Джек Лондон

Сын солнца

I

«Уилли-Уо» стоял в проливе за внешним рифом; тихо рокотал ленивый прибой, а узкая защищенная полоса воды, шириной не более ста ярдов, считая от рифа до белого берега, усыпанного коралловым песком, была гладкой как зеркало.

«Уилли-Уо» стоял на самом мелком месте узкого пролива. Его якорная цепь растянулась футов на сто в длину и была видна сверху донизу над кораллами дна.

Точно исполинская змея вилась она в воде океана, оканчиваясь бесполезным якорем. Крупная треска, темная и пятнистая, осторожно проплывала между кораллами. Другие рыбы причудливых форм и окраски были дерзко равнодушны даже тогда, когда громадная акула лениво скользила мимо них и загоняла треску в ее любимые расщелины.

На носовой палубе двенадцать чернокожих неуклюже скребли перила из тикового дерева. Они возились с неловкостью обезьян. Они и вправду походили на обезьян крупной доисторической породы. Жалобно, по-обезьяньи моргали их глаза; лица их были даже более асимметричны, чем у четвероруких, и их голые тела, лишенные шерсти, казались более нагими, чем тела обезьян. Зато разукрашены они были, как никогда не снилось обезьянам. В их ушах виднелись короткие глиняные трубки, черепаховые кольца, деревянные палочки, заржавленные гвозди и пустые патроны от винтовок. Самые маленькие отверстия в ушах соответствовали калибру винчестерской винтовки; самые большие имели до дюйма в диаметре. В ином ухе было от трех до шести отверстий. Иглы и шпильки из полированной кости или окаменелых ракушек пронзали их носы. У одного на груди висела белая дверная ручка, у другого — осколок фарфоровой чашки, у третьего — колесико от будильника. Они забавно щебетали пискливыми голосами, а вся их суета едва ли равнялась работе одного белого человека.

На корме под тентом сидели двое белых. Они были одеты в шестипенсовые фуфайки, опоясанные шерстяными поясами. У каждого за поясом был револьвер и кисет с табаком. Пот выступил на их коже тысячами мелких капелек. Капельки сливались кое-где в маленькие ручейки и, падая на раскаленную палубу, моментально испарялись. Худощавый человек с черными глазами смахнул мокрыми пальцами со лба едкие струйки пота и отряхнул пальцы с ленивым ругательством. Устало и безнадежно смотрел он на море через внешний риф и на вершины пальм, росших на берегу.

— Восемь часов, а настоящее адское пекло начнется в полдень, — жаловался он. — Хоть бы какой-нибудь ветерок! Неужели мы никогда не выберемся отсюда?

Другой человек, стройный немец, лет двадцати пяти, с широким лбом ученого и выдающимся подбородком дегенерата, не побеспокоил себя ответом. Он сыпал порошок хинина в папиросную бумагу. Завернув гран пятьдесят в плотный комочек, он сунул лекарство в рот и проглотил, не запивая водой. Четверть часа продолжалось молчание.

— Если бы достать немножко виски! — проговорил первый.

Прошло еще около четверти часа, и немец ни с того ни с сего сказал:

— Меня грызет лихорадка. Я брошу вас, Гриффитс, как только мы придем в Сидней. Довольно мне тропиков! Нужно было мне побольше разузнать о них, когда я подписывал с вами контракт.

— Неважный вы штурман, — возразил Гриффитс, слишком распаренный зноем, чтобы говорить более резко. — Когда на Гувутском берегу узнали, что я беру вас, все подняли меня на смех. «Что? Вы берете Якобсена? — говорили они. — Вы от него не спрячете не только ни одной бутылки джина, но даже и серной кислоты… сейчас же унюхает». И вы, разумеется, прекрасно оправдали вашу репутацию: вот уже две недели, как у меня во рту не было ни капли, — все запасы иссякли.

— Если бы вас так же трепала лихорадка, как меня, вы бы поняли, — простонал помощник.

— Я не корю вас, — отвечал Гриффитс, — я только говорю: послал бы Бог выпить малость или ветерок бы, что ли, подул. Чувствую, завтра начнет меня озноб трясти.

Помощник предложил ему хины. Скатав пилюлю в пятьдесят гран, Гриффитс сунул ее в рот и проглотил, ничем не запивая.

— Господи, Господи! — стонал он. — Как я мечтаю о такой стране, где не знают хины. Проклятое изделие ада! На своем веку я проглотил ее целые тонны.

Опять он уставился в море, надеясь заметить хоть какие-нибудь признаки ветерка. Обычных пассатных облаков не было, и солнце, поднимаясь все выше, превращало небо в пламенеющую медь. Зной не только ощущался, но его можно было видеть, и напрасно вглядывался Гриффитс в береговую линию, ища облегчения. Белый раскаленный берег резал глаза острой болью.

В полной неподвижности стояли пальмы, вырисовываясь на блеклой зелени джунглей, как декорация, вырезанная из картона. Маленькие чернокожие мальчики, совершенно голые, играли в этом ослепительном блеске песков и солнца, и Гриффитсу, страдающему от солнца, было оскорбительно и больно глядеть на них. Гриффитс испытал своего рода облегчение, когда один из мальчиков, разбежавшись, внезапно споткнулся, упал и пополз на четвереньках к теплой морской воде.

Восклицание среди чернокожих, работавших на палубе, заставило двух белых взглянуть в сторону моря. Длинный черный челнок выплывал из-за рифа.

— Гумские ребята из соседней бухты, — решил помощник.

Один из чернокожих прошел на корму, ступая по горячей палубе с непринужденностью, показывавшей, что его босые ноги не чувствовали ожогов. Это тоже оскорбило Гриффитса, и он закрыл глаза. В следующее мгновение он их, однако, широко открыл.

— Белый хозяин с ребятами из Гума, — сказал чернокожий.

Оба белых, встав, пристально глядели на челнок. На корме ясно виднелось сомбреро, принадлежавшее белому. На лице помощника мелькнула тревога.

— Это Гриф, — произнес он.

Гриффитс внимательно вгляделся и с раздражением выругался.

— Что ему тут надо? — спросил он у помощника, у сверкающих моря и неба, у немилосердно палящего солнца, у всей сверхнакаленной неумолимой вселенной, с которой сплелась его судьба.

Помощник захихикал:

— Я говорил вам, что вы не уйдете от этого.

Но Гриффитс не слушал.

— Со всеми своими деньгами он так и ходит кругом да около, точно сборщик податей, — продолжал Гриффитс в порыве злобы. — Он засыпан деньгами, он набит деньгами. Он чуть не лопается от денег. Вернейший факт, что он продал свои плантации в Иринге за триста тысяч фунтов. Сам Белл сказал мне это, когда в последний раз мы кутили в Гувуту. У него миллионы и миллионы, а он как Шейлок пристает ко мне из-за ломаного гроша. Ведь вы мне это говорили, — набросился он на помощника. — Ну, что же, продолжайте, говорите! А что, собственно, вы мне сейчас хотели сказать?

— Я говорил вам, что вы его не знаете, если думаете, что можете удрать с Соломоновых островов, не заплатив ему. Гриф — дьявол, но в нем есть прямота и своя справедливость. Я знаю. Я говорил вам, что ради потехи он готов сорить тысячами, а из-за каких-нибудь шести пенсов будет драться, как акула из-за ржавой жестянки. Говорю вам, что я знаю его. Разве он не отдал «Балакулы» Квинслендской миссии, когда она потеряла «Вечернюю звезду» в Сан-Кристобале? А «Балакула» стоила три тысячи фунтов, а не два-три пенса. И не избил ли он Строзерса так, что тот две недели лежал в постели, за недостачу двух фунтов десяти шиллингов при расчете?

— Хоть бы я ослеп! — закричал Гриффите в бессильной злобе.

Помощник продолжал свои разъяснения:

— Говорю вам, только такой же прямой человек, как он сам, смог бы стереть его в порошок, но на Соломоновых островах еще не было такого человека. А нам с вами не одолеть его. Мы чересчур прогнили — до самого нутра. У вас внизу более тысячи двухсот фунтов. Заплатите ему, и делу конец.

Но Гриффитс стиснул зубы и плотно сжал тонкие губы.

— Я одолею его, — пробормотал он, обращаясь скорее к самому себе или раскаленному медно-красному солнцу, чем к помощнику. Гриффитс отошел от перил и хотел сойти вниз, но снова вернулся. — Смотрите, Якобсен, он будет здесь через четверть часа. Вы за меня? На моей стороне?

— Конечно, я буду за вас. Я выпил весь ваш запас виски, не так ли? А что вы думаете делать?

— Если возможно, постараюсь обойтись без убийства, но платить не стану, — это факт.

Якобсен пожал плечами, спокойно покоряясь судьбе, а Гриффитс спустился в каюту.

II

Якобсен внимательно следил за шлюпкой, выплывавшей из-за низкого рифа и входившей в пролив. Гриффитс, со следами чернил на большом и указательном пальцах правой руки, вернулся на палубу. Через четверть часа шлюпка подплыла. Человек в сомбреро встал.

— Алло, Гриффитс! — сказал он. — Алло, Якобсен! — Придерживаясь правой рукой за поручни, он обернулся к своим чернокожим спутникам. — А вы, ребята, ждите меня в лодке.

Гриф перепрыгнул через перила на палубу с кошачьей легкостью, хотя весил он, видимо, немало. На нем почти не было одежды, как и на двух других белых. Дешевая майка и повязка вокруг бедер не скрывали его фигуру. При всей массивности его мускулатуры он не казался грузным. Мускулы были мягко-округленные, и, когда он двигался, они плавно скользили под гладкой загорелой кожей. Знойное солнце сожгло его кожу, и она стала темной, как у испанца; светлые усы выглядели нелепо на его смуглом лице, а голубые глаза поражали, как неожиданность. Трудно было поверить, что кожа этого человека была когда-то белой.

— Откуда вас принесло? — спросил Гриффитс, когда они пожали друг другу руки. — Я думал, что вы в Санта-Крусе.

— Я уже побывал там, — ответил новоприбывший. — Переезд мы сделали быстро. «Уондер» находится теперь в бухте Гоома, дожидаясь попутного ветра. Бушмены сообщили мне, что здесь стоит судно, и я приехал взглянуть на него. Ну, как дела?

— Неважно! Навесы для копры почти пусты, а кокосовых орехов не собрали и шести тонн. Женщины бегут с работы из-за лихорадки, и мужчины не могут загнать их обратно в болота. Они все больны. Я бы предложил вам выпить, но мой штурман прикончил последнюю бутылку. Хоть бы послал бог ветерок!

Гриф беззаботно посмотрел на того и другого и рассмеялся.

— А я рад штилю, — сказал он. — Благодаря ему я мог застать вас здесь и повидаться с вами. Мой судовой приказчик откопал ваш маленький счет, и я захватил его с собой.

Штурман вежливо отошел в сторону, предоставив своему шкиперу выкручиваться из затруднения.

— Мне очень жаль, Гриф, чертовски жаль, — сказал Гриффитс, — но у меня нет денег. Повремените еще немного…

Гриф оперся на перила ведущего вниз трапа; он был, видимо, удивлен и огорчен.

— Как, однако, чертовски врут у нас на Соломоновых островах! Ни от кого не добьешься правды. Капитан Йенсен не лучше других. Я был убежден в его честности. А он пять дней назад сказал мне… Желаете знать, что он сказал мне?

Гриффитс облизал губы:

— Продолжайте!

— Он сказал мне, что вы все продали, со всем покончили и собираетесь отплыть на Новые Гебриды.

— Проклятый лгун! — с горячностью воскликнул Гриффитс.

Гриф кивнул головой:

— Я сказал бы то же самое. Он был настолько бессовестен, что уверял меня, будто он сам купил у вас две станции — Маури и Кахулу и заплатил вам тысячу семьсот золотых соверенов за всякий скарб, инвентарь, тару, товары и копру.

Глаза Гриффитса сузились, в них помимо его воли сверкнул огонек, и Гриф заметил это, рассеянно поглядывая на собеседника.

— И Парсонс, ваш агент в Хикимаве, говорил мне, что Фулкрумская компания купила у вас эту станцию. Зачем ему нужно было все это выдумывать?

Гриффитс, измученный солнцем и болезнью, не выдержал. Вся накипевшая в нем горечь отразилась на его лице, скривив его губы.

— Послушайте, Гриф! Зачем вы затеваете со мной эту игру? Вы все знаете. И я знаю, что вы знаете. Так будем говорить начистоту. Да, я продал все и уезжаю. Что вы сделаете с этим?

Гриф пожал плечами. Судя по его лицу, он ни на что не решался. Казалось, он находился в полнейшем недоумении.

— Здесь нет законов, — перечислял Гриффите свои выгоды. — До Тулаги от нас сто пятьдесят миль. У меня в исправности все нужные документы для таможни, и я нахожусь на своем собственном судне. Ничто не помешает мне отплыть. Вы не можете задержать меня из-за ничтожной суммы, которую я вам должен. И клянусь — вы не задержите меня. Намотайте это себе на ус!

Лицо Грифа выражало все большее и большее удивление.

— Вы хотите надуть меня на тысячу двести фунтов, Гриффитс?

— Вот именно, старина. И никакие сильные слова не помогут вам. Поднимается ветер. Лучше отправляйтесь восвояси, пока я стою на месте, или я потоплю ваш челнок.

— В самом деле, Гриффитс, вы говорите почти правильно. Я не могу задержать вас. — Гриф порылся в кошельке, висевшем на поясе для револьвера, и вытащил оттуда измятую бумагу — по-видимому, официальный документ. — Быть может, это остановит вас? Это придется уже вам намотать себе на ус.

— Что это такое?

— Адмиралтейский приказ. Вас не спасет бегство на Новые Гебриды. Приказ действителен повсеместно.

Гриффитс молча прочел документ. Нахмурив брови, он обдумывал новое положение. Затем внезапно поднял глаза, и лицо его прояснилось.

— Вы умнее, чем я думал, старина, — сказал он. — Вы меня связали по рукам и ногам. Мне следовало бы заранее знать, что вас не объедешь. Якобсен говорил мне, что у меня ничего не выйдет, но я не захотел его слушать. Он был прав; вы тоже правы. У меня есть внизу деньги. Пойдем и кончим дело.

Он направился вниз, но потом отошел немного в сторону и пропустил вперед гостя. В то же время он взглянул на море, которое покрылось темною рябью от набежавшего ветра.

— Приготовьтесь, — сказал он помощнику. — Поднимайте паруса, скоро снимемся с якоря.

Когда Гриф сел на край койки помощника перед маленьким столиком, он случайно заметил слегка высунувшийся из-под подушки револьвер.

На столе, приделанном к перегородке, находились письменные принадлежности и потрепанный корабельный журнал.

— Ну и пусть меня уличают в мошенничестве, — сказал вызывающе Гриффитс. — Я слишком долго пробыл в тропиках. Я совершенно болен, я чертовски болен. Виски, солнце и лихорадка сделали меня даже и морально нездоровым. Теперь мне все нипочем; я понимаю негров, которые едят друг друга, снимают головы и делают тому подобные вещи. Я и сам готов сделать то же самое. И то, что я хотел проделать с вами, — по-моему, просто милая шутка. С удовольствием предложил бы вам выпить.

Гриф не возражал. Гриффитс между тем отпирал большую кассу со сложным замком. С палубы доносились визгливые голоса, скрип и треск блоков: команда чернокожих поднимала грот. Гриф следил за большим тараканом, который полз по засаленной стене. Гриффитс яростно выругался и понес кассу к трапу, где было значительно светлее. Он стоял, наклонившись над кассой, спиной к своему гостю. Вдруг он схватил винтовку, прислоненную к лестнице, и в то же мгновение обернулся.

— Смирно, не двигаться, — скомандовал он.

Гриф улыбнулся, с недоумением поднял брови и повиновался. Его левая рука осталась на койке, правая лежала на столе. Револьвер его висел у правого бедра. Но он все время помнил о другом револьвере — под подушкой.

— Ух, — издевался Гриффитс, — вы загипнотизировали всех до единого на Соломоновых островах, но не меня, позвольте вам сказать! А теперь я хочу выставить вас с моего судна вместе с вашим адмиралтейским приказом, но перед этим вы должны сделать одну вещь. Поднимите-ка этот журнал.

Гриф с любопытством посмотрел на книгу, но не шевельнулся.

— Я вам говорю, что я больной человек, Гриф, и я так же легко могу пристрелить вас, как раздавить таракана. Поднимите этот журнал, говорю вам!

У Гриффитса был действительно больной вид; его худое лицо нервно подергивалось от плохо сдерживаемого бешенства. Гриф поднял книгу и отложил ее в сторону. Под книгой лежал исписанный листок бумаги.

— Прочтите! — скомандовал Гриффитс. — Прочите вслух!

Гриф послушался, но во время чтения он незаметно, чрезвычайно тихими и выдержанными движениями начал вытаскивать из-под подушки оружие.

— «На борту кеча „Уилли-Уо“, остров Анна, Соломоновы острова, — читал он. — Сим удостоверяю, что я получил сполна всю сумму долга с Гаррисона Д. Гриффитса, который уплатил мне сегодня тысячу двести фунтов стерлингов».

— Когда я заполучу эту расписку, — усмехнулся Гриффитс, — ваш адмиралтейский приказ не будет стоить даже той бумаги, на которой он написан. Подписывайте!

— Это ни к чему не поведет, — заметил Гриф. — Документ, подписанный насильно, недействителен перед законом…

— В таком случае, почему вам не хочется подписать его?

— Пожалуйста! Но я избавлю вас от многих неприятностей, если не подпишу его.

Пальцы Грифа добрались до револьвера. Правая рука его играла ручкой пера, а левая медленно и незаметно подвигала к себе оружие. Наконец он взял револьвер всей рукой. Средний палец коснулся спуска, а указательный палец охватил дуло револьвера, но Гриф сомневался, посчастливится ли ему выстрелить как следует левой рукой.

— Не беспокойтесь обо мне, — насмехался Гриффитс. — И запомните, Якобсен обещал подтвердить, что я при нем уплатил вам. А теперь подписывайтесь тут вот, снизу — Дэвид Гриф, — и проставьте число.

С палубы слышался лязг блоков и шелест парусов. Сидя в каюте, они почувствовали, как «Уилли-Уо» накренился и снова выпрямился. Дэвид Гриф все еще колебался. С носовой части судна доносился шум от трения канатов переднего паруса о блоки. Судно вновь сильно накренилось, и сквозь стены каюты был слышен плеск воды.

— Пошевеливайтесь! — закричал Гриффите. — Якорь уже поднят.

Гриф решился действовать, когда дуло винтовки, на расстоянии четырех футов, оказалось направленным прямо на него.

При первых неравномерных толчках судна от ветра винтовка дрогнула в руках Гриффитса, старавшегося сохранить равновесие. Гриф, пользуясь качкой, сделал вид, будто хочет подписать бумагу, и в то же время с ловкостью кошки пригнулся к стулу, потом прыгнул вперед и спустил курок в тот момент, когда выдернул свою левую руку из-под стола. Гриффитс тоже ни секунды не промедлил. Винтовка и револьвер выстрелили одновременно.

Гриф почувствовал, как пуля обожгла его плечо. Он знал, что промахнулся, и бросился на Гриффитса, прежде чем тот выстрелил вторично, обхватил его и прижал обе руки, еще державшие винтовку. Левой рукой Гриф держал револьвер, уткнув его в живот противника. Вне себя от бешенства и боли в плече, он хотел было спустить курок. Но волна гнева прошла, и он овладел собой. Через люк доносились негодующие крики гумских матросов.

Все произошло в течение нескольких секунд. Схватив Гриффитса, он стремительно бросился с ним вверх по ступенькам. Наверху ослепительный солнечный свет ударил в глаза. Чернокожий, посмеиваясь, стоял у рулевого колеса. «Уилли-Уо», подгоняемый ветром, летел вперед, вспенивая воду. Гумская шлюпка оставалась позади, будучи не в состоянии догнать шхуну. Гриф повернул голову. Помощник бросился к нему со средней палубы с револьвером в руке. В два прыжка, все еше держа в руках беспомощного Гриффитса, Гриф оказался у перил и бросился за борт.

Противники, вцепившись друг в друга, стали тонуть, но Гриф надавил коленями на грудь врага и отцепился от него. Он толкал его, стараясь погрузить поглубже в воду, напирал обеими ногами на его плечи, а затем стал выбираться на поверхность. Едва Гриф высунул голову на солнечный свет, как два всплеска воды, быстро последовавшие один за другим на расстоянии фута от его лица, убедили его в том, что Якобсен умеет владеть револьвером. Можно было надеяться, что третьего выстрела не последует, потому что Гриф, набрав в легкие как можно больше воздуха, нырнул.

Под водой он находился до тех пор, пока не увидел над собой своей шлюпки. Когда он вскарабкался в лодку, «Уилли-Уо», описав дугу, стал против ветра, чтобы повернуть назад.

— Наддавай, наддавай! — закричал Гриф своим матросам. — Правь к берегу, живо!

Без ложного стыда он бежат от врагов, спеша найти убежище на берегу.

«Уилли-Уо», вынужденный изменить направление, чтобы подобрать своего капитана, дал Грифу возможность уплыть. Шлюпка на полном ходу врезалась в отмель; все сидевшие в ней выскочили и бросились через песчаную косу к деревьям. Прежде чем они достигли роши, выстрелы три раза взрывали позади них песок. Наконец спасение было обретено в зеленой чаще джунглей.

Гриф следил за «Уилли-Уо». Судно вышло из пролива, ослабило шкоты и направилось к югу, подгоняемое попутным ветром. Обогнув мыс и почти скрывшись, судно подняло верхний парус.

Один из гумских чернокожих, лет пятидесяти, с отвратительными застарелыми язвами и болячками от накожной болезни, посмотрел, ухмыляясь, в лицо Грифу.

— Честное слово, — сказал он, — этот шкипер что-то уж больно сердит на тебя.

Гриф засмеялся и направился по пескам к челноку.

III

Никто на Соломоновых островах не знал, сколько миллионов у Дэвида Грифа. Его владения и предприятия были рассеяны по всему югу Тихого океана.

Плантации Грифа простирались от Самоа до Новой Гвинеи, и даже к северу от экватора встречались его владения. У него были концессии по добыванию жемчуга в Паумоту. Он фактически возглавлял и немецкую компанию, работавшую на Маркизских островах, на тех из них, которые принадлежали Франции, хотя имя его официально там не упоминалось. Его фактории находились на всех группах островов. В его распоряжении было множество судов, занятых торговыми операциями. У него имелись островки, такие мелкие и отдаленные, что его самые мелкие шхуны и суденышки лишь раз в год приходили туда по делам к одиноко живущим агентам.

В Сиднее, на Каслри-стрит, его контора занимала три этажа. Но он редко бывал там. Он предпочитал скитаться где-нибудь на островах, изыскивал новые возможности, разбираясь в старых делах, переживая забавные и странные приключения. Он чуть не даром приобрел большой пароход «Гавонн», потерпевший крушение, почти невероятным образом спас его и нажил на этом деле четверть миллиона.

Он первый основал в Луизиадах плантации каучука, а на Бора-Бора он прекратил разработку южного хлопка и заставил веселых туземцев заняться насаждением какао. Это он захватил пустынный остров Лалло-Ка, населил его полинезийцами с Онтонг-Явы и на четырех тысячах акров насадил кокосовые пальмы. Он прекратил раздоры между племенами на Таити и начал добычу фосфатов на острове Хики-Ху.

Его собственные суда вербовали ему рабочих. Из Санта-Круса они привозили юношей на Новые Гебриды, с Новых Гебрид — на Банкские острова, а людоедов, охотящихся за черепами, — с острова Малаиты на плантации Новой Георгии. От Тонги до Гилбертовых островов и к отдельным Луизиадам странствовали, набирая людей, его вербовщики. Кили его кораблей резали воды океана во всех направлениях. У него было три парохода, делавших регулярные рейсы по островам, но он предпочитал более трудный и более примитивный способ передвижения с помощью ветра и парусов.

Гриф достиг по крайней мере сорока лет, но на вид ему казалось не больше тридцати.

Старожилы помнили, как он появился на островах лет двадцать назад, когда на его губах только пробивались белокурые шелковистые усы. В отличие от других белых в тропиках, он жил там потому, что ему это нравилось. Кожа Грифа оказалась чрезвычайно хорошо приспособленной к этому климату. Он был рожден для солнца. На десять тысяч человек он один мог так переносить солнце. Его лучи не доставляли ему страданий. Кожа других белых не защищала их от солнца. Оно проникало внутрь, разрушая ткани и нервы, вызывая болезни души и тела. Белые дичали, превращались в животных, допивались до смерти или начинали так бесчинствовать, что приходилось посылать военную силу для их усмирения.

Но Дэвид Гриф был истинным сыном солнца. Он процветал под его лучами. С годами он становился все темнее, и цвет его загара отливал золотом полинезийца. Только глаза оставались по-прежнему голубыми и усы желтыми, а черты его лица не изменили тех характерных особенностей, которые столетиями живут в людях английской расы. По крови он был англичанином. Однако те, кто думал, что хорошо знают его, настаивали, что Гриф родился все же в Америке. В противоположность другим, он отправился в Южные моря не для того, чтобы разбогатеть. Он приехал сюда уже богатым.

Вначале Гриф появился на Паумоту. На маленькой яхте, полновластным ее хозяином прибыл этот юный искатель приключений к омытым солнцем тропикам. Его загнал сюда ураган, вздымавший исполинские волны. Они выбросили его, яхту и все, что было при нем, в гущу кокосовых деревьев, отстоявших на триста ярдов от линии прибоя. Шесть месяцев спустя его подобрал катер, искавший жемчуг. Но Гриф уже сжился с солнцем. В Таити, вместо того чтобы отправиться на пароходе домой, он купил шхуну, нагрузил ее разными товарами, взял с собой водолазов и отправился крейсировать по опасному архипелагу.

Покрывая его лицо золотым загаром, солнце стало стекать с концов его пальцев жидким золотом. Все, к чему он прикасался, превращалось в золото. Но он вел игру не ради драгоценного металла, а ради самой игры. Это была мужественная игра. Ему приходилось наталкиваться на грубость и жестокость людей одной с ним крови и на жестокость всяких других выходцев из Европы и всего остального мира. Прекрасная игра. Но выше всего была для него любовь к тому, что наполняет жизнь скитальца по Южным морям, — аромат рифов, бесконечная изысканность растущих кораллов в зеркальной ясности лагун; изумительные солнечные восходы, горящие яркими красками в необъятных сочетаниях; поросшие пальмами островки среди лазурных глубин; бодрящее вино пассатов; тяжелое и равномерное колыхание моря; движущаяся под ногами палуба и распростертые над головой паруса; увитые гирляндами цветов, отливаюшие золотистым блеском юноши и девушки Полинезии, полудети-полубоги, и даже завывающие дикари из Меланезии, охотники за черепами, людоеды, звероподобные полудемоны.

И вот это излюбленное дитя солнца, этот переполненный энергией и радостью жизни человек, этот обладатель миллионов прервал свое дальнее плавание, чтобы посчитаться с Гаррисоном Д. Гриффитсом из-за ничтожной суммы. Это было его прихотью, его капризом, выявлением самого себя и солнечного зноя, лившегося через него. Это была забава, шутка, задача, маленькая игра, в которой он шутя рисковал жизнью, отдаваясь наслаждению игры.

IV

Ранним утром «Уондер» находился у берегов Гвадалканара. Он лениво двигался по воде; замиравший ветерок дул с берега. Тяжелые облака на западе обещали возобновление юго-западных пассатов, сопровождаемых сильными порывами ветра и ливнями. Небольшое, едва заметное судно держало тот же курс, что и «Уондер». Это не был «Уилли-Уо». Капитан Уорд с «Уондера» посмотрел в бинокль и сообшил, что это «Каури».

Гриф, стоявший на палубе, вздохнул и с сожалением заметил:

— Жаль, что не «Уилли-Уо»!

— Вы не выносите, чтобы вас побеждали, — сочувственно сказал судовой приказчик Дэнби.

— Конечно! — Гриф помолчал и засмеялся с неподдельной веселостью. — Гриффитс — мошенник. Он вчера поступил со мной преподлым образом. «Подписывайтесь, — сказал он. — Подписывайтесь полностью внизу и проставьте число». А Якобсен, крысенок, был на его стороне. Сущие пираты! Вернулись времена Булли-Хейса.

— Если бы вы не были моим хозяином, мистер Гриф, я бы вам кое-что посоветовал, — сказал капитан Уорд.

— Выкладывайте, — ободрил его Гриф.

— Хорошо. Так вот… — Капитан замялся, прочищая кашлем горло. — Имея ваши деньги, только сумасшедший рискнул бы связываться с этими двумя негодяями. Для чего вам это нужно?

— Говоря по совести, и сам не знаю. Просто оттого, что так хочется. А разве вы можете мне указать какое-нибудь лучшее объяснение ваших поступков?

— В один прекрасный день вам непременно прострелят вашу буйную голову, — проворчал капитан Уорд в ответ. Он подошел к нактоузу и начал определять по компасу положение вершины, выплывавшей из-под облаков, покрывавших Гвадалканар.

Ветер с суши усилился. «Уондер» быстро понесся по волнам, догнал «Каури» и начал обходить его. С обеих шхун раздались приветствия.

— Не знаете ли вы, где находится «Уилли-Уо»?

Капитан в широкополой шляпе и с босыми ногами затянул покрепче пояс и сплюнул за борт табачную жвачку.

— Знаю, — ответил он. — Прошлой ночью Гриффитс находился в Саво, он забрал свиней, ямс и пресную воду. По-видимому, он собирается в дальнее плавание. А что, вы хотели его видеть?

— Да. Но если вы его увидите раньше меня, не говорите ему обо мне ничего.

Капитан утвердительно кивнул, соображая. Он зашагал по палубе к носу своего судна, держась поближе к обгоняющей шхуне.

— Слушайте! — крикнул он. — Якобсен говорил мне, что они будут сегодня к вечеру в Габере, останутся там на ночь и заберут бермудский картофель.

— Из всех Соломоновых островов только в Габере имеются сигнальные огни, — сказал Гриф, когда его шхуна далеко опередила другое судно. — Это действительно так, капитан Уорд?

Капитан утвердительно кивнул головой.

— А маленькая бухта у мыса не годится для стоянки?

— Негде бросить якорь. Всюду коралловые рифы, отмели и опасный прибой. Три года назад в этом месте разбилась вдребезги «Молли».

Гриф уставился на капитана потускневшими глазами и смотрел так с минуту; казалось, он прислушивается к чему-то внутри себя. Затем глаза его прищурились, а концы желтых усов приподнялись в улыбке.

— Мы бросим якорь в Габере. Вы на ходу спустите меня в вельботе. Дайте мне шестерых людей с ружьями. Я вернусь до рассвета.

Лицо капитана выразило подозрение, а затем упрек.

— О, просто маленькие шутки, капитан, — продолжал Гриф с видом школьника, уличенного старшим в шалости.

Капитан Уорд что-то проворчал, но Дэнби оживился.

— Мне хотелось бы присоединиться к вам, мистер Гриф, — произнес он.

Гриф кивнул в знак согласия.

— Принесите несколько топоров и садовых ножей, — сказал он. — И захватите два-три фонаря. Взгляните, есть ли в них масло…

V

За час до захода солнца «Уондер» подошел к маленькой бухте. Ветер свежел, и море начало волноваться. Рифы, поднимавшиеся около берега, покрылись белой пеной. Дальних рифов уже нельзя было разглядеть, только вода около них была более бледной. Шхуна встала против ветра, и с нее спустили вельбот. В него сошли шестеро негров, вооруженных винтовками. Дэнби, несший фонари, прыгнул на корму вельбота. Гриф задержался у перил.

— Молите Бога, чтобы ночь была потемнее, шкипер! — проговорил он.

— Так и будет, — ответил Уорд. — Луны нет, небо в тучах. Ночью надо ждать дождя и сильного ветра.

Свет от фонаря упал на лицо Грифа, и золотистый цвет его загара стал еще заметнее. Он соскочил в лодку и сел рядом с Дэнби.

— Отчаливай! — приказал капитан Уорд. — Поднимай паруса! Поворачивай руль! Так! Готово! Держи этот курс!

«Уондер» поставил паруса и, обогнув мыс, понесся к Габере, в то время как шестивесельный вельбот, управляемый Грифом, направился к берегу. Гриф с большой ловкостью провел его через узкий извилистый пролив, куда не могли пробраться более крупные суда. Наконец отмели и островки остались позади, и вельбот вошел в спокойные прибрежные воды.

Весь последующий час был посвящен работе. Гриф отмечал деревья, бродя между дикими кокосовыми пальмами и в зарослях джунглей.

— Рубите вот это дерево, а потом это, — говорил он своим чернокожим. — А этого дерева не трогайте, — прибавил он.

Наконец среди джунглей было очищено местечко в форме клина. Около берега осталась высокая пальма; у вершины клина другая. Стемнело. Зажгли фонари, которые укрепили на этих двух деревьях.

— Фонарь на крайнем дереве висит слишком высоко, — сказал Гриф, критически разглядывая свою работу. — Спустите его, Дэнби, на десять футов ниже.

VI

«Уилли-Уо» стремительно мчался по волнам, точно собака, убегающая с костью в зубах.

Порывы стихавшего шторма были еще довольно сильны. Чернокожие поднимали большой грот, который был спущен во время бури, когда ветер бушевал с особенной яростью. Якобсен, отдав приказание, прошел на подветренную сторону носовой части судна, где находился Гриффитс. Они всматривались в непроницаемую тьму, сквозь которую мчалось судно, их уши улавливали плеск прибоя о невидимый берег. Этот звук указывал им направление.

Ветер слабел; пелена облаков редела, кое-где разрывалась. При слабом мерцании звезд едва намечался поросший джунглями берег. Впереди показался остроконечный утес.

— Это мыс Эмбой, — объявил Гриффите, — здесь достаточно глубоко. Беритесь за руль, Якобсен, пока мы наметим курс. Ну, скорей.

Босой, с голыми бедрами, едва прикрытый незатейливой одеждой, с которой стекала дождевая вода, помощник сменил у руля негра.

— Какое направление? — крикнул Гриффите.

— Юго-запад!

— Держите на юго-запад-запад. Готово?

— Готово!

Гриффитс соображал, как изменилось положение мыса Эмбой после изменения курса.

— Еще на полрумба на запад!

— Еще на полрумба на запад, — последовал ответ.

— Держите так!

— Держу так! — Якобсен отдал руль чернокожему. — Правь хорошо, понял? — предупредил он его. — Нехорошо — твой проклятый башка чик-чик.

Он опять отправился на нос и присоединился к Гриффитсу. Тучи снова сгустились, звезды исчезли; налетал новый шквал.

— Смотри за гротом! — закричал Гриффитс в ухо помощнику, наблюдая в то же время за ходом судна.

Оно неслось, накренившись подветренным бортом к воде, в то время как Гриффитс вычислял направление и силу ветра. Теплая морская вода, в которой по временам зажигались фосфорические искры, достигала брызгами его икр и коленей. Ветер завыл в более высоких тонах, корпус судна заскрипел ему в ответ. «Уилли-Уо» мчался, то поднимаясь, то опускаясь на волнах.

— Долой грот! — закричал Гриффитс, быстро прыгая к снастям.

Он оттолкнул чернокожего и сам принялся за работу. Якобсен работал рядом, помогая капитану. Громадный парус упал, и чернокожие с криком и визгом кинулись к хлопающему полотну. Помощник увидел, что один из чернокожих спрятался в темноте, и ударом кулака по лицу заставил его приняться за работу.

Шторм свирепствовал. «Уилли-Уо» не замедлял хода несмотря на то, что шел под малыми парусами. И опять капитан и помощник стояли и тщетно всматривались в непроницаемую пелену дождя.

— Все в порядке, — сказал Гриффитс. — Дождь когда-нибудь кончится. Мы можем держать наш курс, пока не увидим огней. Якорь здесь опускается на тринадцать фатомов, но в такую ночь лучше пустить цепь длиною в сорок пять. Уберите грот. Он нам больше не нужен.

Через полчаса его утомившиеся глаза заметили два огонька.

— Вот они, Якобсен. Я пойду к рулю. Следите за парусами, и пусть негры поторапливаются.

На корме Гриффитс, стоявший у руля, продолжал держать тот же курс, пока огоньки не оказались на одной линии. Тогда он резко изменил курс и направился прямо на огни. Он слышал рев прибоя, но решил, что шум доносится из Габеры.

Раздался испуганный крик помощника, и Гриффитс изо всей силы старался повернуть руль, но «Уилли-Уо» уже на что-то налетел. В ту же самую минуту грот-мачта свалилась на нос. В продолжение пяти минут на судне царило дикое смятение: все старались за что-нибудь уцепиться, судно терлось о коралловые рифы, кроша их собой; теплая морская вода окатывала палубу. Однако судно сползло с отмели и вошло в сравнительно спокойный пролив.

Гриффитс сидел, опустив голову на грудь. В нем кипели безмолвное бешенство и горечь. Еще раз поднял он голову, чтобы взглянуть на два огонька, горевших один над другим на одной линии.

— Вот они огни! — сказал он. — Но это не Габера. Кой же черт это, если так?

Хотя прибой еще ревел и через отмели неслись на судно пена и брызги, ветер стихал, и на небе показались звезды. Со стороны берега послышался плеск весел.

— Что у вас случилось? Землетрясение? — закричал Гриффитс. — Дно совершенно изменилось. Я сто раз приставал здесь, и глубина была тринадцать фатомов. Это вы, Уилсон?

Показался вельбот, из него кто-то вылез и взобрался на борт. При слабом свете Гриффитс увидел направленное ему прямо в лицо дуло кольта. Присмотревшись, он узнал Дэвида Грифа.

— Нет, вы здесь раньше никогда не приставали, — смеялся Гриф. — Габера не тут, она за мысом, где я буду, как только получу свою небольшую сумму — тысячу двести фунтов; о расписке нам нечего заботиться. Ваша квитанция при мне, я просто верну ее вам.

— Это вы все наделали! — закричал Гриффитс, вскочив в бешенстве. — Это вы, вы устроили здесь сигнальные огни! Вы погубили мое судно!

— Осторожнее, осторожнее, — сказал Гриф холодным и угрожающим голосом. — Я немного побеспокоил вас из-за этих тысячи двухсот фунтов! Пожалуйста!

Гриффитс почувствовал себя совершенно ослабевшим. На него нашло глубочайшее отвращение — отвращение к этим солнечным странам с их солнечными болезнями, ко всем своим тщетным предприятиям, к этому голубоглазому человеку с золотистым загаром — человеку необычайной силы, разбившему все его замыслы.

— Якобсен, — сказал он, — пожалуйста, откройте мой денежный ящик и уплатите этому… этому кровопийце тысячу двести фунтов.

1911

Content

Джек Лондон
Сын солнца