла быть цель? В легком платье без рукавов — совсем не по сезону.

Куда она шла — неизвестно, пришла она — к смерти. И сейчас мне нельзя ошибиться. Я стал свидетелем, неслучайно случайным свидетелем — от меня ждут продолжения действий. Мой побег ничего не значил, он тоже был включен в план. Никого я не перехитрил — меня перехитрили.

Или решили таким способом вернуть назад.

Ну нет, это вряд ли, ведь погибла женщина. А это уже не призрачные сцены в призрачном доме, это настоящая смерть. Настоящая смерть, только что произошедшая на моих глазах. Последует ли за ней и моя смерть?

Мне нельзя ошибиться, никак нельзя! Но и сидеть целую вечность у дороги на корточках тоже невозможно. Я слегка шевельнулся для пробы, чуть-чуть повернул голову, ожидая повторения выстрела — успею его услышать или уже не успею, как быстро наступает смерть от прямого попадания в голову пули? Не услышал, потому что выстрел не прозвучал. Я привстал, но не осмелился разогнуться. Ничего, тишина. Почему я не слышал шагов? Потому что кричал, мой крик заглушал все возможные звуки. Сделал шаг, несмелый, шаткий. Кто эта женщина? В чем может состоять моя ошибка? Кто выжидает в темноте?

Он в черных очках, в бейсболке, в униформе курьера с беджиком на груди — курьер смерти. Вот сейчас я дойду до распростертого у дороги тела — он выйдет мне навстречу из темноты. Выйдет навстречу, протянет руку: «Привет, Ефим, извини, что подаю левую, правая занята». Ну да, правая занята — в правой у него пистолет. Что будет дальше? Если встретить ночью двойника на дороге… Была одна восточная легенда, но я не могу вспомнить, как она оканчивалась, не помню, что сделалось с путником, повстречавшим ночью двойника на дороге.

Я делаю новый шаг. Мне нельзя ошибиться, но нужно проверить: может, женщина только ранена, может, ей требуется моя помощь? Вон там, впереди, темнота сгустком, или мне только кажется? Есть там кто-то или нет? Человек в бейсболке поднимает левую руку для рукопожатия. Человек в черных очках поднимает правую руку для выстрела. Сгусток темноты — мое зеркальное отражение. Может, я сам двойник? Двойник того, кто в мае доставил пакет по адресу Ильина, 37… Двойник того, кто в чем-то в мае был виноват… Двойник того, кто однажды на дороге убил женщину. И тогда, что бы я ни делал, ошибка все равно неизбежна.

Я делаю еще один шаг, силой воли подавляю дрожь в ногах и делаю следующий. Все. Пора устроить привал. Достаю сигарету, закуриваю, стараясь не смотреть туда, где распростерлось тело, пока горит огонь зажигалки.

Выстрела не последует. Я выкурил сигарету, а ничего так и не произошло. Убийца ушел. Сделал свой единственный запланированный выстрел и скрылся. Мне ничто не грозит, я могу спокойно идти, я могу оказать ей помощь… Я наклоняюсь над женщиной — никакая помощь ей не нужна. Убита. Точным снайперским выстрелом в голову. Я тронул ее предплечье — рыхлое, еще теплое тело. Мне стало дурно, так дурно, что пульс нащупать не смог, я вообще не смог больше заставить себя к ней прикоснуться. Вон там стоит моя машина, спасительно горят фары, освещая дорогу… Сырой холодный октябрьский ветер быстро выстудит остатки жизненного тепла из этого мертвого тела. Мне нужно вернуться домой, скорее домой. Нельзя уходить от предписаний… Заберите меня отсюда, я не хочу! Я не могу оставаться на этой сырой и холодной дороге!

Глава 3. Гримасы безумца

Что это было? Обморок, новый сон, забытье сумасшедшего? Во всяком случае, в кювет я не съехал и не врезался в дерево. Очнувшись, обнаружил, что еду, довольно уверенно держу руль и еду вперед. Вот только никак не могу сообразить: вперед из города или вперед в город? Я снова в очках и бейсболке. Не помню, когда их надел. А может, и не снимал? Значит, я еду из города, все еще еду из города, и, значит, то, что произошло, не происходило в реальности. Это был обморок, сон, забытье сумасшедшего, все, что угодно, но не реальность. Да и как такое могло произойти на самом деле? Даже в обезумевшей реальности такому не может быть места. Мир строит гримасы — гримасы безумца, но и для сумасшедшего это перебор. Женщина в летнем платье, одна среди ночи на пустынной дороге — теплое рыхлое тело, сраженное выстрелом.

Теперь, один на пустынной дороге, я еду из города, чтобы потом, утром, когда-нибудь затеряться в толпе. Еду, чтобы внести в их стройный план ошибку, чтобы разладить его. Мне нужно скорее добраться до гостиницы, до той самой, где стулья скрипят, где мешает думать хмурый портье. Он, портье, — один из тех, кто обо мне заботится: думать действительно вредно, думать мне противопоказано, категорически запрещено. Это почти так же опасно, как составлять программы. Я устал, я хочу поскорее оказаться на ржавой койке с панцирной сеткой, через узкий проход чтобы спал мой собрат по безвыходности — ночь застала в пути, — близко, так близко, чтобы можно было слышать его дыхание, а когда станет особенно страшно, протянуть руку и ощутить тепло живого человека. Я устал, так устал. Дорожный знак…

Вот оно что! Я еду в город, назад, в город, никакой гостиницы мне не светит, и все, что было на дороге, случилось в действительности. Очередная гримаса безумца. Когда же я надел очки и бейсболку? Почему я этого не помню?

Я резко затормозил. Вернее, не я, а тот, кто едет в моей машине, — двойник двойника. Распахнул дверцу, выскочил на дорогу. Темно-серое мутное небо над головой, мокрый, скользкий асфальт под ногами. Но ни головы, ни ног я не ощущаю, словно ко мне они не имеют никакого отношения. Двойник, просто чей-то двойник, случайно воспользовавшийся моим телом. Что мне делать дальше, как от него избавиться? Как разрушить их план? Я пытался разрушить, уехав из города, но ничего не вышло, видно, это было предусмотрено заранее. Я знаю, как делаются такие штуки, я сам в свое время… Мне тогда не поверили, меня попросту осмеяли, но я-то ведь знал, я тогда даже произвел маленькую проверку практикой. Мои действия до сих пор, до этой самой минуты легко было рассчитать, потому что действовал я, в сущности, в рамках схемы. Значит, нужно попросту из нее выйти, сделать нечто нелогичное, выкинуть фортель. Например… Не то состояние, чтобы выкидывать фортели, у меня сейчас одно только желание: сойти с дороги, улечься в канаве и перестать существовать. Впрочем, я и так почти не существую. Да, нужно напрячься и сделать что-то. Перестать прислушиваться к своим ощущениям — отсутствию ощущений — и сосредоточиться на этом нелогичном поступке.

Да что может быть проще?! Этот поступок лежит на поверхности, нелогично вытекает из всей ситуации: я совершил побег из города на машине — меня завернули, теперь я совершу пеший побег, машина в наличии, в полной исправности, на ней так легко убегать, а я вот так нелогично вдруг отказываюсь от ее комфортабельных услуг. К рассвету доберусь до гостиницы, немного посплю, а вечером продолжу свой путь.

С размаху я захлопнул дверцу машины, кивнул на прощание своему транспортному средству (или тому, кто в нем остался, кто, как и я, ходит в черных очках и бейсболке?) и пошел по обочине дороги. Пошел, четко представляя себе цель — гостиницу. И довольно долго так шел, бодро и целенаправленно, пока не понял, что опять обманулся: и этот вариант был просчитан — я снова угодил в ловушку повторений. Я иду по дороге точь-в-точь, как шла эта женщина, и, если какой-нибудь случайный водитель меня заметит, произойдет полное повторение.

Ужас вернулся, почти такой же, как там, у мертвого тела, но я продолжал идти, напрягая свой слух (не слышно ли шума мотора), напрягая зрение (не покажется ли там, вдалеке, свет горящих фар приближающейся машины). Я ехал навстречу женщине, значит, и «моя» машина должна выехать мне навстречу. Я ждал ее и страшно боялся увидеть. Я шел, целенаправленным взглядом уставившись в темноту…

Свет фар — это было сначала, и только потом — шум мотора. Все правильно: свет распространяется быстрее звука: сначала я увидел блеск молнии и только потом — после крика, после падения тела — услышал удар грома. Я продолжал идти, не сбавляя темпа, — ничего изменить невозможно. Машина приближалась. Машина приблизилась. Машина притормозила. Он в черных очках и бейсболке… Стекло поползло вниз. Водитель, довольно молодой парень, без черных очков и бейсболки, выглянул из окошка:

— Вам помочь? Что-то случилось?

Я шел, целенаправленно шел, не останавливаясь, не оборачиваясь. Я слышал, как хлопнула дверца его машины, я услышал шаги за спиной.

— Да остановитесь вы, черт возьми!

Бессмысленно! Он пытается меня догнать, не понимая, как это бессмысленно, — догнать меня невозможно, остановить меня невозможно, добиться ответа от меня невозможно, как невозможно дождаться, что тебе откроют дверь в доме, где играют на фортепьяно в октябре «Белые ночи», где лает собака, где отец и ребенок… Как невозможно добиться ответа от женщины в баре, волей несправедливой судьбы ставшей работником библиотеки… Как невозможно было остановить ту, другую женщину.

Шаги совсем близко. Вот сейчас выйдет из темноты человек в черных… Протянет мне левую руку, вытянет вперед правую… Вот сейчас прогремит выстрел…

Рука ложится мне на плечо. Голос у самого уха:

— Если вы псих, то наймите себе сиделку! Какого черта?!

Прикосновение, голос… Мрак сгустился, мрак завертелся волчком, мрак унес меня в долгожданный обморок.

* * *

Скованный темнотой неподвижности, парализованный неподвижностью темноты, я пребываю в неизвестном пространстве и не сразу могу определить, что пространство это — мокрый асфальт дороги. И когда я это определяю, обретает значение звук, назойливо, мучительно звучащий, — это человеческий голос, похожий на тот, который когда-то вот так же назойливо, мучительно звучал, но я ему не верил, — по сути похожий, по своему назначению. Этому голосу я тоже не склонен верить. Слов разобрать не могу, напрягаюсь изо всех сил — и не могу, может, поэтому и не верю? Зато вдруг совершенно отчетливо начинаю ощущать прикосновения — он, тот, кому, очевидно, принадлежит этот голос, ощупывает меня: касается предплечья, касается шеи… Хочет нащупать пульс? Я не смог, я испугался. Ее мертвое тело было теплым и рыхлым. Что она ощутила, когда я коснулся ее? Что ощущает он, касаясь меня? Снимает с меня очки… Зачем он это делает?!

Я открываю глаза, резко, как открывают дверцу машины, когда хотят спастись бегством. Лицо, расплывчатое, без индивидуальных пока еще человеческих черт, склонилось надо мной. Сфокусировалось, прояснилось. Улыбнулось.

— Ну, слава богу! — с облегчением выдохнуло воздух.

И я с облегчением вздохнул — наконец-то начал понимать смысл его слов.

— Вам лучше?

Молодой мужчина, просто обыкновенный парень, впрочем, лет на пять меня постарше. Озабоченно смотрит, кажется, искренне беспокоится. А он ведь догнал меня, смог догнать, смог остановить. Даже смог привести в чувство.

— Ну, как вы?

В отличие от меня. Я не смог, я так испугался — буквально пронзило ужасом. А он, оказывается, все же в очках, только не в черных, в простых. Довольно светлые волосы, худощавый, но крепкий. И лицо располагающее, вызывающее доверие. Расположиться, довериться?

— Черт! Я не понимаю… Как вы себя чувствуете? Занервничал, не дождавшись от меня: спасибо, все в порядке, — таких естественных слов в такой непростой ситуации. Напряженно вглядывается в мои насильно раздетые, лишенные очков глаза, стараясь увидеть в них картину моего состояния. Надо сказать что-нибудь, невежливо больше отмалчиваться.

— Все хорошо. Спасибо. Просто минутная слабость, эта дорога сводит с ума.

— Дорога сводит с ума? — Парень удивленно поднял брови, но тут же улыбнулся: вот я и отвечаю, говорю — значит, ситуация начала выправляться.

Я приподнимаюсь на локте. Он помогает. Общими усилиями мы ставим меня на ноги. Я стою, довольно уверенно, только голова немного трясется — это, конечно, скоро пройдет.

— Дойти-то сам сможешь? — вдруг неожиданно по-дружески грубовато спрашивает он — мне нравится, безумно нравится такой переход. Не задумываясь киваю, радостно киваю: я согласен идти с ним, таким грубовато-дружеским, хоть и не знаю, куда, собственно, меня приглашают.

Бережно обняв за плечи, парень тихонько ведет меня по дороге вперед. Неподалеку стоит его машина — к ней, наверное, мы и идем. Это лучшая цель — в моем положении, в моем представлении самая лучшая цель.

Как старика в инвалидную коляску, он осторожно усаживает меня на сиденье. Шарит в бардачке — можно ли мне так безгранично ему доверять? — чертыхнувшись, словно обжегся, достает что-то.

— Держи.

Холодная, плоская серебристая фляжка скользнула мне в руку.

— Да держи крепче, уронишь. Всего пара глотков, и почувствуешь себя лучше.

Я послушно сжимаю фляжку, но не могу сообразить, что с ней делать. Парень смотрит на меня с такой жалостью, словно я идиот — неуклюжий, слюнявый дегенерат. Забирает фляжку, отвинчивает крышку, снова протягивает мне.

— Глотни, полегчает.

Коньяк — как все просто! Отличный коньяк, и вряд ли отравленный. Мне действительно очень быстро полегчало, и так захотелось поверить этому парню, так захотелось переложить всю ответственность за безумства этой ночи, этого мира на его плечи. Довериться… Он улыбается, подбадривая, хлопает меня по плечу:

— Ну, Ефим Долинин, Почта России, рассказывай, что с тобой приключилось.

Вот и доверился! Плечо мое задрожало от ужаса и несправедливости — я весь задрожал и от страха пошел в наступление:

— Какого черта! Если вы знаете, кто я такой, какого черта спрашиваете? — Как же мне стало обидно на судьбу, не передать.

— Да ты что? — Он изобразил удивление. — Откуда мне тебя знать? — Засмеялся, притворяясь все тем же простым парнем, сверхчеловеком, который смог догнать, спасти, привести в чувство. — Просто моя мама в детстве научила меня читать. — Он ткнул мне в грудь пальцем, словно дулом пистолета, — грудь закаменела, я весь закаменел. И, закаменев, не сразу смог совладать с шеей, повернуть голову, посмотреть, куда он указывал.

Беджик! На груди моей беджик. Я ведь все это время оставался в форменной куртке с беджиком на груди. Потому что работа моя не закончилась в пять часов, потому что к восьми я пошел в дом, где музыка, относить эти проклятые письма. Потому что потом… Ну да, я и забыл, что все еще в форме. Только вот значит ли это, что я могу ему доверять?

— Вы ничего интересного не увидели на дороге? — в виде проверки, в виде испытания спросил я.

— Как же не увидел, еще как увидел! Знаешь, Ефим, не каждую ночь встречаешь на дороге человека в форме курьера и в черных очках. Честно говоря, сначала я принял тебя… Ну не важно.

— А до этого?

— Что до этого? До этого я боролся со сном — собственно, я третьи сутки в дороге, не спал в прошлую ночь.

— Вот именно! Я тоже не спал! И потому, когда ее увидел, подумал, что мне все снится. Это действительно походило на сон.

Я замолчал, покосился на парня — он ничего: довольно естественно изображал интерес и удивление. Продолжать? Рассказать? Нет, сначала нужно окончательно убедиться в том, что он просто случайный проезжий.

— Гроза в октябре — не правда ли, странное явление? Вы себе можете такое представить?

Боковым зрением я внимательно наблюдал, как он отреагирует.

— Ты хочешь сказать, что была гроза? — Он высунулся в окно, задрал голову, рассматривая небо. — Нет, не похоже. Да и я ничего такого не заметил, хоть и был сонный. А вообще, мне один знакомый рассказывал, что наблюдал грозу — да что там наблюдал, еле пережил! — в середине января. И представь, в Средиземном море! Они с женой по путевке отправились в круиз по Средиземке и попали в страшный шторм. Жуткое зрелище: молнии сверкают, гром — и снег валит мокрыми, крупными хлопьями, да еще качает так, что на ногах устоять невозможно. И главное — от берега рукой падать, вроде и спасение близко, и ничего сделать нельзя.

— Да, это ужасно, — вежливо поддержал я, покивал и вдруг неожиданно, качнувшись к нему, выпалил: — На моих глазах только что убили женщину! — И отпрянул, испугавшись своей безрассудности. Он тоже от меня отпрянул, видно испугавшись моего безумства.

— Убили женщину? На твоих глазах? Только что?

— Ну, не только что. Не знаю. Полчаса назад, час. Я не смотрел на часы.

— А при чем здесь гроза?

— Гроза — это потом, сейчас не важно. — Я нетерпеливо махнул рукой. — Так что вы на это скажете?

Парень смотрел на меня в жалостливой задумчивости. Да что он меня за сумасшедшего принимает?!

— Ты мне не веришь? — Я тоже перешел на «ты», но не дружески, а наступательно.

— Верю, отчего же? — тоном закоренелого психиатра стал успокаивать меня он. — Расскажи, как это было.

Расскажу. Потому что мне просто необходимо это кому-нибудь рассказать, и лучше всего постороннему, человеку, с которым я больше никогда не встречусь. Потому что ему рассказать не опасно: этот парень — просто проезжий, и это он вполне доказал. А психиатрический тон его — ну и черт с ним, с тоном: в конце концов, нет ничего плохого в психиатрах, они призваны приходить на помощь в таких вот сомнительных ситуациях, с которыми простому человеку справиться не под силу.

* * *

— Видишь ли, — начал я, и теперь мое свойское «ты» было именно свойским и дружеским: все, что я собирался рассказать, можно рассказать только другу, постороннему, и все-таки другу, — с самого начала меня поразило то, что шла она в летнем платье. Ночью, одна, на пустынной дороге, в летнем платье, совершенно не по сезону. Я думал сбежать… но об этом потом. В общем, я вынужден был бежать из города, и мне это почти удалось, а тут эта женщина. Она шла, целенаправленно шла по дороге. Я остановил машину, подумал, что ей нужна помощь, окликнул, но она меня даже не услышала. Тогда я вышел и направился за ней… Тут-то и прозвучал выстрел. Ты мне не веришь?

— Где все это произошло?

— Ну, точное место я указать не смогу. Где-то там. — Я махнул в сторону так и не достигнутой гостиницы. — Видишь ли, на какой-то момент я утратил… мне представилось… Я просто ехал. Сел в машину и уехал…

— Сразу после выстрела?

— Не… сразу. Я… Я к ней подошел… Убедился, что она мертва. А потом… я не очень помню. Я даже не сразу понял, куда еду: вперед или назад.

— Понятно, — парень усмехнулся, — потерялся в пространстве и времени. Такое бывает.

— Ты мне не веришь?

— Да верю, верю, успокойся. Глотни-ка еще коньяку.

Я безвольно принял у него из рук фляжку, сделал глоток — не потому, что хотел коньяка, а потому, что он хотел, чтобы я выпил и успокоился.

— И что, ты не слышал убегающих шагов, ничего в таком роде?

— Нет, не слышал, только звук выстрела.

— И конечно, ничего не видел?

— Кажется, нет.

— Что значит — кажется?

— Не знаю. Был какой-то сгусток темноты… это мог быть человек… я не уверен. Я испугался, ужасно, до безумия, испугался. Не потому, что я трус! Просто это ведь продолжение истории. Я хотел убежать, понимаешь? Но это оказалось невозможно. Они не дали мне убежать! И эта история никогда не закончится.

— Они?

— Долго объяснять. Хотя, пожалуй, я объясню. Расскажу, но сначала… Как ты думаешь, что все это может значить?

Парень опять усмехнулся, я внимательно следил за его реакцией, я очень не хотел, чтобы он все это воспринял как бред сумасшедшего, чтобы он меня сумасшедшим посчитал. Это было бы больно и страшно и совершенно безнадежно, словно тогда бы я уперся в тупик. Мне отчего-то казалось, что этот парень, именно этот парень способен мне помочь, в состоянии мне помочь, располагает такой возможностью. Когда-то у меня была потрясающая интуиция.

— Как была одета эта женщина?

— Да я же говорю, в летнем платье. В летнем, понимаешь?

— Это я понял, но как оно выглядело?

— Разве это важно?

— Думаю, да.

Черт возьми, он опять усмехнулся!

— Ну… — Я задумался. — Белое… во всяком случае, светлое, в темноте трудно было понять.

И на нем что-то… какие-то цветочки, что ли… Да, мелкие темные цветочки. И еще, — вдруг вспомнил я и ужасно обрадовался, что всплыла такая важная деталь, тогда я не обратил внимания, а сейчас отчетливо увидел, — воротник скрепляла брошка. Крупная такая, некрасивая брошка, кажется, из стекла. И туфли… — Меня понесло в воспоминаниях, я снова видел эту женщину, да так ясно, словно она снова шла, живая еще, по дороге, но теперь я ее рассматривал, внимательно рассматривал. — Нет, это были не туфли, а босоножки, белые, ну, или светлые. Спереди ремешки, каблук невысокий. — Я прикрыл глаза, чтобы перестать следить за реакцией моего конфидента, чтобы ничто не могло отвлечь. — Волосы светлые, неухоженные, забранные в лохматый пучок на затылке. Вся она какая-то пожилая, несвежая — такими бывают старые девы, не нашедшие себя в работе, ты понимаешь, о чем я?

— Да, да, продолжай.

— Ноги толстые, рыхлые, и руки толстые и рыхлые, и на ощупь… Ты не можешь себе представить, какой это был кошмар! Палец провалился в теплую мягкую массу — жуткое ощущение! Как тесто. Нет, это такой материал, невозможный в реальности, фантастический, который и возникнуть может только во сне. Вообще все это и напоминало сон, воспринималось сном. И если бы не одно обстоятельство, я бы так и считал, что все мне просто приснилось.

— Какое обстоятельство?

— Да, собственно, не важно, это на уровне ощущений, ты вряд ли поймешь.

— Уж постараюсь. — Он пошарил в карманах, вытащил пачку сигарет, протянул мне. — Будешь?

Я взял, вдруг ощутив, что страшно хочу курить. Жадно затянулся, вспомнил, что у меня есть свои сигареты, почему же я не закурил раньше, если так хотел? Парень тоже закурил.

— Обстоятельство заключалось в том, — продолжал я, — что… Понимаешь, я ехал из города, а потом оказалось, что возвращаюсь. С чего бы еще мне было вдруг переменить свои планы? У меня имелись веские причины уехать. И потом, все было слишком ощутимо, нереальная ситуация, но я ее слишком прочувствовал. И все помню, как оказалось, до мельчайших деталей. Вот сейчас даже запах вспомнил: от женщины пахло какими-то стародевичьими духами и немного потом. В летнем платье, на улице не больше десяти градусов, а пахло потом.

— Да, детали, это интересно, но и такое бывает. Ладно, поехали.

— Куда? — Я растерялся.

— Как — куда? На место преступления, конечно.

Он развернул машину и, не дожидаясь моего согласия, поехал.

…Никакой женщины на обочине дороги не оказалось. Мы прочесали всю трассу, вплоть до ближайшего населенного пункта, — ничего и никаких следов. Подкатили к моей одиноко стоящей машине. Он зачем-то ее тщательно обследовал, проверил багажник, но, конечно, не нашел никаких фактов, подтверждающих мою правдивость, и никаких улик против меня.

— Ладно, замяли, будем считать, что все это мне привиделось, — сказал я, ужасно отчего-то расстроившись. — Спасибо за участие. Извини. — Сел за руль и хотел уехать, но он меня остановил:

— Подожди! Расскажи, почему ты бежал из города.

— В это трудно поверить, а сейчас, после того как… ты мне не поверишь уж точно.

Он стоял рядом, на дороге, наклонясь ко мне через открытое окно, держась за дверцу, и, кажется, не собирался ее отпускать — даже в случае, если бы я вдруг дернул с места.

— Постараюсь поверить. Пойдем ко мне. У меня создалось впечатление, что твоя машина тебя пугает. Я отвезу тебя в город и позвоню в автослужбу — тебе пригонят автомобиль в целости и сохранности.

— Хочешь сказать, что я невменяем и машину вести не в состоянии?

— Да нет, просто так действительно лучше.

Мы пересели в его машину, снова закурили, он протянул мне фляжку и приготовился слушать. Но я долго не мог начать, не подбирались подходящие слова, ситуация мне самому опять стала казаться абсолютно нереальной.

— Знаешь, — проговорил парень, — так случайно вышло, до смешного случайно, что я как раз тот самый человек, который сможет решить твои проблемы.

Слова его прозвучали как-то зловеще или мне показалось? Почему мне так могло показаться, ведь я же сам думал, что именно он способен помочь?

Мнительность, болезненная мнительность, и ничего больше. Не стоит обращать внимания.

— Ильина, 37, — начал я и не удержался, проследил за его реакцией — никакой реакции не последовало. — Валуеву Анатолию Исаевичу, — продолжил и опять посмотрел, как он отреагирует — никак не отреагировал, — пришли четыре заказных письма. Одно за другим. — И замолчал, не зная, что еще прибавить, — главное и самое сложное я высказал.

— И что? — не выдержал он, когда мы в полном молчании почти одновременно докурили свои сигареты.

— Это было началом истории. Продолжение ты видел. Вернее, не видел, почему-то она исчезла. Продолжением была эта убитая женщина.

Он нажал на рычаг, машина плавно тронулась с места. Он мне ничего не сказал, совсем ничего — вздохнул и плавно пустил свою машину. И тогда меня прорвало, я ему все рассказал, сбивчиво, задыхаясь, но все-все, не упуская ни малейшей подробности. Мы въехали в город, а я все продолжал рассказывать. Он остановился у какого-то парка — гуща темноты и деревья, — но не прервал мой рассказ.

— И тогда я решил внести ошибку в их план — оставил машину и пошел пешком по дороге…

— В точности повторяя ситуацию с женщиной, переворачивая ее наоборот, на себя направляя, — перебил он вдруг меня — а до этого молчал, все молчал и слушал. И засмеялся. И зачем-то открыл бардачок, перегнувшись через меня. — Тут-то ты мне и попался!

Он смеялся, не останавливаясь, и рылся в своем бардачке. Я смотрел на его копошащуюся руку — чем-то она меня тревожила. И смех его тревожил. И последняя фраза. Что он там ищет? Что за бездонный ящик?…

— По-моему, мне пора представиться, — торжественно провозгласил он. В левой его руке был пистолет.

Глава 4. Дождь и пропавшие дети

Тревожным шепотом шелестит дождь. Хочется махнуть рукой и отогнать его, как надоевшего комара. Но руку поднять невозможно. И глаз открыть невозможно. А дождь все шумит и шумит, нагнетая тревогу. На мгновение стихнет и опять возвращается.

Вчера Ирина своим ребятам читала «Сказку о дожде» Беллы Ахмадулиной. Думала, что им понравится. День был тоже дождливый, как и сегодня. Но им стало скучно, словно читала она на совершенно непонятном языке. И не только младшие, но и старшие никак не восприняли стихов.

Дождь шелестит и никак не уймется. Надо заставить себя встряхнуться, встать, отогнать…

Вранье! Она и не надеялась нисколько, что эти капризные избалованные «элитные» дети воспримут стихи, — читала для одного только Антошки. Читала и следила за его лицом, надеясь, что вот сейчас, что вот наконец произойдет… Ничего не произошло! Как всегда, его лицо осталось абсолютно безучастным — непонятно, слышал ли он ее вообще.

Надо проснуться, но глаз открыть невозможно. Веки пропитались дождем, набухли и отсырели. И рук не поднять. Дождь просочился в помещение, дождь накрыл ее своим тяжелым сырым покрывалом и не хочет отпустить. На губах проступила соль — она в плену у дождя.

Ерунда! Надо проснуться. Дождь не бывает соленым. Как море, как слезы. Надо проснуться! Какое право она имела заснуть? Элитная группа элитного сада — элитные дети этого не простят.

Страшным усилием воли Ирина заставила себя открыть глаза. Серый день, и действительно дождь за окном. Оттого и сонливость, так внезапно напавшая на нее. И все же совершенно недопустимо было вот так заснуть. Если кто-нибудь видел, можно считать, что работы она лишилась. Ирина с беспокойством оглядела комнату: слава богу, няни нет, может, все обойдется. Да она и спала-то минут пять, не больше. Сколько можно проспать сидя за столом, в такой неудобной позе?

Голова тяжелая и болит, и такое уныние наводит дождь. Осень вообще не ее время года, а в старости, наверное, будут болеть и суставы. Работа воспитателя ей никогда не нравилась. И эти дети ей не понравились с первого дня. И этот элитный детский сад, несмотря на высокую зарплату, не понравился. Только Антошка… Но до него она так и не смогла достучаться. Думала, сможет, никто не мог, а она сможет, у родной его матери не получилось, а у нее получится. Не получилось и у нее. Никаким стихам не под силу развеять этот вечный туман перед его глазами, никаким сказкам. Не реагирует, ни на что не реагирует. Сидит целыми днями в углу на стуле или на скамейке веранды, уставившись в пустоту. Что он там видит, о чем думает? Откуда у него такое недетское нежелание участвовать в жизни, да просто жить? Как растормошить его, как проникнуть в его душу, как понять? В последние месяцы, с тех пор, как Антошка появился в ее группе, это стало основной Ирининой заботой — целью жизни. Почему? Она и сама объяснить не может. Чем-то трогает, до невыносимой боли в груди задевает ее этот ребенок. Маленький мученик. Он ненавидит солнце и боится дождя. Дети его сторонятся, детей он пугает. Почему он ничего не говорит, ни на кого не смотрит, никогда не играет — сидит неподвижно? А про солнце и дождь, возможно, она просто выдумала.

Сегодня он не пришел в детский сад. Так пусто и не хочется работать, скорей бы кончился день. У нее тяжелая группа, самая сложная во всем их сложном детском саду — все сплошь дети городской верхушки. И только Антошкин отец… Да наплевать ей на их родителей, и на отца наплевать! Мать Антошкина с ним развелась, и правильно сделала. Разве можно жить с таким человеком? Ему убить что сплюнуть. Из-за него и Антоша…

Откуда ей знать, из-за чего Антошка такой? Да и про отца его она, по существу, ничего не знает. Ну, крутой бизнесмен — олигарх местного пошиба.

В конце концов, это совершенно не ее дело. Просто ребенка жалко до слез. И себя жалко до слез, что так и не смогла до него достучаться, что Антошка так и не стал «ее» ребенком… И вот он не пришел, и работать не хочется. И вчера поссорилась с мамой, и ей уже двадцать восемь, и все кругом замужем… Да еще этот дождь. Как же не хочется подниматься!

Не хочется, но надо. Заглянуть в спальню, проверить, как там они, эти элитные? Какому дураку пришло в голову поместить всех детей самых крутых родителей в одну группу? Возраст разный — от трех до шести, с ними так тяжело! Смотрят на тебя, будто хотят сказать: все, милочка, вы уволены, подыскивайте себе другую работу. Да она бы с удовольствием ушла! Только некуда уходить. Все в ее жизни не так! Неудачница с самого рождения.

Ирина подошла к двери спальни, прислушалась. Странно, что у них так тихо. Абсолютная тишина, только дождь шелестит. Приоткрыла дверь, заглянула. Полумрак — день пасмурный, и шторы спущены. Но почему же так тихо?

Она уже видела, что кровати пусты, все кровати пусты, но не хотела понять очевидного, кошмара, который на нее опустился, принять не могла. Стояла, смотрела на пустые детские кроватки и придумывала злые объяснения: элитные затеяли новую шутку, вконец извести ее хотят. И сделала вид, что шутку она принимает, и вдруг включилась в нелепую игру: с дурацкими прибаутками, с идиотским смешком стала заглядывать под кровати. И, осознав, что кошмар навалился, продолжала, хихикая, звать. И продолжала себя уговаривать: детишкам захотелось поиграть в прятки, завтра же она уволится к чертовой матери. Все, проиграла, никто не найден, значит, снова водить. И принялась обследовать умывальную, туалет, душевую. И выглянула в окно — конечно, они просто сбежали на улицу, сорвали тихий час, им все можно. И в отчаянии опустилась на одну из кроватей, не понимая, почему нянечка, Марина Петровна, стоя на пороге спальни, зевает во весь рот и потягивается, будто со сна.

— Нет никого, — проговорила Ирина еле слышно. — Совсем никого.

Дождь застучал в стекло, надрывно. Няня зачем-то подняла с пола подушку. Это подушка Кирюши, он всегда во сне ее сбрасывает. Села на кровать напротив Ирины, опять зевнула.

— Вы слышите? Дети пропали. Все, до единого.

Марина Петровна смотрела, не понимая, с каким-то оглушенным выражением лица.

— Их нигде нет. Нужно вызывать милицию.

— Нет! — вскрикнула няня, внезапно пробудившись от странного оцепенения. — Нужно позвать охранника.

Вчера, когда она читала детям — одному только Антоше — «Сказку о дожде», ей все представлялось: вот дочитает, мальчик поднимется, подойдет, посмотрит на нее серьезно, с недетским уважением и спросит: «Это ваши стихи?» А она рассмеется, обнимет его: «Ну что ты! Если бы я писала такие стихи, мы бы с тобой никогда не встретились, потому что я не попала бы в детский сад, не стала бы воспитательницей. Это было бы и хорошо и плохо». Антошка ей улыбнется и, совершенно излечившись, выйдет с веранды под дождь.

Ничего не произошло. Он остался, как всегда, ко всему безучастен. А сегодня такой вот кошмар.

— Ну что же вы сиднем сидите, Ирина Семеновна? Надо что-то делать!

Ирина поднялась, бросила на нянечку тоскливый взгляд и пошла за охранником.

Он сидел в стеклянной будке в вестибюле, вид у него был какой-то ошарашенный. Зевнул во весь рот, посмотрел на часы, пожал могучими плечами, приставил часы к уху.

— Сергей!

Охранник глянул на нее удивленно и снова уставился на часы.

— Ничего не понимаю! Спешат они, что ли? — пробормотал он. — Пять часов. Как такое может быть?

— Сергей! У нас дети пропали. Вся группа!

— Который час, Ирина Семеновна? — Охранник повел головой из стороны в сторону, как будто у него болела шея.

— Не знаю. Ты меня слышал, дети пропали!

— Я думал, тихий час еще не кончился, а у меня пять. — Он ткнул в циферблат. — Странно. И тихо. Действительно заспешили. Дорогие часы, хорошо, что гарантия не истекла. Надо будет пойти…

— Черт возьми! Очнись ты, в конце концов! У нас беда! Все дети исчезли. Я зашла в спальню, а там никого. Ты понимаешь меня или нет?

— Дети? — Сергей поднялся, посмотрел на нее недоверчиво, криво улыбнулся. — Шутите?

— Да какие тут шутки!

Охранник сквозь зевок опять улыбнулся, блажен но-рассеянно, не понимая.

— Ты спал! — уличила она его и от возмущения захлебнулась, забыв, что ведь и она спала, а проснувшись, испугалась разоблачения. — Ты спал, а дети пропали. Уснул, пренебрегая своими обязанностями, и теперь…

— Не рассказывайте заведующей, — сказал он ее, но как-то рассеянно, без испуга, без просьбы в голосе. — Не поднимайте шума, мы сейчас что-нибудь придумаем. Сейчас, сейчас… У меня голова что-то… — Сергей поморщился и с силой потер лоб. — Но вы не волнуйтесь, они не могли пропасть, это невозможно. Садик прекрасно охраняется, повсюду камеры слежения…

— Я вижу, как он охраняется! — взвизгнула Ирина. — Охранник дрыхнет без задних ног…

— Тише, тише! Я сейчас, я быстро. Присядьте пока.

Ирина в бессилии опустилась на стул. Сергей склонился перед монитором. Конечно, во всем виноват только дождь, усыпляющий осенний дождь, охранник ни при чем, зря она на него напустилась. Вот и ее опять клонит в сон, и так трудно с этим бороться. Даже беспокойство за детей не помогает, даже злость на недобросовестного охранника. Да что там, дети, конечно, найдутся, куда им пропасть из прекрасно охраняемого детского сада? Поспать бы часок… Обман зрения, обман слуха и зрения изза этой сонной мути. Вот сейчас Сергей выведет на монитор ее группу, и морок рассеется: восемь детских кроваток обретут своих спящих хозяев. Нет, не восемь, а семь — Антошку сегодня не привели. Дверь группы напротив (номер два, «Веселые человечки») открылась порывисто, будто распахнул ее сквозняк, в проеме возникла растрепанная и вся какая-то потерянно-удивленная воспитательница Анна Григорьевна. Она оглядела холл, увидела Ирину, отчего-то обрадовалась и зашептала громким восторженно-потрясенным шепотом:

— Ириш, иди сюда! Скорее, скорее! Я с ума сойду! Ну, скорее же!

— Что случилось? — спросила Ирина и не тронулась с места — так лень было шевелиться, и к чему ей чужие заботы, со своими бы разобраться.

— Ну иди же, иди! У нас ЧП!

Анна Григорьевна подскочила к ней, потянула за плечо. Ирина бросила беспокойный взгляд на Сергея — он все еще колдовал у монитора, не торопясь выносить приговор. Да что она ее тянет? Ее место сейчас здесь, она просто не имеет права покидать свой пост, пока все не разрешится.

— Идем! Ты мне поможешь, а?

Пришлось подчиниться и последовать за этой настырной старой дурындой.

— Что там у вас стряслось? — раздраженно спросила Ирина, когда они вошли в раздевалку группы.

— Дети! — Анна Григорьевна потянула ее дальше. — Пойдем, ты сама сейчас все увидишь.

— Дети? Пропали? — Ирина почувствовала вдруг такое облегчение, что улыбнулась раздражавшей ее коллеге: значит, не у нее одной пропали дети, творится нечто такое, за что она просто не может нести ответственность.

— Нет, почему пропали? — разочаровала ее Анна Григорьевна. — Они спят.

— Спят? — Ирина с ненавистью посмотрела на пожилую воспитательницу. — Что же тогда вы от меня хотите?

— Я тоже уснула, — снова переходя на шепот, поведала Анна Григорьевна и покачала головой, со значением покачала, словно этот жест мог все разъяснить.

— И что?

— Зина, наша няня, до сих пор никак не проснется. Я уж ее будила, будила.

— Но я-то что могу сделать?! — окончательно выходя из себя, выкрикнула Ирина. Получилось неожиданно громко в этой необыкновенной, какой-то застоявшейся тишине.

— Понимаешь, я вдруг проснулась… То есть… — Анна Григорьевна виновато улыбнулась, — я вдруг почувствовала, что сплю и что спать мне нельзя, но никак не могу проснуться. Все-таки заставила себя открыть глаза, смотрю, сижу на детском стульчике, голова уперлась в подоконник. Мне снился такой хороший сон! Огромный букет сирени… Ты не знаешь, к чему снится сирень? И так тепло, солнышко светит, я будто на даче, но не у нас, а…

— Я не знаю, к чему это снится!

— Ну вот, просыпаюсь я и вижу, что сижу на стульчике, вот здесь, — она кивнула на ряд стульев у окна, — а на стене, прямо передо мной, часы, глянула и просто обомлела — начало шестого! В четыре мы детей поднимаем, а тут начало шестого. И тишина такая! Бросилась в спальню — а они спят. Принялась их будить — не просыпаются. И няня спит, и тоже разбудить ее невозможно. Испугалась я, понимаешь? Пошла за врачом и тут тебя встретила. Пойдем, сама сейчас все увидишь. — Анна Григорьевна опять ухватила ее за плечо и насильно потянула в спальню.

Дети действительно крепко спали, но ничего необычного в самом их сне не было: дыхание спокойное, ровное — девять разрумянившихся здоровых ребятишек — картина, призванная умилять, но никак не беспокоить. Острый приступ зависти к своей счастливой коллеге охватил Ирину: ей-то хорошо, ее-то дети на месте.

— Что скажешь? — Анна Григорьевна с тревогой заглянула ей в глаза.

— Да ничего! — взорвалась Ирина. — Спят и спят. Проснутся.

— Но ведь шестой час давно!

— Погода такая. Дождь и вообще. Осень, конец сентября.

— Вчера тоже шел дождь, — не унималась Анна Григорьевна. — Господи! Ну за что это мне? Что же теперь делать?

Ирина пожала плечами и, ничего не ответив, вышла из комнаты.

Сергей сидел у монитора, обхватив голову руками в каком-то необъяснимом отчаянии. Он даже не заметил, как подошла Ирина, а когда она заговорила, вздрогнул — такой уравновешенный, самоуверенный охранник, стальные нервы, могучие мышцы.

— Как у тебя дела? — осторожно спросила она, встревоженная его испугом.

— Я ничего не понимаю, Ирина Семеновна! — как-то по-детски всхлипнув, жалобно проговорил он. — Уму непостижимо! Мистика какая-то! Кто бы рассказал, не поверил.

— Да что там такое? — Ирина нетерпеливо отодвинула охранника, сама уставилась в монитор. Серые неясные очертания помещений, словно сквозь слезную муть.

— Вот видите, видите!

Она ничего разглядеть не могла, но согласно кивнула.

— Как это объяснить? — изводился под боком охранник. — Весь детский сад — сплошной замок Спящей красавицы. Все спят, даже повара на кухне!

— Серый гипноз дождя, — проговорила Ирина нараспев, сама не понимая, почему она это сказала.

— Да при чем здесь дождь? Это ненормальное что-то — такой повальный сон! Но дело не только в этом. Главный ужас не в этом! Камеры, как видите, исправно работают и работали все время, могу поклясться! А между тем пропало три часа! Три часа жизни пропало, исчезло, испарилось — не зафиксировали камеры эти чертовы три часа, понимаете?

— Нет, не понимаю. — Ирина сонно покачала головой. Напряжение отчего-то спало, она больше ни о чем не беспокоилась, ей стало все равно: уволят с работы, посадят — в сущности, совершенно не важно.

— Да как вы не понимаете?! — рассердился Сергей. — Исправно работающие камеры не зафиксировали исчезновения детей. Они вообще ничего не зафиксировали! Вот смотрите. — Охранник пощелкал кнопками на пульте, картинки на мониторе послушно переменились. — Дети возвращаются с прогулки: первая группа, вторая, третья, четвертая — двенадцать часов. Раздеваются, идут в умывальник, обедают. В час их укладывают спать. Вот ваша группа, смотрите, смотрите. Полвторого — все крепко спят, и вы в том числе, весь садик погружается в спячку. Но дети на месте, ничего не происходит. Но вот посмотрите — полпятого: кровати пусты, а где эти чертовы три часа с полвторого до полпятого, неизвестно.

— Кто-то пробрался, всех усыпил — пустил газ или еще что, — выкрал детей, стер пленку, — лениво предположила Ирина.

— Да в том-то и дело, что это невозможно! Допустим, пленка стерта с полвторого до полпятого, но как этот кто-то мог вообще проникнуть на территорию садика, почему камеры ничего такого не зафиксировали? Да и что такое «пустил газ»? Как вы себе это представляете?

— Я видела в одном фильме…

— Ерунда! И потом… Он сначала бы прошел и пустил, но камеры бы, во-первых, зафиксировали…

— Вот он и стер этот момент.

— Во-вторых, мы-то бы помнили, во всяком случае я помнил бы, что кто-то вторгся и, ну хорошо, пустил газ. И не только помнил бы, но успел поднять тревогу сразу, как только увидел. А так… Я не могу этого объяснить, совсем не могу! Мистика!

— Оставь, при чем здесь мистика? Я уверена, всему найдется совершенно реальное объяснение. Надо вызвать милицию. Но сначала всех разбудить.

— Да они уже и сами начали просыпаться. — Охранник кивнул на монитор.

* * *

Прибывшая милиция сразу же отвергла мистические объяснения и бросилась искать реальные. И в довольно короткий срок — уже к семи часам вечера — достигла существенных результатов. Выяснилось, каким образом весь коллектив детского сада был погружен в загадочную спячку, как злоумышленникам удалось проникнуть в помещение, да и мистическое исчезновение времени нашло вполне реальное объяснение. У детей и персонала была взята кровь на анализ — и у всех без исключения обнаружилось наркотическое вещество не до конца исследованной этиологии. Попало оно туда вполне простым путем: в течение недели сотрудники и дети принимали таблетки против гриппа в профилактических целях, а сегодня они были, судя по всему, подменены снотворным. Принимали их во время обеда, в час дня, так и получилось, что к половине второго они подействовали. Правда, сами таблетки найдены не были, они просто исчезли из шкафчика медсестры. Исчез и документ, обязывающий провести профилактику против гриппа с пятнадцатого сентября, но врач клялась, что таковой имел место быть и еще сегодня утром она, приводя в порядок бумаги, его видела: вот тут он лежал, в этой папке. Навели справки в управлении здравоохранения. Выяснилось, что никакой эпидемии гриппа в городе нет и не ожидается и в садик никто никаких документов подобного рода не присылал. То есть все было подстроено. Медсестру и врача задержали до выяснения соучастия в преступлении.

После того как персонал и дети благополучно уснули, было отключено электричество, таким образом камеры перестали работать. У детского сада имелась своя компьютеризированная, оборудованная по последнему слову техники подстанция — в целях безопасности и бесперебойной подачи электроэнергии. Перестраховались, а в результате это и сыграло на руку злоумышленникам — отключить автономную подстанцию проще и безопасней: обесточился один только садик, никто не поднял паники, никто не принялся названивать в горэнергосбыт. По окончании операции электричество включили, и камеры вновь заработали.

Совершению преступления способствовало и то обстоятельство, что садик находился в лесопарковой зоне, то есть стоял на отшибе.

Таким образом, картина преступления была следствию ясна: персонал и детей усыпили, отключили электричество (камеры), выкрали детишек, снова пустили подстанцию. Но совершенно неясным оставался вопрос: зачем были похищены дети? Целая группа детей, и одна только эта группа. Следствие зашло в тупик по этому вопросу окончательно, когда выяснилось, что единственный отсутствующий в этот день ребенок, Антоша Гриценко, тоже был похищен. В пять часов вечера, в концертном зале, куда он пошел с матерью, во время антракта.

Родители пребывали в панике. Из садика до девяти вечера никого не выпускали. Воспитатели, нянечки, заведующая и даже охранник, после того как дали показания, постоянно находились с ними и пытались родителей успокоить, но что они могли, когда и сами-то были в состоянии почти истерическом.

* * *

Следующий день был сухим и ясным, дождь прекратился. В центре города в парке имени Пушкина была обнаружена группа пропавших детей, живых и невредимых. Встрече с родителями они не очень обрадовались, потому что просили — все в один голос — вернуть их назад к теплому, ласковому морю, где провели вчерашний день — незапланированные, но совершенно роскошные каникулы.

Только Антоши Гриценко с ними не оказалось.

Глава 5. Компьютерный шаман

Удостоверение показать он не успел. Резкая боль пронзила запястье левой руки, что-то с металлическим грохотом упало, что-то над ухом взревело, очки слетели от внезапного удара по лицу, и фраза о том, что пора ему наконец представиться, так и осталась неоконченной. Дверца машины грохнула, оглушив его новым оскорблением — Ефим, спасенный им в ночи пешеход, сбежал. Сумасшедший какой-то! Он ведь хотел парню помочь, он ведь только хотел показать ему удостоверение частного детектива и предложить свои услуги. А тот вдруг словно взбесился.

Андрей потер ушибленный нос, нашарил очки, оглядел их — слава богу, не разбились! Выглянул из машины — темнота, ни черта не видно! Этот сумасшедший сбежал, наверняка в парк, там его не найти, ну и ладно. В конце концов, он ему не нянька, он не сиделка при душевнобольном. Хотя, конечно, так оставлять его тоже плохо… Парень вполне может попасть в новую ловушку своего нездорового воображения.

Андрей вышел из машины, крикнул в глубину парка:

— Эй, Ефим! Ты где?

Никакого ответа, тишина. Ему представилось, что Ефим бредет сейчас по темному парку, в ужасе шарахаясь от каждого шороха, от каждой призрачной тени. Да он действительно сейчас уязвим для любого грабителя, для скандально настроенной шпаны.

Но с чего он вдруг взбесился? Тихо-мирно разговаривали, все было нормально, Ефим вполне доверительно рассказывал о своих невероятных приключениях (скорее всего, порожденных больной фантазией), а тут… Что-то его, видимо, напугало. Но что? Он хотел показать Ефиму удостоверение и начал фразу о том, что пора представиться, что он, Андрей Никитин, частный детектив, может помочь разрешить… Все было хорошо, пока дело не дошло до этой фразы. Все было хорошо, пока… И что-то с грохотом упало на пол, когда Ефим ударил его по запястью левой руки… Черт! Вот идиот! Он, Андрей, клинический идиот! Пистолет, все дело в нем! Он держал пистолет, в левой руке держал, потому что… Потому что пистолет все время мешал, пока он искал удостоверение в бардачке, неудобно перегнувшись через Ефима, и он вытащил его, переложил в левую руку, и тогда удостоверение сразу нашлось. Ну конечно, все дело в этом! Ефим и не заметил протянутого удостоверения, он увидел пистолет. Вполне законная, вполне естественная реакция. Если у тебя в одной руке пистолет, а в другой — да что угодно: букет роз, воздушный шарик, чек на миллион долларов, то человек увидит только пистолет и ничего больше, на другую, мирную или даже дарующую руку он попросту не обратит внимания.

Андрей нагнулся, на ощупь нашел пистолет, поднял его с пола, плюнул в сердцах — вот ведь дурак! — и положил в бардачок. Расстроился он ужасно: хотел помочь человеку и только напугал его еще сильнее, может быть, спровоцировал даже болезненный припадок, и сделать теперь ничего нельзя. Хотя… Сегодня нельзя, а завтра он попытается разыскать этого безумного курьера Ефима Долинина, обзвонит все почты и найдет. Если, конечно, с тем ничего больше не случится за сегодняшнюю ночь, если он благополучно пройдет парк, если без приключений доберется до дому, а завтра выйдет на работу на свою почту. Сумасшедший курьер, бывший программист Ефим Долинин.

Немного успокоившись, Андрей поехал домой. А когда затормозил у родного подъезда, увидел в своих окнах свет (шел уже второй час, но Настя его ждала и не ложилась), история с Ефимом показалась просто забавным приключением, продолжения которого не последует: не станет он завтра его искать. Смеясь над собой, что ввязался в такую дурацкую историю, он поднялся на свой этаж, открыл ключом дверь, чтобы не разбудить звонком Сашеньку (их бессонный ребенок реагировал на малейший звук), нежно поздоровался с Настей (безмолвные объятия, на цыпочках поцелуи — тише, тише, еле его уложила), умылся с дороги (душ отложил на потом, когда наговорятся, когда трехдневная командировка окончательно уйдет в прошлое) и, бесшумно прокравшись на кухню, плотно закрыв дверь, уже без предосторожностей, не боясь потревожить чуткий сон сына, отдался безудержному веселью и радости. Он чуть не сбил Настю с ног, с размаху обняв ее, он мешал ей разогревать ужин, дурашливо ласкаясь. Он соорудил смешной бутерброд (половинка луковицы, положенная на хлеб, приправленный горчицей) и мужественно съел его на глазах у Насти, а потом запил рюмкой клубничного ликера, провозгласив тост за свое возвращение. Когда они наконец сели ужинать, рассказал ей о своих приключениях, изображая в лицах испуганного, сумасшедшего Ефима и себя, незадачливого спасителя.

— Помог, называется! Представляешь?

— Да, нелепо все получилось. Но как тут поможешь, если серьезно? Сам ведь говоришь, сумасшедший, видения у него. Тут не частный детектив нужен, а психиатр. Неужели ты действительно хотел взяться за его дело? И потом, ты же сейчас занят, тебе этого мальчика нужно найти, Антошу. У родителей отца, я так поняла, он не обнаружился.

— Не обнаружился, зря скатал. — Андрей потерся щекой о Настину руку. — А Ефиму я и хотел помочь скорее как психиатр, успокоить его, понимаешь, показать ему на практике, что все его странные ситуации на самом деле — плод собственного вымысла. Вот я, частный детектив, все проверил, разобрался и не нашел никакого преступления. Никакого заговора против него нет, никакого сценария не существует, и теперь он может спокойно жить дальше. Потому что в самом деле то, что он рассказал, не может быть ничем иным, кроме игры его больного воображения. Ну представь, Ефим мне поведал, что на его глазах убили женщину, она якобы шла по дороге, ночью, в летнем платье, совершенно одна, и тут в нее выстрелили. Причем в такие подробности вдавался, чуть не фасон платья стал описывать, запах и прочее. Она, видите ли, старая дева, усредненная такая старая дева, не нашедшая своего призвания в работе. И тут вдруг — бац, убита снайперским выстрелом в голову!

— Подожди, подожди! — Настя отчего-то взволновалась. — Как ты сказал? Старая дева, одна на дороге, снайперским выстрелом? Но ведь это действительно было! Я читала, в Таниной газете! Точно! Только не сейчас, а в мае, да, да, в конце мая! Я тебе и газету принесу, у меня все газеты ее хранятся.

Настя порывисто вскочила, резко открыла дверь кухни, но в прихожей, сообразив, что может разбудить Сашеньку, саму себя одернула, приставила палец к губам и пошла очень тихо, ступая на цыпочках. Андрей, наблюдающий за ней, рассмеялся, но тоже тихо, шепотом.

— Вот! — Настя плюхнула на стол подшивку газет. — Здесь все номера за этот год. Надо май смотреть.

Они оба склонились над подшивкой.

— Погоди! — Андрей слегка отодвинул Настю. — Я сам найду.

— Да ты же не знаешь, где искать. Это было, кажется, на четвертой странице в разделе «Происшествия». — Она быстро перелистнула несколько страниц. — Нашла!

Заметка была короткой. Сухо, без каких-либо подробностей сообщалось, что 21 мая, на шоссе, на двадцать третьем километре был обнаружен труп женщины сорока пяти — пятидесяти лет. Убита выстрелом в голову. Личность убитой выясняется.

Андрей пробежал заметку глазами.

— Ну и что? С чего ты взяла, что эта ситуация похожа? Здесь ничего не сказано ни о том, что она старая дева, ни…

— Странно, но я же читала. — Настя озадаченно просмотрела заметку. — Ага, вспомнила! Это дальше, в следующем номере. Вот.

Следующая заметка была более подробной, собственно, не заметка, а небольшая статья. Милиции удалось установить личность погибшей. Ею оказалась Голованова Светлана Васильевна, сорока восьми лет, учительница младших классов, не замужем, почетный донор. Убийство по почерку — заказное. Но кто и почему мог ее заказать, оставалось загадкой. Врагов, таких врагов, у нее, по определению, быть не могло. Ни наследства (жила очень скромно, в однокомнатной хрущевке), ни наследников не было, конкурентов, понятное дело, тоже — какие у учительницы младших классов конкуренты? Никому она не мешала, тихо жила себе, учила детишек, сдавала кровь. Действительно загадочное убийство.

— Вот видишь! — непонятно чему обрадовалась Настя, она следила за реакцией Андрея все время, пока он читал. — Значит, твой Ефим — не такой уж сумасшедший, убийство действительно произошло, именно такое убийство.

— Но сейчас ведь не май, а октябрь.

— Может, это еще одно, может, маньяк на дороге завелся?

— Или он сам маньяк, я имею в виду, Ефим. Надо бы его прояснить. — Андрей задумчиво посмотрел на Настю. — Но ведь трупа-то не было! Я очень хорошо все проверил, всю трассу прочесал — не было никакого трупа. А если предположить, что Ефим его спрятал, зачем ему было мне все рассказывать?

— Ну, не знаю. — Настя пожала плечами.

— И испуг его был не наигранным, естественным был его испуг. Черт! Не понимаю!

Андрей поднялся, открыл форточку, закурил.

— Видишь ли, Ефим мне рассказал еще одну странную историю. Тогда я к ней отнесся как к бреду психически ненормального, а сейчас… Мне пришла в голову одна идея. — Он вернулся к подшивке, перелистал газеты.

— Что ты ищешь? Может, помочь?

— По идее это тоже должно быть в одном из майских номеров.

— Да что там? — Настя нетерпеливо дернула его за рукав. — Ты можешь объяснить?

— Вот оно! Смотри-ка, даже фотографии имеются! — Андрей почему-то зло усмехнулся. — Не пожалели места, не то что этой скромной учительнице! Симпатичный пес! А мальчик чем-то отдаленно похож на мою пропажу, на Антошу Гри ценко.

— Андрюшка, прекрати! — Настя слегка стукнула его по плечу. — У тебя самого сейчас такое ненормальное лицо…

— «Молния-убийца», — не слушая ее, все отчего-то зло усмехаясь, зачитал с выражением Андрей. — «14 мая в восемь часов вечера директор филармонии Валуев А. И. погиб в своем доме от удара молнии».

— Ну и что? Я помню эту статью.

— А то, что Ефим… Если он и сумасшедший, то очень опасен для общества. Да, он не простой сумасшедший, он настоящий маньяк!

И Андрей рассказал Насте историю с домом на Ильина, которую ему поведал Ефим Долинин.

* * *

Заниматься Ефимом Андрею было сейчас совсем не с руки. Неделю назад ему поступил срочный заказ — разыскать пропавшего ребенка, мальчика шести лет Антошу Гриценко. Его похитили прямо в буфете Центрального концертного зала во время антракта. На концерт его повела мать (она же и поручила Андрею заняться поиском). В тот же день и приблизительно в то же время пропала целая группа детского сада, в которую ходил Антоша. Но детей на следующий день нашли в парке, никто из них ни физически, ни морально не пострадал. Правда, рассказывали они странные вещи: будто бы провели день на берегу моря, описывали какой-то тропический райский уголок и были в восторге от путешествия в эту чудную страну. Каким образом они туда попали, никто из них объяснить не мог, не помнили дети также, как и где ночевали, словно ночи и не было. По их рассказам выходило, будто с тихого часа они чудесным образом перенеслись в этот морской рай, а потом оказались вдруг в неприютном городском парке. Ребята прошли тщательнейшее обследование у самых разнообразных специалистов, но никаких отклонений в их здоровье выявлено не было. В конце концов следствие пришло к выводу, что детей просто-напросто подвергли гипнозу. Но для каких целей похитили, а потом в такой короткий срок вернули целую группу малышей, так и осталось невыясненным. И почему в таком случае не вернули Антошу Гриценко? Выкрали всю группу ради одного только Антоши и, обнаружив, что его нет, исправили ошибку? Слишком сложный путь. Неоправданно сложный. Если похитителю нужен какой-то конкретный ребенок, он его и похищает, а тут…

Мать Антоши, Жанна Федоровна Гриценко, развелась с мужем полгода назад. Разводились они тяжело, со скандалами, главным образом из-за ребенка — никак не могли его поделить. И потому Жанна, после того как стало ясно, что ребенка похитили не с целью выкупа, предположила: мальчика выкрал собственный отец. Эту версию Андрей вполне одобрил и начал расследование с проверки Геннадия Павловича, отца мальчика и, пожалуй, самого крупного бизнесмена города. Отработал все его связи и возможности, даже съездил в его родной городок, где до сих пор проживали родители Гриценко. Параллельно (сотрудниками детективного агентства «Инкогнито», чьим владельцем и организатором был Андрей Никитин) отрабатывались и другие версии, как то: похитители — конкуренты бизнесмена. Но и здесь следов ребенка не обнаружилось.

Андрей понимал, что заниматься сейчас ему нужно только этим делом, не отвлекаясь ни на что другое, но Ефим Долинин настолько его заинтересовал и встревожил, что утро он начал именно с него, отложив все неотложное.

Прежде всего Никитин позвонил Илье Бородину, своему давнему знакомому, майору милиции. Договорились встретиться в одиннадцать в кабинете Бородина. К половине десятого Андрей заехал в офис агентства. Перед встречей с майором ему необходимо было собрать все возможные сведения о Долинине, а кто, как не Вениамин Балаклав, его компьютерный помощник, мог дать наиболее исчерпывающую информацию о другом компьютерщике, пусть и бывшем?

Реакция Вениамина, когда он спросил о Ефиме, Андрея удивила. Балаклав расхохотался, потом вдруг без всякого перехода опечалился, потом как-то нервно задергал щекой, чертыхнулся и замер, словно впал в ступор. Вообще Вениамин походил на собаку-ищейку, которой поручили взять след, а она столкнулась с нечистой силой. Никитин, сначала с интересом наблюдавший за своим компьютерщиком, в конце концов не выдержал.

— У меня такое ощущение, что ты сейчас завоешь, — насмешливо проговорил он.

— И завою! — взъерепенился Вениамин. — Ничего смешного! Ты знаешь, как его звали в наших кругах?

— Слушай, Вениаминчик, давай без риторических вопросов.

— Шаман! Его звали Шаман.

— И что же он такого нашаманил? — Андрей рассмеялся: уж очень забавно выглядел Вениамин.

— Да много чего! Все его идеи были, мягко скажем… Ну вот, например, года два назад Ефим создал программу «Нострадамус». Расчет человеческой жизни. В программу вводились разнообразные параметры человека, ну там, отпечатки пальцев, сетчатка глаз, генетические связи, личностные возможности (пороки, достоинства), комбинация случайностей, гороскоп, окружение (родственники, знакомые, соседи, коллеги и так далее) и много еще чего. И по этому всему вычислялась программа жизни. Как бы тебе это попроще объяснить?… — Вениамин скептически усмехнулся: — Вам, компьютерным профанам, не понять…

— Уж как-нибудь постараемся. Напряжем свои немногочисленные извилины и постараемся понять.

— Так вот. Представь какого-нибудь человека, своего знакомого или…

— Давай я тебя представлю.

— Хорошо, меня. — Вениамин задумался. — Дело в том, что у него были различные варианты. С младенчества, с зачатия, с потенциальной встречи родителей или с данного момента уже взрослого человека. Какой вариант будем разбирать?

— Давай взрослого, эмбрионом мне тебя представить трудновато.

— Да дело не в том, тебе ничего представлять не надо, я так сказал, представь. — Вениамин нетерпеливо отмахнулся. — Ладно, пусть будет взрослый. Начнем расчет с сегодняшнего дня. Я, Вениамин Балаклав, двадцати восьми лет, родившийся двадцатого мая, обладающий следующими параметрами, сын родителей, обладающих такими-то параметрами, знакомый таких-то людей…

— Обладающих следующими параметрами.

— Да. И так далее. Все эти данные (их до черта) вводим в программу «Нострадамус»…

— А она у тебя есть?

— Откуда? Я условно говорю.

— Жаль.

— Не перебивай, а то вообще рассказывать не буду. Ну вот, получаем следующие возможности. Через два месяца, девятого декабря, я еду на работу. Как обычно, ничего плохого не предполагая, не предчувствуя никаких подвохов судьбы. И — попадаю в аварию. Летальный исход. А почему? Потому что у водителя, который со мной столкнулся, тяжело заболел ребенок. Он был взволнован, реакция была не та, ну и… Теперь возьмем ребенка. Почему он заболел?

— Потому что в городе началась эпидемия, ну я не знаю чего, тяжелая форма гриппа, менингит…

— Правильно! Но это не все! Он вполне мог бы не заболеть, если бы накануне его мать не послали в командировку и он не остался с няней, у которой внучка, в силу целого ряда случайностей, не заразилась… И так далее, ты понимаешь?

— Нет, не понимаю. Как можно вычислить внучку, когда она в программу не введена? Следовательно, все остальное дает сбой, так что, Вениаминчик, ты вполне переживешь девятое декабря.

— Да в том-то и дело, что и внучка, и все остальные введены.

— Но как, как? Не мог же Долинин ввести весь город, всю страну, весь мир? Это что-то из области фантастики.

— Мог и ввел, через меня, через мои данные. Мои данные подразумевают весь окружающий меня мир.

— Ну хорошо, хотя мне в это совершенно не верится… А что тебе делать? Ждать смерти, которая назначена на девятое декабря, писать завещание?

— Нет! — Вениамин радостно потер руки. — В этом-то и заключается суть. Можно повлиять на свою судьбу и благополучно дожить до глубокой старости, умереть здоровым и счастливым. Возможностей много. Самое простое — в этот день я не еду на работу, вешаю тебе лапшу на уши, говорю, например, что простудился. А можно, что сложнее, но намного гуманней, повлиять на всю цепочку: ребенок, няня, внучка, отец — все избежали болезни и опасности. Итак, я благополучно переживаю девятое декабря, но ровно через четыре года меня подстерегает новая напасть. Причем сначала все это выглядит вполне безоблачно. В очереди в магазине я знакомлюсь с девушкой, у нас возникает любовь, мы женимся, а потом — она умирает во время родов. Жизнь моя, как ты сам понимаешь, разбита. Но можно повлиять…

— Ну да, я понял.

— …на ход всей жизни! Вся жизнь рассчитывается, тебе ясно?

— Ясно. Только ясно мне и еще кое-что. Эту программу можно пустить в преступное русло. Вычисляются люди, которые могут так или иначе неблагоприятно повлиять на твою судьбу, когда-нибудь, может, лет через двадцать, и ты их попросту устраняешь. Всем этим фантастическим вещам, которые ты мне тут рассказал, я совершенно не верю, но ведь если кто-то поверит и начнет применять… Или сам Ефим начнет корректировать свою жизнь. Ты представляешь, что начнется?

— Ничего не начнется! Потому что сам Ефим устранен, нейтрализован. Насколько мне известно, свою карьеру сумасшедшего гения он кончил в психушке. А тогда, когда он ее продемонстрировал, ему никто не поверил, над ним попросту стали смеяться. Как и над другими его идеями.

— И что за другие идеи?

— Ну… разные. Например, программа повышения человеческого интеллекта до черт знает каких размеров, до прямо-таки нечеловеческих размеров, при которых какой-нибудь Эйнштейн — обыкновенный недоумок. Или расчет полета молнии…

— Что-что? — взволновался Андрей. — Можно про молнию поподробней?

— Да ну, чего там, у него были идейки поинтересней. Вот, например…

— Нет, мне интересней всего про молнию.

— Хорошо, про молнию так про молнию. В общем, Долинин создал программу случайности несчастного случая. В том числе и удара молнии. Вводятся метеорологические данные определенного сезона, еще там какая-то хренотень, в это я особо не вникал, ну и программа выдает, что в таком-то месте (именно в этом, а не в каком-нибудь другом) ударит молния такого-то числа.

— Ага, четырнадцатого мая, в восемь часов вечера, на Ильина, 37…

— Подожди! При чем здесь Ильина, 37?

— Да так.

— Ладно, к примеру, на Ильина, 37, — согласился Вениамин. — Или еще…

— Идет по дороге поздней ночью безобиднейшая учительница младших классов, а в это время киллер, нанятый, чтобы грохнуть какого-нибудь бандюгана, в потемках путает и стреляет в нее.

— Что-то я тебя, Андрюха, не понимаю. Ты имеешь в виду нечто конкретное? У Ефима ничего ни про учительницу, ни про киллера не было. Да эта программа вообще рассчитывала природные несчастные случаи: наводнения, землетрясения, грозы, в конце концов. И почему ты вдруг Долининым заинтересовался? По-моему, сейчас мы занимаемся Антошей Гриценко и его родителем, при чем здесь Ефим? Он-то к похищению ребенка точно не может иметь никакого отношения. Да и, насколько я знаю, он сейчас находится в психиатрической клинике.

— Уже не находится. — Андрей усмехнулся. — Видишь ли, встретил я этого деятеля вчера, когда возвращался из командировки. Ну, о ее результатах ты знаешь.

— Знаю, все глухо, Денис мне передал. И что Ефим?

Андрей рассказал ему о своих ночных приключениях.

— Бедняга! — прокомментировал Балаклав. — Совсем, видно, сдвинулся, а такой талантливый был компьютерщик. Но только если ты его подозреваешь в убийстве этой женщины, то напрасно. Во-первых, в мае, насколько мне известно, он был еще вполне адекватен, во-вторых, убийство вообще не по его части.

— А как ты сам-то к нему относишься, скажи честно?

— Да нормально. — Вениамин отчего-то смутился. — Лично я его не знал, так, пару раз виделись… на конференциях по компьютерным технологиям…

— Нормально? Странно ты как-то прореагировал, когда я тебя о нем спросил. Этот твой нервный смешок и прочее.

— Ну, видишь ли… — Балаклав беспокойно посмотрел вокруг себя, хотя в офисе они были одни, словно хотел сообщить некий секрет и боялся, что их подслушают. — Все эти его идеи в самом деле довольно странные и немного пугающие, но в общем… Он либо гений, либо самый настоящий шарлатан. Так к нему все и относились, про себя, большей частью, а вслух откровенно смеялись. Он что-то вроде Николы Теслы в компьютерном мире, над тем тоже смеялись, но с некоей такой опаской. Зато сейчас…

— Ясно. Спасибо за информацию. — Андрей в шутку пожал Вениамину руку.

— Да пожалуйста. — Вениамин улыбнулся. — Только я так и не понял, ты что, собираешься заниматься Долининым? А как же Антоша Гриценко?

— Долининым я заниматься не собираюсь, считай — так, праздное любопытство. А насчет Антоши…

Андрей поручил Балаклаву пробить дальних родственников Гриценко-отца, которые проживали в Братиславе, дал задание подошедшему Денису и поехал на встречу с Бородиным. Он и так уже опаздывал.

Вениамина он, неизвестно почему, обманул: Ефимом Долининым он как раз заниматься собирался.

* * *

Бородин ждал Андрея, с меланхоличным видом потягивая кофе из огромной пузатой кружки.

— Привет, — он так же меланхолично протянул Никитину руку, — давно не виделись. Но угостить мне тебя нечем: для пива не та обстановка, а от моего ментовского кофе ты всегда отказываешься.

— Да и черт с ними, с угощениями и церемониями. Я к тебе за помощью.

— Уж понятно. — Бородин ухмыльнулся. — Хоть бы раз пришел с помощью. Как Настя, как Сашутка?

— Все нормально.

— А чего хотел-то? Если насчет мальчика, — Илья печально развел руками, — то тут ничем я тебе помочь не могу. Веришь ли, ну никаких следов.

— Да, у меня то же самое.

— Вряд ли жив. Времени прошло порядочно. Родителям никаких требований никто не выдвигал. Даже странно. Вообще вся эта ситуация какая-то необъяснимая. Так не бывает. Ладно, когда ребенок пропадает, гуляя во дворе, возвращаясь из школы. Можно думать… разное. А тут из концертного зала, где столько народу, практически на глазах у матери. Да еще эти дети из садика. Непостижимо! Его отец нас совершенно замучил, по сто раз на день названивает, через день притаскивается лично.

— У меня та же хреновина, только с матерью. Но вообще-то я не по поводу Антона к тебе пришел.

— А что, еще один заказ? — Илья хитро улыбнулся.

— Ну… почти. Интересуют меня Валуев и Голованова, обстоятельства их гибели.

— Кто такие?

— Валуев Анатолий Исаевич, директор филармонии, погиб 12 мая…

— Ага, ага, припоминаю! Звонил по мобильнику у открытого окна, молния ударила в телефон…

— Ах, вот, значит, как это было!

— И что? Там никакого криминала! Несчастный случай, стихия, так сказать. — Бородин развел руками. — Все очевидно. Собственно, там и дела-то не заводили. Наши, конечно, подъехали, составили протокол, но… что уж тут поделаешь — гроза!

— На протокол бы все-таки хотелось взглянуть.

— Как пожелаете. — Илья сел за компьютер.

— И еще Голованова, — напомнил Андрей. — Светлана Васильевна, погибла 21 мая.

Некоторое время Бородин молча работал. Потом как-то многозначительно крякнул, откинулся в кресле.

— С Головановой твоей дело темное. Вспомнил я и ее, голубушку. Ее дело ведет Алексеев. Висяк, классический висяк. Хорошо хоть, родственников у нее нет, некому наседать. Ты прикинь, заказное убийство, да мало того, по почерку, убита она Гудини. Профи высокого класса, абсолютно неуловимая личность, услуги его стоят ну очень дорого. А тут какая-то Голованова! Учителка, бедна как церковная мышь, одинока, совершенно безвредна…

— …почетный донор России.

— А! Ты в курсе?

— Да так, из общедоступных источников.

— В общем, мотивов никаких. А уж зачем ее заказывать такому высококлассному, такому дорогому профи, просто уму непостижимо.

— Слушай, а как ее на этот двадцать третий километр занесло?

— Вот тоже загадка. В этом чертовом деле одни сплошные загадки. Ладно, бери протоколы. — Бородин протянул Никитину распечатанные листы. — Пиво с тебя, в больших литровых количествах.

— Да заходи хоть сегодня.

— Зайду. — Бородин рассмеялся. — Не надейся, не забуду. Скажи, зачем тебе понадобилась эта парочка? — Он кивнул на листы. — Не представляю, какая между ними может быть связь.

— Есть одна мыслишка. Если что-то у меня прояснится, я тебе первому сообщу, не беспокойся.

— Вот-вот, сообщи, особенно буду тебе признателен, если с этой загадочной Головановой поможешь. А то… — И Бородин опять развел руками.

Андрей попрощался с Ильей и вышел из кабинета. В машине он развернул протоколы и внимательно прочитал. С Валуевым действительно выходило все предельно ясно. Если не учитывать… То, что рассказал ему Вениамин, выглядело, конечно, совершенно фантастически: расчет полета молнии, случайность несчастного случая. И все же… Что, если во всем этом бреде есть хоть капля истины? Тогда получается… Тогда получается, что и Валуева тоже убили. Убил. И сошел с ума, и устроился курьером, для того чтобы оправдать свое появление на месте убийства, для того чтобы заново пережить, и сбрендил окончательно, и… Почему он Бородину не рассказал о Долинине?

Или все было совсем не так? Ефим не причастен к этим смертям — не убивал, даже свидетелем не был. А попросту прочитал о них в газете, как любой мог прочитать? И что-то в нем сместилось, сдвинулось, чем-то эти смерти его поразили, он стал олицетворять их с собой, видеть, до галлюцинаций, ярко. Тогда хорошо, что Бородина он в это не посвятил.

Андрей отложил протокол с места гибели Валуева, переключился на следующую смерть.

Ну вот, никакая не галлюцинация. «Жертва одета в белое платье из хлопчатобумажной ткани с рисунком (темно-синие мелкие цветы), у ворота имеется украшение (брошь из красного стекла в оправе из потемневшего желтого металла), на ногах — босоножки белого цвета на низком каблуке. Волосы светлые, окрашенные, собранные сзади резинкой темно-синего цвета…» Описания платья и брошки в статье точно не было! Значит, видел он эту женщину. Значит… Да кто он, черт возьми, этот бывший компьютерный шаман, а ныне сумасшедший курьер Ефим Долинин?

Но заниматься Долининым сейчас действительно не было возможности. Андрей сложил протоколы и поехал в офис. Весь день он вместе со своей немногочисленной командой работал над поиском пропавшего мальчика. И только к вечеру смог сделать что-то для разрешения мучившей его загадки. Начать свое личное, почти тайное расследование он решил с тщательной проверки машины Ефима. Он не сомневался, что она так и стоит на шоссе, потому что в автосервис он не позвонил, а Долинину забрать ее оттуда было затруднительно.

Андрей позвонил Насте, предупредил, что задержится, перенес пивную встречу с Бородиным и выехал из города. Добрался он быстро, но, уже подъезжая, понял, что сам начинает сходить с ума: на том месте, где вчера Ефим оставил свой темно-синий «форд», стояла совсем другая машина — довольно побитый, грязный зеленый рафик.

Глава 6. Брат и сестра

Листья шуршат оглушительно, выдают каждый шаг, а я думал, что здесь, в деревьях, намного безопасней, чем на дорожке, освещенной фонарями. Ринулся напролом, сквозь заросли — в темноту, в спасительную темноту, и долго бежал, не замечая, что произвожу такой шум. Если он бросился за мной — а он наверняка бросился, — погоня скоро закончится. Прицелиться в темноте будет сложно, но все равно он по звуку определит мое точное местоположение. Стреляющий слепец, Вильгельм Телль с повязкой на глазах — он все равно попадет в яблочко. Бежать, петляя…

Пустой, бесконечный парк. Ни одной живой души, кроме меня, пока еще, и моего преследователя. Нет смысла кричать, звать на помощь — никто не услышит. Листья шуршат. Весь вечер шел дождь, а они все равно шуршат. Вытянет руку, левую — он, как оказалось, левша, — и выстрелит. Выстрел раскатится эхом, словно в лесу, тело мое, сделав изумленный поворот — умирающие всегда изумляются, даже когда их смерть предопределена, — упадет в шелестящую листву. Петлять, не сдаваться, бежать.

Просвет, деревья поредели, кончается парк. Там фонари, но нет громкоголосой листвы, и на улице выстрелить сложнее, могут оказаться свидетели. Зачем я бросился в парк? Отупел от испуга. Если бы сразу на улицу…

Можно ли уже оглянуться? Где он: отстал, испугался света, отступил или продолжает преследовать? Не броситься ли в этот подъезд? С разбегу влететь и захлопнуть дверь и позвать на помощь. Не броситься. Подъезд может оказаться закрыт, и тогда только время потеряю, этих нескольких секунд, в которые я буду беспомощно биться, вполне хватит, чтобы вытянуть руку, прицелиться. Бежать, продолжая петлять.

Машина — не его. Но какой же я дурак! Он ведь теперь может преследовать меня на машине. Вычислил, с какой стороны парка я появлюсь, и теперь петляй не петляй… Как просто выстрелить из окна машины, выстрелить и скрыться. Машину потом можно перекрасить, и даже если случайный свидетель…

Незнакомые улицы. Так уже было. Я бежал по незнакомым улицам. Совсем недавно. Не хватает дыхания. Я убегал. Все повторяется. Бар «Загляни». «Клинское», клин-клинское, Чайковский. Она, конечно, ждет в баре: а теперь-то что скажете, теперь-то, сами видите, вам не отвертеться. Допетлять до бара? Только где этот бар? Можно уже оглянуться.

Невозможно оглянуться. Лопатки в ужасе съежились — он выстрелит в спину. Да, да, непременно в спину. Не слышно машины, но он, конечно, едет, медленно-медленно продвигается с потушенными фарами, выжидая подходящий ракурс. Пригнуться! И так тоже было. Там, на дороге.

Я не знаю этих улиц! Как страшно бежать по незнакомым улицам дрожащей мишенью!

Такси. Конечно, не остановится. Я бешено замахал, не прерывая петляющего бега. Остановилось. Я рванул дверцу, рухнул на сиденье. Дурак! Это было предопределено: сейчас я подниму голову, чуть-чуть поверну — и глаза мои встретятся с глазами убийцы.

Как странно! Не он. Обычный водитель — типичный водитель.

— Куда тебе, парень?

— В бар «Загляни». Или… Нет! — Я назвал ему свой домашний адрес.

Он вез меня долго, петляя по улицам. Вез и косился с опаской. И поглядывал в зеркало. Опасался погони? Но ведь он меня спас! Потому что довез. Мы причалили у моего подъезда. Я не мог поверить! Расплатился, захлопнул дверцу, а все поверить не мог. В бар «Загляни» я пойду завтра. Или никогда не пойду. Дверь подъездная так привычно завыла, когда я открыл ее, — спасен, снова спасен! Но поверить в это в самом деле трудно.

Я поднимался по лестнице, а в ногах шелестела листва — фантомное ожидание смерти. Я шел, шелестел, не верил спасению — и тут натолкнулся на ужас. Он состоял из нескольких стадий: электрической — меня просто пронзило ужасом, так, наверное, ощущает себя человек, в которого ударила молния; мистической — я умер и опустился в ад; и стадии полного, но уже вполне осмысленного потрясения. А это была лишь подстилка, бомжинская подстилка грязно-розового цвета, даже без бомжа на ней. Бомжинская подстилка, разложенная между четвертым и пятым этажом. Я не знаю, почему я так испугался. Глаза внезапно на нее натолкнулись, и я испугался. И теперь оседаю на грязный подъездный пол и никак не могу прекратить это оседание. Завтра соседи позвонят в милицию, они не потерпят такого жильца. Они не потерпят, а мне нужно встать. И трястись перестать, и постараться дойти до квартиры. Куда же он подевался со своей подстилки?

Заплетающимся языком мысли я сказал руке, и она, заплетающаяся, в пространстве нащупала перила, напряглась, подтянула тело. Заплетаясь, я сделал шаг — пополз, заплетаясь, по лестнице.

Петлять, заплетаясь, забыл. В голове пустота, только шум… я не помню какой! Доплел до двери свое тело. Ключ. Вставить. Повернуть. Войти.

Захлопнулась дверь. Под порогом…

* * *

Под порогом я просидел долго, не осознавая, что это порог, что спина моя упирается в дверь, что сижу я в своей квартире. Там, за дверью, в подъезде, раздавался шорох, но я не осознавал его, ни с чем не сопоставлял, не пытался найти ему объяснения, просто скользил слухом по этому звуку. Ни о чем не думал, ничего не боялся, не радовался спасению. Просто сидел, скрючившись, не осознавая, что скрючен, до тех пор, пока не зазвонил телефон. Оказалось, наступило утро.

Звонила мама, но я не стал отвечать. Нажал на отбой и не стал отвечать. Очень не хотелось подниматься, шевелиться вообще не хотелось, но я встал и пошел в комнату. Потому что под порогом больше оставаться нельзя — скоро начнутся звонки в дверь, и нужно проверить, закрыто ли окно.

Окно закрыто, окно даже занавешено шторами. Они не только не смогут пробраться в квартиру, но и не увидят, что я здесь. Отключить телефон, совсем отключить!

Лечь на кровать, закрыть глаза и самому отключиться! Все повторяется, и я ничего с этим поделать не могу.

Я долго лежал, я даже провалился в сон, вернее, не в сон, в забытье, потому что никакого сюжета не возникло. Не знаю, что меня разбудило. Может быть, они уже начали звонить в дверь? Приподнялся, прислушался — эха звонка не слышно, неприятного послевкусия звонка не ощущается. Звонок не возобновился. Подойти к окну, осторожно отогнуть шторы и посмотреть? Страшновато увидеть болтающийся обрывок веревки, еще страшнее — разбившееся внизу тело. Ко мне невозможно забраться, я — голем, но они-то еще этого не знают.

Подошел, отогнул, посмотрел — ничего. Слава богу, пока ничего! Только дождь опять зарядил. Листва окончательно промокнет, спастись будет легче. Интересно, прогнали соседи бомжа? И если прогнали, что сделали с его подстилкой? А если ничего не сделали, если она все еще там лежит, мне никогда из квартиры не выйти. Розовая, ужасная…

Концентрические круги. Черные концентрические круги на белом фоне. Движутся с ускорением. Это ускорение создаю я, захваченный ими. Движутся все быстрей, меня несет все быстрей, к центру, а там открывается страшная новая реальность. Не спастись! Вынесут в ужас, вынесут…

Вынесли. В жизнь, в утро. Это опять был обыкновенный обморок, просто обморок, без всякого мистического подтекста. Я лежу на полу своей квартиры, я в совершеннейшей безопасности. Во всяком случае, до тех пор, пока они не ворвутся в квартиру. Но до этого еще далеко. Я лежу в блаженном оцепенении, наслаждаюсь отсрочкой. Бездумно лежу. Проходит опять много времени.

Первая разумная мысль приходит ко мне спустя часы и часы. Мне нечего ждать звонков — повторение невозможно, ведь главное-то изменилось, совершенно, окончательно, непоправимо: компьютера нет, его унесли, двойника в окне нет, его схватили, а потом окно занавесили шторой — пресекли пути возвращения, того, страшного, в прихожей, тоже нет — зеркало сняли. И Ефима Долинина нет, настоящего Ефима. Остался лишь тот, кем его подменили, — курьер. Он не имеет ничего общего с тем, прошлым, и повторения возможны лишь внутри его, курьеровой, жизни. И нужно пройти этот путь до конца, узнать, чем закончится эта история.

Завтра я выйду на работу. Объясню как-нибудь сегодняшний прогул, например семейными обстоятельствами, и выйду.

Как же я выйду, меня ведь хотели убить, меня ведь чуть не убили? Где листья шуршат под ногами, невзирая на дождь. Стоит мне выйти из квартиры, раздастся выстрел.

И тут мне пришла в голову вторая разумная мысль: я — сумасшедший. Самый настоящий параноик, измученный манией преследования. Если бы меня хотели убить, убили бы на дороге. Убить меня можно с одной только целью — проиграть повторение. А больше незачем, нет в моей смерти никакого смысла. Напрасно я убегал, напрасен был этот шелест, чужие незнакомые улицы — за мною никто не гнался. Этот парень в очках, обыкновенных, не черных, не собирался меня убивать.

Зачем же тогда в его руке очутился пистолет? Он сказал, что может помочь, что пора представиться, и вытащил пистолет. Как же это тогда объяснить? Объяснений не находится, но пистолет-то он вытащил в городе, не на дороге, значит, убивать не собирался.

Третья разумная мысль влекла за собой неприятные хлопоты — машина, она до сих пор стоит на шоссе. Улика, и очень основательная, против меня как свидетеля преступления. Если бы ее можно было забрать, поставить в гараж, сделать вид, что я никуда не ездил, а завтра как ни в чем не бывало выйти на работу! Но как забрать? Пешком не дойти. Взять такси? Слишком подозрительно — таксист станет нежелательным свидетелем. Попросить Александра? Тоже не выход, придется долго объяснять и вообще. А может, написать заявление, что машину угнали? Хорошая мысль, очень разумная мысль! В таком случае я ни за что происшедшее на дороге сегодняшней ночью не отвечаю — не был я там.

Не годится! Если начнется следствие по делу об убийстве женщины, может вынырнуть этот парень с пистолетом.

Значит, надо самому угнать машину, доехать до места, это километров двадцать — двадцать пять от города. Да, угнать, и я, кажется, знаю, как это делается!

* * *

Однажды, когда я еще не был затворником, у меня собралась довольно большая компания. Мы пили пиво, общались, в общем, нам было весело.

И тут я придумал одну штуку, в шутку придумал: идеальное преступление — не оригинальная идея, но остроумное исполнение. И вот сейчас мне это вспомнилось — в нужный момент вынырнуло из памяти. Одним из пунктов идеального преступления был наиболее простой способ угона машины. Собственно, угон и явился толчком. Мы стояли на балконе, курили, и тут к подъезду подъехала машина — старый рафик с нелепой надписью на боку: «Экологически чисто и очень быстро!». Из рафика вывалился мужичонок, неловко, задом — руки у него были заняты огромными бутылями с питьевой водой: видно, кто-то из соседей заказал. Так же, задом, он захлопнул дверцу машины и вошел в подъезд. Вот тогда-то я и подумал об угоне, а вслед за ним придумалось и преступление. Совершать его нужно непременно в дождливую погоду, когда бутылки не поставишь на землю. И воды заказать литров двадцать, чтобы руки его основательно загрузить. Мы смеялись, нам было весело. Но, черт его знает почему, потом мне все время попадались объявления этой фирмы, и номер телефона сам собой вбился в голову.

Я посмотрел на часы — как странно, всего только три, а мне казалось, что наступает вечер. Пасмурная погода сбила и сонно-обморочное состояние. Но теперь мне нужно сосредоточиться, взять себя в руки и сосредоточиться. Позвонить маме, позвонить на работу, сослаться на небольшую простуду, а потом… Потом мне предстоит выйти из дому. Это потруднее, чем угнать машину. Преодолеть подстилку, избежать выстрела. Нет, выстрел тут ни при чем — ведь смерть моя, по здравом размышлении, отменилась.

Костюм курьера я сменил на нейтральные джинсы и куртку, но очки пришлось оставить — без них на свету мне просто невозможно. Сварил себе кофе, а выпить не смог. Хотел закурить — сигарета страшно горчила. Ничего, когда все закончится, станет легче. Надел перчатки, чтобы не оставить отпечатков, и…

Ну вот, а теперь самое сложное — преодолеть отвращение, преодолеть то невыразимое… это зародышево-розовое… Выйти из квартиры. Вот идиот! Ну что тут такого? Это ведь просто какой-то матрас — детский матрасик, судя по цвету. Ребенок вырос, матрас снесли на помойку, а этот бездомный бедолага… Ну что тут такого?

Голова закружилась, но я вышел, я смог. Никакого бомжа и никакой подстилки. Чистые, еще влажные ступеньки — уборщица — ангел, святая! — все вымела и вымыла пол.

А все остальное прошло как в счастливом сне, когда все так легко получается. Купил карточку на десять импульсов, позвонил из таксофона, заказал двадцать литров воды, назвал чужой адрес и стал дожидаться машины. Рафик подъехал действительно быстро — реклама не обманула. И служащий благословенной экологически чистой воды не подвел — загруженный под завязку, не стал запирать машину, толкнул задом дверцу, совсем по сценарию. Я сел и поехал, как только он скрылся в подъезде.

Погони не было. И пост ГИБДД я миновал без приключений — они на меня даже не обратили внимания — едет себе раздолбанная таратайка и пускай едет, счастливого пути. И дорога — вчерашнее зловещее шоссе — совсем не испугала. Мне было весело, легко и весело, почти так же, как в те времена, когда я еще не успел сделаться затворником и мы пили пиво. Теория, шутка осуществлялись на практике — ну разве это не весело?

Мой фордик в спокойном ожидании стоял на том месте, где я его оставил, — никто его не угнал, никто не тронул его органов — все было в порядке. А мысль, что его всю ночь охранял человек в черных очках и бейсболке, просто-напросто рассмешила — вот для чего нужны двойники: заменять тебя, когда ты отсутствуешь.

Обратный путь я тоже преодолел без приключений — сегодня определенно мой день, — и у гаражей мне никто не встретился. Поставил машину без нежелательных свидетелей и пошел на остановку: остаток дня — для полной реабилитации — я решил провести с Тоней.

* * *

Для полной реабилитации. И не только. Было еще множество причин и потребностей, смутных, неоформившихся, но которые я все объединил под одним названием: перевод стрелок. Собственно, передо мной сейчас было три пути: вернуться в спокойную, здоровую колею курьера, как будто ничего не произошло, вернуться в прошлую жизнь, плюнув на выздоровление, и попытаться снова сбежать — в неизвестность. Но для того чтобы выбрать, требовались силы и ясная голова, а у меня не было ни того ни другого. Хулиганско-деловая поездка за город меня взбодрила и освежила, но потом я как-то внезапно устал. И потому перевел стрелки: притворяясь перед самим собой, решил, что в данный момент важнее всего навестить семью, пообщаться с Тоней — она ведь совсем одна. А потом уже решать другие проблемы.

Все время, пока ехал в троллейбусе, я представлял тот легкий, незамысловато-шутливый разговор с сестренкой, который поведу, — настраивался на игровую волну:

— Привет, Тонечка! Вот и я! Давно не виделись.

— Ох, как здорово, что ты приехал! А мама сказала, ты простудился и заболел.

— Простудился, но Айболит меня вылечил. Кхе-кхе-кхе, только немного кашель остался. Ну, как поживаешь? Что поделываешь? Хочешь, в субботу съездим в зоопарк?

И все в таком роде. И когда входил в квартиру (дверь открыл своим ключом, чтобы ее не беспокоить), насадил на лицо этакую игривую улыбку и приготовился гаркнуть:

— Привет, Тонечка!

Но не гаркнул, и улыбка моя скисла, и весь я сразу же скис. Сестра сидела в прихожей в своем кресле, прямо напротив входной двери, и чувствовалось, что до этого она не отрываясь на нее смотрела, как будто кого-то ждала, с нетерпением, с беспокойством.

— Тонь! Ты чего здесь?… — Я кинулся к ней, взял за плечи, тихонько встряхнул.

Она на меня посмотрела каким-то отсутствующим взглядом.

— А я не надеялась, уже не надеялась. Мама звонила, но я не надеялась, думала, она просто меня утешает, — проговорила она монотонно.

— На что не надеялась?

Я развернул ее кресло и повез в комнату. Это была уловка: не видеть ее лица, чуть-чуть притвориться, что не очень обеспокоен ее видом, детский испуг (ведь так легко развеять!).

Тоня ничего не ответила. Голова ее слегка вздрогнула от толчка, когда мы переваливали порог. Мне стало не по себе, и я заложил какой-то нелепый вираж по комнате, крутанул ее в кресле и резко развернув, затормозил у окна — видно, тема игривости прочно засела.

— Тпру! Приехали!

И только тогда присел перед нею на корточки и увидел, что она плачет, — слезы текли по все так же отсутствующему лицу. И все-таки опять не унялся, принялся ее тормошить с дурацкими прибаутками, не соображая, что несу:

— Отольются зайке Тонечкины слезки. У ней глазоньки опухли. О чем Тонечка плачет?

А она вдруг, словно ее резким толчком сзади опрокинули вперед, с размаху упала на меня, обхватила руками, сильно, до боли, сжала и разрыдалась.

— Тошенька! — совершенно забывшись, выкрикнул я. — Тошка-Антошка! — растерявшись окончательно, переносясь на шесть лет назад, прошептал я — так мы называли ее до аварии, нашу маленькую девочку-сорванца, с короткой стрижкой, в брючках с забавными подтяжками, больше похожую на мальчика. Это прозвище давно стало табу. С тех самых пор, как мы узнали, а главное, она узнала, что болезнь ее навсегда, что не только бегать, прыгать, скакать, но и просто ходить она никогда не будет. Я впервые его нарушил. И ужасно испугался. А с Тонечкой сделалась настоящая истерика.

Я не знал, как ее успокоить. Поднял с кресла, долго носил по комнате на руках, как маленького ребенка. Мне самому было тяжко — душно и невозможно сдерживать слезы. И ее обнимающая рука очень больно защемила кожу на шее. И опять захотелось умереть. Вместе с ней умереть. Вернее, не так: чтобы мир сейчас, сию минуту, перестал существовать — какая-нибудь атомная бомба упала бы, что ли. Перестать жить немедленно. Потому что мучения… потому что больше… переносить невозможно. И не выдержал, вернул ее в кресло, почти бросил, убежал в другую комнату и разрыдался.

Дорога, гроза… Какая к черту дорога-гроза, когда моя сестренка… когда моя единственная сестренка… когда моя маленькая сестренка… разве стоит… разве можно… когда она так плачет?

Я оглох, ослеп, все забыл. Сидел на полу, уткнувшись в сиденье дивана. Не было больше мыслей, не было слов. Обивка дивана воспринималась как часть отсутствия. Палец на ощупь воспроизводил не видимый мною стилизованный цветок. Покой. Я достиг покоя. Покоя без времени. А потом потекли воспоминания. Дорога, гроза — с этого начался мой покой. Очевидно, я был убит грозой на дороге. Как хорошо быть убитым грозой на дороге, все равно что в тумане в бою…

Грохот вывел меня из покоя, вернул слух, зрение. Я глотнул воздуха и издал какой-то неоформленный резкий писк, как только что родившийся младенец. Повернул голову — Тоня, сестра. Успокоилась, простила меня и приехала в кресле сюда. Что ж, попробуем сначала.

— Привет, Тоня! — пискливо выкрикнул я и попытался улыбнуться — не знаю, что получилось.

— Привет! — Она тоже попыталась улыбнуться. — Я тебя потеряла, а ты вот где.

— Ага. — Я поднялся, подошел к ней, нерешительно, робко, боясь повторения слез, погладил по голове.

— А сначала я тебя совсем потеряла. — Она потерлась щекой о мою руку — тоже немного робко. — Утром. Мама звонила, ты не отвечал, я звонила — то же самое. Я думала… И не поверила маме. А ты вдруг пришел.

— Не нужно, Тонечка, не нужно ничего объяснять, я все понимаю.

— Нет, не понимаешь! — Она резко отбросила мою руку. — Где ты был на самом деле?

— То есть как — где? Что ты имеешь в виду?

— Утром и днем где ты был? Ты сказал маме, что заболел, а сам…

— Видишь ли, — начал придумывать я на хо ду, — у меня действительно очень разболелась голова, еще с вечера. Выпил таблетку и так крепко уснул, что ничего не слышал. Вот, проспал на работу…

— Хочешь сказать, что все время был дома, а потом сразу приехал сюда?

— Ну конечно!

— На чем же ты приехал?

— На троллейбусе.

— Вранье! Ты ездил на машине! Ты был где-то за городом! Что ты там делал?

Такого поворота я никак не ожидал.

— Ну… — С ходу ложь теперь совсем не придумывалась, уж слишком Тоня меня сбила и огорошила, и потому я стал говорить правду. Не ту, сегодняшнюю, почему я ездил за город, а другую, глубинную, которая все время сидела во мне, — просто связал ее с поездкой. — Видишь ли, не всегда же я могу и хочу быть курьером. Временами это мне становится не под силу, и тогда…

— Случается срыв?

— Можно сказать и так.

— Это был новый срыв? — Она с болью, даже с каким-то отчаянием на меня посмотрела. — Такой же срыв, как тогда?

— Нет, нет, что ты? Просто сегодня я понял, что не могу оставаться курьером, захотелось все бросить и… Я не вышел на работу, хотел завтра уволиться и… Эта поездка за город — чтобы развеяться, собраться с мыслями. Ты меня понимаешь?

— Понимаю, еще бы! Ты очень скучаешь по старой работе?

— Не можешь себе представить, до какой степени!

— Могу. Мне тоже невыносимо без компьютера.

— Ты другое дело. А для меня…

— Ну да, представляю. Как ты думаешь, Фима, когда мы сможем… когда ты сможешь снова… когда ты окончательно вылечишься?

— Да я, в общем, здоров, только…

— Вот-вот! Только! Это правда был не… это не возвращение болезни?

— Конечно нет, так, минутная слабость. — Я притянул ее к себе, уже совершенно спокойно, поцеловал в макушку. — Все хорошо, честное слово!

Она улыбнулась, тоже совершенно спокойно, без боли, без истерики.

— Слушай, а как ты узнала, что я был за городом? — Этот вопрос меня очень беспокоил, но я задал его веселым, беззаботным тоном.

Тоня засмеялась, быстро нагнулась, выпрямилась.

— Догадаться не трудно! Во-первых, от тебя пахло твоей машиной — бензином, отдушкой, не знаю еще чем, такой характерный запах. А во-вторых… — Она схватила мою руку, положила что-то на ладонь. — Вот, улика против тебя, череда. Посмотри на свои штаны, они у тебя все в череде. А еще в глине.

— Черт! — Я с изумлением рассматривал колючку от череды. — Но как тебе вообще в голову пришло?… Это так странно.

— Сам же когда-то придумал идеальное преступление! — Тоня весело расхохоталась. — А таких вещей не знаешь.

— Я просто шутил. И потом… там не было ничего об уликах… Нас было много, мы пили пиво… Понимаешь, я пошутил!

— Я тоже шутила. — Она вдруг нахмурилась. — Когда-то и я была не одна. Ладно, не важно, проехали! — Тоня решительно крутанула ручку кресла и поехала из комнаты.

А ведь она обвинила меня в своем одиночестве! Первый раз в жизни. Но почему именно сейчас? Да, я действительно был виноват отчасти… И она имела право…

Я поплелся за ней, за ее креслом.

И дело не только в том, что несколько дней ее не навещал, и не в том, что долго-долго тогда, перед своей болезнью, вообще не приезжал. Дело в том… В ее инвалидности я был виноват. Не виноват и виноват. Почти исключительно я один.

Глава 7. Шаг в шаг

«Прежде всего у вас лопается живот!» — провозгласил гофрат…»[1] Фраза вот уже несколько минут звучала в голове у Андрея и подсказывала выход, только он никак не мог определить какой. Он стоял на дороге и, как завороженный, смотрел на рафик, дыша ртом, «хотя никакого насморка у него не было»[2]. Вот здесь, на этом самом месте, оставался «форд» Долинина, а теперь… Как вы это объясните, господа, я вас спрашиваю, как? «Прежде всего у вас лопается…» Вы вступаете на обетованную землю страны Безумия — и перенимаете обычаи аборигенов, вы делаете шаг — и начинаете понимать, что второй неизбежен, логически вытекает уже из того, что вы вступили на эту землю. Третьего допустить нельзя, ни в коем случае нельзя, иначе вы уже никогда не выберетесь отсюда. Да, вот в чем выход — последовать примеру консула Тинапеля, незадачливого «вызволителя» заблудшей овцы, Ганса Касторпа, и дать деру. Невзирая на фрау Редиш[3], несмотря на все преимущества, которые дает безумие. Пока окончательно не растворился, не стал аборигеном этой страны, пока еще можно спастись.

Спастись. Удрать. Развернуть свой «опель» по направлению к городу и послать Ефима Долинина к чертовой матери.

Андрей сделал шаг к своей машине, кивнул сам себе, одобряя правильность выбора, а потом вдруг, махнув рукой на все свои доводы, плюнув на все возможные последствия, развернулся и пошел к рафику. Не Ефим Долинин и шлейф абсурдных ситуаций, который тянется за ним, сведут его с ума, а элементарное человеческое любопытство, неразрешенность задачи. Да он умрет от бессонницы, откусит себе локти, повесится, если не разрешит, не найдет простого и ясного объяснения. И вообще, это его работа, грош цена ему как частному детективу, если он сейчас спасует.

Он приехал сюда, чтобы обследовать машину Ефима. Вместо нее оказался вот этот драндулет. Что ж, будем обследовать то, что имеется.

«Экологически чисто и очень быстро», — прочитал Никитин на боку рафика. Более идиотскую фразу придумать сложно. Что она может означать? Какой-то рекламный слоган или издевательская шутка Долинина? Экологически чистый труп, доставленный сюда без промедлений? Впрочем, надпись сделана давно. Андрей дернул ручку — дверца поддалась, заглянул внутрь рафика, посветил фонариком, который специально взял с собой.

Никакого трупа конечно же не оказалось. В салоне машины аккуратно стояли пятилитровые бутыли, наполненные, вероятно, водой. Во всяком случае, по виду жидкости и по надписи на них «Чистый ключ» так можно было заключить. Андрей зачем-то пересчитал бутыли — тринадцать штук, свинтил крышку с одной, понюхал — ничем не пахнет, попробовал — точно, вода. Обыкновенная питьевая вода! И как все это понимать?

Андрей тщательно обследовал машину, но ничего интересного больше не нашел. Сел на порожек, задумался. Загадка!

Да никакая не загадка, все элементарно! Долинин угнал эту машину. Угнал, для того чтобы забрать свою. Как еще он мог добраться до этого места? Не очень проезжее шоссе, на попутках ненадежно, на такси опасно, пешком далеко. Но какое остроумное решение! Сумасшедше остроумное. Лично ему, Андрею Никитину, такое никогда не пришло бы в голову. Он этого Долинина даже зауважал.

Зауважал, но не перестал считать возможным преступником. И потому должен довести свое расследование до конца. Не особо напрягаясь, конечно, в свободное от своих прямых обязанностей время, не за счет их, но… должен. Или можно сформулировать по-другому: не должен, но хочет, относится к этому как к головоломке в журнале, которую решаешь лежа на диване, вечером, в ожидании ужина, после успешно завершенного рабочего дня… Нет, и эта формулировка не годится. Успешно завершенным его день не назовешь, ни при каких обстоятельствах не назовешь. Не клеится его основное дело, и, главное, он сам не верит, что склеится, что мальчика можно найти… Вот и Бородин не верит. Если за такой большой срок ребенок не найден, никаких известий от его похитителей не поступало, то вывод напрашивается сам собой. Да он не отказывается продолжать поиск только потому, чтобы не лишать мать последней надежды. И потому… Ну да, потому и бросился распутывать дело Ефима, подвернулась замена, он за нее и ухватился. Не решался себе признаться, а правда вылезла наружу. Так и должно было случиться рано или поздно.

Ну да, ну да, признался, «высмердился», мучительный процесс завершен, теперь вполне можно «показаться в обществе», то есть позвонить Вениамину, легально, без отговорок, поручить собрать всю информацию на Долинина. Он ведь так и собирался сделать перед встречей с Бородиным, что же его тогда остановило, почему начал смущаться, юлить? Когда это произошло? После того как Балаклав рассказал ему о некоторых фантастических программах Долинина, сам, смущаясь и как бы чего-то опасаясь, рассказал. Идеи Ефима действительно… н-да…

Черт! Преступные они, только преступные, без всякой чертовщины! Свихнулся и создал. Или наоборот: создал и свихнулся. Или, что, скорее всего, ближе к истине: создал, применил на практике и свихнулся. И не выдержал, рассказал первому встречному, ему, то есть Андрею. Использовал его в качестве этакого бесплатного психоаналитика. Да только не повезло бедолаге, не на того нарвался. На частного детектива напоролся, который все это так не оставит, который выведет его на чистую воду. Нострадамус хренов! Зевс недорезанный! Жизнь он может рассчитать, молнии метать в цель по своему усмотрению! Шаман, будь ему пусто! Просто-напросто сбрендивший программист, который перепутал виртуальный и реальный миры. В таком случае становится вполне очевидным, что Валуев и Голованова — его рук дело. Рассчитал, что они встанут году в каком-нибудь 2015-м на его пути или на пути его родных, и устранил препятствия. Или… Или совсем простой вариант, странно, как он не пришел ему в голову с самого начала? Никакого шаманства и не было, никаких таких особых расчетов, а эти Валуев и Голованова как-то связаны с Долининым, например его очень дальние родственники. Бородин говорил, что у Головановой родственников нет, но ведь дальних они могли и не выявить.

Андрей позвонил Вениамину, попросил собрать всю информацию на Долинина, запрыгнул в свою машину, сердито захлопнул дверцу и резко взял с места.

Но, уже въезжая в город, понял, что погорячился с такими прямыми обвинениями Ефиму. Первое: маловероятно, чтобы Долинин, бывший программист и нынешний курьер, мог выйти на такого специфического киллера, как Гудини, и оплатить его услуги. И второе: что бы ни говорил Вениамин, он-то, Андрей Никитин, никогда не поверит в возможность человека управлять молнией.

И значит… Значит, нужно до конца проверить все факты, прежде чем делать окончательные выводы. И перво-наперво наведаться в дом на Ильина, 37. Вот прямо сейчас и наведаться. Найти по карте эту самую улицу Ильина и прямиком туда отправиться.

Андрей открыл бардачок. Перед глазами возникла картина: он ищет удостоверение частного детектива, а под руку все попадается пистолет, ужасно мешает… Вот и карта никак не находится. Куда же он ее засунул? Да нет, не здесь, вспомнил — в кармашке сиденья. Ильина, Ильина… Зачем Ефим ему все рассказал? Только ли для того, чтобы выговориться, или у него была еще какая-нибудь цель? Может, он и его, Андрея, жизнь рассчитал, как параллельную линию своего пути, может, на этой дороге оказался не случайно? И может даже, прекрасно знал, что Андрей частный детектив? Почему же тогда так испугался пистолета? Пистолет при таком раскладе — естественное следствие, причиндалы этого самого детектива. Или Ефим не испугался, а просто разыграл испуг? Зачем? Чтобы сбежать? Глупо и нелогично.

Вот она, Ильина. Довольно далеко от центра. Сколько времени понадобится Вениамину, чтобы собрать необходимую информацию? Успеет он уже доехать до дома 37? Балаклав работает быстро, но и ехать осталось не так долго. Впрочем, информация к шмону в доме не имеет непосредственного отношения, все это параллельные действия. Как параллельна его, Андрея, жизнь жизни Ефима… Нет, жизнь не параллельна, раз пути их пересеклись, намеренно или случайно. В голове какой-то сумбур. Самому позвонить Балаклаву, узнать, как у него продвигаются дела? Не годится, он терпеть не может, когда его отвлекают, и зачем звонить? Затем, чтобы услышать нормальный человеческий голос, здравый, рациональный. Потому что… Черт! Потому что страшновато влезать в этот дом, непонятно отчего, но страшно. Он так решительно себя туда направил, а теперь страшно. Этот Долинин на него как-то странно подействовал. Притягивает чем-то неуловимым и одновременно пугает. Детским страхом пугает, когда боишься какого-то лица, оно стоит перед глазами и непонятно чем пугает. Как темнота, как возможный призрак, притаившийся в этой темноте. И в голове сумбур. И вот уже Ильина, дом номер 5 — почти доехал. Обыкновенная, впрочем, улица. Улица как улица. Только где тут может быть особняк — все дома… совсем другого плана? Долинин рассчитал его жизнь — ввел в расчет, и встреча их не случайна. Ерунда! Никакой такой расчет невозможен! Но возможно другое: Долинин за ним следил, вызнал все обстоятельства его жизни… Тоже вряд ли. Дом 25… Призраков не существует. Во всяком случае, в жизни психически нормальных людей, каковым он, Андрей, является, им нет места. А Ефим как раз наоборот, ему-то могло померещиться всякое. Гроза, например, в октябре или женщина на дороге…

Телефон! Веничка! Успел.

— Привет, Андрюха!

Ну вот, что и требовалось — нормальный, свой, человеческий голос.

— Привет, привет. Что удалось узнать? — не показывая радости, придав своим интонациям деловитость, спросил Андрей — для проформы спросил, Вениамин и так бы ему рассказал.

— Информацию я послал по электронке, собственно, ничего интересного. С Валуевым и Головановой Долинин ни в каких родственных связях не состоит, и других точек соприкосновения я не нашел. Мать его работает нормировщицей в типографии. Не женат, не привлекался… — Вениамин хихикнул. — Вот только одно, не знаю, заинтересует тебя или нет: шесть лет назад или, если точнее, шесть лет и три месяца в автомобильной катастрофе погиб отец Долинина. В машине находилась еще его сестра, она получила очень тяжелые увечья, но выжила. Сейчас ей двенадцать, и… в общем, выжить-то выжила, но из-за травмы позвоночника не может ходить. Тебе это чем-то поможет?

— Возможно, возможно… — Андрей задумчиво покивал. — Спасибо, Вениаминчик!

— Ладно, чего там. Читай мое послание.

— Прочитаю. Как вообще поживаешь? — Ему хотелось растянуть разговор, не отпускать так сразу Вениамина.

— Что ты, Андрюха? — Балаклав усмехнулся. — Мы же расстались каких-нибудь три часа назад, что за это время могло измениться в моей жизни?

Ну, изменения в жизни могут произойти и за гораздо меньший срок, уж ему-то, Андрею, это известно.

— Ладно, пока. — Вениамин явно хотел поскорее свернуть разговор.

— Подожди! — попытался снова Андрей его задержать, но тот уже отключился.

Все это время он медленно ехал по улице, благо дорога была пуста, а к моменту, когда Балаклав стал прощаться, подъехал к тридцать седьмому дому. Действительно особняк, небольшой, но с виду очень уютный. Совсем не городской. Как его здесь оставили, не снесли, когда строились офисы, непонятно. Он должен был очень мешать. Не заключается ли в этом причина смерти, а Долинин совсем ни при чем? Кто такой этот Валуев? Директор филармонии. Не такая уж большая величина, чтобы смочь отстоять свою землю… Надо будет навести справки с этой стороны. Но это потом, а сейчас… Пора. Пора делать то, за чем приехал: опровергнуть или найти подтверждения рассказу Ефима.

Был ли он вообще в доме, или все это лишь плод его больного воображения?

Андрей вышел из машины, тихонько, чтобы не производить шума (мало ли что, сторож в каком-нибудь офисе услышит), захлопнул дверцу, на сигнализацию (все из тех же конспиративных соображений) ставить не стал. Неслышно подошел к дому. Прислушался — ни единого звука: никто на фортепьяно не играл, собака не лаяла, ребенок и его отец не подавали признаков жизни. Свет в окнах не горел. Позвонил, подождал. Открыть ему не поспешили — просто потому, что никого в доме не было. Ну что ж, теперь остается шаг за шагом повторить путь Ефима. Отыскать незапертое окно на первом этаже, проникнуть в дом… Наверняка никакого такого окна не окажется, а дом на сигнализации.

Окно оказалось. Окно даже не было до конца закрыто — виднелась довольно значительная щель. Андрей толкнул раму — никакого звона не последовало, да он уже и сам понял, что не последует. Подпрыгнул, подтянулся на руках и, перевалившись через подоконник, проник внутрь. Темнота, нежилой запах. Он посветил фонариком — стулья в ряд у стены, стол, небольшой диван, шкаф — все как описывал Ефим. Музыка здесь была не слышна, он подумал тогда, что в доме прекрасная звукоизоляция, открыл дверь и вышел в коридор. Пора и Андрею за ним последовать.

Коридор. Там, дальше, должна быть лестница на второй этаж. Так и есть, вот она. Надо подняться. Шаги раздаются отчетливо в этом пустом доме. Отчетливо и оттого зловеще. Музыка не заиграет — играть некому, собака не залает — нет здесь никакой собаки. Лишь шаги раздаются зловеще… Нужно быть абсолютным безумцем, чтобы забраться сюда, чтобы бродить по этому жуткому дому. Он, Андрей, абсолютный безумец. Единица безумной программы, составляющая ее часть, не человек, а число. Но шаги раздаются.

Комната с фортепьяно. Кремовые шторы на окнах. Ефим включил свет. Может, и ему можно? Свет фонарика раздражает, не дает увидеть картину в полном объеме, суживает рамки. Эх, была не была, если следовать за своим проводником, если повторять его путь шаг за шагом, можно допускать некоторые вольности в смысле безопасности — в той, рациональной, жизни было бы нельзя, а в этой можно.

Андрей щелкнул выключателем. С наслаждением осмотрелся — словно пелена спала с глаз. Нелегко, наверное, приходится шахтерам. Бедняги! А там, на пианино, что-то лежит. Ну да, так и есть — ноты. П. И. Чайковский, «Времена года». Все правильно, пока ни одной ошибки в сценарии.

А ведь Ефим вчера здесь был в это же самое время!

Спальня супругов. Незаправленная кровать. В библиотеке на диване должен лежать собачий поводок. Вот он, лежит. Детская. Какая безвкусица — мячик. Не стали особенно заморачиваться — современный зритель (участник игры) все проглотит. Ладно, с этим все ясно, пора в кабинет Валуева навстречу грому и молнии.

Компьютерный стол у окна. Монитор упирается задней своей стенкой в подоконник. На столе лежат письма, оставленные (вернее, доставленные) курьером Ефимом Долининым. И здесь включить свет — полумрак убивает. Щелк. Так-то лучше! Подойти, изъять, прочитать на досуге и завтра с утра… Да ведь это не письма! Это…

На столе, возле компьютера, лежали диски в бумажных конвертиках. А сверху была записка: «Частному детективу Андрею Никитину. Лично».

* * *

Записка не укладывалась в голове, завораживала и пугала — наводила мистический ужас. Как могла она здесь оказаться, когда он сам еще пару часов назад не знал, что поедет сюда и настолько поддастся безумию, что проникнет в дом, повторит путь Ефима, продвигаясь за ним шаг за шагом? Никак не могла. И все же — вот она, эта немыслимая записка. Вернее, не записка, приписка — адресация дисков: их записали для него, доставили сюда для него. Лично. Но почему адресующий был уверен, что он, Андрей, их получит? Ведь это же чистая случайность! Необъяснимо! В голове не укладывается!

И не уложится. Потому что никаких рациональных объяснений быть не может, не найти их, как ни бейся. Этот дом отталкивает рациональность, не принимает ее, не подпускает к себе, сам являясь иррациональным. И напрасно он не верил Ефиму — сумасшедшим не верить нельзя, они знают истину. А истина сейчас состоит в том… Для того чтобы ее найти и понять, надо самому стать сумасшедшим, Ефимом Долининым стать, а не просто повторять путь, проверяя его рассудочность. Сойти с пьедестала разума и погрузиться в иррациональную суть.

Ефим Долинин принес письмо по адресу Ильина, 37 — он, Андрей Никитин, явился сюда со своей миссией частного детектива. Ефим Долинин позвонил в дверь — ему не открыли, он, Андрей Никитин, позвонил в дверь — ему не открыли. Ефим и Андрей влезли в окно — специально незакрытое, чтобы дать им возможность влезть. Ефим и Андрей обошли дом, включая повсюду свет — в этой ситуации они спокойно, вполне безнаказанно могли это делать. Оба вошли в кабинет Валуева. Ефим положил на компьютерный стол — доставил — письма, адресованные хозяину кабинета, Андрей взял с компьютерного стола диски, адресованные ему лично. Кем адресованные? По логике иррационального мира, хозяином, то есть Валуевым, погибшим пять месяцев назад от удара молнии. Не будем пока об этом особо задумываться, не будем критиковать. Что было дальше с Ефимом? Он стал свидетелем смерти, произошедшей пять месяцев назад. Что стало дальше с Андреем? Ничего не стало. Вот он стоит и пытается понять, разобраться. Молния не сверкнет за окном, грома не будет, это совершенно очевидно. Остается забрать диски и спокойно покинуть дом.

Можно через дверь — в этой реальности ему ничто не угрожает: никакой сторож соседнего офиса не заинтересуется им, никакой случайно проезжающий милицейский патруль его не остановит. Но он повторит путь Ефима — выберется через окно на первом этаже, через которое и проник в дом. И поспешит в своей машине, чтобы поскорее просмотреть диски на своем ноутбуке. Можно, конечно, включить этот, хозяйский компьютер, но Ефим удержался, не включил, значит, и он не станет. Что же еще, ничего не забыл? Нет, можно идти, осуществлять задуманное по задуманному плану.

Андрей погасил свет, вышел из кабинета, снова, только теперь в обратном порядке, обошел комнаты, выключая и там электричество, спустился на первый этаж, отыскал комнату с незапертым окном, вдохнул последний раз ее нежилой воздух и выбрался из дома.

Спокойно, рассудительной походкой — сомнамбулической походкой лунатика — дошел до своей машины. Включил ноутбук. Положил диски на сиденье — они были пронумерованы: № 1, № 2, № 3. В таком порядке, очевидно, их и надо смотреть. Вот только необходимо решить, можно ли это сделать здесь, прямо в машине, или требуется какое-то другое, установленное сценарием место. Например, бар «Загляни». Нет, здесь он просматривать диски не станет.

Андрей захлопнул дверцу и поехал к бару.

* * *

В черных очках, в бейсболке, в форме курьера, с беджиком на груди, Ефим Долинин (именно такой, каким Андрей встретил его на дороге) звонит в дверь дома номер 37 по улице Ильина. В окнах второго этажа горит свет, в доме играют на фортепьяно («Белые ночи», пятая пьеса из «Времен года»), слышится лай, стук мяча, детский голос, мужское покашливание. Ефим выжидает и повторяет попытку, но дверь открывать не торопятся, тогда он обходит дом, обнаруживает незапертое окно, влезает. Видимость поначалу очень плохая, потому что он не сразу решается зажечь свет, а от зажигалки толку немного. Но вот проясняется, высвечивается мебель. Ефим открывает дверь, идет по коридору, поднимается по лестнице. Комната с фортепьяно — никого нет. Он обходит весь дом, осматривается — людей нигде не видно.

Кабинет Валуева. О, теперь он Андрею тоже знаком, можно сказать, до мелочи, до малейшего нюанса. Ефим кладет письма на стол — да, это, без всякого сомнения, письма, не диски в бумажных конвертах.

Звонок в дверь. Ефим осторожно отодвигает штору, выглядывает на улицу. На крыльце стоит Ефим Долинин, в черных очках, в бейсболке, в форме курьера, с беджиком на груди. В руке его письмо. Ефим в кабинете слышит шаги, спускающиеся по лестнице. Ефим на крыльце протягивает в образовавшуюся дверную щель письмо. Ефим в кабинете слышит шаги в коридоре, бросается за штору… Молния за окном. Человеческий крик в кабинете, падение тела, гром.

Надпись на экране: «Продолжение следует. Вставьте диск 2».

Андрей отхлебнул пива из запотевшего бокала с надписью «Клинское» и последовал совету.

Ефим Долинин выводит свой темно-синий «форд» из гаража. Запирает дверь, снова садится в машину, едет. Вот он уже за городом, на той самой дороге, на которой и пересеклись их пути. Изображение прыгает, «форд» Долинина то ближе, то дальше. Но вот картинка стала четкой — Ефим притормаживает машину. По дороге идет женщина. В светлом летнем платье, в белых босоножках на низком каблуке, полная немолодая женщина. Ефим окликает ее, предлагает помощь — женщина не реагирует, идет себе и идет. Ефим выходит из машины, пытается ее догнать. Отчетливо раздается выстрел, женщина падает.

На экране опять появляется надпись: «Продолжение следует». Но ничего не сказано о третьем диске. Ладно, это и без того понятно, одно вытекает из другого. Андрей вставил третий диск.

Ухоженная зеленая лужайка у дома. Эту лужайку и этот дом он где-то видел. Камера наползает на дом, сосредоточивается на окне, еще приближается… Ну вот этого он никак не ожидал! У окна сидит мальчик, шестилетний мальчик, Антоша Гриценко. Недетский отрешенный взгляд… Ну да, он вспомнил дом и лужайку вспомнил. Четыре дня назад, перед поездкой, он разговаривал там с матерью Антоши. Этот дом Гриценко-старший купил им после развода. Мальчик сидит у окна, ни на что не реагирует, камера бессильна поймать его взгляд.

Картина меняется. Сюжета из той, первой, съемки не вышло. Новая попытка запечатлеть в жизни неживого ребенка. Дорожка парка. Антоша, безучастный ко всему, стоит у красно-белой скамейки с каменными медвежатами по бокам.

Красно-белая скамейка с медвежатами! Да ведь это же тот самый парк, где обнаружились дети. Вся пропавшая группа детского сада, кроме Антоши Гриценко. И это значит… Да, да, что это значит? Кто и что хотел ему сказать-подсказать этими дисками?

Андрей залпом допил пиво, выключил ноутбук и поспешно пошел из бара. Но когда уже выходил, в двери столкнулся с женщиной. Собственно, это она с ним столкнулась, он мог поклясться, умышленно на него налетела. Вместо того чтобы извиниться, женщина ухватила его за локоть и проговорила:

— Информация эта сугубо конфиденциальна. Не советую делиться своими впечатлениями ни с Бородиным, ни с кем другим в этом роде. Не забывайте, что у вас тоже есть сын. В остальном действуйте по своему усмотрению. Результат будет хорошо оплачен.

Глава 8. Реанимация

Колеса кресла тихонько поскрипывали, голова ее слегка вздрагивала на кочках порогов. Я шел за ней и не знал, как оправдаться. Тоня первый раз в жизни меня обвинила, а я не знал, что сказать. Что одиночество ее — только черная полоса жизни, вот пройдет она и все станет по-прежнему? Неправда, не станет, сестренка моя никогда не поправится.

Что и в ее положении можно найти хорошие стороны? Понять это двенадцатилетнему ребенку невозможно. Что я не виноват? Виноват, я же знаю, что виноват!

Я шел за ней — мы молчали, колеса тихонько… Невозможно молчать! Надо хоть что-нибудь… Рассказать ей сказку? Когда-то я часто рассказывал ей сказки собственного производства. О прекрасной компьютерной стране, где свои законы, свой язык, свои понятия о красоте и разуме. О маленькой девочке, случайно попавшей в эту страну и решившей там навсегда остаться. О том, как однажды эта девочка спасла всех жителей от злой колдуньи, которая по недосмотру выросла из семени чертополоха — садовник уснул, не дополов грядку, а когда проснулся, было уже поздно: колдунья не только выросла, но набрала силу. Что же теперь ей рассказать? Ничего не приходит в голову, совсем ничего!

— Тонь, — сделал я робкую попытку наладить контакт, — хочешь, в воскресенье мы съездим в зоопарк?

— Можно, — равнодушно сказала она, а в голосе опять слезы. — Скоро придет мама с работы.

— Поехали на кухню заваривать чай? — тоже изо всех сил сдерживая слезы, весело предложил я.

— Нет. Ты иди. Домой. — Тоня судорожно всхлипнула.

Ничего из моей реабилитации не вышло! Я думал… я хотел… мне казалось, что стоит только вернуться к ним, провести с ними этот вечер, и все наладится. Моя жизнь опять войдет в колею, пусть скучную, но здоровую человеческую колею. Я даже готов был пожертвовать… распроститься с мечтой навсегда. И ради них… В том-то и дело, что не ради них, а ради себя. От ужасов последних суток бежал к сестренке и маме. И так виновный, я только усугубил свою вину — и вот результат.

— Тонечка! — Я остановил рукой ход ее кресла, развернул за спинку к себе.

Она прикрыла лицо ладонью и энергично замотала головой:

— Нет, нет! Не надо! Иди! Я одна. Я хочу побыть одна, а скоро приедет мама. Я не буду больше плакать, ты только иди. Я скажу ей, что ты приходил, все было хорошо, мы играли.

У нее опять начиналась истерика. И у меня начиналась истерика. Нам действительно сейчас нельзя было оставаться вместе.

Израненный, убитый, я поцеловал Тоню в макушку и выбежал из квартиры.

Но когда выходил из подъезда, чуть не столкнулся с мамой. Резко отскочил и взял в сторону. И внутренне порадовался, что она плохо видит в темноте и меня не узнала, подло, паскудно порадовался. И тут опять разрыдался. Я шел по улице и плакал, как дурак. На душе было просто невыносимо. Долго шел, пока не понял, что до дому мне так не дойти, и тогда сел в троллейбус. Не знаю, что бы я сделал, если бы без помех добрался до своей квартиры. Возможно, принял бы единственно верное решение — жить мне не только не хотелось, но не виделось возможным. Но как только я вошел в свой подъезд, на меня налетел Алекс.

— Ты?! — завопил он и схватил меня за плечи. — Где ты был, черт побери? Я весь день звонил, почему не отвечал?

И он принялся радостно-озабоченно тормошить меня, как я тормошил расстроенную Тоню, только вместо дурацких прибауток сопровождал свои действия отборным матом. Я слабо отбивался, больше всего мне сейчас хотелось поскорее забраться в свою нору и остаться одному.

— Ну, что ты? Оставь, ничего не случилось.

— Да ты на себя посмотри! — вопил Алекс, хлопал меня по торсу и не хотел уняться. — Станет он мне тут впаривать — ничего не случилось!

— Ну, случилось, и ладно. — Я вяло от него отмахнулся. — Больше это меня не заботит. Это такая ерунда, если разобраться. Оставь.

Он отошел от меня на полшага, внимательно осмотрел, кивнул каким-то своим выводам и выпалил:

— Понял! Все понял! Требуется срочная реанимация. Пойдем-ка!

Алекс обнял меня за плечи и, как раненого, повел вверх по лестнице. Сопротивление было бессмысленным, и я не стал его оказывать. Когда мы поднялись на пятый этаж, он отобрал у меня ключи, сам открыл дверь и втолкнул в квартиру.

— Ты посиди тут пока, а я сбегаю.

— Куда? — испугался я: мне почему-то представилось, что он побежит за моим психиатром.

— В магазин, куда же еще?

— В магазин? Зачем?

— Нет, он совсем тупой! — возмутился Алекс. — За напитками. Крепкими алкогольными напитками. За водкой, в общем. Или ты хочешь пива?

— «Клинского»? — Я испуганно замотал головой.

— Почему обязательно «Клинского»? — Он засмеялся. — Есть множество других сортов.

— Нет, пива не надо.

— Не надо так не надо, — легко согласился Алекс, — возьму водки. Выпьем, придешь в себя и тогда расскажешь, что с тобой приключилось.

— Да ничего со мной такого особенного не приключилось.

— Ага! По тебе видно! — Он постукал себя по лбу пальцем. — По-моему, ты опять немного того… Слушай, идея! — Алекс широко улыбнулся. — Давно хотел тебя познакомить с одной…

— Не сейчас!

— Почему? Тебе пошло бы на пользу. Знаешь, симпатичная девчонка, совершенно без комплексов и…

— Не сейчас! — Я в раздражении махнул на него рукой и вдруг потерял равновесие, сильно шатнулся, еле удержался на ногах.

— Ну, как хочешь. Ладно, я потопал за водкой. Присядь на диванчик и жди. Ключи беру с собой, сам закрою и открою.

Он ушел, а я, почувствовав невыносимую слабость, прямо-таки повалился на диван. В голове клубился туман, такой густой, что ни одной самой близкой мысли, расположенной на расстоянии вытянутой руки, разглядеть невозможно. Так бывает в теплую, влажную погоду где-нибудь в поле. Нужно как-то его прогнать, заставить себя встать, пойти на кухню, приготовить закуску. Добрый Алекс, верный старый друг, пошел за водкой, чтобы меня реанимировать. Вот оно что! Не реабилитация, а для начала реанимация мне нужна. После всего, что приключилось, ведь он прав: со мной действительно приключилось… Только туман мешает понять и осмыслить. Нужно сделать усилие, встать. Снять очки, сменить род деятельности на более безопасный, и тогда все будет хорошо.

Но заставить себя встать я так и не смог, все сидел на диване, откинувшись на спинку, пока не прозвонил дверной звонок. Только тогда я поднялся, пошаркал в прихожую, хватаясь за стены, — ноги были ватные, плохо держали тело. Уже у двери я удивился: зачем он звонит, если взял ключ? Наверное, забыл, что взял, или руки заняты, потому и открыть сам не может. В голове опять заклубился туман, замок щелкнул глухо. На пороге стоял не Алекс, а какая-то женщина. Я помахал рукой, разгоняя туман, изо всех сил напряг зрение — женщина прояснилась, женщина оказалась моей собеседницей из бара. Я испугался. Должен был бы обрадоваться, но почему-то вдруг испугался, видно, с чувствами моими произошла какая-то путаница. И все же нашел в себе силы соблюсти приличия, не растерялся, сказал, что и следует говорить в таких случаях:

— Здравствуйте, проходите, пожалуйста, очень рад.

Она усмехнулась, переступила порог, но ничего не ответила. Я судорожно пытался вспомнить, как ее зовут и называла ли она вообще свое имя.

— Пойдемте в комнату, там разговаривать будет удобнее.

Она опять усмехнулась и послушно пошла за мной — все молча. Мы расположились на диване, совсем близко друг к другу, это меня немного смущало и сковывало, но еще больше нервировало ее молчание. Зачем же тогда пришла, если ничего не говорит, ничего не объясняет?

— Вы ведь ко мне по делу?

Вздохнула горестно и наконец ответила:

— Разумеется. По нашему общему делу. Вы приняли на себя известные обязательства и теперь должны отчитаться. Итак?

Как же ее зовут? Спросить или имя само как-нибудь выскочит? Ей подошло бы Евгения, но совсем не обязательно, что зовут ее именно так: имена даются в младенчестве, когда личность еще совершенно не проявилась, потому так редко подходят людям их имена.

— Мною была проделана обширная работа, — начал я отчитываться, махнув рукой на ее имя. — Прежде всего, засвидетельствована смерть на дороге. Убийство женщины в белом летнем платье.

— В летнем. Вот-вот. — Она удовлетворенно кивнула. — Вы сделали из этого выводы?

— Какие выводы? — растерялся я.

— Которые напрашивались сами собой. Женщина была в летнем платье, следовательно, фактическая смерть произошла летом. Или поздней весной. Вспомните молнию и статью в газете. Валуев погиб в мае.

— Да… Мне это как-то… То есть нет, я подумал. Вот сейчас понял, что именно так и подумал! И собирался пойти в библиотеку, чтобы найти и эту статью, о смерти женщины. Да, да! Только… не успел. Мне помешали. Вы, наверное, не знаете? — Я с какой-то заискивающей надеждой посмотрел на нее. Мне хотелось перед ней оправдаться, мне хотелось ей услужить и уж ни в коем случае не разочаровать. — Не знаете? Меня ведь самого чуть не убили. Он достал пистолет…

— Не городите ерунды! Хотели бы убить — убили.

— Я убежал.

— От наставленного на вас пистолета? Не смешите!

— Возможно, вы правы, я и сам теперь думаю… но тогда…

— Струсили? — Она усмехнулась, мне стало обидно.

— Ничего и не струсил! Просто…

— Просто испугались? — Она рассмеялась, обидно и очень недоброжелательно. Рассчитывает на помощь с моей стороны, а сама… Возьму и откажусь, что тогда?

— Не откажетесь! — прочитала она мои мысли. — Потому не откажетесь, что, во-первых, вам будет стыдно, потому, во-вторых, что я вам нравлюсь, и, наконец, потому, в-третьих, что просто не имеете права: во всех этих ситуациях виноваты вы один.

— Чем же я виноват? Я даже не понимаю, какое отношение они имеют ко мне.

— А вы попытайтесь понять. Впрочем, это одно притворство — ваше непонимание. Тоня, ваша сестра…

— Замолчите! Она ни при чем!

— Еще каких-нибудь полчаса назад вы были другого мнения, обвиняли себя в ее беспомощном положении. Ведь из-за вас она…

— Нет! Замолчите! Я не виноват! Мне тогда было всего двадцать лет, я еще не знал… не умел… не мог… Я учился на третьем курсе, и ничего… совсем ничего не было!

— Ваша совесть лучше вас знает и помнит. Да что там, и вы прекрасно знаете и помните, только не хотите себе до конца признаться. Ну, не важно. Вернемся к нашему делу. Итак, вы испугались и не пошли в библиотеку, закрылись в квартире, как тогда, перед своей болезнью. И даже подумали, что на работу, на свою новую работу больше не пойдете никогда, и, значит, фактически отказались от продолжения нашего общего дела — дезертировать хотели?

— Нет, не хотел… Или хотел… Да, хотел! Вы не имеете права настаивать! Быть курьером не так-то и просто. То есть я не всегда могу найти в себе силы продолжать быть курьером.

— Лучше снова сойти с ума?

— Курьерство — не выход! Курьерство — еще более опасный путь, как оказалось. И наконец, я…

— Программист? Слышали, слышали! Да все эти ваши программы не стоят ничего. Над вами же откровенно смеялись!

— Мне было все равно.

— Возможно. Вы нашли простой выход — ушли от всего мира, закрылись в квартире, предались безумию уже без помех. И если бы не ваш друг…

— Ах да! Алекс! Он же сейчас придет! Черт!

Я совсем о нем забыл, и если бы она не напомнила… Но как же нежелательно сейчас ее присутствие! Он вернется с минуты на минуту. Как объяснить Алексу, кто она такая? Надо ее услать, и поскорее.

— Простите, вы не могли бы… — начал я, но она меня перебила:

— Вам не стоит обо мне беспокоиться. Вам вообще ни о чем не стоит беспокоиться. Сосредоточьтесь на деле, а остальное несущественно.

Услать ее не получится, но, может быть, она согласится спрятаться? Я оглядел комнату: стол, два стула, кровать, диван, на котором мы с ней сидим, — спрятаться совершенно негде. Раньше здесь стоял шкаф, но я его вынес в прихожую. Ну и пусть посидит в прихожей, в шкафу, так даже лучше, не будет подслушивать наши разговоры: мне предстоит рассказать Алексу, что со мной приключилось… Прекрасно! Пусть посидит, а потом, когда рассказ мой закончится, можно ее извлечь, представить в качестве доказательства.

Я хотел встать с дивана, чтобы начать осуществлять задуманный план, но почему-то не смог — диван меня словно удерживал невидимыми присосками. Ладно, можно и сидя. Повернулся к женщине — как же ее зовут, называла она свое имя или нет? И тут услышал шаги в коридоре — Алекс вернулся, я не успел.

Дверь в комнату медленно открылась. Женщина засмеялась. Я судорожно стал придумывать объяснения. Алекс появился на пороге, в руках он держал какую-то нереально огромную бутылку водки. Как же мне объяснить?…

— А, привет! — Он улыбнулся женщине — не мне, а именно ей. — Ты уже здесь?

— Ага! — Она весело ему подмигнула. — Успела, как видишь, раньше тебя.

— Вижу, вижу! — Он бухнул бутылку — да нет, бутыль вроде тех, в которых развозят питьевую воду, — на стол. — Выпьем?

— Не откажусь. — Женщина пересела с дивана на стул возле стола, на другой сел Алекс. Он разлил водку по стаканам — когда он успел их принести? Они выпили, не обращая на меня ни малейшего внимания.

Я хотел встать, возмутиться. Я хотел встать и присоединиться к ним. Но диван не отпускал, просто не давал пошевелиться. Тогда я с силой рванулся — и открыл глаза. Передо мной стоял Алекс и с интересом меня разглядывал. В руке у него была бутылка водки — обыкновенная бутылка, вполне нормальных размеров.

— С добрым утром! — Алекс добродушно рассмеялся.

— Ты? Черт! — Я потер лоб, плохо соображая. — Ты один?

— В смысле, один?

— Женщина… — Я оглядел комнату.

— А! Так ты же сам отказался. Но если хочешь, можно ей позвонить. Уверен, она не откажется прийти. Вообще я рад, что ты наконец… — Он вытащил из кармана телефон. — Звонить?

— Нет, подожди! — Я опять потер лоб, тряхнул головой — мысли никак не хотели приводиться в порядок, и туман не рассеивался. — Откуда ты ее знаешь?

— Ну… я уже не помню, познакомились где-то. Где же? — Алекс задумался.

— В библиотеке? — подсказал я.

— Почему в библиотеке? — Он озадаченно на меня посмотрел.

— Она работает в библиотеке.

— С чего ты взял? Ни в какой не в библиотеке! В магазине она работает. Ну да, там, наверное, я с ней и познакомился, не помню, да и какая разница? Так что, звонить?

— Не надо.

Я поднялся — диван легко меня отпустил, прошелся по комнате, вдохнул воздух, медленно, дегустируя, его выдохнул: никаких посторонних примесей, указывающих, что здесь была женщина. Сон, просто сон, дурацкий, нелепый сон.

— Ладно, как хочешь. — Алекс покрутил в руке бутылку. — Где будем квасить, здесь, — он кивнул на стол, — или пойдем на кухню?

Только не здесь! Здесь они пили во сне без меня — нельзя допустить повторения, и так слишком много их в последнее время. Нет, здесь не хочу! Как же я буду здесь ему рассказывать… мне все будет казаться, что он в сговоре с женщиной, что и так обо мне все знает и, слушая мои излияния, надо мной смеется. Впрочем, рассказывать и так не хочется, и думать об этом не хочется, и пить совершенно не хочется.

— На кухне удобней.

— На кухне так на кухне.

Мы вышли из комнаты, я плотно прикрыл дверь — все не мог отделаться от ощущения чужого присутствия, все тяготился им и оттого тяготился и Алексом. Он, видимо, это почувствовал, стал вести себя скованно-нахально. Как только мы пришли на кухню, распахнул холодильник, нарочито грубо прокомментировал его содержимое — скудное и не годящееся для закуски. Нашел в конце концов два помидора и яблоко, все это порезал дольками, разложил на тарелке, открыл бутылку.

— Тащи стаканы! — паясничая, делая ударение на последнем слоге, приказал он.

Я достал два стакана из шкафчика, поставил на стол, он их живо наполнил, почти до половины, вручил один мне:

— Выпей, станет легче.

И опять повторение, совсем недавно — вчера — вот так же меня поили. Тот человек поил, который потом хотел убить… Нет, вероятно, все же не хотел, она права, эта женщина.

— Давай, залпом!

Я послушно выпил — опять послушно. Алекс заботливо протянул мне ломтик помидора.

— Ну а теперь рассказывай.

Не хотелось мне ничего рассказывать, совсем не хотелось. Тем более Алексу — тогда именно он первым поднял тревогу, именно благодаря ему я загремел в то заведение. Слишком заботливый друг.

И потом так старался, такое участие принял в моем возвращении к жизни. Нет, нельзя ему ничего рассказывать, кому-кому, а ему точно нельзя. Да и никому из близких нельзя: незамедлительно примут самые решительные меры.

— Рассказывать нечего. Все очень просто: надоела мне такая жизнь, надоело быть курьером, вот и решил послать все к черту…

— То есть как это? Нет уж, ты это оставь!

— Уже оставил. Прогулял сегодняшний день, потом одумался и оставил. Завтра снова выхожу на работу.

— Правильно! — Он искренне обрадовался и налил еще водки. — За разумное решение?

Мы снова выпили. Алекс задумчиво на меня смотрел, мне показалось, что он хочет что-то сказать, но не решается: то ли не знает, как я к этому отнесусь, то ли считает преждевременным.

— Слушай, — наконец сказал он, достал сигарету, закурил. — Эта твоя почтово-курьерская деятельность не навсегда ведь, это временно, пока окончательно не поправишься.

Вот оно что, он, оказывается, утешать меня решил, а я-то подумал, у него бог знает какая мысль.

— Знаю, что не навсегда, но от этого не легче.

— Выздоровеешь и снова сможешь делать то, что делал раньше. Ты, кстати, не… так, в виде пробы, — он смутился, опустил глаза, — не пытался к компьютеру… — и замолчал, испугавшись крамольного слова.

— Что ты! Конечно нет! — возмутился я.

— А мысли не возникали? Ну, там, что уже можно?

— Что ж я, сам себе враг? — Я чистым взглядом посмотрел ему прямо в глаза — не подловит, пусть не надеется.

— Потому как мог быть и другой поворот, — пробормотал он себе под нос. — Но если не пытался, то… Ладно, оставим. Но ты точно ничего не хочешь мне рассказать?

— Нечего рассказывать, я же говорю.

— Не знаю, не знаю. — Алекс покачал головой. — Вид у тебя был… Да и сейчас еще…

— Какой такой вид? — прикинулся я.

— Сумасшедший, вот какой! Я и подумал, может, ты с компьютером… какие-нибудь хухры-мухры… И если так…

— Да нет же! — вышел я из себя. — Ничего такого! Я с тех пор ни разу… да и где? Мой комп у тебя.

— Тоже мне проблема! — Он натужно рассмеялся. — А в голове, я имею в виду, в уме, про себя, не думал… не вычислял, ну, там чего-нибудь?

— Не вычислял.

Он недоверчиво покачал головой, пожал плечами.

— Что ж, тогда… — Хотел еще что-то прибавить, еще в чем-то меня уличить, но не нашел, видно, подходящих аргументов, в рассеянности стряхнул пепел на пол и совсем другим тоном сказал: — Тогда давай выпьем! Завтра суббота, можно немного и расслабиться.

Мы выпили, но расслабиться нам так и не удалось: Алекс сидел какой-то напряженно-озабоченный, а у меня не проходил туман и впечатление от сна не рассеивалось.

Около двенадцати он ушел. Я проводил его, убрал со стола и, совершенно пьяный, но неуспокоенный, лег спать.

* * *

Телефон — вот что меня разбудило. Я вскочил оглушенный, голова раскалывалась от боли, ужас пронзил мою душу. Я крепко спал, а тут этот звон. За окном глубокая ночь — они не имеют права! Ночью они никогда… Что же он все звонит и звонит? Я не отвечу!

Нет, они не оставят меня в покое! И надо… снять трубку. Потому что потом пойдут звонки в дверь — дверь так ненадежна! Я сниму трубку, я рявкну, яростно рявкну: катитесь вы к черту!

Встал, пошел в прихожую, пошатываясь, хватаясь за стены, — так уже было, и это было. Включил свет — выключатель щелкнул незнакомо, чужой коридор осветился, там, справа, лестница на второй этаж, ведущий к комнате с фортепьяно… Телефон замолчал, я вздохнул с облегчением и одновременно с досадой неудовлетворенной ярости. Постоял немного, с напускной небрежностью перед своим испугом думая: не пойти ли на кухню испить водицы? И тут он опять зазвонил — неожиданно, подло.

Я схватил трубку — да нет, осторожно, замирая от ужаса, снял. Рванул ее на себя — нет, испуганно поднес ее к уху. И яростно — дрожащим, еле слышным голосом крикнул (или прошептал):

— Да…

— Ефим Долинин? — с наглой веселой бодростью осведомился совершенно незнакомый мужской голос.

— Да, — повторил я, предчувствуя кошмар.

— Замышляете новое убийство? — все так же весело-бодро спросил незнакомец.

— Да, — как загипнотизированный, повторил я и тут опомнился: — Нет! О чем вы, я не понимаю!

— Понимаете, — уже без всякой веселости, наоборот, очень значительно произнес голос. — Советую остановиться, настойчиво советую. О прошлом не беспокойтесь, оно не должно определять ваше будущее. Но это новое преступление, которое вы вынашиваете в своей душе, не должно совершиться. Слышите? Возьмите наконец себя в руки, остановитесь.

— Я не…

— Я тоже так думаю, вы не станете этого делать. Это же ребенок, маленький ребенок.

— Ребенок? — Если до этого я был просто напуган, то теперь совсем потерял контроль над собой: он знает о моей главной вине, о моей самой страшной беде и… Что «и», я не знал, но голова отчаянно вдруг затряслась, мелкой, неудержимой дрожью, и все тело мое затряслось. Я закричал, как самый настоящий сумасшедший: — Какое вы имеете право?! Вы не имеете права вмешиваться! Не имеете права напоминать!

— Антошка…

— Замолчите! Я не виноват!

— Да, вы не виноваты, — согласился мой собеседник. — Об этом я и говорю. Вы ни в чем не виноваты и можете остановиться, потому что не сумасшедший. Все это лишь временное помутнение рассудка, не думайте о том, что уже совершили. Это не принесет ничего, кроме боли, ни вам, никому. У всех бывают ошибки, и не всегда их нужно исправлять. Перестаньте мучиться. Вы должны…

Голос стал таким проникновенным, таким любящим, что по лицу моему невольно потекли слезы, нервы утратили защитную оболочку, весь я словно пронзился болью какой-то нечеловеческой, невыносимой любви. К кому? Не знаю, у любви моей не было адресата, только источник — оголенная душа.

— Вы слышите меня?

— Да, слышу, — всхлипнув, прошептал я.

— И только тогда обретете счастье и успокоение.

— Да.

Я верил этому голосу, я с ним не пытался спорить, хотя он, очевидно, принимал меня за совершенно другого человека, ведь никаких преступлений в прошлом я не совершал и не вынашивал в настоящем. А то, что тогда… это ведь не преступление, это моя беда, самая страшная вина, но я в ней не виноват.

— Спокойной ночи, — сказал он мне на прощание, но я не желал так быстро с ним расставаться — мне очень нужно было утешение, мне хотелось, чтобы оно длилось и длилось, чтобы он еще раз сказал, что я ни в чем не виноват.

— Подождите! — закричал я в отчаянии. — Подождите!

— Ну конечно, подожду. — Незнакомец рассмеялся, мягко, доброжелательно, располагая к любому вопросу, к любому признанию. — Слушаю вас.

— Я никого не убью, обещаю. А все то, что было, — настоящее недоразумение.

— Да ведь и я о том же. Очень рад, что мы друг друга поняли. Еще раз спокойной ночи.

Спокойной ночи. Я сидел в прихожей, потрясенный и в то же время расслабленный, долго сидел. Не водка нужна была для реанимации, а этот звонок. Как бы хотелось, чтобы он повторился, хотя мой собеседник был абсолютно не прав. Это не я ошибался, а он, и мне очень нужно было его разуверить, в мягкой, доверительной, лечебной беседе объяснить, что я не только не вынашиваю нового преступления, но никогда не совершал тех, в которых он меня обвинил, — щадяще, беззлобно, но ведь все-таки обвинил.

Нового звонка я, конечно, не дождался, да и понимал, что не дождусь. Пора уходить, пора возвращаться в сон. А завтра со мной ничего не может случиться, потому что суббота, на работу я не пойду. И курьерство мое не навсегда, Алекс прав, скоро я окончательно выздоровею.

В каком-то блаженном изнурении я пошел в комнату и лег спать. Одеяло приятно обволокло мое тело, подушка приняла уставшую голову. За закрытыми веками возник образ моего собеседника — он был похож на моего отца с фотографии, сделанной года за три до его смерти. Спокойной ночи, Ефим, пожелал я себе его голосом и очень скоро уснул.

Глава 9. Неудавшаяся жизнь

С того дня, как пропали дети, милиция не оставляла ее в покое. Ирина все, что могла, давно рассказала, но они продолжали изводить ее своими расспросами: приходили в садик, приходили домой. И потому было странно, что теперь так равнодушно отреагировали на ее просьбу срочно встретиться. Первый раз за время долгих допросов, под протокол и без, она могла сообщить нечто действительно важное, а следователь, который вел дело о пропаже Антоши Гриценко, не пожелал с ней сегодня встретиться, перенес ее визит на понедельник.

Была еще и другая возможность — позвонить Андрею Никитину, очень заманчивая возможность, но она в конце концов преодолела искушение и звонить не стала. И сразу же выросла в своих глазах, даже перед собой загордилась. И обозвала себя дурой. Немного поплакала, деликатно, в платок, вытерла слезы, умылась и потащилась к зеркалу.

Длинные, кудрявые каштановые волосы, голубые глаза, прямой нос, губы толщины какой следует, естественная, здоровая, благородная бледность. Фигура вполне сносная, даже можно сказать, хорошая фигура — худощавая при высоком росте. Ноги длинные, стройные, неширокая талия. А вот, поди ж ты, совсем никому она не интересна. Как женщина не интересна. И только однажды… Только он один, Андрей Никитин… И вдруг оказалось, что все это так, для поддержания разговора.

А ведь она ничего не хотела, совсем ничего. Просто было приятней вести с ним беседы — ей казались тогда они задушевными — не на территории садика, не под взглядами этих элитных детей, а дома за чашечкой кофе. Ирина представляла это так: закончится рабочий день, по дороге домой она зайдет в кулинарию, купит пирожных (у них пекут удивительно вкусные пирожные), постелет на стол белую, ручной вышивки скатерть, наденет то темно-синее платье, оно ей очень идет… И как знать, не повернется ли разговор в такую сторону, что можно будет спросить, мечтательно улыбаясь: «Андрей, вам нравятся стихи Марины Цветаевой?» — и он ответит: «Мне они кажутся несколько эгоистичными, вообще-то мой любимый поэт — Гумилев». И они будут долго разговаривать о поэзии, и она ему расскажет, как читала своим детям — одному только Антошке — Ахмадулину, а потом… Но он приглашения не принял, неверно разгадав ее улыбку, хлестнул наотмашь фразой: «Знаете, Ирочка, я женат».

Да ведь она ничего не имела в виду! При чем здесь… Было ужасно: стыдно и непереносимо больно. И сейчас нельзя позвонить. А у нее такая важная информация.

Или все-таки позвонить?

Еще сегодня, в три часа дня, когда ей отказали в срочной встрече в милиции (она разговаривала по телефону в служебном туалете, чтобы никто не услышал), Ирина была уверена, что позвонит Андрею, и не очень расстроилась, что отказали, скорее обрадовалась открывавшейся в связи с этим возможности. И когда шла с работы, думала, не завернуть ли в кулинарию, не побаловать ли себя (да, да, только себя!), и соображала, в каком состоянии синее платье. Не хотела звонить на ходу. Пришла домой — а дома все отменила.

Но это же просто глупо! Конечно, следует позвонить.

Ирина взяла телефон, нашла «Андрей» — единственное мужское имя в ее записной книжке — и нажала на отбой. «Знаете, Ирочка, я…» Ну уж нет, не станет она унижаться! Одна и одна, ну и пусть! В понедельник пойдет к следователю, а Андрей… У него есть жена.

В злости она ударом ноги разогнала по комнате тапки, словно провинившихся нелюбимых зверей, переоделась в домашний халат — теплый, уютный, но совершенно бесформенный, ей он совсем не идет. И пошла на кухню пить чай в одиночестве.

Пирожные оказались неудачными — в тесто забыли положить соль. Слезы закапали в чашку. Она гуляла с детьми, когда он появился на дорожке, гуляла, скучая, и вдруг… Тогда она еще не знала, что мать Антоши наняла частного детектива, и не увидела в этом обаятельном молодом мужчине никаких для себя перспектив, просто что-то случилось с сердцем, а губы сами собой расползлись в улыбке. Может быть, в этот момент она была хоть немного привлекательной?

Она и сейчас улыбнулась, вспоминая, и кокетливым жестом поправила волосы.

Время утратило границы, длилось и длилось, а он все шел по бесконечной дорожке, такой приятный молодой мужчина. И пришел прямо к ней.

— Ирина Семеновна?

Что же это? Долгожданное начало счастья? Ей двадцать восемь лет, она совсем не уродлива, что же всегда мешало осуществиться простой, естественной женской мечте? Но вот, кажется, дождалась.

— Да, я — Ирина Семеновна.

Он протянул ей какое-то удостоверение — неужели опять милиция?

— Никитин Андрей Львович. Частный детектив.

Частный детектив. Не милиция, не дядя одного из этих элитных, не младший брат ее няни. И такое одухотворенное у него лицо, и такие интеллигентные жесты.

А потом начались их встречи. Она рассказала все, что знала, она рассказала бы еще больше, если б могла, но информация быстро кончилась. Тогда Ирина стала придумывать различные уловки, делала вид, что вспомнила нечто важное, и назначала встречу. И наконец отважилась на это злосчастное приглашение.

Но почему, почему ей так всегда не везло? Чем она хуже других женщин? Антошиной маме всего двадцать пять, а у нее уже шестилетний сын — ничем не заслуженное счастье. Разве эта Жанна привлекательнее ее как женщина? Как мать она точно никакая! Не смогла пробудить к жизни собственного ребенка. Вот если бы Ирина была его мамой…

Ее никогда никто не замечал, и не только мужчины. Пустое место, человек без ауры, без запаха — вот кто она такая. Однажды в десятом классе Ирина заболела, так только через три дня обнаружилось, что ее нет в школе. И это при том, что она была круглой отличницей, с первого класса, а отличники, как известно, всегда на виду. Даже мама и папа ее любили без всякой родительской страсти: заботились, делали все, что им полагается, но совсем за нее не страдали. Не так надо любить своих детей. Когда у нее будет ребенок…

Никогда у нее не будет ребенка! Потому что ни один мужчина не обратит внимания… потому что Андрей… «Знаете, Ирочка, я женат».

Второе пирожное она доесть не смогла, остатки чая вылила в раковину. Вот взять и испортить ему субботний вечер! Позвонить и позвать, дело-то действительно срочное. А жена его останется с носом, будет сидеть в одиночестве, переживать, ревновать, представлять ужасные картины измены… Вот взять и позвонить!

Ирина вымыла чашку, тщательно вытерла полотенцем, поставила в шкаф. Принесла из комнаты телефон. «Андрей, здравствуйте, это Ирина, мне нужно срочно с вами встретиться, да, да, очень срочно…»

Невозможно! Не сможет она ему позвонить после той страшной фразы. И он не приедет, не станет портить себе выходные, отложит визит до понедельника. Бессмысленно. Обречена на вечное одиночество. Если она однажды не выдержит, кончит жизнь самоубийством, в ее квартире не найдут даже чужих отпечатков пальцев, чужих волос — и это само собой объяснит причину ее отчаянного поступка, записки писать не нужно, все и так ясно. Одинокая женщина… Не дать ли объявление в газету?

Бессмысленно. Ей опять не повезет, как не везло всегда — во всем и всегда, даже в детстве.

Ей тогда было лет пять или шесть… Да, пожалуй, она была Антошкиного возраста. Мама повела ее в музыкальную студию при Дворце профсоюзов. Имелось немало возможностей, инструменты излучали праздник. Она хотела играть на фортепьяно, она не отказалась бы от скрипки, а ее почему-то взяли на домбру. Домбра оскорбила, домбра убила. Не желала она играть на этой дурацкой домбре! Но мама настаивала и в конце концов настояла.

А велосипеда в ее детстве так и не появилось. А мягкие игрушки, которые ей дарили на день рождения взрослые гости, были таких мутных расцветок. И животных ей не разрешали заводить, согласились только на рыбок — ну какой от них толк? Эти гуппи, эти меченосцы. В аквариуме ни с того ни с сего развелось какое-то невероятное множество улиток, они все плодились и плодились с неистовой силой.

Может быть, покрасить волосы в рыжий? Изменить цвет глаз при помощи линз, купить зеленое платье? Туфли на высоких шпильках, независимая походка, улыбка уверенной в себе женщины. Девушка, не подскажете, который час, что вы делаете сегодня вечером? А через год — прекрасный, невероятно счастливый год (настанет опять октябрь, будет опять лить дождь, но совсем другой, совсем по-другому) — вместо колыбельных песенок она будет читать стихи — младенцы все понимают.

А пока включить телевизор… Ну да, включить телевизор. Телефон поставить на подзарядку. У нее тоже есть гордость. И будет когда-нибудь муж, свой, собственный муж.

Ирина забралась с ногами в кресло, натянула на колени халат — так теплей и защищенней, пробежалась по каналам, нажимая на кнопки пульта — нигде ничего хоть сколько-нибудь приемлемого, — и стала смотреть «Усадьбу». Речь шла о том, как задрапировать стены в своем доме, — невероятно увлекательная передача! Предстояло прожить целый вечер и невыносимо одинокое воскресенье.

Телевизор бубнил монотонно: вашей гостиной больше всего подойдет бежевый креп. Интересно, есть ли у Андрея ребенок в придачу к жене? Как странно, все эти дни она думала об Антоше так, как будто с ним ничего не случилось, как будто он все еще ходит в ее группу, скучала, помнила, что его нет, и все-таки продолжала так думать. А ведь, может быть, его уже и в живых нет.

Телевизор бубнил и бубнил, мысли поплыли, перестали доставлять боль. У нее милая, чистая квартирка, уютная без всякого крепа. И Андрей ей не нужен, что в нем такого? Не уперлась она в него, есть и другой вариант, если разобраться. Он, этот человек, совсем не похож на Андрея, но, в сущности, разве это важно? И то, что она сегодня случайно узнала, прибавляет его облику пикантности. Возможно, он причастен к похищению детей, возможно даже, Антошкино исчезновение на его совести, возможно, за ним тянется целый шлейф преступных действий, но какое это имеет значение? Преступление сексуально, как недозволенная ласка. Что, если не ходить в понедельник в милицию, а вместо этого заключить с ним сделку? Сначала небольшой шантаж, а потом… У них будет крепкая семья, он узнает, какая она женщина.

Нет, ничего не получится! Нельзя строить свое счастье на вынуждении — все равно что на насилии. В милицию она в понедельник пойдет.

Передача закончилась, на экране возникла строчка из Тютчева на фоне осеннего пейзажа. Осень сменится новой осенью, а в ее жизни ничего не изменится. Смириться с этим невозможно. Да не станет она мириться!

Ирина поднялась, вытащила из зарядника телефон…

Занято.

Ну как же так? Это просто несправедливо! Она первый раз в жизни решилась на такой смелый шаг — дерзкий, несвойственный ее робкой натуре — и что? Ее звонка не заметили, как никогда не замечали ее саму. Занято. Андрей разговаривает с кем-то действительно для него важным, кто для него что-то значит, а на нее, на Ирину, плюет. Нет, не первый раз отважилась, второй — сначала она пригласила его к себе, вернее, попыталась пригласить. И получила от ворот поворот: «Извините, Ирочка, я женат». И теперь снова от ворот поворот: занято. Короткие оскорбительные гудки, словно плевки: за-ня-то.

Ирина с силой тряхнула телефон, будто надеялась, что от этого что-то изменится. Конечно, ничего не изменилось. Нажала на отбой, выждала минуту и позвонила снова — тот же результат.

Он с женой разговаривает, это ясно! С этой самоуверенной стервой. Заполучила мужа, подсуетилась вовремя, заарканила, отбила у других, более достойных женщин. И наверняка теперь ему изменяет. Вот Ирина бы никогда… Она была бы самой верной, самой любящей, самой… Да разве она хуже этой его жены? Ничем не хуже, лучше! В сто раз лучше! Покрасить волосы в платиновый цвет (жена Андрея, безусловно, крашеная платиновая блондинка — все стервы крашеные платиновые блондинки) не хитрое дело. Фигуру в фитнес-клубе тоже любая может сделать, а у нее, у Ирины, все свое, все естественное. И чувства естественные. Андрей был бы счастлив именно с ней, а не с этой своей женой. Как ее, интересно, зовут? Какая-нибудь Анжелика или Ангелина. Вот и воркует теперь, боится на минуту оставить без своего внимания: Гелочка, зайка, птичка моя. А Ирина дозвониться не может по действительно важному делу.

Ирина в злости сунула трубку назад, в зарядник, вернулась в кресло. Переключила телевизор на другой канал. Прилежно стала всматриваться в кадры (шла какая-то мелодрама), чтобы отвлечься. Молодая женщина умирает от неизлечимой болезни, убитый горем муж сидит возле ее постели…

Бывают же в жизни такие вот ситуации. Сейчас он убит горем, но вполне возможно, где-то там, за кадром, есть другая женщина, та самая, с которой он через год — через два обретет счастье. Об этой, первой, он станет лишь слегка грустить поначалу, а потом и совсем забудет. Потому что вторая во всех отношениях лучше и любит его самозабвенно, а не просто позволяет себя любить. Потому что на первой он женился по ошибке, да, собственно, она его на себе женила, отобрав у другой. Но для того чтобы ошибка была исправлена, надо вовремя подвернуться, пригласить на чашечку кофе безутешного вдовца. Он не сможет тогда сказать эту ужасную фразу: «Знаете, Ирочка, я женат», потому что никакой жены уже нет, а есть только она, Ирочка. Не сможет сказать, и, конечно, не откажется, и на ее приглашение ответит своим приглашением: «А почему бы нам не отправиться в ресторан? Простите, что форсирую события, но кофе с пирожным — это так повседневно, а моя измученная свалившимся на меня одиночеством душа жаждет праздника и задушевного разговора. Вам нравится Марина Цветаева, Ирочка?» А после ресторана он сам вспомнит о кофе, и они окажутся в ее квартире, а потом… а потом Андрей скажет… она не сразу согласится, но… остаток вечера и ночь они проведут вместе, а утром он так и не сможет уйти и останется навсегда.

Первые признаки болезни, возможно, уже обнаружились — вот почему занят телефон. Жена позвонила Андрею, в ужасе перед надвигающейся катастрофой, он стал ее утешать, разуверять, но сам встревожился, потому что не подозревает пока о том счастье, которое ждет его в будущем, для него она пока просто Ирочка, свидетель, воспитательница пропавшего мальчика, а жена та, Ангелина или Анжелика. По Ангелине он и убивается, Ангелину очень скоро будет держать за бледную, истончившуюся кисть. Но когда Ангелинину могилу засыплют землей, когда пройдет полагающийся срок, настанет пора действовать.

Да и действовать не придется, все сделается само собой. Андрей, проснувшись однажды утром, вспомнит о ней, об Ирочке, и сам постарается организовать эту встречу. Ирина стоит на остановке, под зонтиком, потому что опять идет дождь, в октябре от них нет никакого спасения, вдруг на плечо ей ложится рука, от неожиданности она вздрогнет. «Здравствуйте, Ирочка, вы меня помните? Я — Андрей Никитин». — «Да, да, что-то припоминаю, кажется, частный детектив?». — «Точно! Ждете троллейбуса?» — «Да, три уже пропустила, никак не могла влезть, час пик, что поделаешь?» — «Хотите, я вас подвезу?» — «Если это вас не затруднит». — «Нисколько, я совершенно свободен. Что вы делаете сегодня вечером? Помните, когда-то вы меня приглашали на чашечку кофе? Теперь я вас приглашаю в ресторан».

Или не так, по-другому. Субботний вечер, по телевизору сплошная муть: какая-то дурацкая мелодрама о погибающей любви. Она сидит в кресле, натянув халат на колени — осень, холодно и одиноко. Вдруг звонок в дверь. «Я решил принять ваше приглашение, пирожных купил по пути, но, может, вы предпочитаете пойти в ресторан?» И вот они сидят в ресторане…

Что это? Звонок? Звонок в дверь? В самом деле звонок? В ресторан ее никогда никто еще не приглашал. И это, конечно, не он, это мама пришла.

Ирина вскочила, зачем-то судорожным движением выключила телевизор — она так растерялась! Побежала в прихожую, включила свет, посмотрелась в зеркало, пригладила волосы. Бледновата, и халат, этот невозможный халат! Сердце бьется невыносимо, дыхание сбито, откашляться, чтобы голос прозвучал нормально — вообще-то у нее довольно высокий, даже какой-то писклявый голос… и… не дурнушка, но… она может ему не понравиться. Надо понравиться, это ее единственный шанс. Вот, дыхание вроде немного успокоилось, можно открывать.

Глубоко вдохнув напоследок, Ирина открыла дверь. И попятилась, в первую секунду испугавшись, потому что совсем на другое лицо настроилась — это был не Андрей. Но тут же взяла себя в руки, пятиться перестала, отступила с достоинством на шаг:

— Добрый вечер. Проходите.

Ну что ж, не Андрей так не Андрей. Этот вариант она тоже со счетов сбрасывать бы не стала, тем более добыча сама идет в руки. Значит, он ее видел, понял, что она все знает, и пришел договориться. Он, конечно, предложит денег за молчание, но надо сделать так…

Дверь захлопнулась, вошедший дернул ручку, поставил замок на предохранитель.

Все правильно, разговор предстоит сугубо секретный, бояться тут нечего.

— Пройдемте в комнату, — сказала Ирина и, подавая пример, сама повернулась и пошла. Но вдруг ей стало жутко оттого, что она к нему спиной, и вообще жутко. И захотелось позвать на помощь, и захотелось заплакать, как в детстве, когда очень страшно. Но она не закричала, не заплакала, а нервно, почти беззвучно засмеялась. И тогда он вытащил из кармана пистолет, быстро прицелился и выстрелил.

Глава 10. Преступник или сумасшедший?

Встреча с женщиной в баре вернула Андрея в реальность, хотя и сама эта встреча, и эта женщина, и то, что она ему сказала, было продолжением нереальности происходящего. Он словно погружен был в гипнотический сон, а теперь вдруг проснулся, стал ясно мыслить, и тогда все нереальности этого вечера превратились в грубую постановку. В том, что Ефим Долинин опасный сумасшедший, у него не осталось никаких сомнений. Да, именно опасный, способный на все, поэтому прежде всего нужно подумать, как обезопасить Сашеньку и Настю; и именно сумасшедший: нормальному человеку не придет в голову устраивать такие любительские спектакли. Действовать нужно срочно, пока он не натворил бог знает чего.

Андрей вернулся в машину и первым делом позвонил Татьяне, Настиной сестре, попросил переночевать сегодня у них, не вдаваясь в подробности, описал ситуацию, снабдил ее инструкциями о мерах безопасности. Затем обзвонил своих немногочисленных сотрудников и назначил им встречу в офисе агентства в десять часов. Вечер пятницы — конечно, не самое удобное время для того, чтобы нагружать их срочной, незапланированной работой, но другого выхода не было. Впрочем, и Вениамин, и Денис, и секретарша Оля (Андрей и сам не знал, зачем он ее-то высвистнул) отнеслись к несанкционированным действиям своего босса вполне нормально: никто не возмутился бесчинству, никто не стал капризничать или отговариваться неотложными делами.

Ровно в десять часов вечера в агентстве «Инкогнито» началось экстренное совещание. Андрей подробно рассказал Денису и Оле (Вениамин в основном был в курсе) о своей встрече с Ефимом Долининым, о том, что за ней последовало, об аварии шестилетней давности и о программе «Нострадамус». Наибольший интерес вызвали диски — вероятно, как нечто материальное — они их просмотрели несколько раз, после чего Вениамин диски конфисковал, отогнал всех от компьютера, чтобы не мешали, и принялся над ними колдовать. Оставшиеся же не у дел сотрудники стали излагать свои версии. Первым взял слово Денис.

— Месть! Это очевидно! — прокричал он и почему-то вызывающе посмотрел на Олю, словно ждал, что она не примет его версию, и тогда прощай, карьера сыщика.

Та удивленно пожала плечами и, в свою очередь, посмотрела на Андрея, как будто искала у него защиты против напора Дениса.

Он украл Антона из мести. Все дело в этой аварии. Возможно, отец ребенка, или его шофер, или еще кто-то, имеющий отношение к семье Гриценко, был виновником аварии.

— Никто не был, — Вениамин оторвался от монитора, — я пробивал.

— А ты еще раз пробей, — не хотел сдаваться Денис, — может, плохо проверил.

— Нормально проверил.

— Ну тогда Долинин похитил ребенка, потому что его сестренка больна. Один ребенок здоровый, а другой больной — несправедливость, значит… — Денис понял, что занесло его совсем не туда, смутился и замолчал.

— При чем здесь это? — возмутилась Оля, не желая видеть смущение Дениса. — Вокруг полно здоровых детей, почему похищать нужно было именно этого ребенка? И потом, Антоша не совсем здоров, у него, как ты знаешь, довольно серьезная форма аутизма. А что касается мести, вполне возможно. Только тут скорее месть самому себе.

— Что ты имеешь в виду? — заинтересовался Андрей. Высказанная Олей мысль отчасти совпадала с одной его идеей.

— Авария произошла шесть лет назад, а программа «Нострадамус» была создана через четыре года после этого. Возможно, Ефим винит себя за то, что не мог предотвратить аварию. Разработай он раньше программу, несчастья бы не произошло.

— Умница! — похвалил Андрей. — Только все же объясни, почему Долинин похитил именно Антошу? В твоей версии тот же пробел, что и у Дениса, — подпортил он похвалу, уравняв «умницу» с оконфузившимся горе-сыщиком. — И какое отношение к этому похищению имеют те, другие ситуации — на Ильина и на дороге?

— Ну… не знаю, — растерялась Оля. — Имеют какое-то, раз на дисках… раз вам передали…

— Все эти люди: Валуев, Голованова, семья Гриценко, на первый взгляд, а также на второй и на третий, ничем между собой не связаны. И все-таки между ними должна быть связь, ты права, Оленька. Пока мы ее не найдем, понять до конца логику преступника не сможем. — Андрей сделал паузу, оглядел свой коллектив: Оля и Денис выжидательно смотрели на него, Вениамин кивнул, не отрываясь от монитора. — Но мы должны попытаться. Пока просто примем на веру, что связь существует, какая — не важно. Долинин совершает два преступления, почему — сейчас тоже не важно, потом похищает Антошу Гриценко, возможно, для того, чтобы убить, как и тех, предыдущих, но одно дело — взрослые люди, совсем другое — ребенок, маленький мальчик. Он понимает, что убить его не сможет, держит где-то и очень тяготится ситуацией. Кроме того, его гнетут те, прошлые преступления, Ефим совершенно запутывается, не знает, что делать. Узнает, что наше агентство занимается поиском мальчика, переживает заново ситуации преступлений, записывает их, потом встречается, как бы случайно, со мной на дороге, рассказывает, заинтересовывает, вовлекает в игру, понимает, что я начну расследование, значит, пойду по его пути, подбрасывает диски в кабинет Валуева… Ерунда! Чушь! — Андрей в сердцах стукнул кулаком о ладонь. — Моя версия ничем не лучше ваших. Не годится! Не знаю! Он сумасшедший, как можно понять логику безумца?

— У него есть сообщник. — Вениамин удовлетворенно откинулся в кресле.

— Это и так понятно. Женщина, которая остановила меня в баре…

— Не только! — Балаклав кивнул на монитор. — Вот, смотрите.

Все столпились вокруг Вениамина. На экране была увеличенная картинка: человек в бейсболке, в форме курьера, в черных очках звонит в дверь дома.

— Кто это, по-твоему, — обратился он к Андрею, — Ефим?

— Похож, но…

— Вот-вот! Смотрите дальше. — Вениамин переменил картинку: человек в бейсболке, в черных очках, в форме курьера стоит у портьеры и смотрит в окно на того, кто звонит в дверь. — Два Ефима — чертовщина какая-то на непросвещенный взгляд, монтаж — на просвещенный. А все объясняется проще: тот, у двери, — не Ефим.

— А кто? Собрат по безумию? — Денис засмеялся.

— Или просто сообщник.

— Но зачем, зачем все это нужно?

— А черт его знает! — Вениамин щелкнул мышкой, снова меняя картинку. — Мы выявили уже двух сообщников, возможно, их гораздо больше. Не одинокий безумец, а целая организация, на счету которой несколько преступлений. Не забывайте о пропавших и возвращенных детишках из детского садика — втроем им было сделать это весьма затруднительно. — Он обвел всех гордым взглядом (получалось, что сейчас он единственный, не исключая Никитина, из сотрудников агентства «Инкогнито» сделал что-то полезное). — Делайте выводы, дети мои, делайте выводы. Во всяком случае, искать связь между первыми жертвами необходимо, тут Андрей прав. Этим я и займусь, прямо сейчас. Но времени потребуется много.

— Займись. — Андрей отошел от компьютера. — А мы… Черт! Не знаю, что мы.

Он вдруг ужасно раздражился. Когда ехал в офис, у него сложилась вполне убедительная версия относительно Долинина, но стоило ее высказать вслух, как она сразу дала сбой. А после разумных выводов Балаклава и совсем развалилась. Он принял на веру, что Ефим сумасшедший, и, значит, поступки его нужно рассматривать как неосознанные действия больного человека. Но получается, что никаким безумием и не пахнет. Организация! Преступная группировка! Но зачем тогда ему подбросили эти диски?

— Мы совсем забыли о программе «Нострадамус», — подала голос Оля. Ей очень хотелось реабилитироваться в глазах Никитина.

— Крутил я ее и так и сяк, не получается! — Андрей болезненно поморщился. — Допустим, Долинин убрал Валуева, потому что в будущем он мог каким-то образом встать на его пути. Предположим, Голованова тоже могла и даже Антоша Гриценко. Но дети из садика никак в эту схему не вписываются. Их слишком много, и их вернули.

— Тупик! — весело констатировал Денис, но на него все так посмотрели, что он сразу же стушевался.

— Не знаю, как можно присобачить сюда «Нострадамус»! — совсем разъярился Андрей. — Не знаю, хоть ты тресни! И Гудини из головы не идет. Не мог Долинин на него выйти!

Стремясь разрядить обстановку, Оля заварила кофе. Они пили и довольно хмуро друг на друга посматривали.

— Хорошо, — прервал наконец молчание Денис. — Я сейчас кое-что выскажу, только вы все не сердитесь…

— Ну вот, довели ребенка! — хмыкнул Вениамин. — Бедный, слово сказать теперь боится.

— Мы все исходили из того, — не обратил внимания на его насмешку Денис, — что Долинин произвел расчет на себя или на кого-нибудь из своих близких. А если он вступил на коммерческую стезю и попросту продал… не программу, а… В общем, за деньги рассчитал судьбу какого-нибудь крутого. Отсюда и Гудини. И организация. Этот крутой все и организовал.

— Ну да. — Никитин одобрительно кивнул. — Возможно, этот крутой — конкурент нашего Гриценко.

— Ага! А с детьми из детского сада… Они же тоже в чем-то крутые. Это не обычный детский сад и совсем не обычная группа.

— Их выкрали, но что-то сорвалось. — Андрей воспрянул духом. — Ай да Дениска, ай да сукин сын! — Он одобрительно похлопал Дениса по плечу. — Тогда и диски объясняются, и все объясняется. Предположим, Ефим просто произвел расчет, чисто теоретически, не думая о практических последствиях. Но влопался в криминал, сильно запереживал, сорвался, даже с ума сошел на этом деле. А потом, когда пропал ребенок, решил все исправить, узнал, что наше детективное агентство занимается Антошей, встретился со мной, подложил диски… Ну да, все выстраивается.

— В таком случае нужно просто на него выйти и поговорить откровенно.

— Вот-вот. Поговорить откровенно. — Андрей в задумчивости повертел в руке чашку, кофейная гуща плеснула на блюдце. — Черт! Ничего не выстраивается! Зачем, если Ефим хотел что-то исправить, ему нужно было устраивать весь этот спектакль? Не проще ли было мне рассказать? Поговорить откровенно, — он передразнил интонации Дениса, — поговорить откровенно со мной. Времени и возможностей было хоть отбавляй, пока мы с ним терлись на этом шоссе и потом, когда ехали в машине. И… ну да, он, без дураков, был очень напуган. И от меня сбежал в неподдельном ужасе. Я думал, из-за пистолета, но тут не только пистолет виноват, тут что-то еще. Не знаю!

Он нервно прошелся по комнате, остановился у Балаклава за спиной, забыв, что тот этого терпеть не может и всегда ярится. Но сейчас Вениамин никак не отреагировал, погрузившись в тайны Сети.

— Вот и первые результаты моих изысканий! — провозгласил он минуту спустя. — Первая закавыка. Слушайте! Голованова — почетный донор России…

— Это мы и без твоих изысканий знали.

— Подожди, не перебивай. Донором она являлась на протяжении шестнадцати лет. Сдавала кровь регулярно четыре раза в год, причем всегда в одно и то же время: в апреле, в июле, в октябре, январе. Даже удивительна такая регулярность. А полтора года назад сдавать кровь перестала.

— Ну и что? Может, плохо себя почувствовала, заболела чем-нибудь.

— Нет, проверял. Никуда она не обращалась.

— Тоже ничего не доказывает.

— Не доказывает, — согласился Вениамин. — Буду дальше копать. Кстати, у нее редкая группа, четвертая, резус отрицательный, не знаю, поможет это нам как-то или нет. Все-таки странно, сдавал человек кровь, сдавал и вдруг перестал. В поликлинику не обращалась, ни в свою районную, ни в какую другую. Ладно, попробую еще что-нибудь узнать. — Вениамин снова уткнулся в экран.

— Давайте я завтра съезжу, поговорю с соседями, — предложила Оля. — Может, что-нибудь удастся разузнать: что она за человек была и вообще. Представлюсь какой-нибудь старой подругой, с которой давно не виделась…

— Какой еще подругой? — возмутился Андрей. — Да она тебе в матери годится.

— Ну, тогда дочерью ее старой подруги или еще что-нибудь придумаю. Скажу, что Голованова была моей первой учительницей.

— Ну, съезди, — неохотно согласился Андрей: он не верил, что это что-нибудь даст. Шел уже первый час ночи, а они ни до чего существенного не додумались. Он позвонил Татьяне на мобильный узнать, как они там, с Настей сейчас разговаривать ему было трудновато, пришлось бы долго объяснять, что ничего страшного не происходит, но стоит пока соблюдать некоторые меры предосторожности, что ночевать сегодня он не придет и вообще неизвестно, когда появится дома. Татьяна сказала, что у них все в порядке, Сашенька спит, они тоже собираются ложиться.

Оля опять приготовила кофе, достала из своих секретарских закромов печенье. Андрей взял свою чашку, отошел к окну, закурил. Новая версия никак не выстраивалась: один факт противоречил другому. Если Долинин сумасшедший, вряд ли он смог бы сколотить преступную группировку. Если его сумасшествие только прикрытие, а на самом деле он глава преступной группировки, зачем нужно было наводить детектива на самого себя? И вообще устраивать эти игры? Или суть-то именно в играх? Может, с ними играет сумасшедший? Узнал из газет или еще как-нибудь о тех преступлениях и почему-то решил, что он к ним причастен, должен искупить свою вину. В его безумном мозгу что-то окончательно повернулось, он похитил Антошу Гриценко и теперь действительно не знает, что с ним делать. Или знает — готовит убийство. Готовит, но боится, хочет, чтобы его разоблачили, пытается уберечься от самого себя. Значит, надо принять игру, дать ему знать, что приняли, и как можно скорее. Правда, в этот вариант дети из садика совершенно не вписываются — Антошу украли одновременно с группой, и, если Ефим обыкновенный сумасшедший, он не мог всего этого совершить. Опять не сходится!

— Слушайте! — Денис перебил его мысли. — Почему мы решили, что диски подложил Долинин? Может, вовсе и не он, а тот, кто знает о его преступлениях: диски — это что-то вроде компромата на Долинина.

— Почему бы тогда этому кому-то не обратиться прямо к нам, зачем передавать компромат таким сложным способом? Я вполне мог и не оказаться в этом доме, эта была моя детективная вольность, собственно, я и сам не знал, что там окажусь.

— Так ведь и Долинин не знал бы. Точно так же не был бы уверен, что вы туда поедете.

— Ты прав. Вполне возможно, что компромат. Не мог по какой-то причине обратиться напрямую и потому пошел сложным путем. Во всяком случае, он знает, что Антон у Долинина. И мы должны принять меры… Надо позвонить ему, вот что!

— Когда? Сейчас? — возмутилась Оля. — Но ведь ночь давно, он, наверное, спит.

— Тем лучше. Человек со сна плохо соображает, чаще всего пугается ночных звонков и вполне может себя выдать. Сделаем так: мы с Денисом подъедем сейчас к дому Долинина, из машины я ему позвоню, посмотрим, что он станет делать — пойдет куда-нибудь или останется, ляжет сразу же досматривать прерванный сон или станет долго отпаивать себя водой на кухне, — в общем, увидим его реакцию, насколько это возможно. Потом ты, Денис, останешься у подъезда до десяти утра, а я вернусь в офис. В десять тебя сменят, посмотрим, кому удобно.

— А я? — Оля остановилась посреди комнаты с грязными чашками в руках. — Мне что делать?

— А тебя мы с Денисом проводим до дому. Мой чашки и пошли.

* * *

Долинин долго не подходил к телефону — то ли боялся, то ли так крепко спал, что не слышал. Но вот кухня слабо осветилась — в коридоре зажегся свет. Трубку, однако, он снимать не торопился. Прошло еще шесть гудков, Андрей нажал на «отбой», выждал минуты две и позвонил опять. На этот раз ему ответили, слабым, еле слышным, хриплым шепотом.

— Ефим Долинин? — весело осведомился Никитин, не для того, чтобы подбодрить этот дрожащий, умирающий шепот, а просто для того, чтобы не ошибиться в собеседнике: вдруг у Долинина кто-то заночевал и разговаривает он совсем не с тем человеком?

— Да, — развеял его опасения Ефим, но сам окончательно скис.

— Замышляете новое убийство? — не дав противнику прийти в себя, нокаутировал он его новым вопросом.

— Да, — признался оглушенный противник, но тут вдруг спохватился и стал все отрицать.

Тогда Андрей переменил тактику и заговорил с ним так, как разговаривает психиатр со своим пациентом. И был поражен реакцией — Ефим ему сразу поверил. Поверил, как поверил бы маленький, испуганный, запутавшийся ребенок доброму, сильному, умному взрослому, который сможет его защитить и спасти — просто вынесет на руках из кошмара. Долинин не стал отрицать своей вины в преступлениях, пообещал не совершать нового.

На Андрея этот разговор произвел тягостное впечатление. Ему стало жаль Ефима, ведь, очевидно, это действительно всего лишь потерявшийся сумасшедший, а никакой не злодей. Если Долинин и затевал игру, то не для развлечения, а для того, чтобы его вынесли из кошмара. Скорее всего, здесь имеет место раздвоение личности, бедняга не ведает, что творит, не хочет быть злодеем, но самостоятельно не может остановиться. Надо завтра же связаться с его психиатром, а пока… Не подняться ли к нему в квартиру, не поговорить ли по душам? Утешить, приласкать и добиться полного признания…

Он совсем уже собрался осуществить этот план, даже вышел из машины, но вовремя одумался: кто знает, как поведет себя Ефим, без предварительного разговора с психиатром нельзя предпринимать никаких таких шагов, он никогда не работал с сумасшедшими и может допустить серьезную ошибку. Не только не добьется признания, но и, наоборот, спровоцирует Долинина на какие-нибудь непредсказуемые действия.

Андрей оставил Дениса в своей машине наблюдать за Долининым, еще раз обговорил с ним всевозможные варианты, которые могут возникнуть, вызвал такси и отправился в офис.

Но как только он отъехал от дома Ефима, весь разговор стал казаться ему каким-то неправильным, фальшивым или, скорее, поддельным. Когда они продумывали этот разговор, рассчитывали, что Ефим узнает по голосу Андрея и поймет, что с ним вступили в игру, приняли его вызов. Но Ефим не узнал или, что еще вероятней, сделал вид, что не узнал, никаких новых загадок не кинул, а притворился этаким несчастным дурачком. Что это — более тонкая и сложная игра? Или не игра вовсе? Их просто морочат — сам Ефим или кто-то другой. Но с какой целью?

Если это не Ефим — то он не морочит. Потому что цель тогда может быть только одна — помочь найти ребенка, натолкнуть на правильный путь.

Если Ефим — то он тоже, вероятно, не морочит. Потому что и в этом случае цель та же — помочь им найти ребенка. Он, Ефим, не справляется со своими преступными желаниями и потому просит их…

Нет! Не то, все не то! Или только лишь отчасти то. Во всяком случае, он правильно сделал, что не вступил с Долининым в прямой контакт, не поднялся к нему в квартиру. Конечно, Антошку он держит где-то в другом месте. Теперь им остается следить за ним и надеяться, что он выведет их на мальчика. Следить очень осторожно, так, чтобы он ни в коем случае этого не заметил.

* * *

Вениамин пребывал в крайней степени возбуждения, когда Андрей вошел в офис. Он яростно барабанил по клавишам, издавал какие-то папуасские возгласы, громко смеялся. Посторонний решил бы: человек находится под кайфом, но Никитин прекрасно знал своего подчиненного и понял, что тот просто докопался до чего-то чрезвычайно интересного.

— Привет, привет! Быстро ты обернулся, — проговорил он довольным, сытым каким-то тоном, не отрываясь от монитора.

— Ничего себе быстро! — Никитин посмотрел на часы. — Меня три с половиной часа не было.

— Да? Надо же!

— Нашел что-нибудь? — спросил он, хотя и так было ясно — нашел, еще как нашел.

— А то! Тут такое! Сейчас одну штуку закончу и расскажу.

Минут пятнадцать Вениамин работал, время от времени выкрикивая нечто малоцензурное, но, очевидно, выражающее радость. Андрей, чтобы ему не мешать, налил себе остывший кофе и скромно сел в уголок у окна. От нечего делать он опять принялся анализировать свой разговор с Ефимом, что сейчас было совершенно бесполезно, даже вредно, потому что не давало никакой пищи к новым версиям, только рождало сомнения: правильно он поступил, решившись на этот звонок, или навредил делу, не может ли это спровоцировать Долинина на какие-нибудь непоправимые действия?

— Все! — Вениамин откинулся в кресле. — Я закончил. — Он снисходительно посмотрел на Андрея, усмехнулся чему-то. — Слушай, какую интересную сказку приготовил тебе дядя Веня.

— Сказку?

— Это я образно, — Балаклав нетерпеливо махнул рукой, — не придирайся к словам. Хотя ты прав, это не сказка, а настоящая жизненная повесть или, еще точнее, исторический роман, по всем законам соцреализма.

— Никогда не любил это направление.

— Я тоже, но дело не в том. В общем, слушай и не перебивай. В далеких шестидесятых годах в городе Гусеве жили-были мальчик и девочка.

— Это ты о ком?

— Узнаешь! Я же просил не перебивать. Так вот, учились они в одном классе, потом закончили школу — девочка очень хорошо, мальчик похуже, — но дружить не перестали. Мало того, дружба их переросла в более сильное чувство. Возможно, они бы поженились и прожили вместе счастливую жизнь, но мальчик попал в передрягу и оказался в тюрьме. Но любовь не прошла бесследно: у возлюбленной нашего героя родился сын. Через пять лет герой вышел на свободу и поселился в нашем городе. Через три месяца после этого сюда же переехала и она вместе с ребенком. Но почему-то и тут свадьбу справлять они не стали, оформлять отношения тоже. Прошло не так много времени, а неугомонный наш герой снова загремел в тюрягу. Вышел и через пару лет опять оказался на нарах. Сын между тем рос, мужал, взрослел и в конце концов превратился в уважаемого директора филармонии…

— Черт! Валуев? Что ж ты сразу…

— Терпение! Впереди самое интересное. Мать Валуева — женщина, наверное, весьма почтенная, но ничего особенного. А вот отец… Ты крепко сидишь?

— Да ладно, Вень, обойдемся без театральных эффектов.

— Так вот, отец у нас личность ну-у крайне неординарная — Иса. Знаешь такого?

— Смотрящий города?

— Вот-вот!

— Погоди! Все это действительно похоже на сказку. — Андрей подошел к Вениамину, заглянул через плечо в монитор. — Там что, все именно так и написано?

— Считай, это моя литературная обработка. Но факты, факты! Светлана Сергеевна Валуева — мать Валуева Анатолия Исаевича. Это-то, вот сам смотри, бесспорный факт. Сейчас я тебе найду. — Вениамин нашел нужный файл, ткнул в монитор пальцем. — Видишь, запись о рождении Гусевского ЗАГСа. Дальше. Валуева и наш Иса, в миру Стотланд Исаий Яковлевич, заканчивали одну школу в одном и том же городе, в один год — против этого факта, согласись, тоже не попрешь. А вот и доказательства. — Балаклав щелкнул мышкой. — Смотри, если не веришь. Потом он садится, у нее рождается ребенок, без мужа, но отчество, заметь, Исаевич. Переезжают они в наш город, когда он откидывается. Далее. Внешнее сходство. Фото Валуева Анатолия Исаевича в сорок лет, это тот самый снимок, что был в газете, но, если хочешь, могу еще какой-нибудь подыскать. А вот фотография нашего Исы в тридцать семь лет. Сравни-ка.

— Похожи. В самом деле похожи! Нос тот же, скулы, волосы. Но главное — нос.

— Это ты хорошо заметил — нос. Такой шнобель ни с чем не спутаешь, явное семейное сходство, ну, или не только семейное.

— Но только все это еще не доказывает…

— Доказывает. Дело не в одном внешнем сходстве, тут прочие факты, и в своей совокупности они и формируют доказательство. Я потом все это распечатаю, разберешься на досуге. Кроме того, я пробил: основным спонсором филармонии является фирма, принадлежащая нашему смотрящему. Ну с чего бы, скажи на милость, ему так заботиться о музыкальной культуре города, если бы не сын? И ты вот ломал голову, почему особняк не снесли, он не мог не мешать, когда велось строительство офисов. А при таком раскладе кто же осмелится вмешиваться, землю отстаивать? Тут, если начнешь возникать, только и добьешься земельного участка на кладбище. Так что убийство Валуева, если все-таки это было убийство, а не несчастный случай, — очень серьезная вещь. Сам-то он, конечно, простой директор филармонии, но вот папочка его совсем не простой.

— Не простой. Если он, конечно, папочка.

— Так ведь факты! — возмутился Вениамин.

— Факты-то факты, — Андрей покровительственно похлопал Балаклава по плечу, — но требуется проверка.

— Какая еще проверка?

— Человеческая, личностная. Съездить в этот Гусев надо, разыскать какую-нибудь подругу детства Валуевой, поговорить. Может, Иса с Валуевой и не дружили даже, и никакого романа у них не было. Тогда твои факты превратятся в обыкновенные совпадения.

— Совпадения!

Вениамин надулся, вылез из-за компьютера, уселся, нахохлившись, в уголке у окна, где до этого сидел Никитин.

— Мы тут старались, — он имел в виду себя и Интернет, — работали, но если так…

— Не знаю, как туда съездить. — Андрей в задумчивости бродил по комнате, словно и не замечая, что Вениамин обиделся. — Времени в обрез, людей в обрез. Завтра я хотел бы встретиться с психиатром Долинина, да и Дениса надо сменить на его посту, не может же он совсем не спать, не есть, организм, конечно, молодой, но тоже ведь возможности его не безграничны. Придется в Гусев Олю посылать. С утра пусть туда съездит, благо это недалеко, а вечером встретится с соседями Головановой. Справится ли?

— Если хочешь, я могу съездить, — все так же обиженно проговорил Вениамин.

— Ну да! — Андрей засмеялся. — Не могу же я работника интеллектуального труда так нерационально использовать. — Он подошел к Вениамину, в шутку погладил его по голове. — Ты мне здесь нужен. Работа твоя еще не закончена.

— Не закончена, но ты же плюешь на нее. — Вениамин уклонился от руки.

— Кто тебе сказал? Я очень ценю.

— Что-то не видно. — Балаклав вдруг улыбнулся, видно решив, что срок обиды закончился. — Есть тут еще одна интересная штука. Правда, эту информацию я добыл из весьма желтой газетки «Крутые новости». Короче, Иса в настоящее время является смотрящим лишь номинально, здоровье его таково, что не только никакой фактической власти осуществлять он не может, но и вообще вот-вот концы отдаст. Оказывается, болел он уже довольно продолжительное время, года полтора, а в последнее время совсем сдал. Понимаешь, к чему я клоню? В последнее время — это после гибели сына.

— Если он сын.

— Да сын, сын! — Вениамин опять обиделся. — Я понимаю, — передразнил он Андрея, — требуется проверка, потому что факты вполне могут оказаться совпадениями. Только проверить здесь, Андрей Львович, вам будет весьма затруднительно. Не знаю, какой дурак вообще решился на такую статью и за какие деньги, но уверен, дурака этого в живых больше нет.

— Как его фамилия, дурака?

— Миронов. Псевдоним наверняка. Но вряд ли и псевдоним ему помог.

— Ладно, с этим-то как раз проще всего, об Исе можно узнать из другого источника.

— Узнавай, узнавай. — Вениамин зевнул. — Устал, и время совсем уже не детское, скоро четыре, — проворчал он и откинулся на диванчике. — Поспать бы пару часиков, а?

— Да надо бы. — Андрей тоже зевнул. — Сделаем так: сейчас по домам, а завтра…

— Нет, я лучше здесь останусь, чего время зря на дорогу тратить?

— Ну хорошо, как хочешь, а я домой. В десять обещал сменить Дениса, но придется с ним, скорее всего, передоговориться, попробую с самого утра встретиться с психиатром Долинина. Я возьму твою машину, ладно?

— Бери уж, — с тяжелым вздохом разрешил Балаклав — он был немного прижимист, а уж свою машину ценил, берег и холил, как любимую жену, если бы таковая имелась.

Глава 11. Проникая в тайны

Виктор Евгеньевич Мельник, врач, который наблюдал Ефима Долинина в психиатрической больнице, делал все, чтобы уклониться от встречи. В конце концов Андрею пришлось пойти на хитрость: он попросту купил в регистратуре талончик к нему на прием — в первой половине дня Виктор Евгеньевич работал в поликлинике. Минут пять Никитин вешал психиатру лапшу на уши, жалуясь на несуществующую головную боль, а потом, когда тот перешел к осмотру мнимого больного, вдруг переключился на шантаж: дескать, в вашей поликлинике торгуют талонами, можно ведь и нажаловаться куда следует, и он, Никитин, непременно так и сделает, если доктор быстренько не даст ему необходимые разъяснения по поводу Долинина.

— Что именно вы хотите узнать? — сдался доктор, предварительно услав медсестру.

— Все! — улыбнулся ему Андрей. — Всю историю его болезни и возможные последствия.

— Диагноз я вам назвать не могу, не имею права, — хмуро проговорил Мельник.

— Понимаю, — Андрей опять улыбнулся, — врачебная этика. Ну что ж, и не надо, вы мне так расскажите, без диагноза.

— Больной поступил к нам в состоянии сильного возбуждения, вызванного длительным переутомлением. Постепенно нам удалось блокировать это состояние, ну и… — Доктор развел руками. — Собственно, никакого психического заболевания у Долинина нет, переутомление, одно только переутомление. — Он с подозрением посмотрел на Никитина. — Да! Ему категорически нельзя заниматься программированием, категорически нельзя, вы это учтите!

— Да я вообще-то не собирался заказывать ему программу.

— Нет, вы это учтите! Смерти подобно для его психики близко подходить к компьютеру! Светлая голова, да что там, гений, самый настоящий гений! Вы знаете, какой у него коэффициент интеллекта?! Но может погибнуть, может превратиться просто в… И тогда мы уже не сможем ему помочь. В общем, я категорически запрещаю! — Виктор Евгеньевич погрозил кулаком. Он вдруг так разошелся, что Андрею стало жутковато. Кто, интересно, не в себе — его больные или он сам?

— Понятно, понятно, — попытался успокоить Андрей разбушевавшегося психиатра и еле сдержался, чтобы не похлопать его по руке. — Лучше скажите, могут ли у Долинина быть навязчивые идеи, ну… какого-нибудь нестандартного характера?

— Навязчивые идеи? Нестандартного характера? — Психиатр расхохотался и откровенно враждебно уставился на Андрея. — Что значит нестандартного характера?

— Ну, разные. Например, над ним тяготеет вина за поступки, которые он совершил в прошлом или не совершал вообще.

— Над всеми людьми тяготеет какая-нибудь вина.

— Так-то оно так, но здоровые люди с этим справляются, а больной человек может решиться на какой-нибудь уж совсем… э-э-э… нестандартный поступок, преступный поступок.

— Все мы преступники! — провозгласил Мельник. — А что касается Ефима Долинина, я же говорю, уровень его интеллекта… Нет, не может он совершить преступление.

— Вы за него ручаетесь?

— Ну… — Доктор замялся. — А вы его в чем-то подозреваете?

— Пока просто проверяю различные версии, — уклонился от прямого ответа и Андрей. — А например, галлюцинации у него могут быть?

— Могут, не могут? — Виктор Евгеньевич подпер кулаком щеку, облокотился на стол. — Вы знаете человека, у которого никогда не было и не могло в принципе быть галлюцинаций?

Никитин хотел ответить, что, разумеется, знает, вот, например, у него… но, к счастью, не успел, потому что доктор ответил сам:

— Такой человек либо круглый идиот, либо начисто лишен воображения!

Ответ, достойный специалиста по психиатрии, ничего не скажешь!

— Видите ли, Виктор Евгеньевич, — попробовал подойти с другого конца Никитин, — сложилась одна довольно неординарная ситуация, в которой, возможно, замешан ваш пациент Долинин. Вероятно, мне придется вступить с ним в контакт. — О том, что уже вступал с Ефимом в контакт, Андрей решил умолчать. — Так вот, я боюсь повести себя неправильно, расстроить Долинина, вывести его из равновесия, ну или не знаю… Вы должны мне помочь, подсказать, как с ним себя вести…

— Обыкновенно, как с любым человеком. Я же говорю, Долинин совершенно нормален! Вы боитесь, что он вас укусит? Напрасно! Переутомление, одно только умственное переутомление, в остальном он совершенно здоров. Как мы с вами.

— Понятно, — неискренне согласился Андрей: насчет своего здоровья он был уверен, а вот насчет психического здоровья Мельника сильно сомневался. — Видите ли, Виктор Евгеньевич, пропал ребенок, маленький мальчик…

— Ах, и вы тоже?! — Психиатр отшатнулся от Андрея. — Меня уже терзали этим мальчиком, ничем не могу помочь! Ефим…

— Кто терзал? — насторожился Никитин.

— Кто? Не знаю, такой же наглец, как и вы, только он не представился. Ефим… Ему нельзя, слышите, — я запрещаю! — ему категорически нельзя возвращаться к компьютеру.

— При чем здесь компьютер?

— Ни при чем, я и говорю! Он должен как можно больше бывать на свежем воздухе, не заниматься умственным трудом, вообще никаким!

— Что именно спрашивал этот человек о мальчике?

— О мальчике ничего, он меня просто измучил! Он требовал, угрожал… даже предлагал деньги.

— А вы и от денег отказались? — с насмешливым сочувствием спросил Андрей. — Что он тре бовал?

— Требовал, чтобы Ефим вернул мальчика и чтобы я… А я не стал этого делать, потому что тогда произойдет необратимый процесс, его будет уже не спасти.

— Кого не спасти — Долинина или мальчика?

— Да оставьте же вы меня, наконец, в покое! — закричал психиатр так, что, наверное, и в коридоре было слышно. — Оставьте! — в отчаянии выкрикнул он еще раз, но тут спохватился, приложил ладонь ко рту, помолчал немного, успокаивая себя, потом посмотрел на часы и проговорил сдержанно, совсем другим тоном: — Ваше время давно истекло, у меня полный коридор больных, а я и так потратил на вас слишком много… До свидания.

И решительно прошел к двери, позвал следующего пациента. Андрею не осталось ничего иного, как попрощаться и уйти. Визит к психиатру не дал почти никаких результатов, только задал новую загадку: кто мог обращаться к Мельнику по поводу Антоши? Хотя… хотя загадка эта сама по себе, если подумать, несла все же некоторый результат: скорее всего, это был тот же человек, что и подложил диски, следовательно, диски подложил не Ефим, а кто-то другой. Но кто этот человек, кто? Отец Антоши, Гриценко-старший? Вряд ли. Он-то уж заставил бы этого неврастенического психиатра и деньги взять, и поверить в серьезность своих угроз. И потом, диски вот так, тайно, он точно подкладывать бы не стал, а обратился напрямую. Человек от матери Антоши? Тоже невероятно. Если Жанна Гриценко была бы в курсе, что Долинин причастен к похищению ее сына, она давно бы Андрею об этом сообщила. Кто же тогда? Посыльный Ефима? Но зачем, опять-таки зачем? Сделать игру более интересной, более сложной и запутанной? Нет, тут что-то другое.

А что, если это сообщник Долинина, перешедший на другую сторону? Совесть заела или решил получить двойной заработок — и с тех и с других? Вот это вполне вероятно.

Тоже не совсем сходится. Если он сообщник, то должен знать, где Антоша, и скрывать ему его местонахождение незачем. И уж совершенно нелогично ему было бы третировать психиатра. Этот человек явно не знает, где мальчик, и кровно заинтересован в том, чтобы его нашли. Значит, никакой он не бывший сообщник. Кто же тогда?

И что именно этот человек требовал от Мельника? На этот вопрос доктор не пожелал до конца ответить. Он требовал, чтобы Ефим вернул мальчика и чтобы Мельник что-то сделал. Что? Что может в данной ситуации сделать врач? Повлиять на своего больного. Почему же Мельник не захотел влиять? Может, все дело в том, как повлиять? Может, от Виктора Евгеньевича требовали, чтобы он применил какие-то запрещенные способы воздействия? А он отказался, потому что, несмотря ни на что, человек порядочный, во всяком случае, до известной черты: одно дело — торговля в регистратуре платными талончиками, совсем другое дело — настоящее преступление. Но если он порядочный человек, то почему не попытался повлиять на Долинина незапрещенными методами? Или пытался, но ничего не вышло?

Надо бы с ним еще раз встретиться. Подъехать вечером в клинику, припереть его к стенке, выжать из него все до конца. Сейчас уже не получится — действительно, у человека прием, полный коридор народу. Да и Дениса пора сменить — двенадцатый час, а он обещал быть к десяти.

Проходя мимо стойки регистратуры, Андрей подмигнул девушке, которая продала ему талончик, оделся и вышел из поликлиники.

* * *

Денис клевал носом, но изо всех сил делал вид, что бодр, бдителен и вполне способен просидеть вот так еще сутки. Андрей отправил его домой на своей машине, а сам остался в балаклавской. За время дежурства Дениса ничего интересного не произошло — Долинин из подъезда не выходил, но поднимался ли кто-то к нему, сказать было трудно, потому что «проводить» всех входящих и не примелькаться невозможно. Кроме того, оставался неотслеженным телефон — у них не было времени поставить прослушку. Вообще такая слежка малоэффективна, Никитин это прекрасно понимал, но другого выхода пока не было.

В три часа позвонила Оля. Она только что вернулась из Гусева. Все подтверждалось — ей удалось разговорить одноклассницу Валуевой: в десятом классе у той действительно был роман со Стотландом. Очень довольная своей поездкой, похвалой начальника, обещанием повышения зарплаты и должности, Оля отправилась на новое, настоящее детективное задание — собрать все возможные сведения о Головановой. Потом позвонил Вениамин. Андрей рассказал ему о своем разговоре с Мельником и попросил разузнать о нем все, что удастся. В пять снова позвонила Оля.

— Андрей Львович! — возбужденно прокричала она в трубку — в отличие от Вениамина Денис и Ольга относились к своему начальнику с должным почтением и называли исключительно на «вы» и по имени-отчеству. — Потрясающие новости! Я и не думала, что узнаю столько всего полезного и так запросто! По-моему, во мне пропадает настоящий талант детективной актрисы. — Она кокетливо хихикнула.

— Детективной актрисы?

— Ну да! Представляете, она мне сразу же поверила, эта женщина, соседка Головановой из квартиры напротив. Я сказала, что училась в первом классе у Светланы Васильевны, а потом мы переехали в другой город. Мне ее и раскручивать особо не пришлось, сама все выложила. Чаем напоила с пирожками, потрясающе вкусные пирожки, я у Екатерины Федоровны, ну, у соседки, рецепт взяла, как-нибудь испеку, угощу.

— Прекрасно, Оленька, только давай поближе к делу.

— Да! Это потрясающе! Я столько всего узнала! У Головановой, оказывается, был любовник! Представляете?! Все же строилось на том, что она совершенно одинока — ни родственников у нее, никого, не замужем, классическая старая дева. А у нее любовник! Я думаю, это он ее и убил.

— Любовник — это действительно интересно, но с чего ты решила, что убил ее он?

— Да потому, что больше некому!

— Ну почему некому? Ефим Долинин…

— Да я же не сказала самого главного! — перебила его Оля. — Он знаете кто, этот любовник? Сторож лодочной станции!

— Ну и что?

— А то, что станция эта находится между Косулином и Валапаевкой, то есть как раз недалеко от того места, где ее и нашли. Все голову ломали, что делала на дороге одинокая женщина поздней ночью. А она от любовника шла. Они, наверное, поссорились, и вот…

— Соседка тоже считает, что Голованову убил любовник?

— Что вы!.. Екатерина Федоровна… она плачет и… очень жалеет и…

— Пирожки печет! — Андрей усмехнулся. — Молодец, Оленька, это в самом деле интересная информация. Странно, что соседка ничего милиции не рассказала. Хотя… наш народ не очень-то любит откровенничать с милицией, боится ненароком ближнего подставить. Вообще это в порядке вещей.

— Да. Тем более что Екатерина Федоровна нисколько его и не подозревает. А больше никто не знал про любовника, Голованова только соседке и сказала, по большому секрету. Екатерина Федоровна все время сетовала: вот, мол, только-только жизнь у Светланы стала налаживаться, хоть немного счастья глотнула, и материальное положение полегче, может, хоть на старости лет пожила бы нормально… Да, кстати, о материальном! Это еще одна новость! — Оля рассмеялась счастливым смехом и заторопилась рассказать — ее распирали радость и гордость собой от прекрасно выполненной работы: — Голованова не перестала сдавать кровь! Все эти полтора года она ее сдавала, только за деньги, ей стали за это хорошо платить.

— Полтора года, полтора года… — Никитин в задумчивости постучал по рулю. — Что-то крутится, никак не могу поймать.

— Как же?! Андрей Львович! Вениамин вчера — вернее, сегодня ночью — говорил, что Голованова пятнадцать лет регулярно четыре раза в год сдавала кровь, а полтора года назад вдруг перестала.

— Да нет, это понятно, что-то другое. Нет, не могу понять.

Все это время Андрей не отрываясь следил за подъездом Долинина. Люди входили и выходили, потом настало небольшое затишье. У него уже глаза начали слезиться от напряжения.

— И представьте, — разливалась Оля, — ей самой предложили оплачивать на станции переливания крови, сказали, что одному больному требуется кровь именно ее редкой группы. С тех пор она сдавала даже чаще, чем раньше, но всегда по звонку.

— По какому звонку?

— Ей звонили и вызывали — видимо, по мере надобности. Соседка говорит, что Светлана не то чтобы разбогатела, но стала жить несравненно лучше. Телевизор «Панасоник» купила, а до этого у нее была допотопная черно-белая «Чайка», пальто зимнее хорошее, шапку из норки, еще что-то по мелочи. Так что не такая она была и бедная.

— Да, наша доблестная милиция, как всегда, все прошляпила. — Андрей удовлетворенно рассмеялся. — Хотя, как я понял, богатство Головановой было весьма относительным.

— Да, она даже ремонт не успела сделать, все собиралась, но не успела. Соседка говорит, квартирка действительно производила удручающее впечатление: обои самые дешевые и потертые, полы ободранные, ну, вы понимаете?

— Понимаю. Молодец! Хорошо поработала.

— Могу еще куда-нибудь съездить, — предложила Оля, но без особого энтузиазма — видимо, тоже очень устала.

— Нет, — отказался Никитин, — пока не надо. Спасибо. Отдыхай. Позвони Вениамину, расскажи, что узнала, и можешь ехать домой.

Оля отключилась. Андрей стал класть трубку на сиденье, не глядя, не отрывая взгляда от подъезда, — и промахнулся — телефон упал на пол. Чертыхнувшись, он его поднял. Нужно было осмыслить всю эту информацию, но голова уже совершенно не соображала — сказывался хронический недосып. В шесть его должен был сменить Денис, а к семи он собирался подъехать в клинику, еще раз переговорить с психиатром. Но сначала нужно осмыслить…

Глаза уже не просто слезились, их совершенно заволокло туманом, голова отказывалась работать. И эта новая информация — в самом деле интересная — стала его раздражать. И Оля стала раздражать. Он понимал, что не прав, но ничего не мог с собой поделать.

Итак, любовник, сторож лодочной станции… Убил из ревности, убил, чтобы ограбить, а Ефим ни при чем.

Не из какой ревности любовник убить ее не мог — не была она кокетливой вертушкой, в кои веки — а скорее всего, впервые в жизни — завела любовника, завела от всех по секрету, одной Екатерине Федоровне, ближайшей своей соседке, и открылась. Ограбление тоже вряд ли — грабить там нечего: «Панасоник»? зимнее пальто? — за это не убивают. Действительно поссорились и убил в ярости? В ярости убивают на месте, а не отпускают совершить променад по дороге. Скрытая причина? Возможно. Это надо обдумать…

Но думать не было сил, думать просто совершенно не получалось. Андрей посмотрел на часы — половина шестого, до приезда Дениса оставалось полчаса. Как-то эти полчаса надо продержаться. Он позвонил домой, поговорил с Настей — все у них было нормально. Глотнул из фляжки коньяку, чтобы взбодриться, выкурил сигарету.

Взбодриться не получилось, коньяк подействовал как снотворное. Глаза закрывались и просто не могли уже смотреть на этот подъезд, мысли никак не хотели собираться воедино, разбегались по пустой его голове. Ефим не может быть ни при чем, сторож-любовник не покушался на норку, хотя, конечно, не исключено, что убил именно он. Но если сторож — убийца Головановой, какую роль тогда в этой истории играл Ефим? Свидетеля? Не то, все не то. А может, и то. Что же связано с этим сочетанием «полтора года»? Совсем недавно оно мелькало, но в каком контексте? Что было полтора года назад?

Из подъезда вышла пожилая женщина в старомодном ярко-красном плаще с таксой на поводке. Такса чихнула, тряхнула ушами и повлекла хозяйку к ближайшему дереву. Женщина на нее прикрикнула, дернула поводок, не позволяя совершить антисанитарный поступок в родном дворе.

Какая связь между Головановой, Валуевым и Антошей Гриценко? Какая связь между ними всеми и Долининым? Где он держит Антошу? Какую преследует цель? Кто он — преступник или сумасшедший? Что произошло полтора года назад? Вениамин сказал, что Голованова… Вениамин сказал…

Вспомнил! Полтора года назад заболел Стотланд! А Голованова… Не является ли Стотланд тем самым человеком, для которого Голованова стала сдавать кровь за деньги? Чем он заболел? В статье не написано, но…

Андрей схватил телефон, набрал Балаклава — сонливость его совершенно прошла.

— Веничка! — закричал он в трубку. — Бросай все дела. Мне срочно нужна информация о болезни Стотланда…

— Бросил! Уже бросил окурок в форточку. — Вениамин засмеялся. — Покурить не дают спокойно. Я как раз только закончил со Стотландом, хотел перекурить и тебе отзвониться. Адски сложная была работа. Не представляешь, на что я пошел. Я взломал…

— И что? — нетерпеливо перебил его Андрей.

— И то, что нашел. Связь Головановой со Стотландом. Очень интересная картина получается. Стотланд полтора года назад заболел апластической анемией. Ты знаешь, что это такое?

— Нет, но если анемия — значит, получается, что-то не очень серьезное.

— Не анемия, а апластическая анемия, умник! Ничего общего с малокровием. Это не то что серьезно, очень серьезно. Просвещаю: при апластической анемии происходит повреждение стволовой клетки крови, летальный исход — более восьмидесяти процентов. А ты говоришь, не серьезно! Ну и сам понимаешь, постоянно требуется кровь, а группа у него знаешь какая?

— Четвертая, резус отрицательный, как у Головановой?

— Соображаешь! Кровь при этом заболевании нужна постоянно. Но и это не самое интересное.

Стотланда готовили к операции по пересадке костного мозга. Можешь себе представить, как трудно найти подходящего донора при такой редкой группе крови?

— Голованова почти наверняка подходила и могла стать…

— А ее убили! И это еще не все. У Валуева, оказывается, тоже была четвертая группа, резус отрицательный. Врубаешься, да?

— Ну, еще бы! И он мог стать донором.

— Мог! Но разыгралась стихия!

— То есть ты хочешь сказать, что гибель этих двух человек — скрытое убийство смотрящего города. Его не могли просто шлепнуть и выбрали такой оригинальный способ? Что ж, очень остроумно!

— Остроумно, согласен. А кто у нас тут по части остроумных решений? Долинин.

— Ну да, — задумчиво проговорил Андрей, — только…

— Требуется проверка? — подколол его Балаклав. — Проверяй, если требуется.

— Проверю, само собой, но я сейчас не об этом. Не понимаю, на хрена Долинину убирать смотрящего, что лично он от этого выигрывает?

— Не знаю, может, на его место метит, — рассмеялся Вениамин. — Тут уж сам думай.

— И Антоша в эту схему не вписывается. Он-то точно не сын и не внук Исы. И донором быть не может по возрасту. Хотя… Черт!

Андрея даже замутило от мысли, которая пришла ему вдруг в голову. Что, если похищение Антона — ответный шаг на гибель несостоявшихся доноров? Если Ефим, наоборот, работает на стороне Стотланда? С первыми двумя донорами произошла осечка, и он нашел третьего — ребенка, подходящего по нужным параметрам?

— Веничка, — жалобно проговорил Андрей, — ты не знаешь, можно ли использовать… ребенка…

— Узнаю, но, по-моему, нет. Ты чего, Андрюха? — Вениамин попытался его утешить: — Не переживай! Вряд ли они могли…

— И группу крови узнай.

— Конечно, узнаю.

— Если это так, если все совпадет… — Он с ненавистью глянул на окна Долинина. — Все уже бессмысленно. Мы не сможем спасти ребенка, они не позволят, с этими людьми нам не справиться.

— Ну чего ты так убиваешься? Еще ничего не известно. И потом, донор не гибнет при такой операции.

— Взрослый — да, а ребенок?

— Да, может, все еще не так страшно. Подожди убиваться, я сейчас все узнаю.

Вениамин отключился, Андрей напряженно стал ждать его перезвона. Ждать и ненавидеть, изо всех сил ненавидеть Долинина. Убийца, подонок! Как жаль, что он не застрелил его тогда на дороге, ведь было так просто убить: выстрелом в спину, в лицо — не имеет значения, к таким нелюдям неприменима этика, нет и закона. Они-то, наивные дураки, думали, что это игра, преступная, сумасшедшая, но все же игра, а оказалось… Не безумец, а просто убийца, циничный убийца — убийца ребенка.

Женщина с таксой вернулись во двор. Собака меланхолично трусила по дорожке, усталая, печальная хозяйка брела за ней следом — казалось, что во время прогулки они пережили какое-то небольшое несчастье.

Начало смеркаться. В окнах дома загорелись огни, осветилась и кухня Долинина. Что он там делает, этот подонок? Собирается готовить ужин? Ворваться, приставить пистолет, выбить признание, где он прячет ребенка. Чего еще ждать? Медлить нельзя, медлить просто преступно.

Подняться по лестнице, позвонить в дверь. Если включил свет, значит, не таится и дверь откроет. Схватить за ворот, сдавить горло, крепко, чтобы продохнуть не смог, протащить в комнату, повалить на диван и упереться в грудь пистолетом. Он, конечно, сразу все поймет, он, конечно, сразу его узнает. Станет трусливо оправдываться — не слушать его оправданий. Надавить. А не расколется — выстрелить…

Андрей так ярко увидел эту картину, что ему представилось, будто он все это пережил на самом деле. Сердце учащенно билось, ладони вспотели, голова кружилась, но он почувствовал облегчение: убийца наказан, убийце вынесли смертный приговор и привели в исполнение. Закончилась его игра.

Игра. Черт возьми! Да ведь уже установлено, что никакая это не игра, что Долинин — циничный убийца…

Установлено в припадке отчаяния, а теперь, когда отмщение, хоть и воображаемое, произошло, нужно начать все сначала. Трезво посмотреть на факты и начать все сначала.

Циничный убийца Долинин — как ни крути, убийца безумный. Тогда, на дороге, Ефим произвел на него впечатление человека совершенно невменяемого. И еще… да, да, человека, только что пробудившегося от глубокого сна. А на преступника совсем не походил. Но потом появились новые факты, утверждающие, что Долинин — преступник. Тогда, на дороге, он поверил в его безумие, а потом точно так же в его преступность. Чему же теперь верить, на чем остановиться?

На обоих этих вариантах. Он и преступник, он же и сумасшедший. Раздвоение личности — вот в чем, вероятно, все дело. Обе половины разумны в своем безумии, обе безумны, как бы разумно ни действовали. В таком случае и сообщники возможны, и рассчитанные действия. Преступная суть преобладает над второй, кающейся, и наступает искупление — синдром больной совести. Он желает облегчить страдания, желает все исправить. И наводит сам на себя частного детектива. И значит, с ним можно сговориться, когда он в состоянии раскаяния. Уловить момент и попытаться воздействовать.

Да, только как уловить, как понять? И сколько времени на это уйдет, не будет ли слишком поздно? И еще — одним им не справиться, здесь нужен специалист.

Специалиста он сегодня же дожмет. Вот только дождется Дениса и сразу поедет. Кстати, что-то тот задерживается, вовсю седьмой час. И Венька не перезванивает. Узнал, что все плохо, и теперь тянет время, боится расстроить? Перезвонить, что ли, самому?

Но перезвонить Андрей не успел, телефон вспыхнул синим, заиграл долгожданный марш из «Щелкунчика» — Вениамин.

— Вторая, положительный! — радостно проорал он без всяких предисловий. — Версия провалилась! Можешь успокоиться. С этой стороны Антоше ничего не грозит.

* * *

Денис опоздал на полтора часа. Андрей уже весь извелся, представляя, что могло случиться, а тот попросту проспал — оставил телефон в кармане куртки в прихожей и уснул крепким сном. Приехал уже в половине восьмого, виноватый, потерянный, долго извинялся, клялся, что такого не повторится никогда, но Никитину от этого было не легче. К психиатру он планировал подъехать не позже семи и теперь, если опоздает, до понедельника вряд ли сможет с ним связаться. А связаться нужно было обязательно.

Наскоро пересказав нерадивому своему работнику всю информацию, полученную в его отсутствие, и снабдив необходимыми инструкциями, Андрей направился в клинику кружным путем, потому что так все равно получалось быстрее, чем через центр, — в это время там всегда пробки. Он очень спешил, досадовал на Дениса, злился, что приходится делать такой крюк, а тут еще позвонил Бородин. Это было так некстати, что Андрей сначала хотел даже не отвечать, но потом испугался: вдруг что-то случилось с Сашенькой или Настей и Бородин каким-то образом об этом первым узнал?

— Привет, Илья, — начал он спокойно, стараясь не расклеиваться раньше времени, успокаивая самого себя: полтора часа назад он разговаривал с Настей, и все было нормально, просто Бородину не терпится заполучить обещанное пиво, просто не хочется в одиночестве проводить субботний вечер, просто… ну, в конце концов, почему бы ему просто так не позвонить? — Чего названиваешь? Пива хочешь?

— Привет, Андрюха! — Голос Бородина был озабоченным и каким-то пришибленным — неужели действительно?… — Какое уж тут пиво! — Он немного помолчал, сердито сопя в трубку — ну, чего тянет? Рубил бы уж! — Ты сейчас где?

— Еду в… — Андрей осекся, вспомнив, что Бородина нельзя посвящать, — по одному делу, в общем, еду. Что-то случилось?

— Случилось. — Илья опять замолчал и запыхтел. — Такое случилось, что лучше ты остановись, припаркуйся где-нибудь, если можешь.

Андрей затормозил прямо на обочине дороги, благо улица была совсем уж тихая, с односторонним движением, — с ним сделалось что-то вроде мини-обморока.

— Что?! — мужественно борясь с дурнотой и надвигающимся кошмаром, выкрикнул он.

— Посохова убита.

Посохова? Какая Посохова? При чем здесь какая-то Посохова? А впрочем, фамилия знакомая, да, да, знакомая. Обезумевшее сознание вдруг выдвинуло ложную версию: Посохова — девичья фамилия Насти.

— Посохова? — переспросил Андрей, надеясь на разоблачение.

— Посохова! — неизвестно почему рассердился Бородин. — Что с тобой? Посохова Ирина Семеновна, воспитательница детского сада, в котором…

— Ах да! — Андрей рассмеялся счастливым смехом с примесью истерики: ужас рассеялся, ужас развеялся, боже мой, как хорошо!

— Ты что, Андрюха, пьяный, что ли? — уже не на шутку рассердился Бородин, но Андрей все смеялся и никак не мог остановиться: Посохова, чужая Посохова, она не имеет к нему никакого отношения, не касается его эта беда, совсем не касается.

— Трезвый, Илюха, трезвый, но ужасно хотел бы напиться, ты не представляешь!

— Ты издеваешься?! — прорычал окончательно взбешенный Бородин и отключился.

А Никитин еще долго не мог прийти в себя, позвонил Насте, поговорил с Татьяной, попросил, чтобы поднесли к телефону Сашеньку. И только когда абсолютно уверился, что беда его миновала, начал соображать здраво, раскаялся за свою неуместную радость, понял, что на самом деле произошло, — и вдруг впал в другую крайность: обвинил себя в смерти Ирины и ужасно расстроился.

В самом деле, кто же еще виноват? Убил ее, конечно, Долинин, а Долинина спровоцировал на убийство он, Андрей, — своим телефонным звонком спровоцировал, сегодняшней ночью, когда просил не совершать новой ошибки. Сам совершил ошибку, не предотвратил преступление, а подтолкнул. Все-таки нужно было учитывать, что имеет дело с психически ненормальным человеком, и разговор такой должен был вести специалист, а вовсе не дилетант. Вот и результат! Он боялся, что Долинин убьет Антошу, а косвенно способствовал тому, что убил воспитательницу Ирину. Перед которой и так виноват, которую и без того обидел. Вероятно, она ничего не имела в виду, когда приглашала к себе, он просто не понял, но поспешил грубо отшить, а теперь… Теперь она убита, и виноват в этом он, только он.

Осознав это все, Андрей перезвонил Бородину — оставалось выяснить, где, когда и при каких обстоятельствах Ирина была убита. Переходя в своих душевных переживаниях из крайности в крайность, Никитин как-то выпустил из виду, что ведь все это время подъезд Долинина оставался под наблюдением, значит, сам, лично Ефим совершить убийство не мог, а если действовал сообщник, то его звонок ни при чем.

— Привет еще раз! — начал Андрей бодро, по-деловому, не давая возможности Бородину разворчаться. — Что там с этой Посоховой?

— Убита выстрелом в голову, — тоже по-деловому, будто ничего между ними не произошло, заговорил Бородин. — У себя в квартире. Сегодня, приблизительно в шесть часов вечера. Заказное убийство. По почерку — Гудини. Кажется, я недавно тебе рассказывал, забыл, в связи с чем.

— Рассказывал, помню — дорогостоящий, крутой профи, неуловимый и все такое.

— Вот-вот!

— А в чем, собственно, состоит его почерк?

— Ну… — Бородин задумался, — на первый взгляд почерк состоит в полном отсутствии почерка, в полной безликости. Все сделано чисто — никогда никаких свидетелей, никаких следов убийцы: ни волоска, ни реснички, ни ниточки — ничего. А между тем убивает он почти всегда с близкого расстояния, единственным выстрелом немного повыше переносицы. Ему каким-то образом удается подойти к жертве чуть ли не вплотную, значит, до последнего момента она, жертва то есть, ни о чем не догадывается или вообще его не видит. Мало того, он проникает в такие места, куда проникнуть абсолютно невозможно: камеры наблюдения, охрана, а ему хоть бы что! Настоящий человек-невидимка.

— Ну, у Посоховой-то ни камер, ни охранников не было, — возразил Андрей.

— У Посоховой не было, а вот полгода назад замочили Монаха в своем собственном доме…

— Это который крутой?

— Ага. Так там этого добра что грязи, и ничего не спасло. Жена из ванной вышла и обнаружила муженька своего посреди спальни с дыркой во лбу, а охранники ни сном ни духом. Камеры опять же ни черта не зафиксировали. Неуловим и невидим. Создается впечатление, что убийца — не человек, во всяком случае, расчет убийства сделан не человеком, а…

— А компьютером?

— Может быть, может быть, — согласился Илья. — А почему это тебе пришло в голову, про компьютер? Ты что-то знаешь?

— Да нет, так, подумалось. Кстати, тебе ничего это не напоминает? Вспомни, когда пропали дети в детском саду, там камеры тоже ничего не зафиксировали и охранник спал сном младенца.

— Там другое дело! В детском саду никто не был убит, слава богу. Хотя… да, ты прав, похоже. И эта воспитательница из того же детского сада… Спасибо, Андрюха! Это, может быть, мысль!

— А кстати, кто обнаружил Посохову?

— Кто? — Илья отчего-то удивился. — Я обнаружил. Разве я не сказал… Точно! Забыл! Это ты меня сбил своей идиотской веселостью. Что с тобой такое было?

— Не важно.

— Так вот. Это же самое главное. Посохова звонила сегодня днем Сташкову, следователю, который ведет дело, что-то она то ли узнала, то ли увидела, хотела встретиться, а он… — Бородин матернулся, — представь, отфутболил ее, перенес встречу на понедельник. Мы с ним в дверях столкнулись, когда я с работы уходил, случайно. В общем, Сташков мне рассказал, так, в шутливой форме, мол, дура какая-то, архиважная информация у нее, можно подумать, звонит, надоедает. Ну, что-то мне неспокойно стало, решил я ей перезвонить. Звонил, звонил — не отвечает, тебе тоже звякнул, думаю, может, что знаешь, — у тебя стабильно занято. В общем, решил съездить, проверить — и натолкнулся на труп.

— Лихо! — посочувствовал Андрей — и Бородину, и себе: самое время было рассказать Илье о Долинине, но как раз этого-то он сделать не мог.

— Вот и я о том, — принял сочувствие только на свой счет Бородин.

Бородину рассказать нельзя, и, значит, придется действовать самому. И значит, сегодня во что бы то ни стало нужно все-таки встретиться с психиатром Долинина, вытрясти из него все, что он знает, любой ценой. Даже если в клинике он его уже не застанет, поедет к нему домой и прижмет к стенке в домашних условиях.

Андрей быстро свернул разговор, попрощался с Ильей и поехал осуществлять свой кровожадный план.

Глава 12. Призрачная реальность

Окончательно проснулся я в понедельник утром, а все выходные пребывал в каком-то странном блаженном состоянии полусна-полуяви: во сне мне казалось, что все происходит на самом деле, наяву казалось, что все происходит во сне. Я вставал, выходил на кухню и точно помнил, что иду, чтобы сварить себе кофе, но вдруг оказывалось, что я все еще лежу, одеяло сбилось комом, мерзнут плечи, но лень поправить, и я снова засыпал. И просыпался от шипящего звука, открывал глаза — кофе сбежал, а плечи мерзнут оттого, что сижу в одной майке на кухне под форточкой. Снимал с огня турку с остатками кофе, закуривал — и обнаруживал себя на полу, на мягком длинноворсовом ковре с раскрытой книгой в руках. Книга почему-то пугала, тревожила, вызывала смутное чувство вины, но я не помнил, как она у меня оказалась, спешил сосредоточить на ней внимание, пока оно от меня опять не ускользнуло. Переворачивал книгу обложкой — Гофман, «Повелитель блох». Кому я читал эту сказку? Вероятно, ребенку. Маленькому ребенку, значит, все хорошо, все еще хорошо, не случилось несчастья — я в том, прошлом, времени, где Тонечка — все еще Антошка. И я успокаивался, закрывал книгу, закрывал глаза, рассказывал сказку про волшебную компьютерную страну, свой, личный сюжет мешая с гофмановским. И засыпал под собственное бормотание и просыпался: мерзнут плечи — одеяло комом, дует из форточки. Шел на кухню или возвращался в комнату. Пил кофе, курил, рассказывал сказки. Смутно грезил, туманно мечтал, легчайшими прикосновениями поглаживал прошлое.

Несколько раз звонил телефон — я разговаривал с мамой, с Тонечкой, с Алексом, но тут же забывал, о чем мы говорили, все это было сейчас несущественно, важным являлся только тот, ночной, звонок. Я ждал его повторения, но не дождался. И обиделся, словно мой ночной собеседник меня предал — глупо, он ведь мне ничего не обещал.

В какой-то момент я уснул глубоко. Но именно во сне, в этом глубоком сне, я жил настолько реально, как давно уже не жил в действительности. Проснувшись, опять очутился в тумане. Оказалось, что я в рубашке с длинными рукавами и свитере. Когда успел одеться, не помню, но плечи больше не мерзли. Поправил сбившееся одеяло, напился кофе, но туман не прошел.

Включил телевизор. Оказалось, что все еще длится суббота. По Первому начиналось «Время» — девять часов. А за окном кромешная тьма, я думал, давно наступила ночь.

Новости меня не интересовали — ни наши, ни импортные. Переключил на «четверку» — там тоже оказались новости, только криминальные. Ну нет, спасибо, не надо! Лучше уж грезить с самим собой, чем смотреть на эти реальные сублимации. Выключил поскорее телевизор, разделся и лег спать, хоть, по существу, и проспал весь день.

Воскресенье я тоже проспал, прогрезил, а в понедельник окончательно проснулся. Бодрым, здоровым и здравым. Настолько бодрым, что побежал на балкон делать зарядку (в жизни ничем подобным не занимался), настолько здоровым, что съел пантагрюэлевый завтрак — грандиозную яичницу из пяти яиц, настолько здравым, что понял: все, что со мной происходило нездравого в последнее время, — такая же чушь, как мои субботне-воскресные грезы. Дом с привидениями и убитая женщина на шоссе — всего лишь последний рецидив болезни перед полным выздоровлением.

Да, я выздоровел абсолютно, закончилось мое курьерское поприще, пора возвращаться в настоящую жизнь, в свою профессию, компьютер мне теперь повредить не может. И ничто не сможет мне теперь повредить. Отработаю сегодняшний день — и уволюсь.

Бодрый, здоровый и здравый, я вышел из дому. В прекрасном настроении явился на работу, получил свою долю писем. Просмотрел конверты, рассортировал по маршрутам — большая часть адресов находилась либо в центре, либо в незначительном удалении. Кроме одного. Его я решил доставить последним, потому что, во-первых, не знал, где находится указанная на конверте улица Тимирязевская, во-вторых, заинтересовал пункт доставки — Музей масок. Я и не знал, что в нашем городе имеется такой музей. Захотелось его посетить, не спеша посмотреть, что это такое.

Около трех я разнес все письма, узнал, где Тимирязевская, и отправился разыскивать музей.

Нужный дом я нашел не сразу, потому что на этой бесконечно длинной улице была какая-то странная нумерация, и еще потому, что музей помещался в глубине проходного двора. Помог мне прохожий, длинноволосый, седой старик в коричневой фетровой шляпе — в таких шляпах ходили лет тридцать назад, если судить по старым фильмам.

— Простите, — обратился я к нему, — как мне найти дом номер пятнадцать?

Он остановился, повернул ко мне голову — взгляд у него был как у слепого — невидящий, сквозь человека, и в то же время невыносимо тяжелый. Может, действительно слепой?

— Понимаете, совершенно запутался. — Я засмеялся, не знаю почему, от его взгляда мне сделалось не по себе.

— Понимаю, — серьезно, не улыбнувшись в ответ — ведь это так естественно, улыбнуться в ответ смеющемуся, — сказал старик и качнул слепой головой. — Вы сказали, дом пятнадцать?

— Там Музей масок, — подсказал я, заискивающе глядя на него — а он все смотрел мимо, сквозь. — Вы знаете такой музей?

— Знаю. — Он опять качнул головой и наконец посмотрел на меня осмысленно. — Знал, — добавил, видно усомнившись в своей памяти. И вдруг принялся гримасничать. Всем лицом одновременно. — Музей масок, пятнадцатый дом, — пробормотал, шевеля носом, бровями, ушами. — Пройдите два квартала вперед, — глаза выпучились, как у игрушечного стилизованного клоуна, — потом сверните в подворотню, — щеки затряслись, как в нервном тике, — пройдите весь двор, там будет еще один проход…

Кажется, он был немного не в себе, этот старик из прошлого: объясняя дорогу, все время гримасничал, а под конец показал фокус с сигаретой и спичками, поклонился, протянул шляпу, словно для подаяния. Я так растерялся… нет, испугался, что бросился от него бежать, даже не поблагодарив. От бодрости и здравости не осталось следа, мне стало тревожно — я боюсь сумасшедших! — и захотелось повернуть назад, а пакет просто выбросить. Музей масок. Ну конечно, это какая-то новая шутка, над которой смеяться буду не я. Не бывает таких музеев! Новый дом призраков… Дверь окажется на замке, я буду звонить, а мне не откроют. Музыкальный редактор не ударит лицом в грязь — подберет соответствующее звуковое оформление. Кадриль из «Бала-маскарада» Верди?… Этот странный старик — один из жильцов, ожившая маска — призракам стало тесно, и они потихоньку стали выплескиваться наружу.

Я не выбросил письмо, не повернул назад, не сбежал, а пошел по расшифрованному адресу: два квартала вперед, потом в подворотню направо.

Двор был грязный, страшный, продувной, такой, какие снятся в тоскливых, безнадежных кошмарах. У слепой, без окон, стены стояли мусорные баки — мне представилось, что они кишат крысами. Не знаю зачем, я подошел и заглянул — крыс я боюсь не меньше, чем сумасшедших. Но там оказался лишь строительный мусор: куски штукатурки, обломки кирпича, испачканные известкой газеты. С облегчением и разочарованием прошел дальше.

Вот он. Пришел. Дом номер 15. Закопченное, полуразрушенное здание — кажется, здесь недавно был пожар — первый этаж совсем черный, два верхних — нежилые: на окнах нет штор, кое-где даже выбиты стекла. Вместо крыльца — наскоро сколоченная из досок лестница, но дверь не только открыта, распахнута настежь. Что ж, уже то хорошо, что не придется долго звонить, вслушиваясь в призрачные звуки бутафорского дома.

Я поднялся по лестничке, заглянул в открытую дверь — что-то вроде небольшого предбанника, довольно темного — под потолком слабая голая лампочка, пол испачкан известкой. В глубине слышны голоса — бодро-деловые и тоже какие-то словно испачканные известкой. Ободренный их бодростью, пошел дальше.

Призраки были одеты в строительные костюмы, призраки занимались самым повседневным, непризрачным делом — штукатурили стены.

— Извините! — попытался вступить я с ними в контакт — получилось: один из них повернулся ко мне. — Вы не подскажете, где находится Музей масок? Здесь, — я постучал пальцем по конверту, — видно, указан неправильный адрес.

Он кивнул, что-то сказал своим двум товарищам — я не расслышал что, — положил на пол мастерок и подошел ко мне.

— Музей масок? — переспросил он и улыбнулся — зубы у него оказались стальные. — Спохватился! Сгорел твой музей.

— Понимаете, мне нужно доставить заказное письмо. — Я опять постучал по конверту. — Рюмину, Тимирязевская, пятнадцать, Музей ма…

— И Рюмин сгорел. — Он расхохотался сталезубым, отвратительным смехом. — Грохнули Рюмина, а потом все это к чертям собачьим подожгли. Сторож за сигаретами вышел, вернулся — а тут такая катавасия.

— Но как же…

— А хрен его знает! Грабануть, может, хотели? Не знаю. Я в этом музее не бывал, но говорят, маски стоящие были: африканские там, разные. Весь первый этаж занимал музей. Наверху пару квартир еще жилых оставалось, переселяли народ, под снос шел дом, а потом, видать, передумали. Наш хозяин его и прикупил после пожара. Сейчас вот ремонтируем. — Он кивнул на своих товарищей — они все так же усердно делали дело, не обращая на нас никакого внимания. — Не знаю, под офисы пойдет или что? Меня это не касается.

— А Рюмин?

— Это прежний владелец. Музей-то частный. Занимался человек. Говорят, по вечерам приходил, каталог составлял или еще что. Я думаю, любовался своей причудой, масками этими. Вот его и грохнули. Может, думали, что он сторож, может, им вообще было без разницы, лишь бы убрать того, кто мешает ограбить, может, личная какая-нибудь месть, не знаю. Сторож вернулся, а здесь все полыхает. Говорят, хороший был человек.

— Сторож?

— При чем тут сторож? Рюмин, владелец музея. Грохнули мужика, а музей подожгли. Да об этом еще в газетах писали, месяца три назад произошло, не читал?

— Не читал. Я вообще газет не читаю! — поскорей открестился я, мне представилось, что он сейчас протянет эту самую газету: снимет с головы свою газетную треуголку, развернет, расправит, отчеркнет маркером нужное место… Но вместо этого он зачем-то взял из руки моей конверт. Посмотрел на него, усмехнулся.

— Ну да, все правильно, Рюмину. Опоздало твое письмецо, на три месяца опоздало!

А затем сделал такую странную вещь! Он это письмо — заказное, подотчетное! — распечатал.

— Что вы делаете? — возмутился я и попытался вырвать у него пакет, но он не отдал, отмахнулся локтем:

— Да погоди ты!

Заглянул в распечатанный конверт, сунул внутрь руку и вытащил еще один конверт, поменьше. Внимательно посмотрел на него, удовлетворенно кивнул, как будто догадывался, что все так и окажется.

— А это тебе! — Он протянул его мне. — Смотри, что написано: Ефиму Долинину.

Я в ужасе уставился на конверт. Крупным, размашистым почерком там действительно было написано: Ефиму Долинину. Так подписывает секретарь, опытный, но не очень прилежный, у которого множество писем для рассылки, а это — одно из многих, очередное, не отличающееся от прочих: Сергею Петрову, Василию Степанову, Александру Курееву, Ефиму Долинину. Секретарь рассылает, адресат получает — в этом нет ничего необычного. Я — адресат, я — получил письмо, предназначенное мне, — что ж тут такого?

Ничего. Все нормально. Справлюсь сейчас с головокружением и этой невыносимой дрожью и распечатаю конверт.

Мой призрачный собеседник вернулся к своей работе: поднял с полу мастерок, пристроился к товарищам и с удвоенным рвением, наверстывая упущенное время, принялся штукатурить стену. Я повернулся, пошел, сжимая в руке письмо. У двери обернулся:

— До свидания.

Мне никто не ответил: я отыграл свою роль, они отыграли свою, представление окончено, я больше не существую.

Спустился по лесенке, прошел двор, миновал баки, нырнул в подворотню. В конверте, конечно, вырезка из газеты об этом пожаре. Конверт совсем тонкий — маленькая заметка: Музей масок — не картинная галерея, не краеведческий музей с бесценным скелетом мамонта, в жизни города он занимал так мало места, лично я о его существовании до сегодняшнего дня ничего не знал. И владелец Рюмин — не такая важная птица, его смерть — почти рядовая смерть, не стоит даже четверти полосы, вполне умещается в таком маленьком, тонком конверте. И значит, не требует торжественности, не просит соблюдения приличий — я могу распечатать конверт прямо здесь, в подворотне. Что и делаю. Даже на корточки не присаживаюсь, не останавливаюсь, на ходу, наплевательски, неаккуратно отрываю справа полосу — она получилась кривой, бахромчатой. Запускаю в конверт пальцы, выуживаю заметку…

Это оказалась не заметка, не газетная вырезка. Это оказался банковский чек. Голубоватая бумажка со штампом. Я не сразу понял, что это такое. Никогда, ни в одном банке не открывал свой счет. Никогда не получал денег по счету.

Черт возьми, какая хренотень!

Чек был заполнен на мое имя, на сумму пять тысяч евро. Шутка? Ошибка?

Не ошибка, не шутка. Чек, разумеется, фальшивый, но это не шутка, это что-то похуже. Что? И как поступить? Смять и выбросить? Или попытаться обналичить? Вернуться в бывший музей за разъяснениями?

Конечно, вернуться в музей.

Сжимая в руке чек, как до этого конверт, я снова прошел мимо баков, двором, двором — и оказался у погоревшего дома. И застыл, пораженный.

Я ушел отсюда не больше десяти минут назад, но декорации успели полностью перемениться: исчезла самодельная лестница — вместо нее было обычное каменное крыльцо — довольно разрушенное, но вполне пригодное для своих целей, дверь была закрыта наглухо, причем мне показалось, что это совсем другая дверь — железная, ржавая, а та была деревянная. Я забарабанил в нее кулаком — конечно, никто не отозвался. В панике я заметался по двору, отыскивая музей, надеясь, что просто ошибся, пришел не туда. Пробежал весь путь дворами до подворотни и вернулся назад — но музей, тот музей, в котором я разговаривал со штукатуром, просто исчез. Был дом, похожий на него, тоже закопченный пожаром, а бывшего музея, с деревянной строительной лестницей, где велся ремонт, не было.

Не было музея. А был. Десять минут назад. В руке моей чек — доказательство того, что с ума я не сошел, все это действительно было. Но ведь сам чек, сама по себе возможность его появления — не сумасшествие ли? В конверте, адресованном мертвецу, оказался этот невозможный чек, предназначенный мне. Рюмина нет, его уже три месяца как не существует. И музея нет, три месяца уже как нет. Был бывший музей, в котором производили ремонт, чтобы сдать под офисы, десять минут назад был, но и его не стало. Призрачный адресат, призрачный адрес… Существую ли я или тоже являюсь призраком?

Утром существовал, вполне реально; ощущая бодрость, здоровье и здравие, вышел из своей квартиры. Что будет, когда я туда попытаюсь вернуться? Останется ли то, куда можно вернуться? Или дом, мой дом — я точно знаю, помню, что у меня есть дом! — встретит незнакомым, чужим подъездом. Дверь в квартиру окажется другой, не моей, замок, возмутившись, что в него вставляют чужеродный ключ, не откроется? Звонок, на кнопку которого в отчаянии я буду давить, прозвенит незнакомо? Дверь откроет чужой человек… Нет! Дверь в любом случае мне не откроют! Звонить бесполезно, стучать бесполезно — мне никогда не открывают дверь!

В начале пути я был своим двойником, теперь я сомневаюсь, что вообще существую.

Что я делал вчера? Был или не был? Что я делал в субботу? Выходные я провел в грезовых снах — может, я в них и остался?

Но чек — это, как ни крути, нечто вполне материальное. Он, конечно, фальшивый, но материальный, то есть сделан из реальной материи — бумаги. И конверт материален — второй, предназначенный мне, тот, первый, остался в музее, который исчез, поэтому за его реальность поручиться не могу, но этот… Вот за что нужно зацепиться, ухватиться двумя руками, чтобы опровергнуть, — доказать свое реальное существование. Как? Да просто пойти в банк, сделать вид, что шутки не понял, принял все за чистую монету, попытаться обналичить чек.

Я посмотрел на штамп — банк «Север». Что ж, к «Северу» через северо-запад и двинусь. Итак — в путь!

* * *

Розоватое здание из фальшивого мрамора — банк «Север» — вполне прочно стояло на своем фундаменте и не исчезло, когда я к нему подошел. И ручка двери не рассыпалась в прах — рука ощутила холод металла. И охранники у двери не застрелились из служебного оружия на моих глазах.

Я подошел к окошку, возле которого выстроилась самая большая очередь — народ никак не отреагировал на мое появление. Время шло, очередь продвигалась, а ничего необычного не происходило.

Девушка за стойкой улыбнулась какой-то особой улыбкой — или мне показалось? — но спокойно приняла мой чек. Пощелкала клавишами, повернулась:

— Как желаете получить — в евро или перевести в рубли?

Вот этого я никак не ожидал! Неужели чек настоящий? Не может быть!

— В евро, — пробормотал я, растерявшись.

— Хорошо. Пройдите в шестую кассу.

Улыбнувшись опять, она выдала мне жетон. Я в недоумении на него уставился.

— Что-то не так? — Девушка с беспокойством посмотрела на меня.

— Все нормально. Где находится шестая касса?

— Забыли? — Она просто вся превратилась в сплошную улыбку. — Направо, потом наверх по ступенькам. Кстати, спасибо за совет — теперь мой компьютер больше не сбоит. А до этого мы так мучились.

Ничего страшного, попытался я успокоить себя, она просто меня с кем-то спутала. Кивнул ей неопределенно и, зажав в ладони жетон, отправился в кассу. Здесь тоже была очередь, человек шесть. С видом привычного получателя, стараясь не нервничать, встал в конец. На стене висели часы. Машинально отметил, что уже без пяти пять — мой рабочий день вот-вот кончится.

Деньги мне выдали без всяких затруднений. Спокойно, продолжая играть роль человека, имеющего на них полное право, пересчитал, положил в карман и пошел восвояси. Банк покинул тоже без всяких проблем. Охранники у двери не обратили на меня ни малейшего внимания.

Но тут вдруг я увидел старика. Того, сумасшедшего, в коричневой шляпе. Он не спеша прогуливался по улице. Мне стало не по себе: стыдно, оттого что он знает — деньги я присвоил нечестно, почти украл; страшно — сейчас опять начнется нечто необъяснимо-абсурдное и в то же время как-то зудящее любопытно — что начнется? Я понял: мне его нужно обязательно догнать: он связан со всеми этими странными ситуациями и может их разъяснить. Конечно, он появился здесь не случайно. Возможно, он даже сам хочет, чтобы я потребовал у него объяснений.

Я ускорил шаг и пошел за ним, нас отделяло совсем небольшое расстояние. Народу на улице было немало, но он резко выделялся из толпы — своей нелепой старой шляпой, длинными седыми лохмами, которые доходили почти до плеч, всем своим видом. Когда оставалось не больше трех шагов, я его окликнул:

— Подождите!

Потому что не знал, как начать разговор, надеялся, что он сам сперва что-нибудь скажет. Но старик даже не оглянулся. Пришлось его обогнать и резко затормозить, развернувшись к нему лицом, чтобы он на меня как бы наткнулся. Он посмотрел исподлобья, покачал головой и, словно недовольно, пробормотал:

— Вы все правильно сделали.

И, не остановившись, прошел дальше. А я растерялся, стоял и смотрел, как он уходит. Нельзя было его отпускать, не добившись разъяснений, а я стоял, как дурак, потерянный и виноватый. Мне казалось, он меня осуждает за нечестно обналиченный чек, за что-то еще. Надо было ему объяснить… Но я стоял. Стоял посреди тротуара и мешал проходить людям.

И опять накатило чувство нереальности. Фантомным холодом замерзли плечи. Эти люди на улице, старик, я сам представились персонажами моих субботне-воскресных видений. Возможно, я в очередной раз проснусь и обнаружу себя сидящим на кухне с недопитой чашкой кофе в руке, с тлеющим окурком в другой. А потом затрезвонят мои телефоны — по очереди и вместе. Я их отключу. И стану надеяться на крепость двери. Потому что и сам сумасшедший…

А сумасшедший старик между тем уходил, уходил. Я встряхнулся и бросился за ним.

Я бежал, но никак не мог его догнать — теперь он шел очень быстро, тоже почти бежал, а расстояние между нами было приличным, да еще люди мешали. Если бы не его шляпа, вообще потерял бы из виду.

Я бежал и изо всех сил старался сосредоточиться на этом беге, только на беге, не отвлекаясь ни на что другое, но не отвлекаться не мог. Я бежал, для того чтобы вернуться в реальность, а реальность-то от меня убегала, гораздо быстрее, чем я ее догонял. Я бежал и думал: что, что он имел в виду, этот старик? «Вы все правильно сделали» — что я правильно сделал? Обналичил чек? Но ведь это как раз неправильно. И взгляд его исподлобья, и покачивание головы, и недовольное, ворчливое бормотание говорили о том, что он меня осуждает — осуждает за то, что я правильно сделал. Как же это понять? Понять невозможно. Во всяком случае, я понять не могу. Так вот пусть разъяснит, зачем же он убегает, почему не остановится? Что-то в этом не то, что-то в этом не так. Тревожно и… да нет, уже просто страшно! Потому что я начинаю сомневаться… во всем сомневаться, даже в том, что бегу. Дыхание сбивается, я совсем задыхаюсь от бега, в боку колет — но не уверен, совсем не уверен, что бегу. И что бегу я за стариком. Ни на секунду не выпускаю из виду его шляпу — и не уверен, что шляпа его, что шляпа вообще имеет место быть. И в людях, которые толкают меня, мешая бежать, которых я толкаю, мешая им совершать свой путь, я не уверен. И не уверен, что только что был в банке, и не уверен, что сегодня весь рабочий день доставлял письма и что был в погоревшем музее — ни в чем не уверен.

Не уверен, но знаю одно: мне надо догнать старика. Пусть докажет, что он существует. Пусть докажет, что я — это я, а не кто-то чужой, живущий во мне, за чьи грехи я расплачиваюсь, чьего преступного прошлого я не знаю и знать не хочу. Я должен его догнать…

Остается немного, расстояние наконец сжалилось надо мной и сократилось — вот он, этот старик. Мне кажется, я уже чувствую его запах — удушливо нафталиново-кислый — так, вероятно, пахнет в провинциальных цирковых гримерках, — мне кажется, я ощущаю пульсацию его разгоряченного бегом тела.

Впереди остановка. Нельзя допустить, чтобы он добежал до нее раньше, прежде чем я успею его догнать. Вон едет автобус — нельзя допустить…

Автобус остановился, не доезжая до остановки, распахнулись двери, но никто не вышел. Старик повернулся, пробежал несколько шагов назад и запрыгнул в переднюю дверь.

«Ну нет!» — громко, отчаянно закричал я и запрыгнул в заднюю. Автобус тут же захлопнул двери и поехал. Меня сильно качнуло. Я схватился за поручень, но все равно не смог удержаться на ногах и повалился на сиденье. И тут же вскочил, потому что рассиживаться было некогда, мне нужно срочно найти старика, пока автобус не доехал до ближайшей остановки — там он, конечно, выйдет. Прошел пару шагов, внимательно всматриваясь в до странности немногочисленных пассажиров — старика среди них не было. Но как же так? Я ведь видел, как он запрыгнул в автобус, куда же он делся? Да и пассажиры… Что-то в них было не так. Я не сразу понял, что именно. Все они сидели, глядя прямо перед собой, и словно не ехали по какому-нибудь делу, а играли роль статистов. И еще… Ну да! Это самое главное! Я знал почти всех этих пассажиров. Вон та женщина, впереди, на третьем сиденье, у окна, — моя визави из бара «Загляни», через проход от нее — та, что была убита ночью на дороге, только на легкое летнее платье она накинула плащ. Сразу за ней рабочий-штукатур, с которым сегодня мы разговаривали в бывшем музее, а напротив — его помощники, сидят вместе, но словно по отдельности, не смотрят друг на друга, делают вид, что незнакомы. Остальных четверых я не знаю. Кто они такие, не будущие ли жертвы? Черт! Но где все же старик?

Я пробрался по проходу вперед, пошатываясь, как пьяный, судорожно хватаясь за поручни. Попытался заговорить с женщиной из бара, но она только недоуменно пожала плечами и ничего не ответила — то ли действительно не узнала, то ли притворилась.

Нет! Не могла она меня не узнать! И все остальные — они здесь специально собраны. Для того чтобы свести меня с ума. Или завезти бог знает куда и устроить самосуд. Я не поддамся. Не дамся! Просто так, без боя, они меня не возьмут! Я буду сопротивляться, бороться изо всех сил. Но сначала — сначала выясню, куда подевался старик.

Сделав вид, что не понимаю их игры, что принимаю все за обычную поездку в обычном автобусе и нисколько не волнуюсь, я с развязной веселостью хлопнул по плечу штукатура из погоревшего музея:

— Привет! Какая неожиданная встреча!

Он и головы не повернул, лишь слегка скосил глаза в мою сторону и ничего не ответил. Но не так-то просто сбить человека в такой отчаянной истерике, в какой находился я.

— Домой? — спросил задушевно, чуть-чуть наклонившись к нему. — У меня тоже рабочий день закончился, чему очень рад — не люблю понедельников. А кстати, куда подевался этот старикашка, не знаете?

Моя рука все еще находилась на его плече, она ему мешала, нервировала, я это видел, но не убирал нарочно.

— Не знаю, — наконец ответил он, слегка дернув плечом, — не понимаю, о чем ты.

— Старик, в коричневой шляпе, — обрадовался я, что он заговорил. — В такой старой, нелепой шляпе. Он вошел в переднюю дверь. Я видел, как он вошел, но его нигде нет.

— Посмотри в кабине водителя. — Он снова дернул плечом. — И убери руку.

— В кабине водителя? Как же я сразу не догадался!

Я ринулся к кабине. Сквозь тонированное стекло не было ничего видно, старик вполне мог там притаиться. Но до кабины не дошел, обе женщины — из бара и убитая на дороге — вскочили со своих мест и преградили мне дорогу.

— Вы с ума сошли! — закричали они почти одновременно. — Сейчас же сядьте на место!

— А где здесь мое место? — не испугавшись их напора, парировал я.

— Вы же знаете, к чему приведет ваше упрямство, — строго сказала убитая. — Не повторяйте своих ошибок.

— Мне нужен старик, только и всего. — Я попытался раздвинуть женщин, но они стояли твердо, упираясь боками в сиденья.

— Вам нужно доехать до своей остановки, — тоже строго, как и ее убитая на дороге подруга, сказала женщина из бара. — Спокойно доехать, без приключений. Выполните то, что от вас требуется, и потом можете делать что хотите.

— А вы знаете, что от меня требуется? — уже совершенно серьезно спросил я — она ведь тоже могла дать мне необходимые разъяснения, не хуже старика, а может, даже лучше. — Вы знаете и можете мне объяснить?

Она посмотрела на меня с недоверием и тревогой:

— А сами вы не догадываетесь?

— Нет, я ужасно запутался! — Мне показалось, что она относится ко мне хоть немного с сочувствием и, значит, с ней вполне можно поговорить откровенно. — Давайте сядем, стоять неудобно, очень трясет, и вы мне все объясните.

— Объясню? — Женщина покачала головой. — Не думаю, что смогу.

— А вы? — обратился я к убитой.

— Я тоже. Каждый делает свою работу, каждый отвечает только за свой участок пути. Вы уж сами решайте.

— Но вы на меня не сердитесь?

— За что? — Она удивленно посмотрела и слегка улыбнулась.

— За… все.

— Мне все равно, меня это не касается. Закончите то, что должны, и нас всех распустят.

— Распустят? Куда?

— На все четыре стороны. — Она засмеялась. — Во всяком случае, я на это очень надеюсь. А сейчас вам нужно успокоиться и довершить свое дело.

— Да, да, — закивала женщина из бара, — главное — не волнуйтесь и вспомните. Вы сами должны, мы-то уж точно не поможем, если вы не постараетесь. Садитесь, — она указала рукой на сиденье, — скоро ваша остановка.

Я сел, а вернее, упал на сиденье, посмотрел в окно — мы ехали по городу: обыкновенные улицы, где же тут может быть моя остановка? Нужно что-то сделать, что-то предпринять, я не должен сдаваться вот так. Но запал кончился, я словно выдохся, нет ни сил на борьбу, ни желания. Возможно, этот безумный автобус привезет меня к смерти — своей или снова чужой, — но сил все равно нет.

— Да, кстати! — обратился я к женщинам — теперь они сидели вместе, впереди меня. — Вы говорили, что скоро моя остановка. Но ведь автобус едет вообще без остановок. Все едет и едет, с тех пор как вошли мы со стариком.

— Никакого старика здесь нет, — недовольно ответила женщина из бара, хотя я спрашивал не об этом, — что это вы вбили себе в голову?

— Он в кабине водителя, — возразил я, — куда вы меня почему-то не пустили. Но речь сейчас не о том. Автобус едет без остановок…

— Он останавливался несколько раз на светофорах, — перебила она меня, — разве вы не заметили?

— При чем здесь это?! Я говорю…

— Наберитесь терпения, осталось совсем немного! — отрезала она.

Я не решился больше ни о чем ее спрашивать. Обреченно уставился в окно — там все так же проплывали обычные улицы — и стал дожидаться конца: то ли жизни, то ли безумного сна. Чтобы отвлечься, не думать о том, что меня ожидает, я стал вспоминать различные нестрашные мелочи из прошлого. Мне вспомнилась одна моя одноклассница — забыл, как ее звали! — которая говорила, что никогда не теряла сознания, а ей очень хотелось бы испытать это необычное состояние, что в жизни ее вообще все только заурядно-обычное. И лицо у нее, когда она это говорила, было отрешенно-туманное, как будто она пребывала в обмороке. Мы готовили зал к какому-то школьному вечеру, развешивали гирлянды по стенам. Там еще кто-то был, но остальных я не помню. Как бы она себя ощутила, окажись на моем месте? Или на месте этой убитой женщины?

Я наклонился к покойнице, воспользовавшись очередным толчком автобуса, сделал вид, что просто меня отбросило вперед. Втянул воздух — пахла она как вполне живая женщина: немного духами, немного кожей и не очень чистыми волосами — да ведь разве я сомневался, что она живая?

Незаметно я похлопал себя по карману, в который положил деньги, — деньги на месте — да ведь разве я сомневался, что был в банке и обналичил чек?

Провел ладонью по лицу жестом, каким вытирают пот, слегка щипнул себя за ухо: я — это я и вполне себя ощущаю — да разве я в этом сомневался?

Сомневался. И сомневаюсь. И буду сомневаться дальше, пока все не закончится. Они говорят, что скоро моя остановка, — значит, ждать осталось недолго.

Надо экономить силы — вдруг они все же понадобятся, вдруг борьба будет иметь смысл? — и что-нибудь еще вспомнить безобидное.

Когда-то, очень давно, в глубоком детстве, еще до рождения Тони, мы втроем — мама, папа и я — отправились в поход. Был конец лета. В лесу пахло грибами и хвоей. Мы собирались в поход с ночевкой, даже специально для этого купили палатку. И взяли множество съестных припасов. Но ничего этого не понадобилось, потому что к вечеру пошел дождь и мама испугалась, как бы я не простудился. Мы повернули назад и уже не пешком, а на обыкновенном автобусе вернулись в город. На обыкновенном автобусе — вроде этого, — и настроение было испорчено. И на следующий день не улучшилось, как не улучшилась погода. Дождь не прекращался до самого первого сентября, пока я не пошел в школу, а в учебное время ни о каких длительных походах, конечно, не могло быть и речи. А потом родилась Тоня…

— Остановка для Ефима Долинина! — прогремел голос с небес — из обыкновенного динамика.

Я вздрогнул, вскочил, испуганно огляделся — все пассажиры повернулись ко мне, все как один смотрели с сочувствующим любопытством. Автобус остановился, открылась передняя дверь.

— Что же вы ждете? — Женщина из бара подтолкнула меня к двери. — Идите. Пора.

Я вышел, вернее, вывалился из автобуса, как будто ноги отсидел и они затекли. Осмотрелся — центр города, прямо передо мною — концертный зал. Как странно! Я был уверен, что этот заблудившийся автобус завезет меня в преисподнюю или во всяком случае в такое место, из которого самостоятельно не выбраться. А это всего лишь концертный зал. До моего дома — пять остановок троллейбусом, да и от банка, в котором я обналичивал чек, не больше пяти остановок, только в другую сторону — почему же мы так долго ехали? И зачем было так долго, так таинственно ехать, чтобы приехать сюда? Чтобы меня испугать? Но здесь мне совсем не страшно — реальная улица, по которой ходят реальные люди — много людей, обычных, незнакомых — не выходцы из неизвестного мне прошлого, а просто прохожие. Вон и на крыльце концертного зала толпа…

— Ефим!

Я вскрикнул и дернулся, хотя был совершенно спокоен — расслабился и не ожидал, что меня окликнут.

— Ефим! Ну чего ты застрял?

Я повернул голову на оклик, сжавшись от страха. Приготовился сорваться и убежать, прямотаки взял старт. Но это оказался Алекс. Всего лишь Алекс, мой единственный и безопасный друг. Он стоял на крыльце с букетом хризантем. Немного странно, зачем ему букет, зачем он сам оказался здесь, но ведь это всего лишь Алекс, безопасный мой друг. И я пошел на его зов, я улыбнулся ему — даже ему обрадовался и хотел спросить: что ты здесь делаешь, как если бы это было раньше, когда со мной еще ничего не происходило. И подошел совсем близко, и открыл рот, чтобы спросить… Но он схватил меня за руку и поволок куда-то.

— Скорее! Мы опаздываем! Да, кстати, это тебе. — Алекс на ходу вручил мне букет и вволок в дверь концертного зала.

— Да разве… Зачем мне букет?

Алекс сунул контролеру билеты и потащил меня дальше.

— Подаришь артистам.

— Да почему? Я ничего не понимаю!

— Что тут понимать? — Он все так же держал меня за руку, мы вбегали по лестнице вверх. — Концерт начнется с минуты на минуту, мы во сколько договаривались с тобой встретиться?

— Разве мы договаривались? — Я попытался выдернуть руку, но он держал крепко.

— Ну ты даешь! — Алекс засмеялся. — В пятницу, когда мы с тобой причащались, договорились. Забыл, что ли? Это когда я баб стал тебе предлагать, ты изъявил желание послушать классическую музыку. Немного странное желание, я удивился и вообще… Но на что не пойдешь ради друга? Еле достал билеты, а он вздумал опаздывать! Идем. — Он втолкнул меня в дверь — мы оказались в ложе. Кроме нас, здесь никого не было. — Садись, вот наши места. Между прочим, те самые, — добавил Алекс серьезно и многозначительно подмигнул.

— Какие те самые? — У меня закружилась голова, и голос Алекса стал казаться каким-то плывущим, а сам он не Алексом, которого я знаю тысячу лет, а кем-то совсем незнакомым.

— Что?

— Ты говорил, места — те самые. Какие — те самые?

— Я ничего такого не говорил.

— Говорил! Только что.

— Не понимаю, о чем ты. — Он нетерпеливо махнул рукой. — Ладно, проехали. Смотри, начинается.

Я не стал с ним спорить и себя тоже не стал ни в чем убеждать, а как тогда, в автобусе в окно, уставился на сцену. Концерт действительно должен был вот-вот начаться: музыканты в оркестре закончили обычную возню с настройкой инструментов, органист поклонился и занял свое место. Женщина — диктор программы «Время» из моего раннего детства — объявила номер: Антонио Вивальди, Stabat mater. И ушла, а ее место заняла другая женщина, совершенно не похожая на первую, ни на кого не похожая, с таким одухотворенным лицом, каких не бывает у живущих. Я не мог отвести от нее взгляда. Оркестр заиграл, женщина затуманилась, расплылась, mater dolorosa[4] смотрела на меня, а потом все слилось, и я понял, что плачу, громко, навзрыд, и сейчас умру. Алекс обнял меня за плечи, что-то сказал, кажется, хотел утешить, но я услышал:

— Это тот самый концерт.

Я не спорил, я знал, что тот самый. И как хорошо, что тот самый. Невероятная музыка. И эта женщина, ее все понимающий голос… Наслаждаясь страданием, ничего не стыдясь, я растворился в нем, полюбив предсмертной любовью. И ослеп, и оглох в этой любви, понял, что жил для того, чтобы вот так в конце изойти любовью, а она вдруг петь перестала. Внезапно, ужасно. И оркестр замолк, так же внезапно. Душа моя с размаху хлопнулась о землю, выдворенная из рая. Я проник туда незаконно. Вор, безбилетник! Но как же теперь?…

Алекс вскочил. И только тогда я понял, что катастрофа всеобщая. Там, внизу, в партере, что-то случилось. Зал заполнили черные люди из кошмара безумца и быстро окружили его по периметру. Черные люди вбежали на сцену, направили автоматы на оркестр. Женщина… я больше ее не видел, я не знал, что с ней стало. На том самом месте, где стояла она, сейчас находился один из черных. В зале поднялась страшная паника. С этой паникой он справился в два счета. Как дирижер палочкой, он взмахнул автоматом и громко выкрикнул:

— Всем оставаться на своих местах! Зал заминирован. Это захват заложников.

Я не понял смысла его слов, как и никто в зале не понял: люди внизу подергивались нервными точками, я, здесь, наверху, тоже подергивался. Зал заминирован, заминирован зал — что это значит, господи? Почему не звучит больше музыка? Люди подергивались, я тоже подергивался. Он, этот страшный, страшнее, чем тот, что когда-то жил в моем зеркале, убил музыку, ту невероятную музыку, и теперь сам дирижирует своим Stabat mater автоматом. Он дирижирует смертью, то, что предчувствовала dolorosa, свершилось. Зал заминирован. Это захват заложников. Лучшего дирижера этим кошмаром найти невозможно.

Сзади меня происходит движение. Алекс. Я забыл, что мы вместе, совершенно забыл, прости меня, Алекс. Оборачиваюсь, чтобы это сказать, — и натыкаюсь на черный силуэт без лица. Меня накрывает кошмар, земля расступается под ногами, я проваливаюсь в черную бездну.

— Алекс! — пытаюсь укоротить свое безумие. — Алекс!

Он, этот монстр в черной маске, не может быть Алексом. В ложе мы были вдвоем, только вдвоем, но это не Алекс. Монстр качнулся ко мне и начал движение рукой… Все повторяется, все повторится, только спастись на этот раз не удастся. Я знаю, что у него окажется в руке, когда он закончит движение. Он не левша, как тот, что однажды вот так же пытался меня убить. Он не левша, от его пистолета мне не скрыться в спасительной темноте парка. Он не левша, не Алекс…

Монстр довершил движение — вытянул руку. Пистолет наткнулся на меня и замер. Не Алекс, монстр качнул головой, словно извиняясь, и голосом Алекса произнес:

— Прости! У меня не было выбора!

Выстрела я не услышал — его заглушили литавры. Боли и ужаса перехода не ощутил: тихо, нестрашно умер.

Глава 13. Виртуальный преступник

Сама смерть тоже оказалась совсем не страшной и состояла из трех этапов: короткий полет в бессознание, пробуждение нового, посмертного сознания в виде неясного сна и, наконец, достижение цели — рождение в загробном мире. Я лежал, новорожденный, спокойный, немного сонный, и тихо радовался, что самое страшное испытание для всех живущих — смерть — уже позади, что ощущения в этом новом мире ничем не отличаются от наших, что душа телесна — я чувствую свое тело и даже небольшую головную боль, что здесь довольно тепло, сквозь сомкнутые веки различаю свет, вроде электрического, нережущий, неяркий. И звуки имеются, я давно уже слышу какой-то хорошо знакомый, приятный воспоминаниям звук. Открываю глаза — потолок с тенью люстры, ну да, я не ошибся: здесь электричество, поворачиваю голову — шкаф, книжный, знакомый. Звуки там, дальше, чтобы узнать их источник, нужно подняться, так не увидеть. Приподнимаюсь, сажусь, спускаю ноги с дивана — подо мною диван. Человек за столом, за компьютером — я его знаю! Алекс. Тот, кто меня убил, превратившись в черного монстра.

— Алекс! — зову я его, потому что не держу на него зла, ничего страшного ведь не произошло, и еще потому, что понимаю: теперь нам придется существовать вместе. Он, видимо, тоже это понимает и с готовностью откликается, сразу же прекратив свою работу:

— Ефим!

Поднимается и идет ко мне. Все же нужно сначала прояснить ситуацию, чтобы не осталось между нами недоговоренностей.

— Зачем ты меня убил? — спрашиваю я без укора, но он чувствует себя виноватым, хмурится и долго молчит, прежде чем ответить.

— Видишь ли, — говорит он наконец, — так было проще тебя убрать из зала и доставить ко мне.

— Странно…

— Там ведь в самом деле началась паника, зрители ведь не знали, что… И потом, дело не только в этом. — Он опять замолкает, собирается с мыслями, садится на диван рядом со мной. — Этот твой психиатр, упрямый осел, не пошел на сотрудничество. Уперся и ни в какую!

— Психиатр? Какой психиатр? Виктор Евгеньевич?

— Ага! — Алекс зло рассмеялся. — Ничего с ним сделать не мог! Заладил, что тебе никак нельзя за компьютер, и хоть ты сдохни! Пришлось прибегнуть к такой вот шоковой терапии, то есть немножко тебя убить.

— Но зачем? Я не понимаю!

— Чтобы ты вспомнил. — Алекс посмотрел на меня в упор, но потом отвел взгляд — он все еще чувствовал себя виноватым.

— Что вспомнил? — как можно мягче спросил я, показывая, что совсем не сержусь, только узнать хочу все, без всяких иносказаний.

— Он сказал, что тебе нельзя работать за компьютером, иначе ты уже по-настоящему сойдешь с ума, произойдет необратимый процесс и ничего невозможно будет сделать. Он сказал, что дал установку на то, чтобы ты забыл все, чем занимался раньше.

— Я прекрасно помню, что был программистом.

— Это-то да, но все остальное…

— Что остальное?

— Он сказал, что к компьютеру тебе близко подходить нельзя, больше всего на этом настаивал. Что нужно жить только реальной жизнью. И тогда я придумал вот эту штуку.

— Какую? Убийство? — ласково спросил я.

— Да, — Алекс виновато покачал головой, — и убийство тоже, как последнее средство, как шок. Но я не думал, что до этого дойдет, я все надеялся, что ты вспомнишь.

— Да что, что я должен был вспомнить?

— А ты так и не вспомнил? — Он опять посмотрел на меня в упор и опять не выдержал, отвел взгляд. — Значит, все зря, значит, мы его не найдем, а нас с тобой просто убьют.

— Мне не привыкать. — Я рассмеялся, легко, без всякого умысла, как отвечают на шутку, но понял, что не могу остановиться, все смеялся и смеялся, а смех не кончался.

— Перестань! — прикрикнул на меня Алекс и болезненно поморщился.

Я хотел перестать, но не смог, потому что вдруг понял, первый раз с момента своей смерти осознал, что совсем и не умер.

— Да прекрати ты! Все очень хреново. Если мы не найдем ребенка, нам конец!

— Какого ребенка?

— Какого! Антошку.

Вот этого не стоило ему говорить, совсем не стоило! Антошка — табу, а он, посторонний, вообще не имеет права! Это только наше… мое! Моя вина, моя беда, моя боль — на всю жизнь только моя. Я вскочил, размахнулся и со всей силы грохнул его по лицу кулаком:

— Замолчи, сволочь! Не трогай!

Алекс вскрикнул и повалился на диван — он не ожидал удара, был все равно что безоружный перед человеком вооруженным, это было подло с моей стороны, но вины я не почувствовал, и гнев не унялся.

— Не лезь не в свое дело! — закричал я на него и снова замахнулся. И снова ударил по открытому, словно специально подставленному мне лицу. Черт! Хоть бы прикрыл губы, чтобы я не видел извиняющейся улыбки, чтобы легче было. — Не лезь! Не лезь не в свое дело! — Я замахнулся в третий раз. Какого черта, он лежит и не защищается! — Гад! — Пусть бы он меня еще трижды убил, пусть бы что угодно, только не про Тошку, про нее нельзя, про нее подло. И подставлять лицо свое подло под мои истерические удары.

Он это понял и наконец-то сел на диване.

— Ефим! — Алекс ощупал скулу, цокнул зубом — по подбородку потекла струйка крови. — Ефим!

Я выхватил из кармана носовой платок, бросил ему на колени.

— Вытри кровь, черт возьми! Вытри кровь!

Он криво улыбнулся, промокнул разбитую губу, вытер подбородок.

— Знаешь, я на твоем месте тоже начистил бы мне рожу. — Он опять улыбнулся.

— И что дальше?! — с ненавистью глядя на него, закричал я — не мог больше вынести этого — бить по извиняющимся губам, бить по виноватым глазам, бить моего лучшего друга. — Ты бы тоже начистил, что дальше?

— Да ничего.

— Не лезь не в свое дело! — в бешенстве заорал я так, что сорвал голос и закашлялся.

— Ты это уже говорил. — Алекс усмехнулся. — Повторяешься.

— Замолчи, сволочь, замолчи!

Я снова бросился на него, замахнувшись двумя кулаками. Только бы он замолчал! Только бы не сказал опять то, после чего я должен буду бить, бить, пока лицо не превратится в кровавое месиво, пока не выбью с зубами, с кровью это, про что говорить нельзя, пока не убью…

Не пришлось. Слава богу, мне не пришлось стать убийцей. Алекс сжал мои локти и абсолютно меня парализовал. Я удивился, как у него это ловко получилось: раз — и словно в смирительную рубашку меня одел — не вырвешься. Я пытался, честно старался — не вышло.

— Ефим! Ну как, ты в порядке? — спросил он слегка звенящим от напряжения голосом. — Если да, то давай я тебя отпущу. Мы выпьем кофе, покурим и спокойно поговорим. Нам о стольком надо поговорить. А времени мало. Времени почти нет. Ну, Ефим, я отпускаю?

Я молча кивнул, он сразу меня отпустил и, тяжело дыша, сел на пол. Я, тоже тяжело дыша, зачем-то сел рядом с ним.

— Понимаешь, Фим, все так хреново, что и представить невозможно. Представить невозможно, а все так и есть. Влипли мы с тобой по самую макушку.

— Мы с тобой? Влипли? Во что? — спросил я равнодушно — гнев мой совершенно прошел, а вместе с ним ушли из меня все силы.

Он перегнулся через меня, взял с нижней полки шкафа нераспечатанную пачку сигарет, достал из кармана зажигалку, откуда-то из-под дивана вытащил пепельницу с двумя застарелыми окурками.

— Будешь? — Он распечатал и протянул мне пачку. Я взял сигарету. Мы закурили. — Ты помнишь, чем занимался до того, как попал в больницу? — спросил Алекс, выдыхая дым.

— Знаешь, я не сумасшедший, — немного обидевшись, проговорил я, — и память у меня еще не отшибло. Прекрасно помню — я был программистом.

— Да, — Алекс грустно улыбнулся, — ты был классным программистом, но я не об этом. Ты помнишь, чем еще занимался, на чем делал деньги?

— На том и делал, мне неплохо платили.

— Нет, на чем ты делал главные деньги?

— Какие главные? — Я недоуменно пожал плечами.

— Знаешь, я так и не смог понять, на самом деле ты ничего не помнишь или попросту водишь нас за нос. — Он смотрел на меня пристально и теперь уже не отводил взгляд виновато. Мне стало не по себе: неужели я действительно что-то забыл, что-то очень важное?

— Не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, — осторожно сказал я, опасаясь, что он примет меня за сумасшедшего, а еще больше боясь, что я такой и есть.

— Значит, в самом деле не помнишь. — Алекс тяжело вздохнул. — Плохо. Я так старался, чтобы ты вспомнил, но, видно, зря. Ну что ж, ладно, начнем все сначала. — Он затушил окурок, вытащил из пачки новую сигарету, прикурил, выпустив большой клуб дыма. — Ты помнишь хотя бы, что однажды, во времена своей светлой юности, придумал сказку о компьютерной стране?

Что же это такое! Опять? Мы ведь только с ним помирились, а он снова за свое!

— Оставь в покое мою сестру! — заорал я на него и сжал кулак.

— Тише, тише! — Он взял мой кулак в свои ладони умиротворяющим каким-то жестом, запирая мою ярость на замок. — При чем здесь твоя сестра?

— Не лезь не в свое…

— Дурак! — Он легонько стукнул меня по колену, отпустив мою руку. — Неужели ты не понимаешь, что это не твое, а наше общее дело, наша общая проблема?

Я упрямо мотнул головой. Ярость снова стала во мне закипать, я опять его возненавидел.

— Во всяком случае, я вижу, что про компьютерную страну ты помнишь… — начал Алекс удовлетворенно — отчего? оттого что снова ему удалось меня довести? — но я не дал ему договорить.

— Оставь! Эту тему оставь!

— Нет. — Алекс как-то совсем не по-доброму усмехнулся. — Как раз эту тему оставить нельзя. Речь как раз пойдет именно об этом.

— Что ты хочешь?

— Чтобы ты наконец пришел в себя, — жестко проговорил он. — У нас слишком мало времени, закончить все нужно сегодня. Итак, много лет назад ты придумал оригинальную сказку, и в этом не было никакого греха.

— Она тогда уже была… Тоня… Она тогда уже не могла… Это было уже после аварии. Я не виноват. Ты не имеешь права! — чуть не плача, выкрикнул я. — Зачем ты меня мучаешь?

— Тоня? — Алекс, кажется, искренне удивился. — Твоя Тоня?

— Я рассказывал ей эту сказку, для нее придумал.

— Да, действительно. — Алекс в задумчивости, как дурак в сказке, почесал затылок. — Так вот ты о чем, а я все понять не мог, чего ты так бесишься! Прости, я совсем забыл, что ей ты рассказывал. Но мне, помнишь, ты тоже рассказывал, только не детский вариант. Черт! — Он смущенно и вместе с тем обрадованно засмеялся. — Ну вот, — он снова перешел на серьезный тон, — потом ты перестал быть юношей, повзрослел, поумнел и сказочку свою решил пустить в дело — чего ж добру пропадать? Создал сайт якобы для избранных и стал заколачивать бабки.

— Сайт для избранных?

— Ну да! Неплохая, кстати говоря, была идея! Если бы не превратилась… в то, во что она превратилась! — Алекс зло выдохнул дым, поперхнулся и долго откашливался.

А я стал перебирать в голове все сайты, которые в разное время создал, тщательно вспоминая, не доверяя больше своей памяти, стараясь изо всех сил, но так и не смог понять, что имел в виду Алекс.

— Ты знал, — продолжал он, прокашлявшись, — что я работаю на Филина и в прямом контакте с Филином.

— С Филином? Кто это?

— Косишь под дурака? — рассердился Алекс. — Или в самом деле не помнишь? Филин — вторая суть, вторая натура, второе, скрытое, лицо Гриценко.

— А кто такой Гриценко?

— Кто такой Гриценко?! — Алекс неприлично выругался. — Ты не издеваешься, нет? Ну хорошо! Банк «Север» — это название тебе о чем-нибудь говорит?

Банк «Север». Тот самый банк, в котором сегодня я обналичил чек. Фальшивый, розыгрышный чек, который оказался вполне настоящим. Я невольно похлопал себя по карману, где лежали деньги. Алекс хмыкнул, комментируя мой жест:

— Вот-вот! Это его банк, Гриценко. Первый коммерческий банк в нашем городе. Теперь-то их как собак нерезаных, а лет пятнадцать назад… Говорят, начальным капиталом послужил воровской общак, но это так, слухи, чего не знаю, утверждать не могу. А вообще Гриценко принадлежит много интересных заведеньиц: сеть ресторанов итальянской кухни — его, казино «Альбатрос» — тоже его. Все перечислять?

— Не надо.

Вполне достаточно одного банка, в котором сегодня я обналичил чек. Вполне достаточно. Я имею к этому Гриценко отношение, Алекс меня вполне убедил. Я ходил в этот банк и раньше, вот и девушка в окошке сказала… поблагодарила за совет относительно компьютера, который я ей когда-то дал. Я бывал в этом банке раньше, может быть, являлся постоянным клиентом. Почему я об этом не помню?

— Я не помню, — растерянно проговорил я, — совсем не помню.

— Круто он тебя обработал, этот твой Мельник! Ну ладно, ничего не поделаешь. Слушай дальше сказочку про себя. В банке «Север» на твое имя был заведен счет, на который и текли денежки от благодарного клиента Гриценко, а вернее, в данном случае — Филина. Растолковываю популярно, как лишенному памяти: Гриценко — это легальное, официальное, законопослушное лицо нелегального, неофициального, незаконопослушного Филина. Гриценко — преуспевающий бизнесмен, Филин — не менее преуспевающий бандит. Собственно говоря, сия двуликая фигура появилась в нашем городе лет пятнадцать-шестнадцать назад. Время было такое, сам знаешь, за один день все можно было потерять или сказочно разбогатеть. Гриценко создает банк, Филин помогает ему с крупными воровскими вливаниями. И пошло-поехало. Один банкир Гриценко не выжил бы, но вместе с Филином…

— Подожди, я что-то не понимаю, это один человек или два?

— Два в одном. — Алекс засмеялся. — Один, один, только суть его двоякая. Из-за этого-то и вышла в конечном счете наша с тобой проблема.

— А мы тут при чем? Мы что, тоже участвовали во всех этих операциях?

— Или, скорее, махинациях? Нет, мы с тобой, то есть один ты, участвовал совсем в другом. Видишь ли, это раздвоение личности в конце концов перестало устраивать Гриценко, он захотел стать единым во всех отношениях. Единым и единоличным. Потому как на двух стульях сидеть хоть и выгодно, но не очень удобно — в любой момент стулья могут разъехаться и треснешься задом о землю. Ты, конечно, о желаниях его ничего не знал сначала, просто решил немного подзаработать, а потом втянулся в игру. А может… — Алекс задумчиво на меня посмотрел, — не только втянулся, денежки Филин неплохие платил.

— Что же я делал? За что он мне платил?

— Вот-вот, подходим к сути. — Алекс одобрительно кивнул. — Платил он тебе, дорогой мой друг, главным образом за то, что ты разрабатывал для него идеальную схему захвата власти в городе.

— Я? Схему захвата власти?

От его слов мне стало нехорошо, голова закружилась и ужасно замутило, до того, что показалось, сейчас вырвет. Я испугался. Самого себя испугался, как грозного, опасного человека, чужого, чуждого, непонятного, от которого можно ожидать чего угодно. Но я не был таким человеком! Не ощущаю я себя таким!

Не был, не ощущаю. Это сейчас, а раньше? Может, раньше я и был таким, ощущал себя таким?

— Лучше бы ты застрелил меня по-насто ящему.

— Конечно, лучше, — согласился Алекс. — И сам бы потом застрелился. Ладно, проехали, идем дальше. Все началось с того, что ты создал этот сайт для избранных. С дальним прицелом создал. Я тебе никогда не говорил, на кого работаю, но при желании вычислить это было несложно. И ты вычислил. Понял, что через меня выйдешь на Филина, а он, в свою очередь, наверняка заинтересуется твоими предложениями. Знать о его тайных желаниях ты, конечно, не мог, но резонно предполагал: что-нибудь этакое на уме у него есть.

— Что собой представлял этот сайт? — перебил я Алекса: этот вопрос меня очень мучил. Сколько ни представлял я такой сайт, представить не мог, он напрочь стерся из памяти. Другие помню, а этот нет!

— Внешне вполне пристойно, я бы сказал даже, по-детски безобидно. Собственно, сам сайт — «Компьютерная страна» — это что-то вроде турагентства: небольшое, но модерновое помещение со столиками и мягкими креслами — зазывающие проспекты: рассматривай картинки, читай и, соблазненный, отправляйся в путешествие. Ну, это я образно. А если серьезно, то сайт «Компьютерная страна» — это скорее реклама к форуму, который на нем имелся. Ты звал реальных ребят, то есть высококлассных хакеров, покинуть унылый мир реальности и поселиться в этой компьютерной стране. Там свой язык, свои законы, свое понимание ценностей и прочая лабудень. Ты обещал, что там будет весело. Повеселились, твою мать! — Алекс опять выругался. — Но суть состояла в том, что попасть на этот форум могли только избранные. Для того чтобы зарегистрироваться, нужно было разгадать пароль. Нет, не ввести свой пароль, а именно разгадать пароль форума. Ключи ты зашифровал так, что разгадать пароль было практически невозможно. Но если кто-нибудь все-таки смог бы, то на форум он все равно не входил, потому что регистрация была только первой ступенью. Дальше предлагалась новая загадка — в виде игры. Дальше еще одна. Всего пять ступеней. Все это делалось якобы для того, чтобы отсеять мусор, чтобы в твою чертову волшебную страну попали лишь лучшие из лучших. На самом же деле ты все так усложнил, чтобы туда вообще никто попасть не смог, кроме того, кто знал разгадки, то есть меня. Ну а я, по твоей идее, должен был предложить эту игрушку Филину.

— Мы с тобой об этом говорили?

— Нет. Я сам догадался.

— Зачем же я тебе прямо не предложил, зачем выбрал такой сложный путь?

— Да черт тебя знает! Может, скучно было — ты же у нас затейник, может, опасался говорить прямо — все-таки предлагал довольно специфические вещи, может, еще какая-нибудь мысль у тебя была. Не знаю. Скорее всего, оставлял за собой возможность отхода: если бы все узналось и, к примеру, менты вышли на твой сайт, ты всегда мог отмазаться, что знать ничего не знал, ведать не ведал, все это воспринимал исключительно как игру, а те реальные преступления, которые потом произошли, не имеют к тебе никакого отношения, просто кто-то позаимствовал схемы. А оно и действительно выглядело вполне безобидной игрой. Особенно вначале. Кто-нибудь из членов ордена, гражданин страны, закидывал задачку-головоломку, например: эй, челы, не слабо придумать идеальную схему ограбления музея? Или: как украсть английскую королеву? Или вот еще интересная была игрушка: убить президента. Ну, и все начинали предлагать свои варианты, а кто-то — ты, всегда ты, указывал на ошибки и в конце концов предлагал свою безукоризненную схему. Это выглядело настолько безобидно, что вначале я и сам не понял, к чему ты все это ведешь, думал, забавляешься. Это Филин догадался. Даже не так, он решил, что это можно использовать для вполне реальных целей. Кстати, не я, как ты рассчитывал, а, по странному стечению обстоятельств, именно он вышел на твой сайт. Только зарегистрироваться не смог, тут уж я помог. Помог и рассказал, что это ты устроил, похвастался, так сказать, тобой, не предполагая последствий.

— Ты говоришь, что все начинали предлагать свои варианты. Получается, все же там был еще народ, кто-то смог войти на форум…

— Да нет, никого, кроме тебя и нас с Филином, не было. Просто, когда Филину пришла мысль воспользоваться твоими мозгами, мы поддержали игру с разных адресов — понятно, чужих, — с разных компьютеров, под разными именами слали сообщения. Так ведь действительно было вполне безопасно: форум и форум себе, развлекаются ребятишки.

Алекс замолчал, внимательно ко мне присматриваясь, пытаясь понять, какое впечатление на меня произвел его рассказ, вспомнил ли я хоть что-нибудь. Ничего я не вспомнил! Он словно рассказывал о другом человеке, которым я никогда не был и в принципе быть не мог, с которым я даже не мог подружиться. Мне не нравился этот человек, очень не нравился.

— А какой у меня на этом форуме был ник? — сделал я попытку подловить Алекса. — Мне казалось, что я смогу опровергнуть, все опровергнуть какой-нибудь такой деталью. Например, ник окажется совершенно неподходящим, чуждым мне.

— Нострадамус. — Алекс усмехнулся. — Ник-то меня и навел на мысль, что ты не просто так этот форум затеял, а с дальним прицелом. То есть не сразу навел, а потом, когда Филин решил тобою попользоваться, а ты не возразил, наоборот, рьяно взялся за дело.

Не подловил, не опроверг, увяз еще глубже. Я закрыл глаза, снова пытаясь представить этот форум: лексику, манеру подачи сообщений, игру — и ничего не представил. Тогда в качестве упражнения памяти стал вспоминать свою программу «Нострадамус» — и не только вспомнил в мельчайших деталях, мне нестерпимо захотелось в ней поработать, вот хоть Алекса по ней провести.

— Ладно, не напрягайся, так ты ничего не вспомнишь, раз не смог до сих пор, я тебе сам все расскажу. — Алекс снова закурил. — Перехожу к главному, сосредоточься, слушай внимательно. Все началось с твоего ника, да ты на это, наверное, и рассчитывал. Филин прикололся к нему, а ты серьезно так разъяснил, что можешь просчитать любую судьбу. Ну, он в качестве закваски подбросил тебе данные своего брата, а потом уже без хохмы — своего сына. И поверил тебе. Прямо-таки с ума сошел, до чего поверил, стал на тебя уповать. И первый раз тогда оплатил твои услуги — завел счет в «Севере» на твое имя и перевел немаленькую сумму.

— И как он мне об этом сообщил? Позвонил по телефону? Передал через тебя? Или при личной встрече?

— Что ты! Ничего подобного! Он никогда тебе не звонил, вы никогда с ним не встречались, да и мы с тобой эту тему не затрагивали. А сообщил он очень просто: поддерживая конспиративно-игровой тон, сказал, что ты заработал бонус и, если пойдешь прямо на север, сможешь его получить. А ты отписался, что так и поступишь, — понял, значит.

— И пошел в банк?

— Ну, наверное.

— И снял деньги?

— Нет. Деньги ты не снимал. И потом тоже, вероятно, копил на что-нибудь. Но в банке был однозначно. Потому что… потому что иначе и быть не могло, как бы ты тогда знал, что денежки капают? А потом, когда Филин увидел, что ты готов на него работать, и работать за деньги, значит, серьезно — в альтруизм он не верил, — предложил разработать схему захвата власти.

— И… что?

— И ты разработал. Правда, не совсем закончил. Оставались некоторые детали, но… В общем, тебя увезли в больницу — перенапрягся, и как результат — нервный срыв. А Филин твоего выздоровления ждать не стал, решил, что в принципе можно действовать, все уже и так понятно. Поспешил, насмешил, влопался в проблемы и нас с тобой влопал. Я его отговаривал с последним этапом подождать, пока ты в себя придешь и сможешь все доработать, а он уперся, и все тут, говорит, что и так долго ждал, пока ты в больнице прохлаждался, больше не может. Видишь ли, начали мы осуществлять твой план еще тогда, в мае…

— В мае? — Я вздрогнул от неприятного предчувствия.

— Ах да! Ты же ни черта не помнишь! — Алекс усмехнулся. — Твой план состоял из нескольких этапов. Как известно, власть в любом городе, в том числе и в нашем, разделяется на две вполне равные части: власть официальная в лице мэра и его окружения и власть криминальная в лице смотрящего и блатных авторитетов, которые от него зависят. Следовательно, чтобы добиться собственной власти, нужно нейтрализовать и ту и другую. Но как? Грохнуть смотрящего и мэра? Мэра еще можно, хотя тоже чревато различными неприятными последствиями, но смотрящего просто убить нельзя — начнется война, в которой победителем окажется совсем не обязательно нападающая сторона, то есть в данном случае наш Филин. Да кроме того, в этом процессе передела власти Филин до поры до времени вообще не хотел светиться. Сложная задача, но ты с нею справился. Весьма остроумно подошел к проблеме. К этому моменту мы убедились, что на твой форум никто не сможет проникнуть и потому внутри его действовать наиболее безопасно. Гораздо безопаснее, чем как-либо по-другому, через посредников например. Поэтому Филин стал совершенно откровенным с тобой. Он дал полный расклад, все самые секретные сведения на самых засекреченных лиц, в том числе и на смотрящего. Так ты узнал, что у него есть незаконный сын, Валуев Анатолий Исаевич, директор…

— Валуев?! — У меня потемнело в глазах. — Значит, действительно я виноват… я убил…

— Оставь! Никого ты не убивал. Ты просто придумал остроумный план. Но не перебивай, так мы не скоро дойдем до конца, а времени мало. Кроме того, ты узнал, что смотрящий болен апластической анемией, что при его болезни постоянно требуются переливания крови, что у него редкая четвертая группа, резус отрицательный, что точно такая же у Валуева, его незаконного сына, что постоянным, личным, донором смотрящего является Голованова Светлана Васильевна, учительница младших классов…

— Голованова? Это которая на дороге…

— Та самая. На дороге, кстати, она оказалась совершенно случайно — не предвиденное заранее место действия. Видишь ли, наша непорочная дева на старости лет обзавелась любовником. Сторож на лодочной станции, тот еще персонаж! Но теперь-то он сторож, потому что спился, а в прошлом тренер по стендовой стрельбе. Он и должен был по нашему плану ее застрелить, то есть так милиция должна была думать. Но в назначенный день казни, вернее, в назначенный вечер Голованова со сторожем своим из-за чего-то поссорилась. И до того дело дошло, что отправилась со станции в город пешком, чуть ли не среди ночи. Тут-то наш стрелок ее и хлопнул.

— Сторож?

— Да нет, наш стрелок, личный киллер Филина. Его, к слову говоря, тоже ты ему подобрал из множества кандидатов по устным, но очень подробным характеристикам — человек-машина, безукоризненно аккуратен и столь же безукоризненно туп, работать может только по выданной ему схеме, но зато уж от нее ни на миллиметр не отступит. Ты его подобрал, ты и разрабатывал его задания, ну а он выполнял, у вас в паре это здорово получалось. — Алекс посмотрел на меня с непонятным восхищением. Я не стал ни о чем спрашивать: после его фразы о том, как мы с киллером здорово работали в паре, мне стало совсем нехорошо и усугублять еще больше ситуацию не хотелось. — Мы отвлеклись от главного. Голованова должна была в самое ближайшее время стать и более важным донором — смотрящего уже готовили к операции по пересадке костного мозга. Используя все эти данные, ты придумал безопасный план устранения главной фигуры криминального мира города. Не нужно было в него стрелять, гораздо проще убить его по-другому: сначала выбить из колеи гибелью сына — он его очень любил, а потом лишить материалов для восстановления — крови и возможности операции, то есть Головановой.

— Не понимаю! Не понимаю! — Я все еще надеялся найти лазейку. — У смотрящего редкая группа крови, но неужели, кроме Головановой, не могло найтись других доноров с такой же группой?

— Не могло. Потому что есть еще такая штука, как индивидуальная совместимость. Никакая другая кровь ему не подходила. То есть, конечно, со временем и можно было подобрать человека с такой же идеальной совместимостью, как у Головановой, но в том-то и дело, что этого времени не было. А с операцией и еще сложнее. Возможно, донором мог бы стать его сын, но его убирали, и потому, сам понимаешь, с этой стороны вопрос решался бесповоротно.

— Валуев погиб от удара молнии, — сделал я снова отчаянную попытку оправдаться.

— Конечно. Ведь требовался именно такой несчастный случай, который не вызвал бы никаких сомнений.

— Расчет полета молнии? — всхлипнул я.

— Зачем? Все было гораздо проще. Рисковать ты не стал и просто создал цепь неслучайных случайностей. Вся штука состояла в том, чтобы во время грозы Валуев разговаривал у открытого окна в своем кабинете по мобильнику.

— И его убило молнией?

— Электрошокером его убило. Мощным электрошокером дальнего действия. Клен возле его дома помнишь? Напротив окна кабинета? Ну вот, оттуда и «выстрелила» «молния». Нехитрое дело. А вот чтобы все выглядело естественно и ни у кого не возникло никаких подозрений, поработать головой надо было. Но ты справился. Ты у нас вообще умный! — Алекс снисходительно похлопал меня по плечу. — Оригинально придумал, похоже на детскую компьютерную игру, но для жизни очень даже остроумно. Первого июня, в день защиты детей, в зале филармонии открывался конкурс юных скрипачей. Валуев, как директор, был главным устроителем этого конкурса. К маю все было подготовлено, проделана весьма основательная и нелегкая работа, тем более что сначала на место проведения претендовало три города области. И вот, когда все наконец срослось, когда был образован денежный фонд, Валуев получает письмо, дескать, комиссия дополнительно рассмотрела вопрос и постановила перенести место конкурса. Получить такое письмо — разумеется, липовое — он должен был семнадцатого около восьми часов вечера — метеорологи обещали в это время сильную грозу. Но если бы гроза началась раньше или позже, соответственно и письмо пришло бы либо с опережением, либо с опозданием — тут предполагалась корректировка по ситуации. Содержание письма настолько должно было выбить из колеи Валуева, что он нисколько не задался бы вопросом, почему деловая бумага пришла ему на дом, а не на адрес филармонии. И вот, не задаваясь никакими разумными вопросами, он попытался бы тут же связаться с председателем комиссии. И отправился бы в свой кабинет. Он человек курящий, а у жены аллергия на сигаретный дым, курит только у себя в кабинете при открытом окне. Стационарный телефон его — «из-за грозы» — в тот вечер не работал. Он открывает окно, звонит по мобильному, и в этот самый момент молния сражает его наповал. Все получилось именно так, как ты задумал, но были и запасные варианты, если что-нибудь пойдет не совсем по плану. Например, если он не станет звонить, а пошлет письмо по электронке или не станет решать этот вопрос дома, а поедет в филармонию.

— Боже мой, и это все придумал я?!

— Ты, ты! Кто же еще?

— Но я не помню!

— Об этом потом. — Алекс затушил уж не знаю какую по счету сигарету и снова закурил. — Сварить бы кофе. Ты как?

— Да не хочу я никакого кофе. Давай дальше!

— Ну хорошо, — согласился Алекс, — дальше так дальше. После того как криминальная власть в городе была нейтрализована, вступала в силу вторая часть программы — нейтрализация представителей официальных органов. Власть в нашем городе молодая, семейная, чадолюбивая — у большинства имеются дети дошкольного возраста. Да мало того, все они собраны в одном месте, к невероятной нашей удаче. Через них и решили действовать — кстати, это была изначально не твоя идея, а Филина — у него ребенок ходил в ту же группу детского сада. Ну вот, Филин указал на детей как объект воздействия, а ты придумал, как именно воздействовать.

— Я придумал, как воздействовать посредством детей?

— Точно так!

— Да как же…

— Ничего плохого с ними не должно было случиться. Блеф, в чистом виде блеф! Детей похищают из детского сада — в садике человек Филина, но об этом тоже позже. В этот же самый день и примерно в это же время в центральном концертном зале проходит юбилейный концерт, посвященный сорокалетию Вероники Великиной, главного сопрано нашего города, гордости страны и пассии мэра в одном лице. Stabat mater слышал? Понравилось? Ну вот.

— Это та самая женщина?

Я ощутил себя таким злодеем, каким, наверное, не ощущал ни один человек.

— Она. Только концерт был, понятное дело, уже не юбилейный, а самый обыкновенный. А на том присутствовали все главные члены города — ни о чем не подозревая, падали в корзинку, как перезрелые яблоки. Весь зал предполагалось захватить в качестве заложников. И когда паника достигнет апогея, объявить, что похищены дети главных членов, им введен вирус САВ — спящий активизируемый вирус, новейшее достижение нашей биохимической науки. Действие его таково, что при введении человек может жить долго и счастливо, быть совершенно здоровым и никак не ощущать себя зараженным, но в любой момент его можно активизировать, и тогда смерть наступает в течение трех суток. Изобретение принадлежит опять же нашему горожанину, Рюмину Тимофею Тарасовичу, три месяца назад трагически погибшему при пожаре в своем музее.

— Музей масок?

— Ага.

— Но как же…

— Биохимия — основная суть нашего Рюмина, его работа, его жизнь. А маски — хобби. Сначала он был обыкновенным коллекционером, а потом коллекция его так разрослась, а желание показать, похвастаться собранным до того гипертрофировалось, что он решил снять небольшое помещение и открыть музей. Два раза в неделю, иногда чаще, Рюмин приходил туда по вечерам: что-то там систематизировал, перевешивал маски по-другому, ухаживал за ними — но, думается, просто любовался коллекцией, как скупец любуется своим золотом. Убить его ты решил в музее, чтобы до поры до времени никто не связал гибель биохимика с его профессиональной деятельностью. Все опять же выглядело как случайность: хотели ограбить музей, а Рюмин просто встал на пути — сторож в это время ушел в ларек за сигаретами. Кстати, сторожа ты «услал» тоже весьма интересным способом, и тоже по-компьютерному, как в детской игре вроде «Сломанного меча» — одно цеплялось за другое. И опять же сыграл на такой простой человеческой слабости, как пристрастие к курению. Перед самым закрытием музея и незадолго до прихода некурящего Рюмина у сторожа из кармана «пропадает» пачка сигарет. Он отпрашивается у своего начальника на пять минут, тот его спокойно отпускает. Сторож бежит в ближайший киоск, но там оказывается закрыто — реализатору позвонили, что в доме у него пожар (ложный вызов). Сторожу не остается ничего иного, как пойти в магазин, который работает до одиннадцати, но находится через три квартала, довольно далеко. В очереди он проводит еще некоторое время. Этого хватает для того, чтобы убить Рюмина и поджечь музей. Таким образом, биохимик устранен и милиция до поры до времени не догадывается об истинной причине его убийства, потому что погиб он как музейщик-коллекционер, а не ученый, разрабатывающий всяческое зелье. Но примерно за неделю до захвата заложников в концертном зале и похищения детей из детского сада по городу проходит слух, что Рюмин занимался разработкой какой-то странной вакцины, она у него была украдена и находится теперь в руках неизвестных злоумышленников. Все это чистейший блеф. Но на родителей детишек он не мог не подействовать. Поставь себя на их место.

— Поставил. Тогда. Когда всю эту хренотень придумал, — безжизненно проговорил я.

— Да что ты страдаешь? Детишкам ничего бы не сделалось, ведь никакой вакцины не существует.

— И Рюмина больше не существует, опровергнуть некому.

— Так ты на это и рассчитывал.

— Хорошо рассчитал.

— Прекрасно. Филин был очень доволен, о чем свидетельствует твой банковский счет. Теперь он мог диктовать любые условия — вся верхушка власти оказывалась у него в руках, причем не только на момент теракта и захвата заложников, но и навсегда, потому как действие вакцины пожизненное. Только произошло одно непредвиденное обстоятельство — теракт не состоялся, и вообще всю дальнейшую деятельность пришлось свернуть. Жена Гриценко, с которой он в разводе, совершенно незапланированно пришла на этот самый концерт и привела сына. Ну, конечно, Филин не мог пойти на то, чтобы среди заложников оказался его сын. Операцию отменили, детей на следующий день просто вернули. Но это еще не все: Антон, шестилетний сын Гриценко-Филина, был похищен прямо из концертного зала. Как это могло произойти, непонятно: мать все время находилась рядом, людей Филина было до хренища. Так вот, теперь самое главное — ты должен вычислить, кто похитил ребенка Гриценко. Если не сможешь, и тебе, и мне кранты. Но ты сможешь, я знаю, ты и не такие штуки проделывал. Я дам тебе весь расклад на все окружение Филина. Да он у тебя, расклад этот, когда-то был, но я не нашел нигде ни в твоем компе, ни на дисках — наверное, все подчистил, перед тем как залечь в больницу, но не беда. Ты должен вычислить, у кого мальчик, иначе…

Я давно уже его не слушал — сидел, спиной привалившись к дивану, безжизненно, мертво, и представлял, как рассказываю сказку Тоне. Я не мог больше его слушать! Я должен был чем-то занять свою голову, уши, глаза — я и занял: представлял, как рассказываю сказку, видел восьмилетнюю Тонечку, сидящую у меня на коленях, рассказывал и слушал, рассказывал и был тронут, рассказывал и очень старался сосредоточиться на этом рассказывании. Рассказывал, обняв мою маленькую сестренку, — и вдруг закричал. Завопил благим матом. Заколотил кулаком по коленям, забыв, что там Тонечка. А вспомнив, совсем обезумел…

Был какой-то провал. Пустота, темнота, боль и ужас заполняли мое сознание, но что было до этого, совершенно не помню. Был голос, но я не верил ему. Был страшный крик, я не помню, кто это кричал. Лицу было мокро и холодно — очевидно, разбито, в крови. Я умирал — и не умер, очень жаль, потому что потом наступило безумие — чье, я не помню. Голос звучал, голос был непереносимо назойливым и не хотел замолкать. Открыл глаза — растрепанный Алекс, мой друг. Я сижу на диване, не на полу. Сижу в неудобной позе, тело растеклось по сиденью, голова запрокинута на спинку. У Алекса испуганно-озабоченное лицо, а в руке стеклянная бутылка. Водка. Он пришел из магазина, а я заснул, сидя на диване. Он пришел из магазина, озабоченный друг, чтобы реанимировать меня. Принес водку. А до этого…

Да было ли что-то до этого? До этого он рассказывал мне страшную сказку про меня — не было этой сказки, была сказка совсем другая, я ее рассказывал, а не он, я ее рассказывал своей сестренке. Мне просто приснился кошмарный сон… Да не такой уж и кошмарный, если разобраться: Алекс и женщина из бара пьют водку за бывшим компьютерным столом в моей комнате.

— Ты знаешь ее, эту женщину?

Алекс с облегчением улыбается:

— Какую женщину?

— Женщину из бара «Загляни». Мне сон приснился, что ты… Но ведь ты ее не знаешь, правда?

— Знаю. Я тебе сейчас все объясню. — Алекс помрачнел и виновато потупился. — Только обещай, что снова по морде мне не засветишь. Будешь? — Он протянул мне бутылку — стекло превратилось в пластик, водка в обыкновенную пресную воду.

Я глотнул из бутылки. На диване лежал смятый платок, немного в крови — я давал его Алексу, а теперь сам стал стирать с лица кровь — никакой крови не оказалось, капли воды. Алекс не бил меня, а приводил в чувство, брызгая водой из бутылки.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

Разве мог я ему объяснить, как я себя чувствую?

— Ну, тогда… В общем, слушай. — Алекс забрал у меня бутылку и тоже сделал глоток. — Твой психиатр, Виктор Евгеньевич Мельник, оказался на редкость упертым. За тебя стоял горой, а мне помочь не захотел ни за что — как я его только не уламывал. Заладил, что к компьютеру тебя подпускать нельзя, и все тут. Он тебя так обработал, что ты напрочь забыл все на свете.

— Не все…

— Ну, главное-то забыл. Я просил его тебя «расколдовать», хотя бы на время, а он ни в какую не согласился. Говорит, что виртуальная жизнь тебя довела до глубочайшего срыва, жить ты теперь должен только в реальности, иначе произойдет необратимый процесс. Запугал меня самого черт знает как. А тут Филин за горло взял, я тебя и так и сяк отмазывал, пока мог, но… Этот план он мне предложил. Говорит, раз нельзя виртуально, напомним ему реально, тебе то есть. Я тут не совсем виноват, у меня выхода другого не было, понимаешь? Думаешь, приятно было всей этой ерундой заниматься, да еще наблюдать и записывать твои переживания по этому поводу? Ты мне по роже съездил, ну и я за такие дела тоже бы съездил кому угодно, пусть и лучшему другу. Там везде стояли камеры, я их и ставил, и потом за тобой ехал и снимал. — Алекс совсем поник.

— Что снимал, я не понимаю?

— Да как же? Все. И как ты письма на Ильина носил, и как по дому этому бродил… Это не я придумал — протащить тебя по твоим сценариям, как по левелам компьютерной игры, а Филин. Я только организовал все: ну там, людей, обстановку, звуковые эффекты и прочее, в общем, ставил спектакли твоих воспоминаний и снимал, а ему диски каждый раз должен был предоставить, отчет, так сказать. Но и Филина понять можно: сын пропал, мечта сорвалась. Он только хотел, чтобы ты вспомнил и включился снова в работу. А ты никак не желал вспоминать.

— Я и сейчас ничего не вспомнил.

— Мы надеялись, вспомнишь, очень быстро — хватит Ильина. Гром и молния — яркая картинка, должна она была тебя зацепить и вывести на воспоминания. Потом это убийство на дороге.

— Тоже инсценировка?

— Конечно!

— Но откуда ты знал, что я вздумаю из города уехать?

— Ввел модель поведения в твою же программу — ты не мог не уехать. В случае, если бы еще в доме на Ильина все не вспомнил.

— А женщина в баре?

— Татьяна? Незначительная фигура из окружения Филина. Она и не в курсе всего, просто сыграла свою второстепенную роль и отошла в сторону, как и все остальные действующие лица спектакля: лже-Голованова, лжестроители и прочие.

— А старик? Тот сумасшедший старик в шляпе?

— Он действительно слегка не того. — Алекс постучал себя по лбу. — Бывший художественный руководитель ТЮЗа, давно на пенсии.

— Значит, погиб еще и старик?

— Да нет, никакой старик не погиб, ему отведена была другая роль в твоем сценарии. Он должен был задержать сторожа Музея масок, если тот раньше времени вернется. А в моем сценарии — помочь тебе найти дом и заманить в автобус. А автобус должен был просто довезти тебя до концертного зала в определенное время — ни раньше, ни позже. Теракт, как ты, наверное, уже догадался, сегодня был тоже инсценирован. Ну, то есть концерт, конечно, настоящий, и зрители настоящие — подобрать столько статистов, договориться с этой оперной звездой было бы затруднительно даже Филину, но сам теракт — инсценировка. Ладно, об этом потом поговорим, сейчас важно другое — ребенок. Ты должен вычислить, кто его похитил. На всякий случай я все распечатал — тут весь расклад — думал, вдруг доктор прав, тебе в самом деле опасно за компьютер. Но есть и на дисках. — Он с надеждой на меня посмотрел. — Все твои программы в целости и сохранности, я перекачал их в свой комп, но, может, ты хочешь работать за своим?

Я не сказал, что вообще стану работать. С чего ты взял?

— Да не можешь ты отказаться, пойми! И потом, ребенок действительно пропал, неизвестно, где и у кого находится, разве тебе его не жалко? Представь, твоя сестра…

— Оставь! Оставь мою сестру в покое!

— Хорошо, хорошо! Не будем. Мальчика зовут Антон. Антошка.

Я скрипнул зубами, посмотрел с ненавистью на Алекса, поднялся и пошел к компьютеру.

* * *

Антошка, шесть лет… Главное — не отвлекаться, главное — не позволять никаких ассоциаций: этот Антошка — чужой ребенок. Отключить воспоминания, придушить чувство вины — и просто работать.

Антошка, шесть лет. Толстая папка с распечатками Алекса. Изучить материалы и ни на что не отвлекаться. Я не помню о том, как был монстром, как создал цепь виртуальных убийств. Сухие расчеты погубили реальные живые души, — но я не помню, как убивал.

Антошка, шесть лет. Больной мальчик, закрытый в себе, почти сумасшедший. У нас много общего: я тоже однажды закрылся в себе, я тоже был сумасшедшим. Но я погубил его.

Я должен его спасти.

В расчеты мои закралась ошибка — я должен ее найти и исправить. В ряды Филина затесался предатель — я должен его вычислить и понять: как спасти мальчика, чужого мальчика Антошку.

Пальцы бегают по клавиатуре — они все помнят, почему я забыл? Душно, совершенно нечем дышать, открыть окно?

Я разворачиваюсь в кресле — совсем недавно вот так же разворачивал другое кресло, но не надо, не надо ассоциаций! — Алекс стоит у меня за спиной, мешает работать. Знаком — говорить я почему-то не могу — указываю ему на окно, но он — тоже молча, жестом — отказывается. Боится открывать? Неужели думает, что, если я не смогу решить — довершить работу, — они по веревке спустятся с крыши к нему в квартиру? Впрочем, все может быть. Мне больше не страшно, а он боится. Мне мешает его страх, мешает присутствие. Я жестами прошу его уйти — не понимает: протягивает бутылку с водой, приносит сигареты, разводит руками — ужасная пантомима, наконец догадывается, кивает, извиняясь, и уходит.

А я наконец погружаюсь в работу — я помню, что нужно делать, все отлично помню! Работа доставляет мне наслаждение, и я больше не терзаю себя вопросами, почему не помню остального, просто работаю…

Проходит бездна времени, прежде чем я понимаю, что все сделанное в течение этих часов — сплошная ошибка. Ошибкой было выискивать в рядах Филина предателя, ошибкой было искать похитителя среди его конкурентов, ошибкой было думать, что ребенка похитили, чтобы предотвратить катастрофу. Дело в том, что Антоша…

Жуткий грохот из внешнего мира сбивает меня с ритма. Звонок в дверь, раздавшийся следом за грохотом, окончательно возвращает в реальность. Что это? Неужели опять началось? Неужели я опять не успею? Решение так близко, я почти…

В дверь яростно ломятся, дверь такая хлипкая штука… Мне не успеть…

Пальцы яростно, в ритме тех, кто ломает дверь, долбят по клавишам, мне осталось совсем немного, мне осталось чуть-чуть. Я знаю, что стало с мальчиком, я знаю…

Дверь, конечно, не выдержит, но это ничего — я нашел решение.

Глава 14. Убежать от страха

Здесь безопасно. Темно, тепло, тихо и безопасно. Успокоительно пахнет пылью. Страшное осталось там, наверху. А еще пахнет маленьким серым котенком. Его зовут Дымок. Он тоже живет в ящике, ему там тепло и безопасно. Бабушка приносит молоко в блюдечке. Подогревает на печке и приносит. Дымок любит бабушку — он ее не боится. И он, Антоша, тоже любит бабушку и тоже совсем не боится. От мамы пахнет духами. Сегодня пахло сильней, чем всегда. Платье пахло, волосы, когда она наклонилась к нему, чтобы поцеловать. Это было уже здесь, где нарядная лестница и страшное что-то. Оно повсюду: на лестнице и в зале за креслами спряталось. Дымок прячется в ящик, он стоит во дворе возле сарая. В сарае тоже тепло и пыльно, почти как здесь. Но Дымок прячется в ящике. Серый, маленький, теплый. Если взять его на руки, хочется плакать, но не так, когда страшно или обидят, а так, как когда бабушка стелет перину и говорит: будешь спать как в раю. От бабушки пахнет молоком и котенком. И еще чем-то, но никогда духами.

Здесь безопасно. Но если резко вдохнуть, не выдержишь и чихнешь. Дышать нужно мелкими глоточками, как пить холодное молоко. Или горячее, когда ангина. Ангина — тоже безопасно: под одеялом темно, тепло, тихо и никого не видно. Можно лежать и думать, что коленка — это Дымок. Он свернулся клубочком и спит. Здесь тоже можно думать, что Дымок лежит в ящике вместе с тобой, потому что пахнет Дымком и так же пыльно. В носу щекотно, но чихать нельзя — то страшное, черное услышит. Услышит и заберет, утащит, как людоед. Жена людоеда добрая, но почему же она от него не уйдет? Он съел своих дочек вместо мальчиков, а она все равно осталась. Мама плакала и пахла духами слабо. Громко плакала, как плачут маленькие, как плачет он, Антоша. Мама плакала громко и говорила громко: я спасаю своего сына. Его, Антошу, мама спасала почему-то от папы, а папа вовсе не людоед. А бабушка приносила Дымку молоко. В ящике было темно и тихо.

Как здесь — безопасно. Этот ящик похож на тот, бабушкин. Он потому сразу в него и влез, нисколько не испугался. Мамина рука, сухая и твердая, крепко держала, и было больно. Они шли по лестнице. Нарядная лестница, много-много людей. Потом, когда лестница кончилась, мама наклонилась и поцеловала — от волос ее пахло духами сильней, чем от платья, щека стала мокрой, и мама стала больно оттирать помаду платком. Тогда уже все было наполнено страхом. На лестнице полно было страха. А в зале страх был везде. Мама посадила его в кресло, красное, теплое, мягкое, но все равно было очень страшно. Громко заиграла музыка, как когда мама громко плакала, спасая сына, и стало еще страшней. Он сказал: пойдем домой, мамочка. А мама покачала пальцем и сказала: тише, нельзя перебивать музыку, слушай. Он не мог слушать, было очень страшно, так страшно, что захотелось в туалет. Он сказал маме, а она опять покачала пальцем и сказала: послушай, как она поет, правда, прекрасно? Страшно.

Когда музыка кончилась, они снова пошли по нарядной лестнице, вниз, вниз. Мама держала за руку, крепко, больно колола кольцом, а потом спросила: какое ты хочешь пирожное? Их обступили люди, много людей. Они смеялись или просто улыбались и тоже смотрели на пирожные, им поче му-то, как и маме, не было страшно. Яркие, веселые люди. А воздух пах злостью. Наверное, у них у всех был насморк, и они не чувствовали этого. А потом стало совсем страшно, когда подошел тот человек. У него что-то было под пиджаком, злое и ужасное. И тогда Антоша решился. Не решился, а просто в ужасе нырнул в толпу. В ужасе, но помнил, что бежать и плакать нельзя, нужно спокойно и быстро пробираться в толпе, все в толпе. Он не знал, куда идти, но чувствовал, что идет правильно. Толпа кончилась, но было уже не важно, от того страшного, самого страшного человека отделяло много людей. И сразу же нашлась лесенка. Не та, нарядная, большая, где много ступеней, а маленькая, незаметная, вниз. А там дверь. Он толкнул эту дверь — открыто. Полумрак, как в их спальне, в садике, когда тихий час и идет дождь. Сегодня тоже весь день идет дождь. Он шел за ними на концерт, он увязался за ними с мамой, как тот дождик в сказке, которую вчера читала воспитательница. Антоша шел полумраком, помещение было узкое, как коридор, и длинное-длинное, как снежный лабиринт зимой в садике на участке. А потом полумрак кончился, и стало почти совсем темно, но на глаза ему успел уже попасться этот ящик. Такой же, как у бабушки, в него любил забираться Дымок, значит, ящик не страшный.

Здесь безопасно. Тихо, темно, пахнет пылью, Дымком и немного медузой, потому что внизу песок. Песок прохладный, как утром на море после дождя. Мама говорила: смотри, медуза совсем не страшная, возьми ее в руки. Медуза пахла нестрашно, но в руки брать ее не хотелось, запах мог обмануть. Серенево-прозрачная, мокрая, она притворялась стеклянной игрушкой, которую бросили в ванну с водой. Мама осторожно проводила кончиком пальца по скользкой медузе — боялась разбить и порезаться. «Знаешь, в детстве я тоже боялась, думала, что медуза присосется к телу и нельзя будет ее оторвать, а теперь не боюсь, и ты не бойся, возьми. Не бойся, бояться никогда ничего не надо, ты уже большой мальчик…» А он испугался, не взял. И сегодня тоже испугался. И в садике всегда было страшно, когда их выводили на прогулку и когда они возвращались, — в углу вестибюля притаивался ужас.

Ящик пахнет деревом, Дымком и медузой. То, страшное, осталось наверху, где яркие огни и люди в ярком, где нарядная лестница, где мама ищет его. Нельзя чихать, плакать и звать маму. Нельзя вылезать из ящика. Здесь безопасно, а там хуже, чем в вестибюле, — там много ужасных. Закрыть глаза, чтобы их больше не видеть, улечься удобнее, прижать к себе Дымка и уйти в волшебную страну, какой не бывает в сказке, какая бывает, когда за крываешь глаза. Под одеялом во время ангины, в темноте своей комнаты ночью, в деревянном домике у бабушки, где живет корова. Корова… глаза сами собой закрываются. Большая и теплая, как добрая печка, влажно вздыхает. Молоко бьется о стенки ведра, бабушка что-то тихо-тихо ей говорит, корова так же тихо ей отвечает. Он всегда хотел услышать, о чем они говорят, но звон струи заглушал. И глаза сами собой закрывались. И весь он проваливался в волшебную страну, как в сон, в которой спать мягче, чем на бабушкиной перине. Но о чем же они говорили?

— Бог ты мой! Вот так находка!

Добрые, большие руки его разбудили. Большие, добрые руки ощупали его и подняли вверх.

— Милый, маленький. — Слышно в темноте, как человек улыбается. — Свернулся клубочком, котеночек мой.

Добрые руки прижали его к большому теплому телу — запахло дыханием коровы, когда она влажно вздыхает. Этот большой человек — из волшебной страны, только там его можно встретить, только там оказаться у него на руках. Добрый, большой и сильный несет его куда-то. В совсем безопасное место, ведь в ящике дети не могут жить постоянно, даже Дымок выбирался наружу. К теплой его, мягкой куртке так приятно прижаться щекой. Он несет, слегка покачивая, можно снова закрыть глаза.

— Маленький мой!

Человек нежно касается его лба губами. Немного царапает колючим подбородком, но это не больно, совсем не больно. Не так, как когда мама крепко держала за руку и царапала кольцом.

— Милый!

Человек улыбается и, кажется, сейчас заплачет, тем плачем, когда берешь на руки Дымка. И он, Антоша, улыбается ему в ответ и тоже сейчас заплачет. Все хорошо, все хорошо. Когда закрываешь глаза, можно встретить большого, сильного человека. Если, конечно, тебе повезет. Антоше повезло — он его встретил.

Глава 15. Чистые руки убийцы

Андрей не знал, что сейчас счастливо избежал смерти, не знал, что до решения задачи уже рукой подать, не знал, что Ефим в данный момент жив-здоров и находится в относительной безопасности, не знал, что весь проделанный за эти дни нелегкий путь привел его наконец к благополучному концу, и потому пребывал в состоянии крайнего отчаяния, когда позвонил в дверь квартиры Александра Силина. Он обвинял себя в том, что ошибся, опоздал, работал слишком медленно и непродуктивно, и теперь его действия уже совершенно бессмысленны. И от отчаяния принялся колотить в дверь кулаком, прекрасно понимая, что ему все равно не откроют, а эта мощная железная дверь ни одному человеческому кулаку в мире не поддастся. Опоздал…

Да ведь опоздал он с самого начала. Опоздал и ошибся. Ошибаться в людях и ситуациях стало в последнее время его главным свойством. Он ошибся в Ефиме, сдуру приняв его за сумасшедшего, а затем вообще приписав ему бог знает что. Ошибся в Викторе Евгеньевиче Мельнике, лечащем враче Долинина, милейшем человеке, прекрасном специалисте и самоотверженном защитнике своего подопечного. А все из-за какого-то дурацкого талончика, который продали в регистратуре. Как выяснилось, Виктор Евгеньевич к торговле своими часами приема не имеет никакого отношения, а между тем это-то обстоятельство сбило тогда Андрея, настроило против Мельника. Он построил свой разговор совершенно неверно, заранее видя в психиатре нечистоплотного, а значит, способного на все человека. Тон был выбран неправильный, и контакта не получилось. Мельник, в свою очередь, принял его за сторону вражескую, угрожающую здоровью и, возможно, жизни его пациента и занял круговую оборону. Знал ли тогда Андрей, что это — оборона, мог ли даже предположить такое? А время шло, дорогое время уходило впустую. Если бы тогда, сразу, при первой же встрече, они смогли понять друг друга, не опоздал бы он так ужасно, непоправимо сейчас.

Друг друга они не поняли и при второй встрече. И только при третьей, в воскресенье — в воскресенье, а не в субботу утром! — смогли преодолеть недоверие и отчуждение и вышли наконец на тот, необходимый откровенный разговор. И все перевернулось с ног на голову: враги превратились в друзей, друзья в предателей и врагов. Причины и следствия также поменялись местами.

Еще при первой их встрече, на приеме в поликлинике, Мельник пытался его убедить, что Долинин — совершенно нормальный в психическом отношении человек. Андрей ему тогда не поверил, потому что психиатр свое утверждение ничем не аргументировал. И он, Андрей, был в этом виноват. Вот если бы тогда он ему доверился и все рассказал! А так время упущено, и теперь совершенно бессмысленно стучать в эту дверь…

Прежде всего выяснились причины нервного срыва Долинина. Первой и главной причиной являлось длительное, глубинное чувство вины перед младшей сестрой Антониной, причем, по утверждению доктора, чувство ложное: Ефим не только не был виноват перед ней, но и в принципе не мог быть виноват. Суть его терзаний заключалась в том, что тогда, шесть лет назад, он не поехал вместе с отцом и сестрой. Но дело в том, что он и не собирался ехать — не была им запланирована эта поездка, в тот день он ушел на свидание, которое как раз запланировано было. И вот столько лет он терзался оттого, что жив и здоров, а отец погиб, а сестра на всю жизнь осталась калекой, — ненавидел себя за это и мучился. Чувство вины усугубилось, после того как Долинин разработал программу «Нострадамус»: мог предотвратить несчастье, если бы эта идея пришла ему в голову раньше. Но подобная идея не пришла бы ему в голову, если бы не произошло несчастья и это несчастье не породило такое невыносимое чувство вины. Он боролся: со своей виной, с несчастьем. Он старался сделать жизнь Тони счастливой, насколько это было возможно, пытался дать ей то, на что она могла бы опереться. С раннего возраста занимался с ней — мечтал сделать из Тони крутую программистку. Она оказалась очень способной, это его радовало, но однажды… В общем, Долинин понял, что все это не заменит ей счастья настоящей жизни, она все равно всегда будет чувствовать себя ущербной, потребуется дружба, любовь, общение — все то, чем наполнена любая жизнь. Потому что Тоня — такая, какая она есть, какой родилась и была до этой аварии: живая по натуре, подвижная Антошка, принужденная стать неживой, неподвижной. Если бы она родилась другой — можно было бы направить ее чувства и мысли только в одну сторону, например на программирование. Если бы она не знала о возможности другой жизни, можно было бы создать иллюзию счастья. Слепой, если не знает о том, что он один такой, все остальные видят, не может мучиться своим недостатком, он о нем даже не догадается. Как в «Иоланте». Но то — сюжет сказочный, а как сделать подобное в жизни? Ефим долго думал об этом и в конце концов решил разработать еще одну программу. Она так и называлась — «Иоланта». Суть ее сводилась к тому, чтобы, во-первых, повернуть время вспять — «отменить» аварию, во-вторых, перестроить с рождения жизнь Тони, создать модель другого человека и возможность перестройки сознания. Эта идея им овладела настолько, что сначала Ефим ушел из семьи, купил себе отдельную квартиру, а потом вообще все забросил: работу, себя — занимался только этой программой. И не справился — задача оказалась ему не по силам, потому что создание подобной программы ни одному программисту не по силам — задача эта попросту не программистская. Скорее — психиатрическая. Все это и привело к нервному срыву. Теперь, как считает доктор, Долинину еще долго нельзя будет возвращаться к своей прежней работе, до полного и окончательного выздоровления, а когда это произойдет, неизвестно. Но зато ему совершенно понятно, что сейчас любое «компьютерное действие» может привести к непреодолимому желанию вернуться к своей незавершенной программе и, как следствие, новому срыву. И потому он и самому Долинину, и его родственникам внушил мысль, что подверг его сильнейшему гипнозу, стер из памяти все негативные компьютерные моменты и дал установку на стремление к «простой», реальной жизни. На самом деле, как признался Мельник, ничего подобного он не делал, так как уверен, что Ефим и без этого справится. Но когда к нему явился «тот наглец» (Андрей позже пробил все возможные кандидатуры и понял, что этим наглецом мог быть только бывший друг Ефима Александр Силин) и просил «расколдовать» Долинина, хотя бы на время, доктор не только решительно отказал, но и намеренно сгустил краски насчет «заколдованности» его пациента. Сказал, что сделать этого не может, так как тогда Ефим окончательно сойдет с ума.

Таким образом, получалось, что Долинин не терял памяти, а Александр думал, что как раз это с ним и произошло. Никакого прошлого в том, преступном, понимании у него не было. Долинин не причастен к несчастному случаю с Валуевым, не виноват в гибели Головановой, но Силин почему-то уверен, что причастен и виноват. Или хочет Долинина в этом уверить, а заодно и его, Андрея. Но для чего? Все это как-то связано с похищением Антоши Гриценко. Как связано?

Александр Силин работает в системе Гриценко. Не виноват ли он сам в похищении мальчика? Не виноват. Не стал бы он тогда так настойчиво требовать у Мельника, чтобы тот «расколдовал» Долинина. Психиатру Силин объяснил, что Ефим может «вычислить» местонахождение Антоши при помощи какой-то своей программы, следовательно, действительно не знает, где сейчас мальчик. Но к чему все эти инсценированные преступления из прошлого, они-то какое отношение имеют к Долинину? Он их не совершал, теперь это абсолютно ясно, зачем же сваливать их на Ефима? И как они могут быть связаны с похищением Антоши?

Преступления, не совершенные Долининым, как ни крути, в своей постановке необычные, похожие… ну да, похожие на компьютерную игру. Ефим их не совершал, но мог смоделировать. Но если бы он их «смоделировал», должен был понять, что к чему, когда происходили с ним все эти ситуации, ведь потери памяти не было. Значит, и не моделировал он их. Или даже не так: смоделировал их не он. Кто же тогда?

Если бы Андрей смог ответить на этот вопрос в воскресенье, не произошло бы всего этого, не стоял бы он сегодня, как дурак, не колотил бы отчаянно в железную дверь, но он был слишком измотан, голова отказывалась работать. Также были измотаны и все остальные члены его команды. Прозрение пришло в понедельник, да и то не с самого утра. Денис следовал за Долининым по его курьерскому маршруту. Вениамин сидел за компьютером, уныло уставившись в экран. Оля разговаривала с кем-то по телефону. Сам Андрей в другом конце офиса курил в открытую форточку, и тут вдруг его осенило. Одна фраза Оли, сама по себе ничего не значащая, натолкнула его на мысль, явилась настоящей подсказкой. «Чудная страна — Испания!» — сказала Оля своему собеседнику. Чудная страна! Мельник говорил, что Ефим рассказывал Тоне сказки о чудесной компьютерной стране. С раннего детства рассказывал, с раннего детства обучал компьютерным премудростям. Тоня оказалась способной ученицей. Ну конечно!

Он расцеловал ошеломленную Олю и, не сказав никому ни слова, выскочил из офиса.

Уже из машины по дороге Андрей позвонил Тоне (Вениамин, к счастью, снабдил его всеми необходимыми адресами и телефонами) и договорился, что заедет. Это было дерзкое решение, основанное на совершенно невозможном предположении, но именно оно оказалось единственно верным.

Без длинных предисловий, практически без подготовки, Андрей рассказал Тоне, в какую сложную ситуацию попал Ефим, но заверил ее, что приложит все усилия, чтобы вызволить его, если, в свою очередь, поможет Тоня. Но последовала такая реакция со стороны девочки, что Андрей растерялся и тут же принялся себя обвинять и казнить, по своему обыкновению. Тоня испугалась, чуть не до обморока, а потом, когда он попытался сказать, что все не так плохо, как она, возможно, подумала, разрыдалась, и он долго не мог справиться с ее истерикой. Когда наконец она успокоилась, Андрей смог ввести ее в курс дела и поставил диск с несчастным случаем в доме на Ильина в исполнении растерянного Ефима. Она ничего не сказала, отказалась прокомментировать и, увидев, что у Андрея еще два диска, попросила поставить и их. Но когда все закончилось, и тут ничего не сказала. Сидела, бледная, убитая, и молчала.

— Ну что? — не выдержал Андрей. — Тебе это что-нибудь напоминает?

— Я не знаю, при чем здесь этот мальчик, — еле слышно наконец произнесла она. — И я думала, что это просто игра. Я не знала, что все так и будет на самом деле.

— Это сделала ты?

— Да! — вскрикнула, как от боли, Тоня. — Ефим не виноват, но я понимаю, почему подумали на него. Я использовала его… да все: логин — такой, какой придумал бы он, ник — из названия его программы, пароль к форуму… Я и программы его все время использовала. Но я не знала, я думала… Эту страну придумал он, для меня, а я не хотела одна, я хотела с друзьями… Я думала — это друзья. Но я понимала, что они взрослые, то есть придут туда взрослые, и хотела тоже быть взрослой, как Фима… Я думала — это игра, а они на самом деле! Фима не виноват! Это сделала я! Это я! А он попал из-за меня в беду!

И тут с ней случилась самая настоящая истерика. Андрей долго не мог ее успокоить, просто не знал, что делать. Он качал ее в кресле, как качал Сашеньку в коляске, когда тот плакал, он попытался взять ее на руки, но она стала визжать и отбиваться, он сбегал на кухню, принес воды, но вода совершенно не помогла. Он сам был готов заплакать. Зазвонил его телефон, он нажал на отбой, но телефон не захотел уняться, зазвонил снова. Тогда он бросил затравленный взгляд на рыдающую Тоню, отошел к окну и ответил. Это был Денис. Он довольно долго разговаривал с ним — Денис рассказывал о результатах своих шпионских действий, Андрей задавал вопросы, комментировал, давал новые указания. В какой-то момент разговора он посмотрел на Тоню — она уже не плакала, а внимательно слушала и как-то отчаянно улыбалась.

— Обгоревший дом — Музей масок, — пояснила она дрожащим, расплывающимся голосом, когда Андрей закончил разговор, — а насчет банка я и не знала, думала, в самом деле это бонусы в игре, только бонусы. Я ничего не знала!

— Хорошо, Тонечка, только не плачь. — Андрей присел перед нею на корточки. — Скажи, что было дальше в этой игре?

Она шмыгнула носом, смущенно посмотрела на Андрея:

— Расскажу, только… мне нужно… Я сейчас. — Тоня подъехала к столу, выдвинула ящик, достала пачку бумажных носовых платков, вытерла глаза, высморкалась и вернулась назад. — Эта игра называлась «Как захватить власть в городе?».

И она рассказала все: как придумала создать форум для избранных, как придумывала игры, как они на этом форуме общались, как ей наконец-то стало весело и не одиноко, как потом мама отобрала у нее компьютер, испугавшись, что с ней произойдет то же, что и с Ефимом.

— Я ужасно скучала без этого, — призналась она, — даже на Фиму сердилась за его болезнь, но я ведь не знала!

Тоня всхлипнула, но Андрей погладил ее по голове, обнял, и она пересилила себя, не расплакалась снова.

— Все должно было закончиться в концертном зале захватом заложников, — медленно проговорила она и испуганно посмотрела на Андрея. — Неужели и это они сделают на самом деле?

— А мальчик? Мальчик пропал во время концерта, — начал Андрей, но Тоня его перебила:

— Я ничего не знаю об этом мальчике. В игре его не было.

— Значит, он пропал случайно?

— Не знаю. — Тоня задумалась. — Может, кто-то с форума узнал, что все происходит на самом деле, и решил помешать? Похитил мальчика, чтобы… — Тоня остановилась и в ужасе уставилась на Андрея. — Так получается, теракт произошел? Уже произошел?

— Нет, нет, — успокоил он ее, — ничего не произошло, мальчик просто пропал на концерте, в тот день, когда из садика исчезли дети, вот я и подумал…

— А дети?

— Детей вернули на следующий день, с ними ничего плохого не случилось.

— И не должно было случиться, по условию игры.

— И все-таки это немного жестокие игры, ты не находишь? — не мог удержаться Андрей.

— Все игры жестокие! — почти прокричала Тоня. — Все игры построены на убийстве. Лучшие из них — на загадке и все равно на убийстве. Все в них играют, и ничего!

— Да, ты права. К сожалению…

— Подождите! — Тоня дернулась в кресле. — Я вот о чем подумала… Вы говорили, что с Ефимом происходит все, как было в этой игре, и я слышала, он был сегодня в Музее масок…

— А потом в банке. И что?

— В банке — не важно. В музее… Да ведь теракт осуществится сегодня! Вдруг это будет настоящий теракт?

— Вряд ли настоящий, до сих пор была просто постановка. Но… Постановка в концертном зале — штука сложная. Возможно, ты права. — Андрей выхватил телефон и позвонил Денису…

…Если бы разумная мысль приехать к Тоне пришла ему раньше, хотя бы в воскресенье вечером, хотя бы в понедельник с утра! Когда он подъехал к концертному залу, было уже поздно хоть что-либо исправить. Растерянный Денис безнадежно взирал на обезумевшую толпу, валившую из всех дверей зала (теракт был постановкой, но зрители-то этого не знали), и совершенно не представлял, что можно предпринять в такой ситуации. А предпринимать что-то нужно было срочно, потому что Андрей наконец понял всю суть этой игры на поле реальности: Ефима водили от этапа к этапу, чтобы он вспомнил (они так и не поняли, что вспоминать ему было нечего), восстановил весь ход игры и смог таким образом вычислить, где ребенок. Это был последний этап, ведущий к цели, и вполне вероятно, когда он подойдет к завершению, от Ефима избавятся.

В толпе Долинина не найти, да его наверняка уже и нет здесь. Где же тогда может быть он? У Гриценко — самый безнадежный вариант, у себя дома — вариант самый счастливый, но вряд ли возможный, и у Александра.

Андрей оставил Дениса — на всякий случай — у выхода из концертного зала, позвонил Вениамину, попросил его подъехать домой к Ефиму, а сам отправился к Александру.

И вот он стоял и безнадежно долбил кулаком в железную дверь, прекрасно понимая, что ему не откроют, расстраиваясь, что сделать ничего больше невозможно, обвиняя себя в тугодумии и нерасторопности. Он даже не надеялся, что Долинин здесь, он вообще уже ни на что не надеялся, когда вдруг услышал тяжелые торопливые шаги, поднимающиеся по лестнице. Кто-то запыхавшийся, грузный издал вопль радостного удивления. Андрей обернулся — и увидел Бородина.

— Жив? Цел? Ну, слава богу! — Илья обнял его, потом внимательно осмотрел, видно, чтобы окончательно убедиться, что он жив и цел.

— А что случилось? Как ты здесь оказался? — Андрей, удивленный, растерянный неожиданной встречей, смотрел на майора милиции.

— Только что взяли Гудини, — одышливо проговорил Бородин. — У него была твоя фотография. Повезло тебе, Андрюха! — И опять бросился обниматься.

— Ничего не понимаю!

— Потом расскажу! Сейчас некогда. Кажется, ребята все сделали четко, но нужно убедиться… — И он застучал кулаком в железную дверь квартиры Силина. — Откройте! Милиция!

— Бесполезно! Я давно уже стучу — не откроют.

— Тогда мы к чертовой матери взорвем эту дверь! — Бородин яростно ударил ногой по железу.

И тут произошло нечто странное, совершенно неожиданное для Никитина — дверь открылась. На пороге, пошатываясь, стоял Александр Силин, лицо его было в крови. Илья и Андрей переглянулись и влетели в квартиру.

— Где Ефим?

— С вами все в порядке?

Закричали они одновременно. Бородин остался в прихожей с Александром — тот что-то быстро и возбужденно ему говорил. Андрей бросился в комнату.

Ефим Долинин сидел за компьютером, так, словно все происходящее вокруг его не касалось.

— Ефим! — Андрей подбежал к нему. Ефим обернулся и каким-то просветленно-одухотворенным взглядом — наверное, так выглядит композитор, завершивший гениальную симфонию, — посмотрел на него.

— Я успел, — проговорил он с какой-то восторженной гордостью. — Я знаю, где мальчик.

Кажется, он его не узнал. Кажется, ему было совершенно все равно, кто перед ним, кому первому поведать о своем успехе. Он и не думал о том, что знание его может попасть во враждебные руки. Мельник считал его гением — наверное, он не ошибался — да, именно так должен выглядеть гений, только что сделавший великое открытие.

— Где же? — улыбаясь, тоже восторженно, проникшись его состоянием, спросил Андрей.

— Его не похитили. Он просто спрятался. В зале было слишком много оружия, слишком много зла, ребенок — а нужно учитывать, какой это ребенок! — просто испугался и спрятался. Возможно, где-то в подсобном помещении. Да, наверняка так. А потом его нашел человек, такой же, как он. По внутреннему состоянию такой же. Нашел и унес к себе. Какой-нибудь подсобный рабочий, в любом случае это человек с психическими отклонениями по общепризнанной оценке. Но человек этот очень добрый и светлый, Антону с ним безопасно, Антону с ним хорошо. Им вдвоем хорошо, лучше, чем в мире обычных людей. Они понимают друг друга и счастливы. — Ефим улыбнулся. Андрею представилось, что и сам Ефим вполне бы вписался в эту компанию, что ему и самому с ними было бы лучше, чем в мире обычных людей.

* * *

— Ну что, вздрогнули? — Андрей потянулся рюмкой к тянувшейся навстречу рюмке Бородина.

— Вздрогнули! За успешное завершение дела!

— За него!

Они чокнулись. Бородин хулигански подмигнул проходившей мимо официантке. Та, игнорировав бородинское подмигивание, улыбнулась Андрею.

— Не любят меня женщины. — Илья сделал плаксивое лицо. — Не любят, и все тут, подлые!

— Просто они не знают, какой ты крутой майор, а ты из скромности сказать им об этом не желаешь. Хочешь, я ее… — Андрей кивнул в сторону официантки, — сейчас верну и все объясню? Скажу, знаете, кто это? — Он ткнул пальцем в Бородина. — Думаете, старый, лысый, измученный жизнью обыкновенный мент? Нет, прекрасная, но гордая девушка! Этот мент совсем не обыкновенный. Он вычислил самого Гудини. Вот он какой крутой!

— За старого и лысого спасибо! — в шутку обиделся Илья. — А насчет моей крутизны — это ты поспешил. Грохнули сегодня Гудини. Прямо в камере.

— Да? Я не знал! И что теперь?

— Ничего! Показаний, которые дал Силин на Филина, вполне будет достаточно для суда, так что обойдемся.

— Ну, показания личного киллера вам не помешали бы.

— Не помешали бы, но что поделаешь? Осторожные, гады, и предусмотрительные!

— Да уж, осторожности им не занимать. Я вот все голову ломал, кто и зачем мне диски подсунул. Главное — логики никакой не мог найти. А оказалось, из предосторожности: чтобы я чего случайно не раскопал о Гриценко — я ведь с него и его родственников тогда поиски начал, — увели в другую сторону. Гриценко сильно осерчал, когда узнал, что Жанна частного детектива наняла. В то, что ребенка найду, он не верил, но испугался, как бы я ненароком в его дела не влез. Так-то! — Андрей улыбнулся Бородину. — А то, что Гудини грохнули, не твоя вина, главное, ты его вычислил. Не понимаю как.

— Я и сам не понимаю. Вернее, как я его вычислил, это ясно, тут, кстати, ты мне помог, когда указал на схожесть почерка Гудини и похищения детей из детского сада. Факты сложились сами собой: Посохову убили в шесть часов вечера, а в три она звонила следователю из садика, с места работы. Причем звонила по горячим следам: что-то она там такое увидела или услышала. Следы вели в садик. Мы пробили весь персонал — все до единого чисты как младенцы. Но! — Бородин поднял палец. — Одна кандидатура на пост подозреваемого вызвала у меня подозрение. — Илья усмехнулся своей незамысловатой шутке. — Охранник! То есть он тоже был чист и невинен по данным, но, во-первых, кого еще было подозревать, не нянечек же. Во-вторых, представил я, как было дело. Ирина звонила в три, значит, увидела нечто примерно с двух до без пяти — без десяти три. А в это время в садике тихий час, все находятся в группах, только охранник в вестибюле сидит. Мало того, пребывает в уверенности, что в это время он в полной безопасности — некому подглядывать-подслушивать. Скорее всего, Ирина вышла и застала его за чем-то подозрительным.

— За чем-то подозрительным? Ты что, не знаешь, как все точно было?

— Теперь знаю, а тогда как я мог узнать? Ирина услышала разговор охранника по телефону. Причем звонили не на его мобильный, а на стационарный. У них, видишь ли, спаренный телефон: один на посту охранника, другой в конце коридора. Телефон зазвонил, Ирина подняла трубку одновременно с охранником — чистая случайность, что она там оказалась. Ну и услышала весь разговор. А разговор был очень интересный. Звонил шантажист. В садик, в открытую, явно не для того, чтобы в самом деле деньги вымогать, а для того, чтобы его подставить. Я потом узнал, кто был этим шантажистом. Тоже очень забавная история. Наш крутой грозный Гудини оказался гомосексуалистом. Так вот, звонил его бывший, который узнал о его делах. Брошенный бывший. Он следил за Гудини из ревности, хотел узнать, ради кого его бросили, — и попал на убийство. — Бородин закурил, посмотрел на Андрея отчего-то печально, помотал головой, возражая каким-то своим мыслям. — Я другого понять не могу: как он-то, неуловимый наш, мог так лопухнуться?

— Ты имеешь в виду с любовником?

— Нет, с этой воспитательницей. Если бы он не стал так судорожно от нее избавляться, мы бы его не вычислили. Или убил бы как-то по-другому, он ведь таким был затейником, а тут так бездарно прокололся.

— Это-то как раз не странно. Гудини ведь был просто очень аккуратным, послушным исполнителем, действовал безукоризненно, но по выданной ему точной схеме. Управляемая марионетка. А как остался без управления — и сделал ошибку.

— Знаешь, мне все равно как-то в это не верится. Ребенок, маленькая девочка разрабатывает схему убийце? И вообще…

— Она же не знала, думала, что все это просто игра.

— Да, да, ты рассказывал, знаю. — Бородин поежился, будто ему стало холодно. — Придется ей давать показания в суде, иначе все свалится на ее брата. Не знаю, как на ее психике это отразится?

— Она к этому готова, я с ней разговаривал. Ничего, как-нибудь.

— Ну да, ну да. Хочешь еще водки?

— Давай.

Они снова выпили, закурили.

— Ну и вот, — продолжил слегка захмелевший Бородин, — а с этим Гудини… Тогда я всего в точности не знал, насчет шантажиста и прочее, все было лишь на уровне предположений, но за охранником установили слежку. Что было дальше, ты знаешь. Гудини получил новое задание — грохнуть Силина и тебя, когда ты будешь входить в его подъезд. Мы его взяли с поличным, в тот момент, когда он прицелился в Силина. Выстрелить он успел, но не очень удачно, потому как наши ребята его как раз и повалили. В результате Силин отделался легким касательным ранением, а ты вообще остался целехонек. — Бородин разлил водку по стопкам. — За тебя и твое неповрежденное здоровье?

— За спасение моей души!

— Ну а как там твой мальчуган? — спросил Бородин, когда они выпили.

— Саша? Здоров, весел, неплохо упитан, вот только спать не желает, чем весьма утомляет своих родителей.

— Да? — Бородин рассмеялся. — Я вообще-то имел в виду Антошу Гриценко.

— А! С ним тоже все теперь хорошо. Знаешь, Жанна Гриценко оказалась весьма оригинальной и умной женщиной. Она этого Федора, у которого мальчик все это время пробыл, взяла в дом в качестве няни. В садик Антошу больше не водят. С Федором они не то что друзья — отец и сын так не бывают духовно, а главное, душевно близки.

— Что ж, за это просто нельзя не выпить! — Бородин взял графин, хотел разлить остаток водки, но почему-то передумал. — Нет, за это водку нельзя. Эй, официант, тащи-ка шампанское!

Эпилог

Снова осень. Опять идет дождь. Как тогда, как в тот день, когда он ко мне вернулся, мой двойник в незанавешенном черном окне. Я смог его пережить. Я с ним справился. А дождь смыл остатки безумия. Мне жаль моего двойника. Я рад, но мне жаль. Вот если бы он еще хоть раз показался, хоть на мгновение, небрито-больной, сумасшедше-разумный! Возможно, мы нашли бы решение той неразрешимой задачи.

Не знаю. Быть может. Я больше не сказочник. Я трезвый, расчетливый программист, работаю в банке. Строгий костюм, аккуратная стрижка, недостает только шляпы. Когда идет дождь.

Я больше не сказочник. Я больше не сумасшедший. Мои черные очки разбила Антошка. В тот день, когда он опять появился в окне.

Я очень боялся с ней встречи. Все кружил и кружил вокруг дома, уговаривая кого-то: не сейчас, ну еще не сейчас, подождите! Но круги мои кончились. И сигареты кончились. Только не кончился дождь. Я подставил ладонь, смутно надеясь о чем-то с ним договориться — не вышло, неуловимый дождь… Опустив голову, закрыв глаза черными очками, шагнул в подъезд.

Я не успел позвонить. Поднял руку, потянулся к звонку — и замер на половине пути. Я хотел убежать — не успел: дверь открылась. Как же она могла открыться, если я не успел позвонить? Я стоял и смотрел, замерев, на свою сестру. И она, сидя в кресле, замерев, на меня смотрела. Мы долго молчали, замерев друг напротив друга. Надо было что-то сказать — я не мог, просто не мог придумать новую сказку. Надо было что-то сказать… Во мне было много слов, слова заполнили меня до самого края, но молча скользили с губ и не желали выговариваться. Истерика, ночь, вина, Нострадамус, гримасы безумца, преступление, горечь, двойник, не моя вина, я заберу тебя в сказку, дождь не поймать, безумец, безумна. Сколько их еще было, слов, сколько их во мне накопилось? Я не мог с ней даже поздороваться. А она смогла, первая, Тоня.

— Дождь. Снова дождь. Зачем тебе в дождь очки? — И протянула руку.

Я дернулся, непонятно чего испугавшись. Ее рука тоже дернулась. Очки упали на пол и разбились.

— Забудем? — Тоня нагнулась, чтобы собрать осколки, — совсем не для того она нагнулась, не о разбитых очках спрашивала. — Забудешь? — тонким, разбившимся голосом спросила двенадцатилетняя сестра моя Тоня, превращаясь в шестилетнюю Антошку. Я заберу тебя в сказку, аварии не произойдет, потому что я понял, как изменить прошлое. Я заберу тебя в сказку, для этого не нужно составлять никаких программ, для этого просто нужно быть всегда рядом. — Забудешь? — жалобно улыбнувшись, спросила Тошка — ей было больно и страшно, как тогда, в больнице, среди этих мертво-стерильных стен. Мы не попали в рай. Я не сошел с ума: осколки Антошкиной жизни склеились в Тонечку.

Я шагнул к ней. Я крепко прижал ее к себе. Все, что с нами произошло, отменить невозможно. С этим нам придется жить дальше. Ну что ж, как-нибудь справимся.

Мы очень старались жить в этот год, вместе очень старались. И прожили. И выжили. Снова осень, опять идет дождь. Я подхожу к незанавешенному мокрому окну без призрака, снимаю с головы несуществующую шляпу и прощаюсь с ним навсегда. Мне пора уходить, меня ждет моя Тошка.

Примечания

1

Манн Т. Волшебная гора.

2

Манн Т. Волшебная гора.

3

Тинапель, Ганс Касторп, фрау Редиш — персонажи романа Т. Манна «Волшебная гора».

4

Скорбящая (ит.).

Content

Надежда Зорина, Николай Зорин
Непойманный дождь

Пролог

Глава 1. От темноты к свету

Глава 2. Курьер смерти

Глава 3. Гримасы безумца

Глава 4. Дождь и пропавшие дети

Глава 5. Компьютерный шаман

Глава 6. Брат и сестра

Глава 7. Шаг в шаг

Глава 8. Реанимация

Глава 9. Неудавшаяся жизнь

Глава 10. Преступник или сумасшедший?

Глава 11. Проникая в тайны

Глава 12. Призрачная реальность

Глава 13. Виртуальный преступник

Глава 14. Убежать от страха

Глава 15. Чистые руки убийцы

Эпилог

Примечания