Барбара Вайн

Роковая перестановка

Посвящается Каролине и Ричарду Джеффрисс-Джонсам; от Барбары с любовью.

Barbara Vine

A FATAL INVERSION

Copyright © Kingsmarkham Enterprises Ltd., 1987

Глава 1

Тело лежало на маленьком квадратном коврике в центре оружейной. Алек Чипстэд огляделся по сторонам в поисках чего-нибудь, чем можно было бы его накрыть. Он снял с крючка дождевик и набросил на тело и только после этого сообразил, что больше не сможет носить плащ.

Алек вышел на улицу, чтобы проводить ветеринара.

— Я рад, что все закончилось.

— Удивительно, как все это болезненно, — сказал ветеринар. — Полагаю, вы заведете другую собаку?

— Наверное. Все зависит от Мег.

Ветеринар кивнул. Он сел в машину, потом высунулся из окна и спросил у Алека, точно ли тот не хочет, чтобы тело увезли. Алек ответил, что нет, спасибо, он сам о нем позаботится. Он смотрел, как машина проехала под нависающими кронами деревьев по длинной, полого поднимающейся вверх дороге, которую в этих местах называют проселком, и исчезла за поворотом, там, где начинался хвойный лес. Небо было бледным, серебристо-голубым, зелень на деревьях еще сохранилась, но кое-где уже была побита желтым. Сентябрь оказался дождливым, поэтому лужайки, тянувшиеся до самого леса, оставались зелеными. За цветочным бордюром, который отделял мощеную площадку от лужаек, лежал резиновый мячик со следами от зубов. И давно он тут лежит? Кажется, несколько месяцев. Фред уже давно не вставал и не играл с ним. Алек сунул мячик в карман, поднялся по каменным ступеням на террасу и через французское окно прошел в дом.

Мег сидела в гостиной и делала вид, будто читает «Кантри Лайф».

— Он ничего не понял, — сказал Алек. — Просто тихо заснул.

— Какие же мы дураки.

— Фред заснул у меня на коленях, а потом ветеринар сделал ему укол и он… умер.

— Мы больше не могли поддерживать его, особенно с этой хореей. Слишком больно было смотреть на все, да и он, наверное, сильно мучился.

— Знаю. Думаю, если бы у нас была семья, любовь — ну, то есть Фред был просто собакой, а люди проходят через это со своими детьми. Можешь представить, каково им?

Мег, которую переживания сделали язвительной, заметила:

— Что-то я не слышала, чтобы родители вызывали к своим больным детям врача для того, чтобы им сделали смертельный укол.

Алек ничего на это не сказал. Он прошел через просторный, конструктивно идеально рассчитанный холл с красивой изогнутой лестницей, через широкую арку вошел на кухню и оттуда направился в оружейную. Когда-то кухня состояла из двух частей — передней и задней, — но потом их соединили в одно помещение, которое сейчас было обставлено самой современной кухонной мебелью и оборудовано по последнему слову техники. Находясь в этом помещении, трудно было представить, что дому двести лет. Комнату, где стояла морозильная камера и где вешали уличную одежду, назвал «оружейной» агент по недвижимости. Сейчас там оружие не хранили. А вот во времена Берлендов наверняка хранили, и какой-нибудь старый Берленд сидел в этой комнате в виндзорском кресле и чистил его…

Алек приподнял край дождевика и в последний раз взглянул на мертвого бигля. Подошла Мег и встала позади него. Он с грустью подумал, но вслух не сказал, что белый с подпалом лоб наконец-то разгладился, что его больше не стянут жестокие спазмы.

— Он прожил хорошую жизнью.

— Да. Где мы его похороним?

— На другой стороне озера, я думаю, в Маленьком лесу.

Алек завернул тело в свой плащ плотно, как посылку. Плащ был сильно изношенным, но был куплен в «Акваскутуме»,[1] так что саван получился дорогим. У Алека возникло смутное ощущение, что он задолжал Фреду эту последнюю жертву, эту последнюю награду.

— У меня есть идея получше, — сказала Мег, надевая свой анорак. — Кладбище Берлендов. Почему в Маленьком лесу, когда у нас уже есть кладбище для животных? Ну, давай, Алек. Это будет правильно. Уже давно стало традицией хоронить там домашних любимцев. Мне бы очень хотелось, чтобы Фред лежал там, честное слово.

— А почему бы нет?

— Я понимаю, что веду себя по-дурацки. Что я сентиментальная идиотка, но мне было бы приятно думать, что он лежит с другими собаками. С Александром, с Пинто и с Блейзом. Я дура, правда?

— Тогда дураки мы оба, — ответил Алек.

Он ушел в старую конюшню, где стоял трактор и были сложены дрова на зиму, и вернулся с тачкой и двумя лопатами.

— Думаю, на могилу мы поставим деревянное надгробие. Я выпилю его из бревна платана, у него красивая белая древесина, а ты потом сделаешь надпись.

— Хорошо. Но мы займемся этим потом.

Мег наклонилась, собираясь поднять сверток, но в последний момент отшатнулась, выпрямилась и помотала головой. В тачку собаку уложил Алек. Они неспешно пошли по проселку.

Всего было два леса или три, если считать тот, что за озером. Лужайка перед домом, где рос огромный кедр, граничила со старым лесом, пятью-шестью акрами лиственных деревьев. Дальше, уже на подъеме, был небольшой луг, а за ним начинался хвойный лес. Лес был искусственным, сосны — «приморские» и «утонченные» — высаживали так близко друг к другу, что теперь они вместе с молодой порослью образовывали плотные заросли. Этот лес был крупнее лиственного почти в два раза. Он стал своего рода защитной лесополосой между первым лесом и Нунз-роуд, по которой с тех пор, как выкорчевали живые изгороди, гуляли ветры, прилетавшие с похожих на прерию полей.

Непроходимым хвойный лес выглядел с проселка и со стороны Нунз-роуд. Но с юга в него врезалась просека. В центре леса она расширялась и образовывала прогалину почти правильной круглой формы. Чипстэды случайно нашли эту просеку, когда однажды в воскресенье, вскоре после покупки дома и участка, решили обследовать окрестности. Если у человека почти восемь гектаров земли, приходится затрачивать какое-то время на то, чтобы узнать, что на этой земле есть. Они были слегка ошеломлены тем, что открылось их взорам, и под легкой иронией скрыли друг от друга владевшие ими чувства.

— Такое может быть только в Англии, — сказала тогда Мег.

Сейчас они уже точно знали, куда идут и что там найдут. Они сошли с проселка на луг, который разделял два разных леса. Вдали, на довольно большом расстоянии от того места, где заканчивался противоположный конец луга, виднелась церковная колокольня и поля ромбовидной формы с разбросанными тут и там рощицами молодой поросли. Там, где не росла трава, земля была покрыта опавшей хвоей. В воздухе пахло смолой.

На почти круглой прогалине виднелось с десяток заросших травой холмиков. Надгробия были в основном деревянными — из дуба, естественно, иначе они долго не простояли бы, однако некоторые все же упали и сгнили. Остальные позеленели от лишайника. Были надгробия и из камня — доска из сланца, глыба из розового гранита, прямоугольный брус из ярко-белого исландского шпата. На последнем было выбито имя Александр и даты: 1901–1909.

То, что было написано на деревянных крестах, уже давно стерли время и непогода. Но надпись на розовом граните оставалась четкой и ясной. «Блейз» было написано заглавными буквами, а под ним:

Они не скорбят, не страдают по участи горькой своей…

С грустью не вспоминают грехи ушедших дней…

И нет среди них несчастных, значительных тоже нет.[2]

Мег остановилась, чтобы взглянуть на выведенную кистью надпись, почти скрытую желтой землей.

— «Какой поток бурливый отторгнул тебя, Пинто…»,[3] — прочитала она. — «Ушел от нас после трех коротких лет». Думаешь, Пинто был водяным спаниелем?

— Или ручной выдрой. — Алек поднял завернутое в саван тело и положил на траву. — Помню, как делал то же самое, когда был ребенком. Тогда я хоронил кролика. Мы с братом устроили кроличьи похороны.

— Спорим, что тогда готового кладбища не было.

— Не было. Мы хоронили его за цветочной клумбой.

— Куда мы его положим?

Алек взял лопату.

— Сюда, я думаю. Рядом с Блейзом. Для меня это совершенно очевидно. Блейз был похоронен здесь последним, дата «1957». Вероятно, у следующих обитателей не было домашних питомцев.

Мег пошла между могилами, пытаясь определить последовательность захоронений. Сделать это было трудно, так как многие надгробия разрушились, однако все равно получалось, что последним здесь был похоронен Блейз, — за его могилой было два ряда по семь холмиков в каждом и еще три слева от нее.

— Похороним его справа от Блейза, — сказала Мег.

Алек начал копать, а Мег вдруг захотелось побыстрее закончить с похоронами. Все это глупость, не пристало им, достойным, предположительно умным людям средних лет, заниматься таким делом; это ребячество. Однако она тут же отбросила эти мысли, вспомнив, как Алек рассказывал о похоронах своего кролика. У нее даже на мгновение возникло желание произнести слова прощания над могилой, где предстояло упокоиться Фреду. Нет, надо поскорее его похоронить, разровнять землю на могиле, уложить на нее снятый дерн и забыть всю эту чепуху о надгробии. Надо же, платан! Мег схватила другую лопату и принялась быстро копать усыпанную хвоей землю. Верхний слой был рыхлым, он поддевался лопатой так же легко, как мокрый песок у линии прибоя.

— Куда ты так размахнулась, — сказал Алек. — Мы же хороним Фреда, а не роем могилу под человеческий гроб.

Эти печальные слова он будет вспоминать, болезненно морщась и скрючиваясь от острых спазмов в животе.

Лопата на что-то наткнулась, и Алек предположил, что это камень. Обкопав вокруг, он увидел плоскую кость. Значит, здесь уже похоронено какое-то животное… у которого была очень большая грудная клетка, подумал Алек. Мег он ничего говорить не собирался и решил просто быстренько завалить землей эти ребра с ключицей и начать копать заново рядом с женой.

Алек услышал, как где-то закричал грач. Наверное, в кронах высоких лип лиственного леса. В голову пришла неприятная мысль, что грачи — падальщики. Он решительно надавил ногой на лопату, вдавливая ее в плотную землю, и вдруг увидел, что Мег протягивает к нему свою лопату. А на ней лежит нечто похожее на кости, на веерообразную плюсну, причем очень маленькой стопы.

— Обезьяньи? — слабым, дрожащим голосом спросила Мег.

— Наверняка.

— А почему нет надгробия?

Алек не ответил. Он продолжил копать и вынимать пахнущую смолой землю. А Мег выкапывала кости, у нее уже образовалась целая кучка.

— Мы соберем их в коробку и снова захороним.

— Нет, — сказал Алек. — Нет, этого делать нельзя. Мег?..

— Что это? В чем дело?

— Взгляни, — молвил он, поднимая что-то в руке. — Это ведь не собачий череп, правда? И не обезьяний?

Глава 2

О тех событиях в Отсемонде Эдам думать отказывался. Они снились ему, и он не мог изгнать их из подсознания, а еще они возвращались к нему, вызванные какими-то ассоциациями. Однако Эдам никогда не позволял себе задерживаться на них, использовать метод произвольного доступа или подолгу разглядывать ментальный экран с возможными опциями. Когда процесс начинался, когда ассоциации — например, греческие или испанские названия, вкус малины, свет свечей в дверном проеме — запускали процедуру вхождения, он давно научился нажимать кнопку «Выход», как на компьютерах, которые продавал.

За все эти годы было только ассоциативное напоминание. Ему везло. В тот последний день они договорились больше никогда не встречаться, что разумелось само собой, а также при случайной встрече делать вид, будто не знакомы, и идти дальше. Прошло много времени с тех пор, как Эдам перестал гадать, что стало с остальными, куда их завела жизнь. Он не делал попыток отследить их карьеры и не заглядывал в телефонные справочники. Случись так, что внутренний следователь задал бы вопрос и потребовал бы от него честного ответа, он сказал бы, что ему было бы гораздо спокойнее, если бы знал, что они все мертвы.

А вот со снами получалась совсем другая история, это была иная зона. Они постоянно приходили к нему. Местом действия всегда был Отсемондо, и он один либо ночью, либо жарким днем, входил в окруженный стеной огород или поворачивал за угол и оказывался в коридоре, ведущем к черной лестнице, там, где Зоси видела призраки Хилберта и Блейза, и какой-то из них обязательно шел ему навстречу. Один раз была Вивьен в ярко-голубом платье, другой — Руфус в белом халате и с окровавленными руками. После конкретно этого сна ему стало страшно засыпать. Он намеренно лежал с открытыми глазами, опасаясь, что приснится еще один сон вроде этого. Вскоре родился ребенок, и это стало оправданием для бессонных, беспокойных ночей; он боролся с желанием спать до тех пор, пока не падал без сил, и тогда было не до снов. К его несчастью, Эбигаль оказалась замечательной малышкой и спала по семь-восемь часов.

Это не только мешало ему оправдывать свое бодрствование необходимостью возиться с ней, но и пугало само по себе. Она спала так мирно, была такой тихой и спокойной. У него появилась привычка вставать по пять-шесть раз за ночь и заходить к ней, чтобы проверить, все ли в порядке. Такая острая тревога ненормальна, говорила Энн, если так будет продолжаться и дальше, ему надо сходить к психиатру. Она, мать, к счастью, спала без сновидений. Эдам действительно сходил к психиатру; ему прописали лечение, но от него не было никакой пользы — ведь не мог же он раскрыться и выложить всю правду о прошлом. Когда Эдам рассказал врачу, что боится зайти в комнату и увидеть, что ребенок мертв, ему предложили попринимать транквилизаторы.

Эбигаль сейчас полгода; это крупная, очень живая, безмятежная и ласковая девочка, которая утром в четверг конца сентября, оказавшись в очереди на регистрацию, окинула пассажиров лишенным любопытства взглядом, положила голову на подушку и заснула прямо в прогулочной коляске. Какая-то испанка, наблюдавшая за ней, просто грустно вздохнула, а одна американка с рюкзаком, раздраженная медлительностью персонала, заявила, что Эбигаль подала отличную идею. Эдам, Энн и Эбигаль — если у них когда-нибудь будет сын, то они назовут его Эроном, — летели на Тенерифе авиакомпанией «Иберия»; они планировали эту десятидневную поездку уже давно и ждали, когда Эбигаль немножечко подрастет и сможет выдержать смену климата и обстановки, но при этом останется достаточно маленькой, чтобы питаться маминым молоком.

В Хитроу были сплошные толпы — а когда их не было, подумал умудренный опытом Эдам, много летавший по делам фирмы, — беспорядочно движущиеся массы необычно одетых людей. Закаленных путешественников — их отличали джинсы и рубашки, то есть неуязвимый стиль одежды, завязанные на талии свитера и дорожные сумки в багажных полках — легко было отличить от новичков в изящных льняных костюмах, дополняемых итальянским блеском и кожей, и в итальянских сапогах, которые, вероятно, в конце пути придется срезать ножом, чтобы освободить ноги, распухшие от долгого сидения.

— Я бы хотел весь ряд от окна до прохода, — сказал Эдам, протягивая их билеты. — Да, и в некурящем салоне.

— В курящем, — сказала Энн. — Иначе будешь сидеть один.

— Ладно. В курящем.

Так уж получилось, что мест в курящем салоне не оказалось, к тому же остались только места в проходе. Эдам поставил два чемодана, один из которых был набит одноразовыми подгузниками на тот случай, если их трудно будет достать на Канарах, на весы, а потом, когда чемоданы по транспортеру подъехали к оператору, проследил, чтобы на ручки были наклеены правильные бирки. В прошлом году дважды — на пути в Стокгольм и во Франкфурт — его багаж потерялся.

— Я бы сейчас поменяла Эбигаль подгузник, — сказала Энн. — Тогда мы можем сразу пройти в зону вылета и спокойно выпить кофе.

— А мне нужно найти банк.

Хихикнув, Энн указала на международный символ, обозначающий комнату матери и ребенка.

— Почему бутылочка? Почему не грудь?

Эдам кивнул, рассеянно скользнув взглядом по вывеске.

— Иди, пей кофе, я скоро к тебе присоединюсь. — Когда-то у него было чувство юмора, но теперь оно полностью исчезло. Его разъели сновидения и тревога, пронизывавшая все его действия и слова. — И не ешь больше одной датской булочки, — сказал он. — Наличие ребенка, знаешь ли, это не повод есть больше. Это подстегивает обмен веществ. Тебе нужно значительно меньше еды, чтобы набрать вес. — Так это или нет, он не знал, но хотел отомстить жене за желание сидеть в курящем салоне.

Эбигаль открыла глаза и улыбнулась. Когда дочка вот так смотрела на него, Эдам — с болью и ужасом — начинал представлять, каково это — потерять ее, как он мгновенно и не раздумывая прикончит любого, кто причинит ей вред, как он легко и с радостью отдаст за нее жизнь. Но насколько труднее, думал Эдам, жить с людьми, чем умирать за них. Ассоциативный процесс всколыхнул воспоминания о другом отце. А он испытывал такие же чувства к своему ребенку, к своему малышу? Пришел ли он уже в себя? И можно ли прийти в себя? Эдам мысленно нажал на кнопку «Отмена», на очень короткое мгновение погрузился в пугающий мрак и с чистым сознанием направился к эскалатору, который находился в другом конце зоны регистрации.

Мысли не выносят чистого сознания, точно так же, как природа — вакуума, поэтому голова Эдама стала быстро заполняться всевозможными прикидками и подсчетами, связанными с банками и обменным курсом. Наверху толпа оказалась больше, чем внизу, свою лепту внесли два рейса, один из Парижа, другой из Зальцбурга. Забрав багаж с транспортера, пассажиры одновременно устремились к таможне. Вдалеке Эдам увидел ярко сияющую бирюзово-голубую вывеску банка «Барклайз». Он очень не любил этот цвет, испытывал к нему отвращение, но предостерегающе звучавший внутренний голос всегда пресекал его попытки разобраться в себе и понять, откуда взялась эта антипатия. Только здравый смысл, или благоразумие, удержали его от того, чтобы из-за цвета не сменить банк. Эдам стал пробираться к бирюзово-голубой вывеске мимо билетных касс, локтем довольно сильно пихнул под ребра женщину в тирольской шляпке, бросил ей небрежное «извините» — и в бушующем море лиц увидел лицо человека, которого в мыслях всегда называл не иначе как индусом.

* * *

Его звали Шивой в честь одного из богов верховной триады индуизма. Какая у него была фамилия, Эдам не помнил, хотя ему казалось, что когда-то он ее знал. Прошедшие десять лет несильно изменили лицо Шивы, если не считать, что оно стало более жестким и теперь несло в себе отпечаток грядущей печали, наследственной расовой скорби. Смуглая кожа казалась отполированной и имела цвет каштана; белки были голубоватыми, и создавалось впечатление, будто темно-карие зрачки плавают в подсиненной воде. Лицо было красивым, по типу более европейским, чем у любого англичанина, а черты — более арийскими, чем у любого нацистского идеала или прототипа, резкими и четкими, за исключением губ — пухлых, изящно очерченных, чувственных, — которые сейчас робко, неуверенно приоткрылись в зарождающейся улыбке.

Оба задержали друг на друге взгляд всего на долю секунды, но за этот краткое мгновение черты Эдама сложились в мрачную гримасу, отторгающую, отталкивающую, порожденную ужасом, а улыбка на лице Шивы съежилась, остыла и исчезла. Эдам резко отвернулся. Он протолкался через толпу на более свободное место и ускорил шаг, почти побежал. Только побежать по-настоящему не получилось — народу было слишком много. Он добрался до банка, встал в очередь, на мгновение прикрыл глаза, прикидывая, что делать и что сказать, если вдруг Шива решит догнать его, заговорить с ним и даже прикоснуться к нему. Не исключено, что он упадет в обморок, подумал Эдам, если Шива прикоснется к нему.

Мужчина отправился в банк, так как в такси по дороге в Хитроу сообразил, что у них нет наличных песет, хотя есть дорожные чеки и кредитки. На Тенерифе нужно будет заплатить таксисту и дать чаевые носильщику в гостинице. Эдам отдал кассиру половину того, что у него имелось в бумажнике: две банкноты по десять фунтов, и хриплым голосом — ему даже пришлось прокашляться, чтобы его было слышно, — попросил обменять их на испанскую валюту. Когда ему выдали деньги, он понял, что нужно отойти в сторону, чтобы уступить место следующему в очереди, — иного выбора не было. Огромным усилием воли он заставил себя повернуться спиной к кассе, поднять голову и посмотреть вперед на бескрайний зал прилета, снующие туда-сюда толпы путешественников. Эдам двинулся в обратный путь. Толпа слегка поредела, но было ясно, что через минуту-две, когда прилетит рейс из Рима, народу снова прибавится. Ему на глаза попалось несколько смуглых людей, мужчин и женщин, уроженцев Африки, Вест-Индии и Индии. Эдам никогда не был расистом, а сейчас им стал. Удивительно, думал он, что эти люди могут позволить себе путешествие в Европу.

— Заметь, в Европу, — сказал он Энн, когда они впервые оказались в аэропорту, а жена в ответ на это едкое замечание предположила, что черные, вероятно, едут домой или возвращаются со своей родины или с родины предков. — Это же Второй терминал, — заметил он. — Отсюда на Ямайку или в Калькутту не полетишь.

— Наверное, нам следует радоваться, — произнесла Энн. — Это говорит об их уровне жизни.

— Ха! — отреагировал Эдам.

Он стал искать Шиву. Взгляд выхватил индуса, очевидно, сотрудника аэропорта, так как он был одет в форму и нес какие-то приспособления для уборки. Может, и в тот раз он видел его? Или вот этого лоснящегося бизнесмена, что сейчас идет мимо, с именем «Д.К. Пейтел» на багажной бирке? Все индусы, думал Эдам, похожи друг на друга. Несомненно, для них все белые тоже одинаковые, но этот аспект имел гораздо меньшее значение для Эдама. Важное заключалось в другом: вероятно, человек, которого он заметил в этом море лиц, был не Шивой. Не исключено, что его сознание, которое в большинстве случаев находилось под строгим контролем, на какое-то мгновение вышло из подчинения и в результате сна, приснившегося прошлой ночью, тревоги за Эбигаль, вида багажных бирок стало неуправляемым и восприимчивым к страхам и фантазиям. Кажется, узнавание произошло на индусской стороне, но разве он, Эдам, не мог ошибиться? Все эти люди часто стремятся снискать расположение, а угрюмый взгляд вызывает у них улыбку надежды или оборонительную улыбку…

Шива бы ему не улыбался, рассуждал Эдам, он наверняка постарался бы избежать встречи так же, как и он сам. В Отсемонде они занимались разными делами, он и Шива — по сути, все пятеро играли разные роли, — но действия, которые они совершили, те ужасные и бесповоротные шаги, будут жить в памяти каждого. За десять лет эти воспоминания не перешли в разряд тех, что могут вызывать улыбку. В некотором смысле можно утверждать, что Шива был ближе всех к сути и сердцевине всего случившегося, правда, только в некотором смысле.

— Будь я на его месте, — Эдам обнаружил, что говорит вслух, негромко, но губы его двигаются, — я бы вернулся в Индию. Если бы мне дали хоть полшанса. — Он прикусил губы, чтобы остановить их. Где родился Шива — здесь или в Дели? Эдам не помнил. «Я не буду думать о нем и о них, — мысленно велел он себе. — Я отключусь».

Как можно надеяться хорошо провести отпуск, если в голове творится такое? А ведь он действительно собирался радостно проводить время. Непоследняя радость, которую обещал отпуск, заключалась в том, что все трое будут спать в одной спальне, и кроватку Эбигаль поставят (он проследит за этим) с его стороны кровати, чтобы он мог присматривать за дочкой долгими бессонными ночами. Эдам увидел Энн, которая стояла и ждала его у входа в зал вылета. Жена послушалась его и держалась подальше от мест, где была еда, но, как ни странно, это вызвало у него еще большее раздражение. Она вытащила Эбигаль из коляски и держала ее на руках так, как умеют только женщины, потому что имеют пышные бедра. И сейчас вид этих бедер разозлил Эдама. Эбигаль сидела верхом на правом бедре Энн, а спиной опиралась на ее руку.

— Ты долго, — сказала Энн. — Мы думали, тебя похитили.

— Не говори за нее.

Эдам этого терпеть не мог. «Мы думали», «Эбигаль думает» — откуда ей знать? Естественно, он никогда не рассказывал Энн об Отсемонде ничего, кроме одного: что наследство двоюродного дедушки помогло ему начать бизнес, подняло до тех высот, где он находится сейчас. В те дни, когда он был «влюблен» в Энн вместо того, чтобы просто любить ее (как он часто говорил себе, именно такие чувства испытывает мужчина к своей жене после трех лет в браке), его так и подмывало выложить все. Был период — всего несколько недель, возможно, два месяца, — когда у них установились очень близкие отношения. Казалось, у них общие мысли и они проникают во все тайны друг друга.

— Что бы ты не смог простить? — как-то спросила она у него.

Они лежали в кровати, в коттедже, который сняли в Корнуолле на весенние каникулы.

— Сомневаюсь, что я вообще должен что-то прощать, не так ли? Ну, то есть то, что ты совершила, меня не касается.

— Считается, что Гейне на смертном одре сказал: «Dieu me pardonnera. C’est son métier».[4] — Ей пришлось перевести, потому что он плохо знал французский.

— Ладно, тогда предоставим это Господу, это его работа. Послушай, Энн, давай не будем говорить об этом, ладно?

— Нет ничего, за что я не смогла бы простить тебя, — сказала она.

Эдам сделал глубокий вдох, перевернулся на спину, посмотрел в потолок, где пятна на штукатурке между окрашенными в темный цвет балками складывались в причудливые рисунки и силуэты — обнаженной женщины с поднятыми руками; головы собаки; острова, длинного, с клювом, очертанием похожего на Крит; остова крыла.

— Даже… за растление детей? — спросил он. — За похищение ребенка? За убийство?

Энн рассмеялась.

— Ведь мы говорим о вещах, которые ты мог бы совершить, не так ли?

Сейчас их разделяло такое огромное расстояние, что их нынешние отношения выглядели насмешкой над тем, что было в те далекие дни — на каникулах в Корнуолле и некоторое время до и после них. Если бы я ей рассказал, иногда думал Эдам, если бы я ей рассказал, тогда появился бы шанс и открыл передо мной дверь, мы либо расстались бы навсегда, либо сделали бы шаг к настоящей семейной жизни. Правда, прошло много времени с тех пор, как он задумывался об этом, потому что подобные размышления всегда обрывались кнопкой «Выход». Сейчас его сознание накрыли раздражающие тени тех размышлений. Он сам пронес бы Эбигаль через паспортный контроль, но она была вписана в паспорт Энн. Так и получилось, что девочка сидела на руках у Энн, когда пограничник сначала посмотрел на нее, потом прочитал ее имя, напечатанное в паспорте, затем снова посмотрел и улыбнулся.

Если это был Шива, думал Эдам, то хорошо, что он оказался среди прилетевших, а не отлетающих. Это значит, что Шива едет домой — где бы ни был его дом, в каком-нибудь гетто на севере, или на востоке, или в другом месте, закрытом для всех остальных, — а вот он уезжает. Следовательно, новая встреча с Шивой исключена. И какой вред, в конце концов, может быть от этого случайного обмена взглядами, если обмен вообще был, если это вообще был Шива? Естественно, он не верил, что Шива умер, как не верил в то, что умерли остальные. Конечно, у него было мало надежды, что удастся прожить жизнь, ни разу не встретив никого из них. Просто до последнего времени не было никаких упоминаний ни в газетах, ни в сплетнях. Эдаму везло. Ему действительно повезло, потому что встреча с Шивой ничего не изменила, не сделала ситуацию ни лучше, ни хуже. Жизнь и дальше пойдет своим чередом, продолжится в обществе Энн и Эбигаль, бизнес будет потихоньку расти, их благосостояние тоже вырастет — в следующем году, возможно, они переедут в более хороший дом, зачнут и родят Эрона, своего сына, — ассоциативные процессы извлекут Отсемондо из хранящихся файлов, а кнопка «Выход» их уничтожит.

Жизнь будет течь более-менее спокойно, и время — день-два на Тенерифе — сотрет воспоминание об этом смуглом и блестящем облике, промелькнувшем среди бледных, встревоженных, напряженных лиц. Вероятнее всего, это был не Шива. В районе, где они живут, редко встречаются люди другого цвета кожи, кроме белых, так что неудивительно, что принял одного смуглокожего за другого. И разве не естественно, что при виде любого индуса в его памяти оживает Шива? Так случалось и раньше — в магазинах, на почтах. Да и какая разница, ведь Шива ушел, ушел на следующие десять лет…

Эдам решительно взял с ленты досмотрового аппарата их ручную кладь, протянул Энн ее сумочку и приступил к терапии, которую иногда применял, чтобы избавляться от злости на жену. Она заключалась в фальшивой доброте.

— Пошли, — сказал он, — у нас есть время, чтобы купить тебе какие-нибудь духи в Duty Free.

Глава 3

«Зло» — дурацкое слово. У него такое же значение — бессмысленное, аморфное, расплывчатое, путаное, — как у слова «любовь». Все имеют смутное представление о том, что оно значит, но никто не может дать четкое определение. Такое впечатление, будто слово подразумевает нечто сверхъестественное. Эти мысли в сознании Шивы пробудило предложение из рецензии на мягкой обложке романа, который его жена, Лили Манджушри, купила в аэропорту Зальцбурга. «Зло, — писал рецензент, — грозной тучей нависает над этой мрачной и впечатляющей сагой с первой страницы до самой развязки». Лили купила его, потому что на лотке это была единственная книга на английском.

Когда Шива размышлял над этим словом, он мысленным взором видел ухмыляющегося и дурачащегося Мефистофеля в сюртуке и с крохотными изогнутыми рожками. События своего прошлого он никогда не рассматривал как зло, скорее как ошибки — безмерно печальные, совершенные под действием страха и алчности. Шива считал, что большую часть глупостей в мире люди совершают, руководствуясь такими чувствами. Называть это злом — то есть результатом целенаправленных расчетов и предумышленных дурных поступков — значит демонстрировать незнание человеческой психологии. Именно так он думал, идя рядом с Лили и везя их чемоданы на тележке, которую собирался оставить у входа в метро, когда вдруг встретился взглядом с Эдамом Верн-Смитом.

Шива не сомневался, что видел Эдама. Для него европейцы не были все на одно лицо. К примеру, Эдам и Руфус Флетчер, оба белые, европейцы, с кучей англо-саксонских-кельтских-скандинавских-нормандских предков, были очень разными по внешности. Эдам — худощавым и белокожим, с лохматой темной шевелюрой (которая начала редеть), а Руфус — крупным и светловолосым с на удивление острыми, резкими для столь упитанного человека чертами. Шива видел Руфуса несколько лет назад, и тот либо не заметил его, либо не узнал, в этом он не сомневался. Что же до Эдама, то он все отлично разглядел, и в этом Шива тоже не сомневался. Он начал улыбаться, движимый именно теми мотивами, которыми Эдам и объяснял его улыбку, — желанием снискать расположение, защититься, отвести от себя гнев. Он родился в Англии, никогда не был в Индии, с колыбели говорил только на английском и давно забыл тот хинди, что когда-то учил, однако все равно сохранил защитную реакцию и застенчивость, присущие всем иммигрантам. Более того, они усилились, размышлял он, после событий в Отсемонде. С тех пор дела пошли хуже. Медленный, постепенный спад стал характерной чертой его финансового состояния, его судьбы, его счастья и процветания или перспективы на процветание.

Эдам бросил на него взгляд и отвел глаза. «Естественно, он не хочет знать меня», — подумал Шива.

Лили спросила, на кого он смотрит.

— На одного парня, с которым я был знаком много лет назад. — Шива использовал слова типа «парень», как сейчас, или «ребятенок», которые употребляют индусы, чтобы их речь больше походила на английскую, хотя в те времена никогда этого не делал.

— Хочешь пойти и поздороваться с ним?

— Увы и ах, но он не хочет знать меня. Я бедный индус. Этот тип не из тех, кто желает знаться со своими цветными братьями.

— Не говори так, — сказала Лили.

Шива грустно улыбнулся и спросил «почему?», но знал, что несправедлив и к Эдаму, и к самому себе. Разве, покидая Отсемондо и уходя разными дорогами, они не договорились делать вид, будто никогда не знали друг друга, не жили вместе? Разве они не решили, что в будущем станут друг для друга чужими и даже более чем чужими? Эдам придерживается этих условий. Вероятно, и Руфус с той девчонкой — тоже. Шива обладал одним качеством, которое делало его еще более покорным и еще более склонным к фатализму. Он умел обманывать других, а вот себя обмануть не мог, не мог притворяться, отрицать мысли. Ему бы даже в голову не пришло попытаться предать все забвению через запрет на воспоминания об Отсемонде. Он помнил о нем всегда.

— Я познакомился с ним в том месте, я рассказывал тебе, — пояснил он Лили. — Он был одним из нас. Вернее, он был главным, это был его дом.

— Тогда лучше не знать его, — сказала Лили.

Они купила билеты. Эдам оказался прав: Шива жил на востоке Лондона в некоем подобии гетто. Лили сунула две карточки из зеленого картона в складки своего сари. Она была наполовину индуска, ее мать, венка, приехала в Англию в качестве au pair[5] и вышла замуж за врача из Дарджилинга, хирурга-ординатора, работавшего в одной из больниц Брэдфорда. Когда Лили выросла, а доктор умер, мать вернулась домой, поселилась в Зальцбурге и стала продавать пивные кружки с Glockenturm[6] в

сувенирной лавке. Именно туда они ездили каждое лето, когда Шиве давали отпуск, а проезд им оплачивала Сабина Шнитцлер, которая, вернувшись к своей девичьей фамилии и к родному языку, нередко бывала удивлена и даже озадачена тем, что ее окружают, как она выражалась, «все эти индусы». Лили, почти такая же белокожая, как Эдам Верн-Смит, была больше индуской, чем настоящие индусы: носила сари, отрастила почти до пояса типично австрийские вьющиеся каштановые волосы и брала уроки языка у соседа-бенгальца. В ее голосе появились певучие нотки, валлийские по ритмике и очень характерные для англоговорящих индусов. Шива считал, что должен был признателен ей за это, но признательности не испытывал. Как можно испытывать признательность, иногда спрашивал он себя, если женщина, на которой он женился, пошла против своих этнических корней?

Он рассказал Лили об Отсемонде еще до того, как они поженились. Не рассказать он не мог — это было противно его натуре, да и желания скрывать не было… Но в детали не вдавался, обрисовал только контуры, выдал сухие факты. Лили почти не задавала вопросы. Однако он учитывал, что может настать время, когда придется все рассказать.

— Ты был не виноват, — наконец сказала Лили.

— Суть в том, что они никогда не спрашивали моего мнения. Если бы я что-нибудь посоветовал, они все равно не обратили бы внимания.

— Ну и ладно.

Шива начал что-то торопливо объяснять, но тут же осадил самого себя. Правду рассказать можно, но не полностью. Открытость не требует, чтобы он рассказывал ей все.

— Постарайся забыть, — сказала Лили.

— Я чувствую, что это будет неправильно. Я не должен забывать о ребятенке.

Возможно, то, что он увидел смерть собственного ребенка, своего и Лили, было неизбежностью. Это стало карой, справедливым наказанием. Однако он не христианин, чтобы смотреть на вещи под таким углом. По сути, он даже не индуист. Его родители, еще до его рождения в большей степени отойдя от своей религии и сохранив только некоторые из ее внешних форм, пренебрегали этим аспектом его воспитания. Но долгая расовая память жила в нем; осталась присущая всем приверженцам восточной культуры твердая убежденность, что эта жизнь — лишь одна из многих на великом колесе бытия и что его в зависимости от количества хорошего и плохого (в данном случае плохого) ждет перерождение. Он представлял, как возвращается нищим калекой, как выпрашивает милостыню на приморском бульваре в Бомбее. Абсурдность заключалась в том, что одновременно он верил в кару еще при этой жизни. Он воспринимал смерть своего сына, ребенка с placenta previa, который умер во время родов, как непосредственное возмездие, хотя не смог бы сказать, кто конкретно его заслуживал.

Пересекая больничный двор, отделявший родильное отделение от общего корпуса и административного здания, снова и снова прокручивая в голове их спокойные, но холодные слова, сообщение о смерти его сына, уходя от Лили, которая заснула после того, как ее накачали успокоительным, он поднял глаза и увидел Руфуса Флетчера. Руфус был одет в белый халат, с шеи у него свисал стетоскоп. Он шел очень быстро, значительно быстрее Шивы, в противоположном направлении — от похожего на лабораторию здания с высокими окнами, с мужчинами и женщинами в белой форме, перемещавшимися внутри, к главному корпусу. Он повернул голову, скользнул по Шиве безразличным взглядом и отвернулся. Руфус просто не понял, кто он такой, Шива в этом не сомневался; он просто не узнал в нем одного из членов их маленькой коммуны, где они в тесной близости жили почти два месяца. Шива изумился, обнаружив, что Руфус окончил университет и стал врачом. Естественно, он знал, что Руфус нацелен на это — к тому моменту он уже три года отучился на медицинском факультете и имел глубокие познания и мощный nous,[7] разве об этом забудешь? — но почему-то считал, что других постигла такая же участь, как и его, смертельно бессмысленная, когда в характере подавляется все амбициозное и предрасположенное к лидерству, когда превалирует потребность покаянно задвинуться в тень. Если скрывать свое лицо, если ходить с опущенной головой и жить в укромном уголке, только тогда есть надежда пройти жизненный путь хотя бы физически невредимым. Так думал Шива. Но другие, очевидно, так не считали — во всяком случае, Руфус, который шел по двору легко и свободно, а его стетоскоп на груди раскачивался вправо-влево. Он зашел в здание через дверь с надписью «Только для персонала», как потом определил Шива, и захлопнул ее с полным пренебрежением к призывам соблюдать тишину.

С тех пор Лили больше не беременела. Возможно, когда-нибудь у них будет ребенок. Лили еще нет тридцати, и для повторения такого печального явления, как placenta previa, причин нет, сказали врачи, а если бы оно образовалось, то они были бы готовы. Шива не настаивал на ребенке. Район, в котором они жили, и так отличался перенаселенностью и неблагоприятными условиями для проживания, и единственное, что можно было о нем сказать, что там меньше безработных, чем на севере Англии.

Их улица называлась Пятая авеню. В Англии нет обычая называть улицы по номерам, но так уж получилось. В Лондоне есть как минимум четырнадцать Первых авеню, двенадцать Вторых, девять Третьих и три Четвертых. Две другие Пятые авеню расположены в Западном Килберне и Манор-Парке, в этих районах также имеется одна Шестая авеню, а в Манор-Парке есть еще и Седьмая. Пятая авеню, на которой жил Шива, была длинной, извилистой улицей без единого деревца. Сначала она круто спускалась вниз, а потом резко взлетала вверх, хотя местность вокруг не была холмистой. В конце улицы, рядом со станцией метро, стоял небольшой торговый центр, который включал маленький супермаркет, принадлежащий пакистанцу, греческий ресторан, принадлежащий киприоту, магазин по торговле запчастями и прочим оборудованием для мотоциклов, а также газетный киоск. Хозяева киоска, когда их спрашивали, откуда они, прямо отвечали, что они капские цветные.[8] В середине Пятой авеню, где ее пересекала Певзнер-роуд, был еще бакалейный магазинчик и паб под названием «Боксер», а в противоположном конце располагались парикмахерская, в которой стриглись и мужчины, и женщины, а также букмекерская контора. Между этими тремя точками тянулись жилые дома из унылого багрянистого или грязного желто-зеленого кирпича; все эти здания были построены девяносто семь — девяносто девять лет назад. У обоих тротуаров цепочкой выстроились припаркованные машины. Если посмотреть на все это из-под полуприкрытых век, то может показаться, будто вдоль улицы протянулись разноцветные бусы.

Шива зашел в газетный киоск. У прилавка подбоченясь стояли два мальчика с Ямайки, поэтому он не смог сам взять газету из стопки. Попросив дать ему «Стандард», он протянул деньги между торчащими локтями мальчишек — проблем ему не хотелось. Сильнее всего здесь ненавидели индусов, а не белых. Ну а белых тут почти не осталось, кроме двух стариков, которые не могли никуда переехать, даже если бы захотели.

Лили ждала снаружи, стоя между их чемоданами. Она храбрая, подумал Шива, если носит сари, покупает продукты в индийских магазинах и берет уроки языка бенгальского — ведь все это привлекает внимание. Ей было бы гораздо проще, если бы она позиционировала себя как белую. Ее выдают только характерные глаза навыкате, темно-карие с голубоватыми белками. Но люди не настолько проницательны, и здесь, слава богу, Лондон, а не Йоханнесбург пятидесятых. Лили уже давно могла бы перестать играть эту роль, он не раз предлагал ей это, даже умолял. Ее самобытность — это все, что у нее есть, возражала Лили и продолжала ставить на лоб кастовый знак, на который не имела никаких прав, носить золотые браслеты и готовить sag ghosht[9] и dal[10] вместо гамбургеров и жареной картошки, то есть того, что

ели большинство обитателей района. Шива взял чемоданы, Лили — сумки, и они пошли к дому. По дороге им встретились трое черных, которые оглядели их с молчаливой враждебностью, и две пожилых белых, которые вообще не удостоили их взгляда.

Лили сразу же примется разбирать вещи. Светлую одежду она положит в одну сумку, темную — в другую и отнесет их в прачечную на Певзнер-роуд. Шива знал, что мешать этому бесполезно, она будет нервничать и раздражаться, если в доме останется грязная одежда. Пусть идет, решил он, ведь она не выходит на улицу после наступления темноты. В солнечный сентябрьский день с ней по дороге ничего не случится, а миссис Барахда, владелица прачечной, — ее подруга, вернее, самая близкая из подруг Лили.

Пока жена разбирала вещи, Шива налил ей чашку чаю, закрыл чемоданы и спрятал их в кладовку под лестницей. Хорошо, что они живут в отдельном доме с тремя спальнями. В большинстве местных домов по две квартиры и по два входа. Он предложил Лили помочь донести сумки, но она ничего не желала слышать. Презирая традиционные устои — ведь Лили воспитала независимая мать-феминистка, — она считала нормальным, если мужчина носит чемоданы, но не сумки с грязным бельем.

Налив себе вторую чашку чаю, Шива сел за стол и развернул газету.

* * *

На большой фотографии принцесса Уэльская посещала интернат для неполноценных детей. В передовице рассказывалось о проблемах Ближнего Востока, еще одна статья была посвящена расовым беспорядкам в Западном Лондоне, которые выливались главным образом в уличные драки и битье стекол в магазинах. Шива быстро просмотрел страницу. Внизу в левой колонке он прочитал заголовок. По сравнению с самим текстом, включавшим всего один абзац, заголовок был непропорционально большим и даже разрушал симметрию полосы.

В заголовке говорилось: «В лесной могиле найден скелет», а дальше шла статья: «Копая могилу для своей умершей собаки, один землевладелец из Суффолка, проживающий недалеко от Хадли, обнаружил человеческий скелет. Оказалось, что останки принадлежат молодой женщине. На данной стадии расследования полиция отказывается давать какие-либо комментарии, а мистер Алек Чипстэд, дипломированный оценщик недвижимости, отказался отвечать на вопросы журналистов».

Шива прочитал статью дважды. Странно написано, подумал он. Такое же мнение у него складывалось о большинстве газетных сообщений и статей. Они практически ничего не знают, а то, что знают, подают в загадочном виде, чтобы возбудить у читателя аппетит и заставить его домысливать. К примеру, они не говорят, одно ли это лицо — землевладелец и мистер Алекс Чипстэд, хотя можно точно сказать, что именно это они и подразумевают.

Шива ощутил, как верхняя губа и лоб покрылись испариной. Стерев пот платком, он закрыл глаза, открыл их и оглядел комнату, затем снова посмотрел в разложенную перед ним газету, как бы проверяя, не снится ли ему сон, не привиделось ли ему все это. Нет, заметка, естественно, осталась на месте.

Нет оснований, думал Шива, оправившись от первого шока, связывать эту находку с Отсемондом. Единственное связующее звено — это Суффолк, и он отлично помнит, что, когда первый раз собирались в Нунз, возник спор, где он находится — в Суффолке или Эссексе. Расплывчатость границ, наблюдавшаяся в то время, приводила к аномальным ситуациям, когда домовладелец с почтовым адресом в Эссексе платил налоги в совет графства Суффолк. Именно это и случилось с Эдамом Верн-Смитом.

Абсолютно точно, что это единственное связующее звено. Другое, естественно, — само тело молодой женщины. Нужно дождаться свежих новостей, подумал Шива, сжать зубы и ждать.

* * *

Его пациентке — красивой, высокой, нарядно одетой женщине — было около пятидесяти. Надев за ширмой дорогое платье — от Джаспера Конрана, догадался он, — она подкрасила губы. Он только что взял у нее мазок.

— У вас внутри все в полном порядке, — сказал он ей, улыбаясь.

Сестра тоже улыбнулась. Она могла себе это позволить, потому что была на двадцать лет моложе и знала, что ее гинекологические проблемы, если таковые возникнут, будет бесплатно решать доктор Флетчер.

Миссис Строусон сказала, что рада это слышать. Она выглядела довольной и успокоенной. Руфус предложил ей сигарету. Одним из многих качеств, которые внушали его пациенткам любовь к своему доктору — другими были привлекательная внешность, обаяние, молодость, ребячливость и общение с ними на равных, — являлась неспособность бросить курить.

— Я страшный грешник, — часто повторял он им, — я врач, который курит. Говорят, на каждого из нас табачные компании тратят по пятьдесят тысяч фунтов в год рекламных денег.

И пациентка, особенно если она не курила, сразу начинала сочувствовать, у женщины пробуждался материнский инстинкт. Бедный мальчик, постоянные стрессы, работает на износ — неудивительно, что ему нужно какое-то расслабляющее средство, чтобы не сломаться.

Миссис Строусон облегченно вздохнула. Это был ее первый визит к Руфусу Флетчеру на Уимпол-стрит, и она радовалась, что приняла во внимание рекомендации своей подруги.

— А что у нас с контрацепцией? Вы могли бы рассказать, какие методы применяете?

После намека на то, что она все еще в расцвете детородных лет, миссис Строусон без малейших возражений рассказала ему все. Отчет о древнем внутриматочном устройстве, установленном двадцать лет назад и с тех пор ни разу не менявшемся, стал еще одним поводом для веселья. Руфус все же предложил взглянуть на него — так, для пущей гарантии.

Платье от Джаспера Конрана снова было снято, миссис Строусон легла на кресло. Руфус взял зонд. Определить, находится ли на месте та самая штука, которую миссис Строусон, ко всеобщему удивлению, описала как похожую на греческую букву «альфа», было невозможно. Мыслями Руфус постоянно возвращался к «Стандарду», который он сложил и сунул в верхний ящик стола, когда сестра доложила о приходе миссис Строусон. Нет, это происшествие не имеет отношения к событиям десятилетней давности, естественно, не имеет. А вот если бы речь шла о том самом доме и о том самом теле, тогда в газете написали бы, что копали не в лесу, а на кладбище домашних животных. Не могут же они настолько ошибаться. Руфус уже забыл, сколько раз уличал прессу в неточности, он постоянно повторял Мериголд, что, когда читаешь, нельзя верить ни одному слову. Он велел — вернее, вежливо попросил — миссис Строусон одеваться.

— Если мы решим извлечь ее, — сказал он, — то надо это делать под анестезией. Сомневаюсь, что вам этого хочется, не так ли? Она вам не мешает. Как раз наоборот, я бы сказал. Вы, кажется, ею гордитесь. Почему бы не оставить ее на месте, если она хорошо работает?

Иногда он представлял, как изумились, в какой ужас пришли бы многие из этих женщин, если бы знали, что эта внутриматочная штуковина является отнюдь не противозачаточным, а абортивным средством. Прежде чем ВМС сделает свою работу, должно произойти зачатие, яйцеклетка и сперматозоид должны соединиться в фаллопиевой трубе, а потом спуститься в матку и найти местечко, чтобы закрепиться; но похожая на «альфу» петля мешает им найти дом, и крохотный зародыш поплавает напрасно и в конечном итоге исторгнется из матки. Руфуса ни в коей мере не заботил моральный аспект, но сама тема очень интересовала. Он давным-давно решил, что не расскажет об этом ни одной из своих пациенток. Мериголд, своей жене, он, естественно, запретил давать место в своей матке этому инородному телу, или принимать таблетки, или подумывать о любом варианте так называемой реверсивной перевязки труб. В Милл-Хилле, в собственной постели Руфус использовал презерватив или практиковал coitus interruptus, в чем достиг небывалого мастерства и очень гордился этим.

Доктор сказал миссис Строусон, что, спасибо, прием окончен и что он сообщит ей о результатах анализа, проводил ее до регистратуры, где у нее забрали ее кровные сорок фунтов. Они пожали друг другу руки, Руфус пожелал ей приятной дороги до дома в Севеноксе и выразил надежду, что ей удастся проскочить пробки. Он знал, что врачей вроде него часто обвиняют в том, что о частных пациентках, которые платят им, они проявляют особую заботу, а пациенток, которые направляются к ним по системе государственного здравоохранения и которые платят деньги в бюджет, они воспринимают как неисправный механизм. Руфус знал об этом, и это, по сути, ему не нравилось. Открыв частную практику, он попытался сопротивляться такому отношению, но у него ничего не получилось. В стране с двумя народами он был слишком мал, чтобы принадлежать к праведным. В больнице, где толпились амбулаторные больные, где палаты были забиты стационарными больными, он был так загружен, так задерган, замотан и утомлен, а женщины были так покорны, невежественны или просто мрачны, что он забывал о принципах. Не то чтобы они не умели вести светскую беседу или не носили сумочки от Этьенна Эне, где в уютных гнездышках лежали золотые карточки «Америкэн Экспресс». Просто создавалось впечатление, что эти два сорта женщин принадлежат к разным видам, а роднит их только то, что находится под нижним бельем либо от Дженет Реджер,[11] либо из универмага «BHS». Свое отношение к ним Руфус, по сути, разграничивал по такому же принципу. Особую же заботу он проявлял только о своей жене и никак не о миссис Строусон и иже с ней.

На сегодня она была его последней пациенткой. Теперь наступает самое приятное время — период расслабления. Что бы он пристыженно ни говорил своим пациенткам, какие бы признания ни делал, он следил за количеством выкуренных сигарет и старался держаться между десятью и пятнадцатью. Но во вторую половину дня, после ухода последней пациентки, он всегда выкуривал две сигареты. Он курил и читал вечернюю газету в течение примерно получаcа, только после этого спускался в метро и ехал на Бонд-стрит.

Сегодня это всегда приятное время было испорчено статейкой, которую Руфус прочитал перед приходом миссис Строусон. Газету принесла с обеда сестра и оставила на низеньком журнальном столике. У него в этом время был прием. Из-за того, что миссис Строусон опоздала на пять минут — он не возражал против таких опозданий, а вот «бюджетной» пациентке отказал бы в приеме, не приди она вовремя, — от нечего делать взял «Стандард» и увидел статью.

Полчаса были испорчены, но Руфус тем не менее оставался дисциплинированным человеком. К тридцати трем годам он не добрался бы до нынешних высот, если бы давал себе волю предаваться бесцельным размышлениям или невропатическому самокопанию. То, что он возродился, да так успешно, так блестяще, после тех травмирующих событий, было большим подвигом. Он подверг себя собственной терапии: сидел один в больничном кабинете и вслух рассказывал о случившемся. Руфус был одновременно и врачом, и пациентом; он задавал вопросы и отвечал на них с полной откровенностью, ничего не утаивая, раскрывая перед голыми стенами, перед металлическим столом и вращающимся черным кожаным креслом, перед окном с полуопущенными темно-голубыми жалюзи свое омерзение и досаду, свое отвращение к самому себе, свое стремление спрятаться в тень и страх, который временами, казалось, расправлял крылья у него в голове и принимался бешено молотить ими.

И это помогло — до определенного предела. Эта штука (так он называл про себя свое лечение) часто работает до определенного предела. Только вот предел находится слишком низко. Выбросить все и, следовательно, избавиться от всего — ну, в общем, получается. Но вот непонятно, как все это возвращается. У Руфуса это тоже возвращалось, и ему оставалось лишь одно: стереть воспоминания в порошок и идти дальше. Время — лучший из докторов, хотя в конечном итоге оно убивает, — сделало гораздо больше терапии, и сейчас Руфус мог прожить дни и недели, ни разу не вспомнив об Отсемонде. У него ассоциативный процесс протекал совсем не так, как у его бывшего друга Эдама Верн-Смита, потому что Эдам — «творческая» личность, а он ученый, и греческие или испанские названия, например, у него ничего не вызывают. В конце концов, Отсемондо не греческое название, и для Руфуса, который, в отличие от Эдама, не получил классического образования, в нем ничего греческого нет. И нет у него такой гипертрофированной любви к детям. Такое чувство вряд ли помогло бы ему в профессии, когда женщины постоянно стремятся выяснить, будут ли у них дети, или как от них избавиться, или как их зачать. Он давным-давно взял ту историю с Отсемондом под жесткий контроль и питал большие надежды, что никогда не вернется к ней ни в мыслях, ни в словах — и тут эта статья.

Если дом, о котором там пишут, это Уайвис-холл, почему об этом не говорят прямо? Почему пишут «недалеко от Нунза» вместо «недалеко от Хадли»? То место было ближе к Нунзу, чем к Хадли, на три мили, хотя, конечно, Хадли — город, а Нунз — деревушка. В окрестностях Хадли огромное количество домов типа Уайвис-холла, и журналисты наверняка назовут «землевладельцем» любого, у кого есть несколько акров земли. Насколько ему известно, нет ничего необычного в том, что кто-то раскопал человеческие кости. Вполне возможно, что они древние…

Только один достоверный факт во всей статье: имя нынешнего владельца дома — Алек Чипстэд. Дипломированный оценщик недвижимости, как они пишут. Руфус затушил вторую сигарету, сунул газету в портфель и надел изумительный кожаный плащ от Белтрами, купленный во Флоренции. В нем он выглядел бы как настоящий гангстер, не будь он таким светловолосым, румяным и голубоглазым.

Руфус пожелал спокойной ночи своей сестре и регистратору, вышел из больницы, перешел на другую сторону Уигмор-стрит и направился к Генриетта-плейс. Неожиданно он сообразил, что может зайти в любую публичную библиотеку, взять телефонный справочник всей страны, найти телефон Алека Чипстэда и проверить, указан ли Уайвис-холл в его адресе. Не исключено, что такая библиотека есть здесь поблизости. Однако Руфус остановил себя, сказав, что сейчас не время ходить по библиотекам, что сначала он поедет домой, а потом решит, что делать. Кажется, по четвергам библиотеки работают допоздна.

Он заставил себя переключить мысли на другое. Библиотека библиотекой, а он поведет Мериголд ужинать. Куда-нибудь в Хемпстед, подумал он, а потом, если появится возможность, сбежит в ту большую библиотеку в Суисс-Коттедже…[12] Хватит об этом. За ужином они обсудят переезд в новый дом. Руфус считал, что уже вырос из Милл-Хилла и пора подумывать о переезде в Хемпстед. Он знал, что Мериголд предпочла бы Хайгейт, но, несмотря на терапию и самоконтроль, боялся его. В этих районах порядки такие же, как в деревне: надо знать всех соседей, общаться с людьми на вечеринках, а если учесть, что ты квалифицированный специалист и принадлежишь к среднему классу, то круг общения будет ограниченным. А вдруг ему предстоит познакомиться с Ремарками или даже с самим Робином Татианом? Нет, это невозможно.

Дом в Хемпстеде — это огромнейший ипотечный кредит, но что из этого? Бери что хочешь, имей что нравится, где-то прочитал он, расти сам и увеличивай свой доход. Его дела идут хорошо, число пациентов увеличивается с каждым месяцем, скоро их станет больше, чем можно принимать без ущерба для комфорта.

Домой Руфус ездил по Центральной линии метро до станции «Тоттенхем-Корт-роуд», там пересаживался на Северную линию и ехал до Колиндейла, где оставлял машину. Добраться до Колиндейла он успел до часа пик. А потом произошло нечто, что всегда доставляло ему огромное удовольствие: жена открыла дверь в тот момент, когда он собирался вставить ключ в замочную скважину.

Имя Мериголд подходило ей. Она была высокой, пышнотелой и светловолосой, с ярким румянцем на щеках, сочными губами и белоснежными зубами. Другими словами, она была очень похожа на него. Их запросто можно было принять за брата и сестру. Руфус принадлежал к тем людям, которые восхищаются собственным типом внешности и выбирают его в качестве образца, потому что сами к нему принадлежат. Вскоре после знакомства с Мериголд он пригласил ее в оперу на «Die Walkьre»,[13] а после спектакля уверенно сказал:

— Брунгильда неправильная. Она должна быть такой, как ты.

Мериголд приготовила ужин, но совсем не возражала против того, чтобы сходить в ресторан. Она никогда не возражала. Было около половины шестого, самое время, по мнению Руфуса, чтобы выпить. Ему очень хотелось выпить — впервые за день, — его мучила какая-то физическая потребность. Подошел бы любой крепкий спиртной напиток, он не отличался разборчивостью. Руфус налил себе чистой водки — той, польской, что они привезли летом, когда проводили отпуск на Черном море. Водка ударила в голову и наполнила душу безрассудством, к лицу — он буквально чувствовал, как это происходит, — прилило тепло.

— Мы пойдем в ресторан, будем пить и напьемся в стельку, — сказал он и посмотрел на жену со своей прекрасной, но свирепой ухмылкой.

Мериголд знала эту ухмылку; она означала, что что-то произошло. Однако расспрашивать она не собиралась. Сам расскажет, если захочет. В Руфусе было много скрытой жестокости, да и нескрытой тоже; в периоды стресса львиноподобная агрессия выливалась в разрушительное, шумное веселье. Мериголд не реагировала на это, хотя временами допускала, что однажды, когда он превратится в старого, больного льва, а она — в изможденную, уставшую львицу, ее реакция может стать довольно бурной.

— Надень что-нибудь красивое, — сказал Руфус в семь, выпив две официальные порции водки и налив одну большую тайную — такова была у него привычка, — и потащил жену в кровать.

Мериголд скрылась в ванной. Руфус, разомлев от любви и выпивки, с удивлением спросил себя, как он мог целых десять минут допускать, что дом, о котором говорилось в «Стандарде», — это Уайвис-холл. На мгновение он развеселился, представив, что и остальные тоже видели статью. Удивились они или испугались? Он мысленно перечислил всех пятерых по именам: Эдам, он сам, Шива, Вивьен и… Зоси.

Они встревожились бы сильнее, чем он, лишились бы остатков самообладания. Как кардинально слово «остатки», подумал Руфус, отличается по значению (как наверняка отметил бы Эдам) от своего почти полного омофона[14]«останки». Нет смысла размышлять об этом. Они с Эдамом учились в одной школе, только Эдам был помладше. С того дня, когда они все расстались, разошлись в разные стороны из Отсемонда, он больше не виделся с Эдамом, но знает о нем все — например, что тот стал партнером в компании по продаже компьютеров, и теперь компания называется «Верн-Смит-Дучини». Знает он и то, что папаша Верн-Смит с женой живет всего в миле отсюда. Вот их он избегает исключительно из антипатии. Какая фамилия была у того индуса? Он слышал ее, но нечасто; странная какая-то фамилия, поэтому и не запомнилась. Манреса? Нет, это город в Испании и улица в Челси. Малгуди? Это место в романах Р.К. Нараяна,[15] которые читает Мериголд. В общем, что-то в этом роде. Фамилия Вивьен была Голдман, не очень-то благозвучная. А у Зоси? Какая фамилия была у Зоси?

Руфус встал с кровати и оделся в ту же одежду, что была на нем днем, кроме рубашки — рубашку он надел чистую. Мериголд принимает душ, шлепая ногами по воде. Она любит плескаться. Наличие тайн было необходимой составляющей жизни Руфуса. Даже если то, что он скрывал от жены — а еще раньше от родителей, от брата, от подружек, — было незначительным, он тщательно оберегал свою тайну, а если утаивать было нечего, все равно что-нибудь придумывал. Фотография была одной из таких тайн. Все эти годы он хранил ее в скучной медицинской книге. Не в той, где рассказывалось о здоровых вагинах и матках, — в эту книгу могла запросто заглянуть Мериголд, а в труде о мерзкой бацилле, которая могла паразитировать на человеческих репродуктивных органах после осложненного или септического аборта. Руфус не доставал тот снимок много лет.

Однако он лежал на прежнем месте, и одного взгляда на него было достаточно, чтобы вызвать шок. Если шоком можно изумить, то Руфус был изумлен. Он-то думал, что сможет смотреть на фотографию Уайвис-холла — фотографию, сделанную им самим дешевой камерой, которую украла Зоси, — невозмутимо и даже с грустным удивлением, а оказалось, что не смог. Он похолодел и протрезвел, будто и не пил водку.

— Обязательно сегодня напьюсь, чтоб мне провалиться, — сказал он вслух. — А почему бы нет?

Дом стоял на отшибе, посередине нигде, на краю речной долины, и был окружен разнообразными, плотно растущими деревьями. Лесная могила, подумал Руфус. Дом был построен в конце восемнадцатого века, имел два этажа, плоскую черепичную крышу, стены из красного кирпича и парадную дверь, выходившую на террасу с колоннами и портиком. Дымовые трубы по обоим торцам. Надворные постройки, конюшню. Широкую площадку, вымощенную плитняком, перед входом, а справа от нее, как на снимке, холмистую лужайку с кедром, огромным черным уродливым деревом, которое кренилось, как галеон, когда дул ветер. Чтобы сделать снимок, ему пришлось встать у края леса, под березу. Солнце казалось очень ярким, но разве летом солнце может быть неярким?

Руфус обнаружил, что у него бешено стучит сердце. Он даже подумал о том, чтобы взять тонометр и измерить себе давление — так, из любопытства. Но вместо этого он перевернул фотографию изображением вниз. Потом зажал ее между большим и указательным пальцами, как нечто хрупкое — пинцетом. Открыл медицинскую книгу, положил снимок в главу о Clostridium welchii,[16] палочкообразной бактерии, которая разрушает тело, пока оно еще живо, и прошел в свою гостиную. На подоконнике, за шторой, была спрятана секретная порция водки, в стакане оставалась еще половина.

Но Руфусом уже завладела эйфория, которая пробудила отвагу и безрассудство. Сердцебиение успокоилось. Интересно, зачем он подумывал о походе в публичную библиотеку, когда под рукой есть гораздо более простые средства идентифицировать дом из газетной статьи?

Его самосознание резко изменилось, и Руфус уже не понимал, как мог позволить себе даже задумываться о том, тот это дом или нет, откладывать то, что должно было успокоить его психику, и вообще по-страусиному избегать этой темы? Так нельзя строить свою жизнь, он всегда это утверждал. Ни от чего не шарахайся — это главный его принцип, встречай все смело. Одна из причин, почему он много пьет, в том, что выпивка помогает придерживаться этого принципа.

Руфус сделал глоток, покатал водку во рту, со стаканом в руке подошел к двери, прислушался. Вода течет слабее. Мериголд выйдет через десять минут. Он взял трубку и набрал сто девяносто два. В последнее время справочная стала отвечать гораздо быстрее. Должно быть, их хорошенько потрясли.

— Город? — отозвался мужской голос.

Странно, что он не подумал об этом; правда, название тут же вспомнилось, название телефонной станции, хотя телефон Хилберта был отключен.

— Колчестер, — сказал Руфус. Он допил водку, достал сигарету из пачки на полке перед ним. — Чипстэд, — осторожно произнес он и стал диктовать по буквам: — Ч — Чарли, И — Итон, П — Питер, С — сахар, Т — Томми, Э — Эдам, Д — Дэвид.

— Э — эра, — поправили его.

— Ладно, Э — эра, — согласился Руфус, понимая, что сделал «оговорку по Фрейду». — Уайвис-холл, Нунз, Колчестер. — Он ждал, предвкушая обычный и крайне досадный ответ, что абонент с таким именем у них не значится. В таком случае это будет означать, что имя абонента у них есть, но… Его размышления прервал голос оператора:

— Номер шесть-два-шесть-два-ноль-один-три.

Руфус опускал трубку, ощущая спазм в желудке, как будто все его мышцы сдавила жесткая рука.

Глава 4

Фотография, очень похожая на ту, что сделал Руфус Флетчер летом 1976 года, висела на экране примерно пятнадцать секунд. Сообщение разрешалось повторять не более четырех раз. Сейчас его передавали в воскресном вечернем выпуске новостей Би-Би-Си, начинавшемся в шесть тридцать. Остальные сорок пять секунд были отданы полицейскому, который говорил журналисту, что сказать нечего, кроме одного: будет проводиться расследование. Но Шива и Лили Манджушри увидели фотографию; увидел ее и Руфус Флетчер. Эдам Верн-Смит, расслаблявшийся в Пуэрто-дела-Крус, естественно, ее не видел. Он даже не видел английские газеты. Там они были слишком дорогими и приходили на день позже. Ему не хотелось напоминаний о доме, и единственная газета, в которую он заглянул, была «Интернешнл Геральд Трибьюн» — Энн нашла ее на пляже.

Его отец дома, в Эджваре, сказал своей жене:

— Господь Всемогущий, Уайвис-холл! Ну и дела!

Берил Верн-Смит глянула на экран, но фотография почти сразу исчезла.

— Да, кажется, это он.

Полицейский говорил, журналист пытался раскрутить его на откровенность, но потерпел поражение. На заднем фоне был виден осенний лес и церковь на вершине пологого холма. Льюис Верн-Смит сидел и качал головой — этот жест был скорее выражением отчаяния из-за нынешнего состояния мира, чем отрицания. Не то чтобы у него пробудились неприятные воспоминания — они всегда были с ним, его существование было неотделимо от старой горечи, — просто вид дома, быстро промелькнувшая фотография оживили конкретные чувства — ну, те, которые владеют им уже почти одиннадцать лет.

— Десять с половиной, — сказала его жена.

— Я должен позвонить в полицию. Двух мнений быть не может, я должен позвонить в полицию.

— Но не сегодня, а? — сказала Берил, которой хотелось посмотреть «Властителя дум».

Льюис ничего не ответил. С комнатой, в которой они сидели, произошел любопытный процесс — она съежилась. Так случалось каждый раз, когда ему напоминали об Уайвис-холле, или о его дяде Хилберте, или если вообще говорили о графстве Суффолк. Создавалось впечатление, будто кирпичная стена соседнего дома передвигалась на четыре-пять футов ближе к живой изгороди и начинала нависать над комнатой. Льюис встал и с раздражением задернул шторы.

— Ты не хочешь дождаться возвращения Эдама? — спросила Берил.

— А зачем? Чем он поможет?

Берил имела в виду, что Эдам числился среди прежних владельцев Уайвис-холла, а ее муж нет, однако решила не заострять на этом внимание.

— Никто из ныне живущих не знает это место так хорошо, как я.

— Это верно.

— Я не буду ждать возвращения Эдама, — заявил Льюис тем тоном, из-за которого дочь стала называть его Лакеем-Жабой,[17] — а вот до завтра подожду.

* * *

Мужчины и женщины обычно не облекают свои низменные чувства и намерения в слова, даже в самых потаенных уголках сознания они хранятся именно как чувства и намерения. Вот и Льюис, прикидывая, как связаться с сыном на Тенерифе, не сказал — в том числе и самому себе, — что не любит Эдама и будет только рад, если удастся испортить ему отпуск. Вместо этого он обосновал свое намерение и оправдал себя. Вероятно — нет, абсолютно точно, — Эдам ничего не знает о находке в хвойном лесу, но Эдам когда-то владел домом, и, следовательно, на нем лежит определенная ответственность. То, что он продал дом, не снимает ее. Льюис согласился бы с Оскаром Уайльдом в том, что наше прошлое — это то, какие мы сейчас. Мы не можем избавить себя от него. Следовательно, долг Эдама — вернуться домой и держать ответ, пусть дело и яйца выеденного не стоит.

Однако он не имел точного представления о том, где Эдам, и сомневался, что турагент Эдама (близкий друг младшего Верн-Смита) скажет ему. Придумает какой-нибудь предлог, чтобы не говорить. Как бы то ни было, Льюис всегда больше лаял, чем кусался. По сути, у него нет зубов — так однажды Эдам сказал Бриджит, а он подслушал, и слушал дальше с беспомощной досадой.

— И это здорово, иначе наше детство было бы не просто скукой, а самым настоящим бедствием.

Льюис отправился в местный полицейский участок в Эджваре утром в понедельник. Казалось, его приход удивил их, но не сильно. Полиция Суффолка уже начала охоту за прежними владельцами Уайвис-холла, и их предупредили о том, что Верн-Смит жил в том районе. А в лондонском телефонном справочнике их было всего двое.

А это ведь преимущество. Льюиса попросили подождать, потом проводили в кабинет к сержанту уголовной полиции, который приготовился принять у него заявление. С деловой напыщенностью Льюис принялся диктовать его машинистке; он говорил бы и говорил, если бы его вежливо не придержали.

— Уайвис-холл, Нунз, Суффолк и двадцать акров прилегающей земли были в собственности через брак у моего дяди, Хилберта Верн-Смита. Потом все это перешло к моему сыну Хилберту Джону Эдаму Верн-Смиту по завещанию дяди в обход меня, хотя, когда умер дядя, моему сыну было всего девятнадцать. Так как в то время мой сын только что поступил в университет, он, естественно, даже не думал о том, чтобы поселиться в доме. Он согласился с моим предложением продать поместье, и осенью 1976 года перед возвращением в университет последовал моему совету и поручил продажу дома и участка агенту по недвижимости.

В те времена загородная недвижимость продавалась плохо. Запрашиваемая цена была сорок пять тысяч фунтов, и я не удивился, что продажа, так сказать, дала осечку. Однако весной 1977 года поступило предложение, которое мой сын принял. Но сделка провалилась, и Уайвис-холл удалось продать только в следующем августе неким мистеру и миссис Ланган за здорово поправившуюся сумму в пятьдесят одну тысячу девятьсот девяносто пять фунтов.

Насколько мне известно, знакомство моего сына с Уайвис-холлом ограничивалось периодом жизни моего дяди, когда я, моя жена и сын с дочерью часто приезжали к нему погостить. После смерти дяди в апреле 1976 года сын ездил в Уайвис-холл два, самое большее три раза — лишь для того, чтобы просто осмотреть дом и принять решение насчет мебели и прочего имущества.

Я вполне допускаю, что в период между смертью дяди и продажей домом завладели скваттеры[18] или бродяги. Мой сын точно никогда не сдавал его и не разрешал кому-либо поселиться там либо временно, либо на постоянной основе.

В настоящий момент мой сын проводит свой отпуск на Тенерифе со своей женой и дочерью. Я не могу точно сказать, когда ждать его домой, хотя предполагаю, что он вернется примерно через неделю.

* * *

Она была маленькой, краткой и сдержанной. Заметка в утренней газете понедельника была всего в дюйм высотой. Она отвечала на вопрос, который задал себе Руфус, и рассказывала, что были найдены кости не только младенца, но и молодой женщины. Это не стало шоком. А как иначе, если это Уайвис-холл, тот самый хвойный лес и то самое кладбище домашних животных?

Чтобы сфотографировать дом для новостей, фотограф вчера, должно быть, встал там же, где когда-то стоял Руфус, на краю лужайки, спиной к кедру. Тогда он снимал аппаратом серийного производства, но хорошим. Воровство Зоси отличалось одной особенностью: она никогда не воровала хлам. Потом он еще сфотографировал саму Зоси и кладбище домашних животных.

— Почему здесь всегда такая низкая трава? — спросил тогда Эдам.

— Кролики, я думаю.

— И почему эти чертовы кролики не могут приходить на мои лужайки и есть траву там?

Эдам всегда говорил «мои лужайки», «мой дом», «моя мебель». Это немного задевало Руфуса, хотя у Эдама были все права говорить так. Все это было его, все это, и у него закружилась голова. Как-никак девятнадцатилетние редко наследуют большие особняки.

Наверное, был август, когда я делал те фотографии, подумал Руфус, а через пару недель все закончилось. Так уж совпало, что, когда распалась их коммуна, испортилась и погода. Пока они были на кладбище, то и дело начинало моросить, ветер раскачивал верхушки сосен. Время от времени им приходилось останавливаться и прятаться под росшие вплотную друг к другу деревья.

Если бы продержалась жаркая и сухая погода, копали бы они глубже? Вероятно, нет. Несмотря на дождь, земля была твердая как камень. Начался ливень, сильный, с яростными порывами ветра, когда они принялись укладывать обратно квадраты дерна, и Эдам что-то сказал насчет того, что от дождя трава вырастет быстрее, дождь на их стороне.

— Мы все должны уехать отсюда разными путями, причем как можно быстрее, — сказал Руфус. — Заканчиваем работу и уходим.

Лопату и вилы они повесили среди других инструментов в конюшне. Все собрали вещи, и Эдам запер дом. В какой-то момент Руфус сам вынул продукты из холодильника и оставил дверцу открытой, чтобы растаял лед. Эдам закрыл парадную дверь и постоял перед ней, как будто не мог оттащить себя от нее.

Дом лишился большей части своей красоты из-за злобных нападок ветров. И из-за лености, порожденной долгим жарким летом. Дождь заливал стену из красного кирпича, светлые сухие островки выделялись на фоне потемневших от влаги. Когда он впервые увидел дом, тот будто бы плыл на облаке из золотого тумана, сейчас же он был окружен дебрями, лужайками с клочковатой травой, потерявшими форму кустами и погибшими от жары деревьями. Грязновато-серые тучи неслись по небу над плоской крышей — глянцевой от дождя и поэтому сверкающей.

Однако Руфус признался себе, что красота природы и архитектура ничего для него не значили. Главным для него были тепло, солнечный свет и уединение. Но сейчас ему хотелось поскорее убраться оттуда. Они все забрались в «Юхалазавр», и он вырулил на проселок. Эдам сидел рядом, остальные на заднем сиденье. Открытая часть дороги сменилась туннелем из ветвей, с которых на крышу машины капала вода. Никто не решался даже искоса взглянуть на хвойный лес. На вершине они выехали на бескомпромиссно яркий серый свет, на открытую, ничем не защищенную дорогу с раскиданными по обеим сторонам лугами, низкорослые деревья пригибались к земле, как старики в плащах. «Подобия Эдама, не мои», — морщась, подумал Руфус.

Никто не спросил, куда он их везет. Все молчали. Эдам сжимал ногами старую сумку для гольфовых клюшек, и Руфус догадался, что там ружье. Наверное, они проехали целых две мили, прежде чем встретили другую машину. Руфус обогнал автобус, идущий в Колчестер, и высадил двоих, чтобы они могли сесть на него. Эдама он довез до Садбери, чтобы тот успел на поезд, и там они расстались. Вылезая из «Юхалазавра», Эдам сказал:

— Прощай, Руфус, на веки вечные.

Вероятно, это была цитата откуда-то, Руфус не знал откуда и брезгливо подумал, что это дурной вкус, наигранно, прямо-таки в духе Эдама.

— Береги себя, — сказал Руфус и, не оглядываясь, выехал из города, который успел так хорошо узнать, через Стоур-бридж в направлении Эссекса и через Холстед, Данмау и Онгар покатил в Лондон.

Больше он никого из них не видел. Поэтому надобности притворяться и шарахаться в сторону не было. Короче, примерно через год и месяц, в начале пятого курса медицинского факультета, он поинтересовался, не оказался ли Шива Манджушри среди первокурсников. Но нет, интуиция не подвела его. Во всяком случае, среди смуглокожих Шивы не было. Что до остальных, избегать их не составляло труда.

Интересно, а сейчас они свяжутся с ним?

Никакие планы на случай непредвиденных обстоятельств не строились. Поскольку пропавшую девушку не искали, они чувствовали себя в относительной безопасности. В их сознаниях просто не укладывался весь ужас того, что произошло. Никому из них в голову не приходило, что можно так любить домашнее животное и устраивать ему настоящие похороны. Именно Шива высказал идею о кладбище. Они похвалили его за оригинальность.

Десять лет…

* * *

Киста яичника, не из-за чего расстраиваться, сказал Руфус миссис Бошам. Ей было тридцать два, она работала редактором в известном издательстве, была замужем за журналистом, занимающимся расследованиями. Пока у них нет детей, но она хочет четверых, сообщила она Руфусу.

— Вам ничто не мешает родить. — Он бросил еще один взгляд в свои записи. — По сути, особенность такого состояния в том, что оно редко возникает — если вообще возникает — у женщин, у которых есть дети.

— Господи, — произнесла миссис Бошам, надевая плащ, — а я-то превратила жизнь своего мужа в ад, уверенная, что это ужасный Р.

Они, бедняжки, все думают, что у них ужасный Р. Их нельзя винить. У регистратуры Руфус принял от нее полагающиеся сорок фунтов и договорился о том, что ее прооперируют в модной клинике Вест-Энда, причем оплачивать услуги Руфуса и хирурга, а также саму госпитализацию будет некая ассоциация взаимного страхования, членами которой состоят и миссис Бошам, и ее муж. Они пожали друг другу руки. Руфус вернулся в свой кабинет, ему до смерти хотелось курить. Это было довольно странно для него. Обычно он легко дотягивал без курева до обеда. Я знаю, подумал он, каким представил бы себе рай, если под раем мы понимаем место, где предстоит в блаженстве коротать вечность: храмом, в котором можно непрерывно курить, не нанося ущерб дыханию, не разрушая легкие и не повреждая сердце, прикуривать следующую сигарету от «бычка», пить ледяную, но безо льда водку, приправленную двумя каплями ангостуры,[19] запивать ее «Перрье» из бездонной бутылки и испытывать нарастающую эйфорию, а при достижении ее пика не мучиться от тошноты, или от болей, или от «сушняка», или от забытья…

Сидя в кабинете, Руфус прикурил сигарету, первую за день, и сразу легко закружилась голова, живот напрягся. Он закрыл глаза. Если выяснится, что я был в том доме с Эдамом и остальными, с холодной ясностью подумал он, если кто-то расскажет газетчикам — или сначала полиции, а потом газетчикам, — что я прожил там лето 1976 года, мне конец. Я лишусь практики, и репутации, и всего, что у меня есть и на что я могу рассчитывать, если не вообще свободы. А без остального свобода меня не волнует. Было бы ничего, если бы я работал терапевтом или специалистом в какой-нибудь другой области медицины, к примеру, лором; но я гинеколог, а там были найдены кости молодой женщины и младенца… Какая женщина придет ко мне со своими проблемами? Придут ли такие, как миссис Строусон или миссис Бошам? Какой терапевт направит их ко мне?

Я точно знаю, что сделал бы, продолжал размышлять Руфус, если бы был невиновен. Я бы поднял трубку, позвонил своему адвокату, попросил его приехать и получил от него совет. Он мог бы посоветовать мне сделать заявление в полицию, и я, естественно, давал бы показания под его присмотром. Но ничего этого я не сделаю, потому что я не невиновен. Я буду сидеть здесь, ждать, нервничать и смотреть фактам в лицо, пытаясь предугадать худшее из того, что может случиться.

Глава 5

Когда Льюис Верн-Смит сказал, что не знает даты возвращения Эдама, он не солгал полицейским. Было бы странно, если бы он знал такие факты о жизни или перемещениях своего сына. Их нельзя было назвать чужими друг другу, но близки они не были. Льюис сказал бы так: у него нет времени на Эдама. Он считал, что сын не любит его, и полагал это возмутительным. Иногда он вспоминал Эдама ребенком и с восторгом думал, каким милым мальчиком он был, ласковым, не доставлявшим никаких хлопот.

— Они полностью меняются, когда вырастают, — сказал он Берил. — Эдам, к примеру, уже никогда не будет таким.

Он решил выяснить, когда возвращается Эдам, поехать в Хитроу и встретить его там. Эдам, как и раньше, жил в северной части Лондона, но постарался поселиться как можно дальше от родителей. Ничего не сказав жене, Льюис поехал в Масуэлл-Хилл и убедился, что машина Эдама стоит в гараже. Это означало, что они отправились в аэропорт либо на такси, либо на метро. Машина Эдама была больше и новее, чем машина Льюиса, чистой и отполированной до блеска, и все это Льюиса крайне раздражало.

Смутное чувство, что, по идее, ему должны были бы дать ключ от этого дома, вызвало у него возмущение. Одного он не понимал, но принимал как неизбежность — это бегство детей из-под родительской опеки и, как следствие, появление у них секретов и тайников, куда нельзя проникнуть; то, что они стали взрослыми и теперь владеют домами и машинами, которые выбирают и покупают без родительского участия; что они могут запереть эти дома, как прячут под замок свои мысли.

Он обошел дом, заглядывая во все окна, и увидел несколько тарелок, вымытых, в сушилке. В вазе с позеленевшей водой стояли засохшие цветы. У Льюиса было одновременно два противоположных мнения о сыне, одно — что он слабый, ленивый, ни на что не годный бездельник, а другое — что он жесткий, безжалостный, коварный и преуспевающий бизнесмен. Когда преобладало первое мнение, Льюис чувствовал себя счастливее, ему становилось легче на душе, всему находились оправдания.

По дороге ему в голову пришла мысль, что в доме Эдама может быть полиция. Он не удивился бы, встреть он, обходя дом по часовой стрелке, полицейского, двигающегося в противоположном направлении. Однако вокруг никого не было, даже соседей. Льюис остановился на лужайке перед фасадом и посмотрел на окна спальни.

Дом был очень красивым, больше, чем дом Льюиса, и располагался в престижном районе. Особняк в неогеоргианском стиле с фасадом, состоящим из двух одинаковых частей, симметричных по оси двери, превышал все то, что может позволить себе большинство двадцатидевятилетних женатых мужчин. Эдам же был в состоянии купить его, потому что у него имелись деньги от продажи Уайвис-холла, а позже — от продажи лондонского дома, купленного на деньги от продажи Уайвис-холла. Если бы все сложилось иначе, он, Льюис, сейчас жил бы в доме вроде этого или в квартире в центре Лондона и имел бы при этом домик в деревне. А Эдам имел бы то, что пристало иметь человеку его возраста и его положения: стандартный дом в Северном Финчли или, может, в Кроуч-Энде,[20] что соответствует первой ступеньке на лестнице, медленно ведущей наверх. А так, с горечью думал Льюис, следующим возможным шагом для Эдама будет только особняк в Хайгейте…[21]

Он вернулся домой и, отбросив страх перед категорическим отказом, все же решился позвонить другу — турагенту Эдама. Молодой человек был очень любезен, напомнил, что они встречались на свадьбе Эдама. Он без малейших колебаний сообщил, когда возвращаются Эдам и Энн: в ближайший вторник, рейсом авиакомпании «Ибериан» в тринадцать тридцать.

Повесив трубку, Льюис прикинул, не стоит ли известить об этом полицию — ведь, по сути, это его долг; но, с другой стороны, не надо, чтобы здесь была полиция, когда вернется Эдам. Он сказал жене (и самому себе), что хочет встретить Эдама, чтобы осторожно ввести его в курс дела и предупредить, что его, как владельца, могут заподозрить в убийстве в связи со страшной находкой в Уайвис-холле.

— Ты не преувеличиваешь? — спросила Берил.

— В каком смысле?

— Об убийстве ничего сказано не было.

На это Льюис довольно резко заявил, что в «Стандарде» говорится, что полиция рассматривает это дело как убийство. Статья всего в несколько строчек, незаметная, изложена сухим языком, но слово «убийство» в ней просматривается и читается.

Выехав в аэропорт, Льюис вспомнил, как с первого дня повторял Эдаму, что наследство в виде большого дома и огромного участка земли, свалившееся ему на голову, не доведет до добра такого молодого и неопытного человека, как он. И ведь Льюис оказался прав, потому что проблемы появились, пусть и с запозданием. На десять лет, даже более чем на десять. Временами ему казалось, что это долгий срок, а временами — что все было только вчера. С другой стороны, насколько помнил Льюис, он всегда считал само собой разумеющимся, что однажды Уайвис-холл перейдет к нему.

Верн-Смиты принадлежали к нетитулованному мелкопоместному дворянству. Дед Льюиса был приходским священником в одной из деревень Суффолка, жил только на жалованье и имел семерых детей. Двое из них умерли в детском возрасте, одна из теток Льюиса вышла замуж и уехала в Америку, две другие остались старыми девами и, как большинство незамужних женщин, жили, ничего не зарабатывая, в крохотном домике в центре деревни и решали — хотя это больше напоминало мышиную возню — приходские проблемы. У них не было молодости, они, по сути, были похоронены заживо. Их братья, его отец и дядя Хилберт, были значительно младше. Его отец тоже принял духовный сан; дядя же Хилберт, занимаясь адвокатской практикой в Ипсвиче, обеспечил себе безбедное существование, женившись на богатой.

Берленды были зажиточными землевладельцами. Если сын женился или дочь выходила замуж, а поблизости не было подходящего дома, такой дом обязательно находился. Лилиан Берленд принесла с собой Уайвис-холл не в качестве милостивого пожертвования, которое вернулось бы ее родственникам в случае ее смерти или смерти ее мужа, а в качестве своей абсолютной собственности, которой она могла распоряжаться по усмотрению. Естественно, по оценкам отца, дом был так себе: «муравейник» с кучей клетушек, да и расположен на краю речной долины, где высокая влажность. В те времена, когда Хилберт женился, спрос на такое жилье был небольшим.

Священник со своей женой и детьми часто приезжали туда на каникулы. Приход отца Льюиса находился на окраине Манчестера, жили они в викторианско-византийско-готическом доме из потемневшего от копоти желтого кирпича с псевдороманскими окнами, обложенными красным. В церковном дворе росли падубы с черными листьями, а ракитник цвел только одну неделю в году. Для семилетнего Льюиса Уайвис-холл был самым красивым местом на земле, а окрестности — просто прекрасными. В те времена поля были маленькими и окружены живыми изгородями, с дорожками между ними. На болотистых почвах раскинулись дикие фруктовые сады, вдоль ручейков, где обитали водяные клопы и ручейники, росли борец, репейник и конопля, а над всем этим летали стрекозы в бархатистых золотых или серебряных доспехах. Там в изобилии были желтушки шафрановые, и червонцы, и малые голубянки, а однажды маленькому мальчику довелось увидеть большую радужницу.[22] Пара пестрых дятлов свила гнездо в так называемом Маленьком лесу за озером, а когда созревали орехи на лещине, появлялись поползни и подлетали к самому дому.

Что это был за дом! И каким разным он казался с его точки зрения и с точки зрения Берлендов! Для него он был огромным и просторным. В гостиной все окна ограничивались парами розовых мраморных колонн. Лестница красиво изгибалась, поднимаясь на галерею. В доме имелась библиотека, которую дядя Хилберт использовал как кабинет, и, что особенно впечатляло, оружейная с чучелами животных и дробовиками на стенах. Но внутреннее убранство значило меньше — хотя бедным оно не было, — чем территория вокруг: озеро, леса. Уайвис-холл словно околдовал Льюиса, который испытывал к нему примерно то же, что Большой Мольн[23] — к Заброшенному поместью. Он с нетерпением ждал каникул и впадал в глубокую депрессию, когда они заканчивались. Однажды он одержал славную победу, уговорив родителей разрешить ему остаться в Уайвис-холле после их отъезда в Манчестер.

У тети Лилиан никогда не было детей, и она умерла в 1960 году, в сорок пять лет. Дядя Хилберт тяжело воспринял смерть жены и не хотел никого видеть, кроме Льюиса. Именно в те дни он начал повторять ему, что когда-нибудь Уайвис-холл перейдет к нему.

Он сообщил об этом родителям Льюиса, и вскоре у них вошли в обыкновение присказки типа «когда все это станет твоим» и «когда ты вступишь во владение своим поместьем». Дяде Хилберту, однако, едва исполнилось шестьдесят, он был крепок и полон сил, продолжал работать адвокатом, и Льюис плохо представлял себя на его месте и вообще считал, что негоже с нетерпением ждать такого события. В Суффолк он ездил часто, возможно, гораздо чаще, чем если бы Уайвис-холлу предстояло вернуться к Берлендам или к одной из теток, живущих в Америке.

Чувства Льюиса к поместью претерпели много изменений. По природе вещей, луга, рощи и ручьи уже не казались ему залитыми неземным светом, он уже не видел в них великолепие и свежесть мечты. Мальчик взрослел. Он стал воспринимать землю как имущество, парк — как нечто, чем можно удивить окружающих, а фруктовый сад и огород — как источник деликатесов. Хотя Льюис намеревался жить в доме по крайней мере часть года, он понимал, что его можно выгодно продать, и видел, что ценность или цена (кому как нравится) наследства с каждым годом растет. Сосны в лесу, в котором последним был похоронен охотничий терьер дяди Хилберта, Блейз, он считал полезной и выгодной культурой. Обратив внимание на мебель, которой был обставлен Уайвис-холл, он взял в публичной библиотеке книги по антиквариату и фарфору и по фотографиям прикинул, сколько все это стоит. От получившейся суммы захватило дух. Льюис сделал еще одну вещь: запечатлел, как он с женой в гостиной принимает гостей. На его почтовой бумаге будет стоять простой адрес: «Уайвис-холл, Нунз-у-Ипсвич, Суффолк». Это было одно из честолюбивых стремлений Льюиса — иметь адрес без названия улицы, чтобы не создавать неудобства для почты. Дом и участок были обозначены на картах «Орднанс Сюрвей»,[24] составленных для этой части Суффолка, и Льюис, когда бывал в подавленном настроении, доставал их, разглядывал, и настроение улучшалось.

В шестидесятые годы он уже был женат и имел двоих детей, сына и дочь. Когда родился сын, он решил, что будет правильно «шаркнуть ножкой» и назвать мальчика в честь Хилберта.

— Древнее семейное имя, — сказал он жене, хотя это было неправдой; этим именем крестили только его дядьку, единственного. Просто в конце девятнадцатого века существовала мода на немецкие имена, и дядька, родившийся в 1902 году, попал в последнюю волну этой моды.

— Оно мне совсем не нравится, — сказала жена. — Люди будут думать, что его зовут Гилбертом или Альбертом. Не хочу, чтобы его, бедняжку, дразнили.

— В школе его будут звать по фамилии, — возразил ей Льюис. Хотя и бедный, он имел грандиозные планы в качестве будущего владельца Уайвис-холла и прилегающей земли. Он победил — или ему казалось, что победил, — и мальчика назвали Хилбертом Джоном Эдамом.

Льюис написал дяде Хилберту, сообщил о своем намерении назвать сына в его честь и пригласил его в крестные. Отказавшись на том основании, что он больше не верит в бога, дядя Хилберт прислал в подарок серебряную крестильную кружку, достаточно большую, чтобы в нее влезла пинта пива. В записке, прилагавшейся к кружке, о выборе имени ничего не говорилось, и вообще тон ее был очень холодный. Позже, когда Льюис с женой и малышом приехал в Уайвис-холл, Хилберт прокомментировал наречение внучатого племянника таким же именем, как у него, следующим образом:

— Бедняжка.

К тому времени все уже называли малыша Эдамом.

Льюис был неглуп, поэтому скоро понял, что каким-то непостижимым образом рассердил дядьку. Он принялся выправлять ситуацию, восстанавливать баланс. Дядька всегда получал поздравления с днем рождения, ему своевременно высылались подарки на Рождество. Хилберта пригласили в Лондон, и во время визита ему предлагались всевозможные развлечения: походы в театр и на концерты, специальная экскурсия «Свингующий[25] Лондон» —

Карнаби-стрит,[26] Кингз-роуд[27] и дальше в том же роде. Льюис отлично знал, что этого делать не следует, что он подлизывается к человеку только ради получения наследства. Но не мог с собой справиться, просто не в силах был поступать иначе.

Естественно, Льюис продолжал возить семейство в Уайвис-холл на летние каникулы. Теперь у него уже появилась дочь — был соблазн назвать ее Лилиан, но он не поддался ему и назвал ее Бриджит. Его жена с удовольствием съездила бы в Корнуолл или даже на Майорку, но Льюис всегда заявлял, что вопрос не подлежит обсуждению, у них на это нет денег. Вероятно, на самом деле он имел в виду, что они не могут позволить себе не поехать в Нунз. В семидесятые в окрестностях Нунза нельзя было купить даже плохонький домик менее чем за четыре тысячи фунтов, а Уайвис-холл стоил раз в пять дороже.

Однажды, вскоре после ухода на пенсию, Хилберт сообщил Льюису, что составил завещание, которое «пойдет тебе на пользу». Он очень благожелательно улыбался, пока все это рассказывал. В тот день они сидели на террасе. Ее стену украшали парные каменные статуи нескромного вида, изображавшие персонажей из классической мифологии. Под окном гостиной пышным цветом цвела agapanthus africanus, голубая лилия. Хилберт, Льюис и Берил сидели в старомодных шезлонгах из полосатой парусины. Рассказывая о завещании, Хилберт наклонился к Льюису и похлопал его по колену. В ответ тот пробормотал что-то о благодарности.

— Я принял окончательное решение, когда ты назвал мальчика в мою честь, — сказал Хилберт.

Льюис снова рассыпался в благодарностях и добавил, что назвать сына Хилбертом было правильно и должно при данных обстоятельствах.

— В данных обстоятельствах, — уточнил Хилберт.

Он имел привычку исправлять грамматические или стилистические ошибки. Вероятно, у Эдама это от него, иногда думал Льюис, или, возможно (с горечью размышлял он много позже), Хилберта в Эдаме, среди прочих качеств, привлекла такая же, как у него, педантичность.

Льюису не нравилось, когда его поправляли, но он вынужден был смиряться, причем с улыбкой. Ведь это не навсегда. Верн-Смиты не отличаются долголетием. Отец Льюиса умер в шестьдесят, а его дед — в шестьдесят два. Все три тетки скончались, не достигнув семидесяти. Хилберту в следующем году должно исполниться семьдесят, и Льюис говорил своей жене, что дядя неважно выглядит. Он стал один «заскакивать» в Суффолк на выходные, а в то Рождество он взял с собой жену и отправился в усадьбу на четыре дня, прихватив продукты для рождественского стола. Женщине, приходившей убирать дом, и старику, следившему за садом, было велено называть его «господином», и от этого он чувствовал себя самым настоящим наследником. Вряд ли у дядьки много денег, размышлял он, но и этой малости хватит, чтобы установить в доме отопление и отремонтировать комнаты. Льюис еще не решил, будет ли, после того как приведет Уайвис-холл в порядок, продавать его, с тем чтобы потом купить дом побольше и получше в самом Лондоне и домик за городом, или оставит его себе и продаст часть земли сельскохозяйственного назначения. По его оценкам, сделанным на основе изучения витрин риелторских агентств в Ипсвиче и Садбери, Уайвис-холл к концу 1972 года стоил примерно двадцать три тысячи.

Для Льюиса постоянным источником раздражения было то, что Эдам не выказывает Хилберту особого уважения и почтения. Мальчишка грубил и всегда строил из себя умного. Он называл двоюродного дедушку по имени и не подскакивал, когда старик входил в комнату. Льюис требовал, чтобы Эдам помогал ему «проявлять заботу» и ездил с ним в Уайвис-холл на выходные, но сын почти всегда заявлял, что слишком занят или что там слишком скучно. По сути, за последние десять лет Эдам поехал только один раз, насколько Льюис помнил, да и то только потому, что ему пообещали дать пострелять. Визит получился не очень успешным, потому что Эдам надулся, когда ему предложили ружье четырнадцатого калибра, так называемое «дамское». С тех пор Льюис иногда спрашивал себя, как бы все сложилось, если бы Эдам подчинялся ему и был бы вежлив с капризным стариком. Не получилось бы так, что Хилберт оставил бы дом Бриджит или даже «Юридическому сообществу»?

Прошло еще три года, прежде чем дядька умер. Таким образом, он стал самым долгоживущим Верн-Смитом. Приходящая домработница нашла его утром в один из апрельских дней 1976 года. Он лежал на полу на верхней площадке черной лестницы. Причиной смерти было внутримозговое кровоизлияние. В тот год Эдаму было девятнадцать, он учился на первом курсе университета и приехал домой на пасхальные каникулы. После кремации, пока немногочисленные родственники печально разглядывали цветы, поверенный дядьки, его партнер по адвокатской практике в Ипсвиче, заговорил с Льюисом и высказал предположение, что тому известно содержание завещания. Полностью уверенный в том, что собственник — он, Льюис отмахнулся от разговора, заявив, что негоже обсуждать эту тему в такой день. Поверенный кивнул и ушел.

Через неделю Эдам получил письмо, в котором сообщалось, что по завещанию скончавшегося двоюродного деда он является единственным выгодоприобретателем. Денег никаких не было, Хилберт истратил все, что у него было, на покупку пожизненной ренты, но Уайвис-холл со всем содержимым перешел в полное владение Эдама.

* * *

На Северной кольцевой было затруднено движение, а у Строунбридж-парка и Хэнгер-лейн образовались пробки. Но Льюис проявил благоразумие и выехал с большим запасом времени. Эдам очень удивится, когда увидит его. Наверное, решит, что что-то случилось с матерью и что Льюис прибыл в аэропорт в качестве печального вестника. По сути, он и есть печальный вестник, только вот новость у него другого сорта. Стоя в пробке позади контейнеровоза, забитого немецкой мебелью, и арендованного грузовичка для самостоятельных переездов, Льюис не раз и не два возвращался к одному и тому же вопросу: как и почему эти кости оказались на кладбище для домашних животных. Если честно, он не допускал, что Эдам имеет прямое отношение ко всему этому. Более вероятным он считал то, что Эдам пустил в дом какой-нибудь нежелательный элемент или элементы, и за случившееся несут ответственность бродяги или хиппи — в окрестностях Уайвис-холла всегда было много хиппи.

Сам же Эдам, насколько видел Льюис, никогда не проявлял особого интереса к дому. И в этом тоже большая несправедливость. Он воспринимал внезапно свалившееся на него наследство как источник наживы. Когда пришло то письмо, Льюис едва не распечатал его. Почтовый штемпель, старомодный и точный обратный адрес (эсквайр[28] после фамилии, название дома, а также номер улицы) — все указывало на то, что письмо пришло от адвокатской фирмы Хилберта. Просто они ошиблись, только и всего, и отправили его сыну. Или, вероятно, Хилберт оставил Эдаму какую-то мелочь или сувенир…

Эдам еще дрых. Вот это Льюис всегда будет помнить, хотя остальное забыл. Но его охватила такая эйфория, что, вместо того чтобы накричать на сына и сдернуть его с кровати, он просто вошел к нему в комнату и положил письмо на тумбочку. Самое страшное заключалось в том, что за все это время у Льюиса не возникло ни малейшего сомнения в том, что именно он является новым владельцем Уайвис-холла.

Кажется, то была суббота, или Льюис не пошел на работу по какой-то иной причине. В общем, в тот день он был дома. Они с Берил сидели за столом и обедали, обсуждая, как поедут в ближайшее время в Уайвис-холл, чтобы проверить дом. И тут вошел Эдам. В то время, насколько помнит Льюис, он носил длинные волосы и бороду и напоминал, как и многие из его сверстников, какого-то причудливого предсказателя. В сознании Льюиса навсегда запечатлелась картина, как Эдам входит в столовую (вернее, в обеденную зону в гостиной): он одет, естественно, в потрепанные по низу джинсы и тунику без воротника с рисунком из спиралей разных цветов. Впоследствии Льюис жалел, что не съязвил по поводу того, что Эдам так поздно продрал глаза. Нет, он высказался по этому поводу, но добродушно. Господи, до чего же радостно на душе у него было!

— Ты вовремя, остались акриды и дикий мед.

Эдам произнес:

— Просто фантастика — старина Хилберт оставил мне свой дом.

— Да, забавно, — согласился Льюис. — Что он тебе оставил? Свой письменный стол? Ты всегда говорил, что он тебе нравится.

— Я не шучу, он оставил мне свой дом, как-его-там. Невероятно, правда? Я просто в шоке. Если хотите, прочитайте письмо.

Льюис выхватил у него листок. Его начало трясти. Там было четко написано: «…собственность, известная под названием Уайвис-холл в Нунзе, в графстве Суффолк, прилегающие земли…» Нет, это ошибка.

— Они перепутали тебя со мной, сынок, — мрачно сказал Льюис.

Эдам улыбнулся.

— Сомневаюсь.

— Ты сомневаешься? Да ты просто ничего не знаешь. Естественно, Уайвис-холл мой, всегда само собой разумелось, что он будет моим. Произошла путаница, неразбериха с именами, хотя, должен признаться, все это может потянуть на преступную халатность.

— Можешь им позвонить.

— И позвоню. Позвоню им сразу, как только доем.

Но Льюис так и не смог закончить свой обед. Кусок не лез ему в горло. А Эдам ел за обе щеки. Он в неимоверных количествах поглощал хлеб с маслом и ветчиной, заедал это маринованными огурчиками и запивал полпинтой молока. Льюис вышел в холл и позвонил поверенным Хилберта. Тот, кто был ему нужен, еще не вернулся с обеда. Эдам встал из-за стола и сказал, что, наверное, пойдет к Руфусу.

— Ты никуда не пойдешь, — заявил Льюис. — Я запрещаю тебе выходить из дома.

— Что-о? — протянул Эдам и ухмыльнулся.

Берил сказала:

— Эдам, подожди несколько минут, пока все не прояснится.

— Тогда чего он так разволновался, если уверен, что произошла ошибка?

Именно через десять минут, когда Льюиса соединили с нужным поверенным и тот заверил его, что никакой ошибки нет, он начал ненавидеть своего сына. Эдам произнес:

— Ты же не ждешь, что я буду сожалеть о том, что он оставил дом мне, а не тебе. Безусловно, я считаю, что он принял правильное решение.

— Разве ты не видишь, что это вопиющее беззаконие?

Эдам пребывал в радостном возбуждении. Ему хотелось поскорее поделиться с Флетчерами своей новостью. Льюис же кипел от ярости, обиды и потрясения.

— Можно мне взять машину? — спросил Эдам.

— Нет, нельзя! Ни сейчас, ни потом, мое решение окончательное!

Впоследствии Льюис построил схему, с помощью которой долю от Уайвис-холла могли получить все. Схема получилась не идеальной, это было совсем не то, на что он рассчитывал, причем далеко не то, но такой вариант был лучше, чем оставлять дом Эдаму. В конце концов, через неделю Эдам уедет в университет, а завещание еще надо утвердить, и вообще, почему бы ему с женой и Бриджит не ездить в Уайвис-холл на выходные? А Эдам мог бы проводить там летние каникулы. Льюис готов отремонтировать дом на собственные средства. Как-никак это родовое гнездо, и Хилберт наверняка предполагал, что Эдам будет делить его с остальными членами семьи. Они втроем, с Бриджит и Берил, будут ездить в усадьбу на выходные, можно справлять там Рождество. Зачем мальчишке, который еще учится в университете и не имеет никаких карьерных перспектив, зачем такому юнцу, как он, огромное загородное поместье?

— Я хочу продать его, — сказал Эдам. — Мне нужны деньги.

— Продай землю, — предложил Льюис.

— Я не хочу продавать землю. За нее много не выручишь, она сельскохозяйственного назначения. И кому она может понадобиться? — Было ясно, что Эдам уже разобрался во всех аспектах. — Нет, раз уж ты спрашиваешь… — У Эдама не было ни малейшего желания делиться своими планами с родителями. — Раз уж ты спрашиваешь, как только у меня будет время, я поеду туда, осмотрю дом, а потом выставлю его на продажу.

Эдам вернулся в университет. В то лето Льюису казалось, что он на грани нервного срыва. Он строил всевозможные планы, даже самые дикие. Он поедет в Нунз и захватит дом. Если понадобится, взломает дверь. Деревенские поддержат его — разве не они называли его «господин Льюис»? Разве не он законный наследник? Эдам никогда не посмеет силой отобрать у него дом. Со временем его фантазии разрослись до междоусобных войн средневековых баронов. Льюис практически представлял, как, одетый в доспехи и с булавой в руке, открывает массивную дубовую дверь, а Эдам едет верхом на вороном коне с разноцветным чепраком под седлом. Что до реальных действий, он проконсультировался у собственных юристов на предмет того, есть ли возможность оспорить завещание. Они посоветовали ему даже не пробовать. Льюис предпринял еще одну попытку переубедить Эдама, писал ему в университет длинные письма с мольбой согласиться на компромисс. Эдам звонил домой и просил мать повлиять на отца, чтобы тот прекратил трепать ему нервы, ведь у него сейчас сессия. Врач посадил Льюиса на успокоительные и посоветовал съездить куда-нибудь в отпуск.

В середине июня Льюис вдруг сдался. Он снял с себя ответственность за Эдама, Уайвис-холл и память о дяде Хилберте. Вся эта история вызывает у него отвращение, говорил он Берил, она не заслуживает его внимания, зато у него рухнули все иллюзии в отношении человеческой природы. Теперь ноги его не будет в Уайвис-холле, даже если Эдам пригласит его и будет ползать перед ним на коленях.

Когда закончились экзамены, Эдам приехал домой. Переночевал, а потом отправился в Нунз, прихватив с собой Руфуса Флетчера. Вернее, Руфус повез его туда на своей колымаге. Льюис категорически не проявлял никакого интереса. Он полностью игнорировал Эдама, к которому отныне испытывал глубокую, мерзкую антипатию. Если бы несколько месяцев назад кто-нибудь сказал Льюису, что он способен ненавидеть собственного сына, свою плоть и кровь, он бы не поверил. Но сейчас им владело именно это чувство. А быстро выкинуть Эдама из дома он не мог. Через два дня сын вернулся. Он был по горло сыт Уайвис-холлом. Вот так он ценил красивый старый особняк, унаследованный им по неслыханной удаче в девятнадцать лет. Эдам собирался ехать в Грецию с Руфусом Флетчером и подружкой Руфуса, которая звалась «достопочтенной»,[29] то есть была дочкой какой-то титулованной особы.

— По идее, человек с таким положением должен разбираться лучше, — сказал Льюис.

— В чем разбираться? — спросил Эдам.

— Ну, в том, что девушке не пристало жить с молодым человеком.

Эдам рассмеялся.

— Ты надолго уезжаешь? — спросила Берил.

— Не знаю. — Они никогда ничего не знают, а если знают, то не рассказывают. Зря Берил утруждала себя вопросом. — Занятия начинаются семнадцатого октября.

— Неужели ты собираешься пробыть в Греции четыре месяца?

— Не знаю. Вполне возможно. Греция большая.

— Будете жить в палатках, как я понимаю. Спать на пляже. — Льюис забыл, что должен быть индифферентным и холодным, просто не мог с собой справиться. — А как же красивый старый дом, за который ты по какой-то непостижимой причине теперь несешь ответственность? Как же он? Пусть гибнет? Пусть у него рушатся мауэрлаты?[30]

— Он не гибнет, — возразил Эдам, глядя ему прямо в глаза. — И я не знаю, что значит «мауэрлат». Я договорился кое с кем из деревенских, что он будет приходить каждый день и проверять, не поселился ли там кто-нибудь. Ну, скваттеры. Там их много бродит по окрестностям.

Льюис понял, что он имеет в виду. Он знал, кого Эдам подразумевает под скваттерами. Нельзя так разговаривать с собственным отцом.

* * *

На краткосрочной парковке у второго терминала Льюису пришлось ездить по этажам, чтобы найти местечко для машины. Он снова вернулся в настоящее, истощив свои грустные воспоминания. Эдам уехал в Грецию на следующий день и появился только в сентябре. Льюис и Берил, естественно, не приближались к Уайвис-холлу; им совсем не хотелось унижаться или, что еще хуже, быть с позором изгнанными оттуда каким-нибудь деревенским мужиком, которому Эдам платил за «пригляд». А где, кстати, Эдам взял деньги, чтобы оплачивать ежедневную проверку Уайвис-холла?

Льюис задал себе этот вопрос, когда, спустившись в лифте, шел по залу прибытия второго терминала. Рейс с Тенерифе должен был приземлиться через пятнадцать минут. На стене висело большое табло; вот оно и покажет, когда самолет сядет. Вокруг толпились встречающие — мужчины, похожие на корпоративных водителей, с табличками, на которых были отпечатаны фамилии или названия фирм, в руках; семьи, ожидающие возращения отца. Была среди них странная старуха в красном плаще, она жевала жвачку. Интересно, подумал Льюис, откуда — из Рима, из Амстердама или с Канар — прилетает тот, кому не повезло жить у нее.

Возможно, надо было сказать в полиции, что в то лето был человек, который каждый день появлялся в Уайвис-холле. Естественно, он не принадлежал к уважаемым членам общества, таким как садовник Хилберта или его домработница; вероятнее всего, это был безработный отщепенец, с которым Эдам познакомился в пабе. Этот человек запросто мог оказаться тем самым лицом, которое совершило преступление, закончившееся ужасным погребением. Полицейских в толпе видно не было. Значит, никого на перехват Эдама не послали, хотя они могут быть в гражданском — как те двое, что похожи на бизнесменов. Наверняка это детективы. Кто еще может ждать у самой загородки в Хитроу в такое время?

Льюиса охватило возбуждение. А вдруг Эдама арестуют до того, как он встретится с отцом? Он представил, как повезет плачущих Энн и Эбигаль к Берил, а потом будет искать Эдаму хорошего адвоката. Эдаму придется признать, что он был неправ, исключительно беспечен, преступно легкомыслен, когда пустил какого-то Тома, Дика или Гарри в Уайвис-холл. Возможно, он откажется называть имена в полиции, но деваться ему будет некуда. На него надавят. В конечном итоге сын вынужден будет признать, что если бы Холл унаследовал отец — чего тот и ожидал, так как имел на это полное право, — ничего этого не случилось бы.

На табло появилось сообщение, что рейс IB 640 с Тенерифе прибыл. К этому моменту Льюис уже глубоко погрузился в фантазию о том, что Эдам обрюхатил какую-то девчонку, потом оставил ее с ребенком в Уайвис-холле, а там ее убил подлый приходящий сторож. Из зоны таможни стали выходить первые пассажиры: две пары средних лет, толпа подростков, очень похожих на студентов, семья с четырьмя детьми и бабушкой, мужчина, выглядевший так, будто пил весь полет, — у него был расстегнут воротник рубашки, с шеи свисал галстук. Детективы, которые оказались вовсе не детективами, поспешили к нему; один пожал ему руку, другой стал хлопать по спине. Вышла женщина, таща за собой большой клетчатый чемодан на колесиках, за нею вышел Эдам, толкая тележку с багажом, Энн, загорелая и уставшая, шла рядом и катила пустую коляску; Эбигаль спала у нее на руках.

По лицу Эдама, когда он увидел отца, можно было изучать процесс формирования отталкивающей эмоции; правда, это было не беспокойство, а скорее раздражение.

Глава 6

Замечательной особенностью человеческого сознания, размышлял Эдам, является то, как оно действует, когда случается плохое. До того, как плохое случается, человек думает, что уже ничего быть не может, что невообразимое уже произошло, а на другом конце — смерть, разрушение, финал. Но тут случается плохое, и человек отшатывается от него, испытывает страшный шок, а потом приходит в чувство. Берет себя в руки, призывает на помощь выдержку и встречает его в лицо. И привыкает. Еще час — и начинает строить планы с учетом непредвиденных обстоятельств. Худшее еще впереди; возможно, оно всегда впереди и никогда не наступит, потому что, если оно наступило, это сразу становится ясно, оно превращается в реальность, и тогда уже ничего не остается, как убить себя. Быстро.

Теперь, когда у него имелась эта возможность, он проанализировал все, что случилось, и разложил перед собой факты. В Уайвис-холле выкопали кости и решили, что это убийство, которое нужно расследовать. Кости, скелеты, тела не захораниваются сами собой. Это факты, и они давно известны ему. В ближайшее время он узнает больше, гораздо больше. Точно одно: теперь он больше не может пользоваться кнопкой «Выход». Она перестала работать. Прогоны, которые она когда-то отменяла, как в определенных программах, не сгинули навсегда, а сохранились на каком-нибудь заброшенном диске, откуда их можно запросто достать.

Эдам сидел у родителей и пил чай. Должно быть, сейчас и происходит полное восстановление данных, и хорошее в этом то, что теперь, возможно, они прогонят его сны. Его подташнивало и знобило, он не чувствовал голода, хотя был страшно голоден, когда сходил с самолета.

Энн сидела рядом с ним на материнском канапе, застланном кретоном, а Эбигаль лежала на клетчатом ковре на полу, сучила ножками и махала ручками. Мать продолжала пихать девочке игрушки, которые не интересовали ее. Эдам вспомнил отрывок из новеллы Джона О’Хары. Он врезался ему в память давно, еще в эпоху Отсемонда: «Обеспечить наибольшую защищенность своему существованию — это первое, унаследовать деньги — это второе, родиться без тяги к спиртному — это третье, найти законную работу, которая заставит напряженно трудиться, — это четвертое, жениться на женщине, которая будет благоприятствовать развитию твоих сексуальных особенностей, — это пятое, примкнуть к какой-нибудь крупной церкви — это шестое, не жить долго». Кроме последнего, сути которого он еще не осознал, и предпоследнего, которое было скорее применимо к Америке, чем к Англии (здесь он примкнул к гольф-клубу), он выполнил все правила. Или за него их выполнили его характер и удача. А Немезида набрасывается на него, как волк — на овчарню.

Он не хотел возвращаться сюда. Но у него не хватило духа; шок от того, что рассказал отец, был слишком силен.

— Нечто, что заинтересует тебя, Эдам, нечто, что крайне удивит тебя. В доме моего дядьки выкопали много человеческих костей…

К тому моменту, когда Эдам взял себя в руки, пришел в чувство и начал прикидывать, что сказать в полиции, было уже поздно — они ехали на север. Энн была в ярости. Когда Льюис предложил поехать к ним и пообедать, Эдам получил от Энн мощный пинок по лодыжке, а потом еще один, когда он промолчал.

Эдам повернулся к жене и сказал с холодной свирепостью:

— Проклятье, черт тебя побери, прекрати пинаться, а?

Он ожидал, что отец вспылит и скажет, что нельзя так разговаривать с женой, тем более в присутствии ребенка, — это было в его духе. Однако тот ничего не сказал, только вид у него был подавленный, и Эдам понял почему. Его собственный жуткий страх и злость передались отцу, и тот сообразил: сейчас лучшая доблесть — промолчать. Стравив противников, ловко поссорив их, он теперь притаился и выжидал. Старый ублюдок. Если бы дядя Хилберт не оставил Уайвис-холл ему, думал Эдам, не было бы Отсемонда, не было бы Зоси, не было бы смертей. Да, они бы нуждались. Они с Энн жили бы в доме вроде этого, а не в неогеоргианском особняке. Дети, размышлял он, глядя на Эбигаль, счастливы везде, если их любят…

Родители не спросили, как они отдохнули и как прошел полет. Разговор шел исключительно о находке в Уайвис-холле. Эдам не знал, радоваться или расстраиваться из-за того, что он вовремя не купил английскую газету. Если бы купил, шок был бы меньшим, но отпуск был бы испорчен. Он старался бы почаще оставаться один. Естественно, Эдам понимал, что такой возможности у него нет — ни здесь, ни дома. Когда человек женат, ему никогда не удается остаться одному. Вероятно, в этом главная проблема. Что он скажет Энн? И какую часть из всего можно ей рассказать? Эдам не знал ни того, ни другого.

Они сидели за столом в обеденной зоне и то ли рано ужинали, то ли поздно полдничали. Льюис спросил у него, помнит ли он день, когда узнал о том, что Уайвис-холл достался ему, как вошел в столовую и сообщил им новость.

— Энн, тогда у него была борода. — Смиренное поведение Льюиса сменилось добродушием и весельем. — Ты бы его не узнала, он походил на Иоанна Крестителя.

Эдам отлично помнил тот день, но говорить об этом не собирался.

— Забавно, — продолжал Льюис, — в тот день мы тоже ели салат с ветчиной. Какое совпадение! Да, кстати, я давно хотел спросить у тебя, кто сторожил Уайвис-холл, пока ты был в Греции?

Эдам не мог есть. А в тот раз, вспомнил он, есть не мог отец. Он не понял, что отец подразумевал под человеком, сторожившим дом, но не сомневался, что в то далекое время наверняка сочинил какую-то сказку, чтобы отец не дергался и держался от дома подальше.

— Ты сказал, что нанял кого-то из деревни, — не унимался Льюис.

— Как я могу это помнить? Это было так давно.

— Полиция захочет знать. Это может оказаться важной информацией.

— Дорогой, ты будешь есть мясо? — спросила Берил.

Эбигаль, которую уложили спать в одной из комнат наверху, издала вой. Эдам тут же вскочил.

— Думаю, нам пора.

Им пришлось ждать, пока соберется отец. Эдам предпочел бы вызвать по телефону такси, но Льюис не пожелал об этом слышать. Энн сидела на переднем сиденье, а Эдам — на заднем с Эбигаль. Если отец сумел выяснить, каким рейсом они возвращаются, наверняка это могла сделать и полиция. Не исключено, что они ждут его. Они обязательно захотят допросить всех бывших владельцев или обитателей Уайвис-холла. Он снова взглянул на отчет о расследовании в газете, которую отец сохранил для него. Они собираются допросить тех, кто владел Уайвис-холлом или проживал там в период между девятью и двенадцатью годами назад, а к ним относятся дядя Хилберт, который уже умер, он сам и Айван Ланган, которому был продан дом. Что до других обитателей, как они узнают, кто еще жил там?

Какая ирония: всего десять дней назад он в Хитроу видел Шиву. Теперь Эдам воспринимал эту встречу как предзнаменование, как тень, отброшенную грядущим событием. А каким событием? На эту тему Эдаму думать не хотелось, его начинало тошнить от нее. Он перевернул газету, чтобы не видеть заголовок и саму статью. Пребывая в веселом настроении, отец рассказывал, как далеко в последние годы продвинулась судебная медицина.

Как только они добрались до дома, Энн принялась укладывать Эбигаль. Эдам отнес чемоданы наверх, поставил их в спальне и стал искать телефон Руфуса Флетчера в телефонной книге. Руфус Х. Флетчер, СМ, МУ ПП,[31] был там по двум адресам — на Уимпол-стрит и в Милл-Хилле. Значит, все эти годы, вернее некоторые из них, Руфус жил в трех-четырех милях от него. Шиву найти он не мог, потому что не помнил его фамилию. Женщины выходят замуж и меняют фамилию, размышлял Эдам, так что искать их смысла нет. Естественно, можно поискать Робина Татиана, но зачем? Он уже просматривал синюю директорию, когда вошла Энн с Эбигаль на руках, поэтому он взял дочку и сам отнес в кровать. Интересно, спрашивал себя Эдам, есть ли у Руфуса дети, и если есть, калечит ли его тревога за них так же, как его, Эдама? Повлиял ли Отсемондо на всю его жизнь? Эдам мог бы годами избегать файловых воспоминаний, подавлять их и убегать от них, но у него никогда не получалось делать вид, будто те события не нанесли ему вред. Иногда он чувствовал, что именно из-за них он стал таким, как сейчас, и все его поступки объясняются их влиянием.

Не желая ничего вспоминать, но понимая, что вспомнить надо, он сел у кроватки Эбигаль. Ничего в его доме не напоминало об Отсемонде. Все, что осталось, все, что они с Руфусом не продали, перешло к Айвану Лангану вместе с домом. Он получил это практически за бесценок, потому что Эдаму претила мысль возвращаться, встречаться с оценщиком, обходить дом, доставать вещи с полок и из шкафов. После отъезда он побывал там только один раз, и визит получился ужасным, как кошмар, — нет, как если бы он вдруг оказался в каком-нибудь страшном фильме, вроде ужасов Хичкока. Он попросил таксиста высадить его у начала проселка и шел до дома пешком. Миновал год с его последнего приезда, и за это время ничего не изменилось, все осталось нетронутым. От хвойного леса он просто отвел взгляд — посмотрит позже.

Проселок сильно зарос, ежевика и шиповник, образовывавшие сырой туннель, цеплялись за одежду. Одна из веток попыталась хлестнуть его, но он поймал ее, при этом в палец впился здоровый шип. А потом ранка от шипа долго нарывала, болела. То было холодное, унылое лето, совсем не похожее на предыдущее. Золотистый свет не заливал красные кирпичные стены усадьбы. И дом больше не выглядел добродушным. Красивым — да, но при этом строгим и, для обостренной восприимчивости Эдама, укоризненным. Он поймал себя на том, что поощряет, развивает сценарную иллюзию. Только так, только симулируя нереальность, делая вид, что это роль, которую он играет, он смог двинуться дальше, пересечь одичавшую лужайку, пройти мимо кедра с черными ветвями, подняться на террасу с четырьмя дорическими колоннами и вставить ключ в замочную скважину.

Будь то фильм, здесь Эдама ждало бы что-нибудь страшное: например, покойник, свисающий на веревке с площадки второго этажа. Естественно, там ничего не было, только слабый запах пыли и сухой земли. Отсемондо. Он больше так его не называл. Дом снова стал Уайвис-холлом, его домом, но отныне он не доставлял Эдаму никакого удовольствия, не наполнял глубокой, восторженной, почти болезненной радостью. Он втянул в себя воздух, прошел по комнатам, поднялся наверх — все это будучи актером в фильме. Через несколько мгновений придет еще один участник эпизода, который они снимают, агент под недвижимости из Садбери.

За все то время, что они провели здесь в прошлом году, в гости практически никто не приходил. Казалось, будто дом волшебный и окружен невидимой оградой или — как оно называется? — запирающим заклинанием. Прозрачный воздух, уникальный, присущий только Суффолку свет, который запечатлел Констебль, — все это действительно было непроницаемо, это был барьер, который, как стекло, отсекал незваных гостей. Это, конечно, фантазии, потому что кто-то все же заходил — Эванс или Оуэнс из Хадли, человек-коипу, инспектор, чтобы снять показания счетчика, человек, который хотел привести в порядок сад и которого он выпроводил, нагородив лжи. Но по большей части их никто не тревожил на этом волшебном острове или курорте, закрытом для других, но открытом для них — ведь они могли уехать оттуда в любое время. Отъезды и приезды — их было слишком много. Все было бы по-другому, если бы они не рыпались.

Позвонили в дверь. Эдам подпрыгнул — это было неизбежно. Но звонок просто звонил, не жужжал и не издавал колокольные перезвоны. Он открыл калитку агенту, провел его по дому — сначала гостиная и столовая, потом наверх, в Комнату игольницы, в Кентаврову комнату, в Комнату диковинки, в Комнату смертного ложа, в Безымянную комнату, а затем обратно вниз по черной лестнице в запутанный лабиринт кухонь, буфетной, прачечной, угольной — помещений, большая часть из которых была пристроена в девятнадцатом веке. Сколько же подсобных каморок требовалось в Викторианскую эпоху!

В доме было чисто и убрано — так, как все оставила Вивьен. Но Эдам не мог произносить имя Вивьен ни вслух, ни мысленно; он только оглядывался по сторонам, судорожно сжимая руки.

Он открыл дверь в оружейную и пригласил агента пройти. В комнате стояли стол и виндзорское кресло. Пол был выложен черной и красной плиткой из бута, на стенах висели оружейные шкафы; само же оружие уже давно, естественно, исчезло. Пропали два дробовика дяди Хилберта; один был похоронен в Маленьком лесу, другой, спрятанный в сумку для гольфовых клюшек, — в его спальне под кроватью в родительском доме в Эджваре.

Агент по недвижимости назвал запрашиваемую цену, кое-что измерил и сделал фотографии, встав на краю лужайки, превратившейся в луг, — на том же самом месте, где стоял Руфус, когда фотографировал год назад. День был ветреным, и кедр, который он сравнивал с галеоном, а Зоси — с ведьмой, качался в какой-то именно ведьминой пляске: размахивал руками-ветвями, дрыгал ногами и подбрасывал вверх юбки.

Машина уехала по проселку — тому самому, по которому много раз ездил «Юхалазавр». Эдам отдал агенту единственный ключ от дома, закрыл входную дверь и пошел прочь. Он совсем забыл, что можно вызвать такси, заглянуть в расписание автобуса или придумать еще что-нибудь. Например, попросить агента подвезти его. Но теперь было поздно. Холодные капли падали ему на голову с лиственного свода туннеля. В лесу прозвучал дребезжащий фазаний крик. Эдам опустошил свое сознание; он двигался как автомат, видя впереди сочные луга, купы деревьев, церковную колокольню. И практически не дышал.

Своей голове он не разрешал поворачиваться, чтобы взгляд не упал на обочину проселка, на плотную стену сосен с черными иголками и зелеными шишками. Он знал, каково расстояние до просеки. Тридцать шагов. Когда Эдам повернул голову, правда, с закрытыми глазами, выдохнул, открыл глаза, сфокусировал взгляд — и услышал собственный тихий то ли вой, то ли скулеж. Такой звук может издавать человек, испытывающий физическую боль, но пытающийся скрыть это, подавляющий желание пожаловаться.

Смотреть было не на что. Место осталось таким же, как всегда, — холмистым лугом в миниатюре, чередой маленьких зеленых холмов с крохотными дольменами из розового гранита, белого мрамора и какого-то серого камня на вершинах. И с деревянными крестами. «Какой поток бурливый отторгнул тебя, Пинто…» В своих узких могилах навечно упокоились Александр, Сэл, Монти, Рейнджер, Блейз. Справа от Блейза трава была в полном порядке, практически без неровности и проплешин; здесь, как и везде, росли кустики с мелкими листиками и небольшие цветы, тут и там крохотные выемки заполнились опавшей хвоей. Кролики подстригали траву гораздо эффективнее любой техники. Кое-где валялись их какашки, похожие на горсти изюма.

Эдам обнаружил, что стоит, прижав обе ладони ко рту. Он повернулся и, не оглядываясь, побежал к проселку.

* * *

Энн, поджидая его внизу с подносом с кофе и сэндвичами, хотела поговорить о находке в Уайвис-холле. Эдама, неожиданно для него, тронула ее непоколебимая уверенность, абсолютная убежденность в том, что он невиновен. Желания есть не было. Он думал о дробовике Хилберта — ружье все еще у него, но от него надо поскорее избавиться.

— Ты никогда мне об этом не рассказывал, — начала Энн. — Когда ты получил письмо от поверенных, в котором говорилось, что поместье унаследовал ты, — ты, должно быть, был страшно шокирован. То есть ты ни о чем не догадывался?

— Я думал, что наследство перейдет к отцу. Все так думали.

— Почему, по-твоему, он оставил дом тебе?

— Ну, не потому, что любил меня. Он меня почти не замечал. Он не любил детей, а я перестал ездить туда, когда стал старше. Четыре года не появлялся в поместье. А родители ездили.

— Тогда я просто не понимаю.

— Послушай, он был противным стариком. — Эдам мрачно посмотрел на нее. — Мой отец — тоже противный старик; думаю, и я таким стану. Верн-Смиты все такие. — Энн ничего не сказала. — Полагаю, было так. Он смог все разглядеть сквозь лесть, наверняка. Мой отец вел себя как вульгарный подхалим. А про себя дядька думал: ага, ты назвал сына в мою честь Хилбертом, чтобы доставить мне удовольствие, заставить меня полюбить его, вот я его и полюблю, чтоб мне провалиться, я полюблю его сильнее, чем тебя, и оставлю ему поместье, минуя тебя.

— Разве люди могут так поступать?

— Некоторые — да. — Эдам задумался. — Если честно, я бы на его месте поступил так же. Я этого не исключаю.

— Хочешь еще кофе? Нет? Как я понимаю, ты тут же полетел туда, чтобы взглянуть на свою собственность?

— Нет, между прочим. У меня не было времени, мне нужно было возвращаться в университет. Я вообще собирался продать его, у меня, знаешь ли, не было трепетного отношения к моему милому дому.

Как раз было. То есть появилось бы, если бы он увидел дом после четырехлетнего отсутствия. Но тогда он об этом ничего не знал и отложил свою поездку до конца семестра, до июня. Все это время отец искал способы и средства отменить завещание, придумывал компромиссы, вел, насколько знал Эдам, атаку по всем фронтам. А то, что Эдам не знал, ему рассказала сестра, его союзник в стане родителей.

— Ты ездил туда в детстве на каникулы? Тебе там нравилось?

— Сомневаюсь. Не помню. Думаю, я предпочел бы поехать на море. Как все дети.

— А тебе показывали кладбище домашних животных, когда ты был маленьким?

— Кажется, да. Не помню. Нам обязательно об этом говорить?

На самом деле он не помнил, чтобы слышал о кладбище до того дня, когда вошел Шива и рассказал всем о своей находке. Вивьен тогда подумала, что там похоронены дети. Эдам поежился, вспоминая. При ее склонности к индийскому мистицизму она не могла понять такого трепетного отношения к животным. Эдам вдруг представил, как лопата врезается в зеленый дерн и выворачивает ком земли с черепом. Наверняка случилось именно так.

А дробь нашли среди костей?

Позже он лежал в кровати рядом с Энн и пытался придумать приемлемую, но при этом ни к чему его не обязывающую историю для полиции. Как и большинство англичан среднего класса, никогда не имевших дело с полицией, Эдам считал служителей порядка дураками. Энн заснула почти сразу. У нее была такая привычка: когда она спала на спине, то издавала горлом тихие звуки. Это был не храп, а что-то типа пощелкивания, неритмичное и спорадическое — именно это и раздражало — и начиналось оно, когда его меньше всего ждешь. Эдам слышал такие пощелкивания только у одного человека, и когда он обнаружил их у Энн, попытка убежать от воспоминаний провалилась: те две ночи, по сути, получились тревожными и бессонными, он не мог избавиться от мысли, что Энн издевается над ним. Естественно, это была чепуха. Она никогда не слышала о Кэтрин Ремарк, и никогда не услышит, если получится так, как нужно ему.

Несколько минут прошло без пощелкивания, а потом началось, затем еще одно, и еще одно через пятнадцать секунд. Это доводило Эдама до бешенства. Однажды в приступе гнева он заявил ей, что эти пощелкивания начались у нее только после их свадьбы. Если бы он услышал их раньше, то никогда бы не женился на ней. Но сейчас он с болью вслушивался в эти хаотичные пощелкивания и позволил своему сознанию соскользнуть в давние времена десятилетней давности, к тому, что он должен был вспомнить, к правде, которую он обязан был вызвать из прошлого, чтобы иметь возможность лгать. Эдам лежал неподвижно с открытыми глазами, глядя в темноту, которая была только наполовину темнотой, потому что это Лондон, а не Суффолк, где в безлунные ночи темень стоит такая, что глаз выколи. Щелк, пауза, щелк, долгая тишина. Наконец немного похолодало, и понадобились пледы; теперь можно было обнимать Зоси, не опасаясь, что они оба будут плавать в луже пота. В ту ночь он тоже долго не спал, лежал и думал, прикидывал, что делать, вслушивался в слабые звуки, похожие на лопанье крохотных пузырьков — и вдруг перестал их слышать.

Эдам закрыл глаза и отвернулся от Энн. Они оба лежали под пуховым одеялом, заправленным в цветной хлопчатобумажный пододеяльник. А в Отсемонде был плед из бледно-желтого атласа, его принесла Вивьен с террасы, когда начался дождь. Плед обычно используют для того, чтобы загорать, а не укрываться в постели, например, или чтобы с комфортом устроиться на плоской крыше. Из ночи в ночь они лежали на крыше, наслаждаясь мягким, напоенным запахами теплом, глядя на звезды или зажигая свечи, воткнутые в винные бутылки Руфуса, ели и пили, разговаривали, надеялись и были счастливы. То лето — такого не было раньше и не будет никогда.

* * *

Никто из них не помнил такого жаркого и сухого лета. Предыдущее, лето 1975 года, было хорошим, особенно к концу, но это, лето смерти Хилберта и Отсемонда, было великолепным с апреля до сентября. Если бы оно было серым, дождливым и холодным, Эдам, возможно, только глянул бы один раз на Уайвис-холл и поспешил бы на Крит, или на Делос, или куда-нибудь еще. Естественно, он поехал бы один, чтобы осмотреть участок и проверить дом. Руфус не захотел бы ехать, и ему пришлось бы добираться туда на электричке.

Сколько же этих «если» и прочих условий, сколько других случайностей могло произойти. Во-первых, он обратился к Руфусу только потому, что у того была машина. Если бы отец не зловредничал и дал ему семейную машину, он, без сомнения, поехал бы один и вернулся на следующий день, предварительно заглянув в какое-нибудь риелторское агентство в Хадли или Садбери и поручив им продать дом; а он сделал все это только год спустя.

Но все сложилось иначе. То был замечательный солнечный день, и утром он проснулся довольно рано — для его образа жизни. Около девяти. У отца был отпуск, однако они с матерью никуда ехать не собирались, несмотря на то что доктора советовали, и решили остаться дома и «путешествовать недалеко». Во всяком случае, так они говорили. С тех пор как Эдам вернулся домой, они даже на день никуда не выезжали.

Восемнадцатое июня было пятницей. Дата навсегда отпечаталась у него в памяти — вернее, не отпечаталась, а врезалась. Эдам думал, что встанет, поедет в Суффолк и проверит дом. Его поколение — возможно, все поколения в этом возрасте — не любило строить планы, загадывать на будущее. В прошлом Эдам не без скепсиса наблюдал, как мать готовится к отъезду в отпуск, как намывает весь дом, как она и отец хотят в худшей одежде, потому что лучшая уже собрана, как она звонит по телефону, как пишет записки лавочнику. Ему же нравилось делать все спонтанно, мгновенно вскочить и уехать.

Отец не дал ему машину. Она может понадобиться, если им придется уехать. Эдам сказал: ладно, не дергайся, справлюсь как-нибудь, но Льюису это, кажется, тоже не понравилось. Ему понравилось бы, и Эдам это точно знал, жить во времена, когда отец мог что-то запрещать сыну, а тот беспрекословно подчинялся. Вернее, чтобы правила того периода господствовали сейчас. Эдам не сказал, куда собирается ехать, хотя отец наверняка догадался; он просто сел на велосипед и покатил к Руфусу.

Эдам не помнил, куда дел велосипед, когда добрался до Флетчеров — возможно, оставил его у них и забрал на следующий день, — но зато точно помнит все остальное. Во что он был одет, например. В шорты, сделанные из джинсов, майку, которую он соорудил из фуфайки, купленной за двадцать фунтов на барахолке у вокзала Черинг-Кросс и покрашенной в желтый. Волосы были собраны в хвост блестящей резинкой, найденной в коробке с елочными украшениями. То были дни, когда люди еще не мелировали волосы, то были дни хны. Эдам тоже покрасил волосы хной, и на солнце они приобрели золотисто-красный оттенок. Борода же оставалась черной и кудрявой. Вид у него, наверное, был жуткий, но он тогда об этом не думал. Эдам носил кожаные «вьетнамки», причем из тех, которые, прежде чем надевать, нужно было вымачивать в воде. По одежде можно судить, какая стояла погода; они наверняка воспринимали ежедневную жару как должное, ведь он не взял с собой ни куртку, ни свитер, хотя ночевать собирался не дома.

У Флетчеров был бассейн. Предполагалось, что он имеет форму слезы, но больше походил на запятую. То лето было первым, когда бассейном пользовались в полную силу. Руфус сидел на выложенном голубой плиткой бортике и болтал ногами в воде. Он был на три года старше Эдама, и хотя они учились в одной школе, в Хайгейте, в то время друзьями не были. С Эдамом в одном классе учился младший брат Руфуса Джулиус, скучный, напыщенный парень, изображавший из себя интеллектуала, и они почти не общались. С Руфусом же Эдам познакомился в сквош-клубе.

Вот и все, что у них было общего — сквош и брат Руфуса, — но через некоторое время Эдам стал восхищаться кое-какими качествами Руфуса — его твердостью, тем, как он строит свою жизнь, тем, что он знает, к чему стремится, и при этом остается приятным и легким в общении. Естественно, в Отсемонде он узнал его значительно лучше…

Руфус был очень спокойным по складу характера, и Эдаму это нравилось. Еще ему нравилась его восприимчивость, проявлявшаяся довольно редко и, казалось, не сочетавшаяся с другими сторонами его личности. А еще Руфус был сумасбродом, такую репутацию имели все студенты-медики. Эдам считал их обоих, — себя и Руфуса — спокойными и сумасбродными одновременно, а еще он представлял их молодыми искателями приключений, перед которыми лежит весь мир, и которые всегда будут делать то, что им нравится.

Руфус сказал: «Привет! Давай поплавай». Эдам снял шорты и прямо в нейлоновых трусах нырнул в воду. Они купались бы голышом, если бы не отец Руфуса, который обязательно поднял бы из-за этого страшный шум, несоразмерный нарушению правил, если это можно было бы назвать нарушением.

— Я подумываю о том, чтобы поехать взглянуть на свое наследство, — сказал Эдам, удостоверившись, что ключ от Уайвис-холла не выпал из кармана шортов.

— Сейчас?

— Да. А почему бы нет?

— Хочешь, я тебя туда отвезу?

У Руфуса был старенький «Моррис Майнор»; купив его, он стал третьим или четвертым хозяином, но машинка бегала исправно. Целым и невредимым доставит из пункта А в пункт Б, как насмешливо заметил отец Эдама.

Все это происходило задолго до того, как была построена автострада М25. До Суффолка можно было добраться по шоссе А12 через Челмсфорд или «сельским маршрутом». Так Льюис называл путь по узким, извилистым дорогам через Онгар, Данмау, Брейнтри и Холстед до Садбери, и именно этим путем он ездил, когда они всем семейством навещали старика Хилберта. Эдам выполнял для Руфуса роль, как бы его назвал Льюис, «навигатора». Эдама выводило из себя то, что отец злоупотребляет этим словом; ведь его нельзя применять к построению пути по суше, оно произошло от латинского «navigare», а еще дальше — от «navis», женский род, «судно», и «agere», то есть «вести» или «направлять». Эдам любил слова, они очаровывали, его пленяло их значение и то, что с ними можно было делать, — строить анаграммы,[32] палиндромы,[33] он любил риторику и этимологию. Одним из курсов, на который он записался в университете, была лингвистика… Он «указывает путь» Руфусу — вот что он делает, подумал Эдам. Они поговорили о словах, вернее, о названиях населенных пунктов, в частности о деревеньках, которые назывались по реке Роудинг: Хай-Роудинг, Бернерс-Роудинг, Маргарет-Роудинг, и Руфус ска-

зал, что правильно произносить «Рутинг» от древнего датского, а Эдам этого не знал.

Поездка была замечательной, сельский пейзаж был восхитительным, казалось, зелень сияет и мерцает в лучах солнца. Небо было огромным, безоблачным, бледно-синим, над белым асфальтом дороги вились миражи, похожие на волны. Фермеры заготавливали сено, скашивая высокую траву, перемешанную с полевыми цветами. Стекла в машине были опущены, из радио звучала музыка — не рок, который они оба ненавидели, а Моцарт, один из его самых известных концертов для фортепиано.

Несмотря на то, что он не раз тут бывал, Эдам пропустил поворот на проселок, ведший к Уайвис-холлу. Поворот был где-то на участке между Нунзом и Хадли, но из-за того, что за прошедшее время обочины слишком заросли, все выглядело по-другому. Они проехали вперед примерно милю, пока не показался поселок из нескольких домов с названием Милл-ин-зе-Питл, и Руфус, развернувшись, спросил, что значит «питл». Эдам ответил, что посмотрит в словаре. Он велел Руфусу медленно ехать вперед и на этот раз заметил справа почти двухметровый проем в живой изгороди, скрытый за росшим вверх купырем и свисавшей сверху бузиной. Деревянный почтовый ящик на ноге и с дверцей на крючке, куда складывали письма и газеты и приносили молоко для Хилберта, стоял на месте. Когда Эдам был маленьким, его иногда по утрам посылали к этому ящику за почтой, и он брал с собой специальную плетеную корзину для молочных бутылок. Больше ничто не указывало на то, что это Уайвис-холл.

— Почему это называется проселком? — спросил Руфус, закуривая новую сигарету. Все дорогу он курил одну за другой, Эдам выкурил одну или две с ним за компанию, хотя не любил совать себе в рот ничего горящего. Та же ситуация была и с «травкой». Ему нравилось ее действие, но курить ее он не любил.

— Не знаю, — сказал он. — Я не знаю, почему эту дорогу называют проселком.

— Можешь посмотреть в словаре, когда будешь искать, что такое «питл», — сказал Руфус.

По обеим сторонам проселок зарос купырем с белыми, похожими на зонтики цветами; они уже отцветали, и при малейшем движении над ними поднималось крохотное облачко. Запах у купыря был сладковатым, как у сахарной глазури, так в детстве пах торт на дне рождения, и его запах смешивался с ароматами взрослых. Все деревья были зелеными, листва дубов и берез — особенно сочной и яркой, липы усыпаны бледными желто-зелеными цветами. Хвойный лес выглядел так же, как всегда, он никогда не менялся, был темным и влажным, с узкими дорожками, по которым могло пройти животное не крупнее лисы. Деревья выросли как-то незаметно, хотя Эдаму казалось, что лес такой же, как и в его детстве, когда он ходил за молоком и когда в пасмурные дни ему казалось, что в лесу таится угроза. Уже тогда ему не нравилось заглядывать вглубь, он старался смотреть себе под ноги или вперед, потому что лес очень напоминал страшные чащи с иллюстраций к сказкам или из снов — те самые чащи, из которых выползают всякие твари.

В конце склона через поредевшие деревья проглядывали клены и ольхи, окунувшие свои корни в ручей, поздно зацветший орешник, это эффектное украшение для лужаек, кедр, дом. Говорят, вещи, здания, участки земли выглядят меньше, когда человек становится взрослым. И это считается естественным. В конце концов, раньше ты едва доставал подбородком до стола, а теперь это стол едва достает тебе до бедер. По логике, Уайвис-холл должен был бы показаться Эдаму меньше, но этого не случилось. Он показался больше. Вероятно, потому, что теперь он принадлежал ему, что теперь им владел он. Дом казался дворцом.

Над конюшней, в которой, на памяти Эдама, никогда никого не содержали, возвышалась башенка с флюгером в виде бегущей лисицы над осмоленной крышей и с синими часами с золотыми стрелками под крышей. Стрелки замерли на без пяти четыре. Между конюшней и домом тянулась стенка огорода, построенная из неотесанного камня, перемежающегося кирпичной кладкой. Дом утопал в цветах — по стенам ползли вверх розовые плетистые розы и кремовые клематисы. Эдам не знал этих названий, позже ему рассказала о них Мери Гейдж. Солнце светило так ярко, что плоская крыша сверкала, как водяная гладь.

Руфус затормозил перед террасой. Площадка была мощеной, между плитами росла заячья капуста и седум с белыми и желтыми, похожими на звездочки, цветами. В одной из двух каменных ваз с узкими горлышками рос какой-то хвойник, в другой — лавр. На розе, оплетавшей дом, были тысячи недавно распустившихся — нигде не было ни единого опавшего лепестка — цветов с бледно-розовой серединкой и кораллово-розовым краем. Эдам вылез из машины и достал из кармана шортов ключ. Он буквально кожей ощущал теплую, умиротворяющую, безмятежную тишину, словно дом, как животное, сладко спал на солнышке.

— И все это твое? — спросил Руфус.

— Мое, — сказал Эдам.

— Вот бы мне такого дядюшку.

Эдам отпер дверь, и они вошли внутрь. Окна не открывались почти три месяца, поэтому в доме стоял запах пыли, от которого тут же запершило в горле и защипало в глазах. Еще было очень душно, так как окна гостиной выходили на юг и комната просто прокалилась на солнце. Эдам тут же принялся открывать окна. Мебель тоже принадлежала ему — эти комоды с выпуклыми фасадами и гнутыми ножками, стулья с простеганными спинками, обитые бархатом двухместные диванчики, большой овальный стол, стоящий на одной ноге в форме вазы, зеркала в позолоченных рамах, бледные розовато-лиловые и зеленые акварели и темные портреты, написанные маслом. Он не помнил, чтобы когда-то замечал их. Они висели на своих местах, но он их не видел. Не замечал он и колонн из розового мрамора, обрамлявших окна, и ниш со стеклянными дверцами, заставленных фарфором. У него сохранилось только общее впечатление, а детали он никогда не разглядывал. Его слегка подташнивало от обилия собственности и гордости за свое владение. В каждой комнате с потолка свисала люстра: в столовой — из потемневшей бронзы, в гостиной был каскад хрустальных подвесок, в холле и кабинете трубочки из итальянского стекла извивались, как змеи, между искусственными свечами. И все было залито солнцем. Где-то свет лежал золотистыми пятнами, где-то — россыпью радуги, а где-то — квадратами, в зависимости от формы окна.

Руфус заинтересовался книжными шкафами в кабинете Хилберта. Эдам снял с полки «Слова и выражения Суффолка» Эдварда Мура. «Проселка» он там не нашел, зато нашел «питл», или «пайтл», — «лужок».

Эдам вернулся в гостиную, отпер и распахнул французское окно. Его обдало жаром, окутало горячим покрывалом. В ярком свете солнца терраса казалась выбеленной. На низкой стенке, тянувшейся по всему периметру, стояли статуи, которые, как когда-то рассказал отец, были установлены тем, кто жил в доме до Хилберта и Лилиан. Статуи были из какого-то мелкозернистого камня и изображали Зевса с возлюбленными. Эдам отлично их помнил. В детстве он с восторгом разглядывал их, спрашивал, что бык делает с тетей, и получал от родителей невразумительный ответ. А перед Хилбертом он испытывал благоговейный страх, поэтому вопросы ему не задавал. Статуи привезли из Италии. Какая-то дальняя родственница Лилиан нашла их во Флоренции, когда поехала туда на медовый месяц, и переправила в Англию. Там был Зевс в образе Амфитриона с Алкменой; Зевс, изливающийся золотым дождем на Данаю (трудно это выразить в камне); похищающий Европу; в образе лебедя соблазняющий Леду; стоящий во всем своем разрушительном великолепии перед несчастной Семелой; и еще в полудюжине других метаморфоз.

Кто-то ухаживал за садом, это было ясно. Клумбы были политы, увядшие цветы срезаны, трава на берегу обрамленного ивами озера скошена, а на лужайках — подстрижена. Пройдя по мощеной дорожке, они подошли к калитке в каменной стенке огорода и увидели аккуратную кучу скошенной травы, ожидающей, очевидно, когда ее переправят в компостную яму.

Огород тоже был тщательно ухожен. Внутри «клетки», затянутой сеткой зоны, Эдам увидел яркую, сочную, блестящую пунцовую клубнику, примостившуюся под листьями; малину, правда, еще зеленую. Вдоль стенки были высажены и сформированы по шпалерам деревья с темными, гладкими, искривленными, шишковатыми стволами; в грубой, однотонно-зеленой листве наливались золотом плоды. Нектарины, вспомнил Эдам, и еще персики. Кажется, где-то рядом росла слива-венгерка, она почти не плодоносила, но когда все же давала плоды, то они были просто потрясающими. Ряды красной и белой смородины, ягоды, как стеклянные бусины; крыжовник, когда ягоды созреют, они будут цвета ржавчины, а пока потемнел только один бочок.

Каждый из них набрал по горсти клубники. Они пошли к озеру, где плавала пара уток, крякв с перьями, как бы выкрашенными в переливчатый зеленый. Вверх, раскинув крылья и болтая ногами, поднялась цапля. Эдам оглянулся на дом, на жимолость, завесившую его заднюю часть желто-розовым ковром, на острокрылых ласточек, сновавших то под стреху, то наружу. Он пребывал в состоянии трепетного восторга. Юноша даже боялся дышать полной грудью. Это ощущение было на удивление чувственным, таким же, что Эдам испытывал раз или два с девушкой, по которой сходил с ума, которой мечтал овладеть, которая, как он предполагал, готова была отдаться ему, но он в этом слегка сомневался, не имел полной уверенности. Тогда малейшая оплошность могла разрушить его удачу, а его самого погнать домой разочарованного, огорченного, охваченного слепой яростью. Точно так он чувствовал себя и сейчас. Если бы только он мог нормально дышать! А вокруг замечательный деревенский воздух, прозрачное сияющее солнце, пологие холмы в отдалении и прогретые лужайки с мягкой травой, полускрытые послеполуденной голубоватой дымкой.

— Ты действительно собираешься продать этот дом? — Руфус закурил сигарету, предложил ему.

Эдам помотал головой.

— А что еще мне с этим делать?

Какой у него был выбор? Он не мог жить там, он не мог содержать поместье. Эдам лежал рядом с Энн, и в голове у него звучал ответ, который он дал Руфусу в тот изумительный июньский день.

— А что еще мне с этим делать?

Естественно, ему следовало бы сказать: у меня нет выбора. Пошли, я голоден, давай раздобудем что-нибудь поесть, а потом поищем риелтора. Но еду они купили по дороге, когда проезжали Холстед, готовые блюда в версии 1976 года — два мясных пирога, яблоки, кока, — и пообедали лежа на траве у озера. Магия поместья будто зачаровала их; тепло, солнце, ароматы из сада, умиротворенная тишина — все это околдовывало. В этом был какой-то не поддающийся четкому определению ингредиент, нечто вроде возбуждения. Оно было как-то связано с историей и прошлым, а еще способствовало пробуждению скрытых возможностей и в некотором смысле перекликалось с тем, что сказал Оруэлл или кто-то другой, что каждый человек в глубине души знает: лучше места, чем деревня в летний день, не найти. Я был счастлив, подумал Эдам, вот что творилось со мной.

«Райский сад». Так его назвал Шива, но из его уст эта банальность прозвучала совсем не так, как если бы ее произнес англичанин. Он рисовал интересный образ из мифологии другой культуры, и этот образ казался ему свежим и новым. Эдам лишь пожал плечами. «Райский сад» — так некоторые описали бы любой красивый пейзаж. Но фраза запала в душу, особенно ее более мрачный аспект, то, как все это видится большинству тех, кто связан пуританской этикой, — не как рай, в котором можно жить и радоваться, а как царство небесное, из которого изгоняют. И получалось примерно следующее: необходимым условием для существования в этом царстве небесном был какой-нибудь страшный грех или преступление, которое обязательно приводило к изгнанию. В тот день, когда они уезжали, когда лето закончилось, небо стало серым и задул сильный ветер, Эдам размышлял над этим образом. В их облике было много от понурых и грустных Адама и Евы, какими их изображают на картинах про «изгнание», да и сам Сад выглядел погубленным, разоренным царством небесным.

Эдам встал с кровати и пописал. К их с Энн спальне примыкал туалет, но Эдам, когда вставал по ночам, обычно ходил в другой, который был на противоположной стороне от лестничной площадки. Таким образом у него появлялся повод проведать Эбигаль. На этот раз он сходил в туалет при спальне и сразу лег, и только потом сообразил, что забыл заглянуть к дочери. Его беспокойство за нее вытеснила более крупная тревога — неужели такое возможно?

С самого ее рождения он проявлял о ней сверхзаботу, не объясняя, даже самому себе, причин такого поведения. Естественно, он знал, каковы причины, но никогда не осмеливался анализировать их. А сейчас осмелился, и они не выглядели абсурдными, они выглядели вполне обоснованными. Эдам снова встал и босиком пошел к комнате Эбигаль. Предположим, что он не сходил бы ее проведать и утром они обнаружили бы в кроватке холодное, бездыханное тельце со стеклянными, невидящими глазками и синими губками? Он содрогнулся, его руки покрылись гусиной кожей.

Эбигаль спала на боку, укрытая со всех сторон, в углу, у ее ног, сидел плюшевый медведь. Эдам постоял, глядя на нее и вслушиваясь в мерное дыхание.

Глава 7

С типичным для специалиста презрением к непрофессионалу Руфус читал отчеты о расследовании в двух газетах, уделяя особое внимание свидетельским показаниям Алека Чипстэда, а не судмедэксперта МВД, доктора Обри Хелиер. То, что нужно было Руфусу, находилось за пределами того объема, что выдавался среднестатистическому читателю. Зря он не присутствовал на дознании. Однако это можно исправить, получить копии протоколов или просто копию заключения патологоанатома. Но Руфус не решался; он не был готов к тому, чтобы показать свою заинтересованность. Вместо этого он пытался угадать, какое могло быть заключение. Руфус ставил себя на место патологоанатома и отвечал на вопросы дознавателя. Он рассказывал, как определил пол большего скелета. Возможно, по фрагментам матки? Мягкие ткани такого рода сохраняются дольше всего.

— Установив, что больший скелет принадлежит женщине, я приступил к тому, чтобы определить возраст объекта на момент смерти. Следует пояснить, что между двенадцатью и тридцатью годами происходит сращение эпифизов большинства трубчатых костей с диафизами,[34] и к двадцати четырем годам большая часть эпифизов срощена. В случае с объектом, который я в дальнейшем буду именовать как Объект А, я обнаружил, что грудинный конец ключицы еще не прирос, хотя процесс сращивания затронул акромион и верхний край лопатки. Кости предплечья большей частью срослись, но процесс сращивания еще не захватил лучевую и локтевую кости, что, по идее, следовало бы ожидать к возрасту двадцать один год. Кости плюсны срослись, чего и следовало ожидать к девятнадцати годам, однако сращивание не затронуло подчиненные узлы тазовой кости. Швы черепа остаются открытыми с внутренней стороны…

Наверняка что-то вроде этого. Он не смог бы определить точный возраст скелета. Скажем, между семнадцатью и двадцатью одним. А причина смерти? Руфус снова заглянул в газету. Патологоанатом сказал, что на данном этапе невозможно делать какие-то выводы, однако в статье написано, что полиция рассматривает это дело как убийство. Нигде не говорится, как патологоанатом пришел к заключению, что смерть наступила в промежутке между 1974 и 1977 годом. Руфус снова пустился в догадки:

— Определенные исключительно технические факторы, которые доступны для понимания только эксперту и на которые я не буду тратить ваше внимание, позволили мне сделать заключение, что Объект А мертв уже как минимум девять лет и не более двенадцати. Достаточно сказать, что я пришел к этому заключению на основании сохранности фрагмента матки и в результате получения химической реакции на кровь периоста. Я не мог ожидать получения этой реакции, если бы с момента смерти прошло более двенадцати лет.

Насчет фрагмента матки — это всего лишь предположение. Интересно, спросил себя Руфус, он придумал этот элемент, потому что ежедневно вынужден иметь дело с матками? Он мало что знал об анализах на кровь из костей — только то, что их можно делать. Установление личности Объекта А тоже будет сложным делом. Не было ни одного упоминания о волосах, хотя Руфус знал, что в могиле волосы сохраняются неповрежденными значительно дольше, чем кости. Ничего не говорилось об одежде. Могло хлопчатобумажное платье разрушиться за десять лет в земле? Он представил, как следователю приходится работать с крохотной, сотканной из некогда ярких ниток этикеткой, маленьким обрывком заляпанной кровью, измазанной землей, полусгнившей ткани, рыская по магазинам Килбурна и Вес-Хендона, постепенно сужая круг и выходя на фирму-поставщика…

Нет, на ней было не это платье, конечно, не это. Руфус спросил себя, насколько точна его память, сильно ли ее заблокировали время и желание стереть прошлое. Надо попытаться вспомнить, обязательно. Есть способы вытащить воспоминания на поверхность, и он должен воспользоваться ими, чтобы защитить самого себя. А еще необходимо сохранять хладнокровие и следить, чтобы восприятие оставалось соразмерным. Вероятнее всего, с опознанием Объекта А они не продвинутся дальше того, что у них есть, особенно если учесть, что ее никто (кроме них самих) не разыскивает, что она никогда не числилась среди пропавших без вести. Какова вероятность установить личность человека, сгинувшего десять лет назад и никогда не числившегося среди пропавших без вести?

А вот с другим обитателем могилы все может быть по-другому. Руфус снова превратился в патологоанатома:

— Что касается останков младенца, я буду называть их Объектом Б. Исследование таза обычно позволяет с большой достоверностью определить пол у малолетних детей и даже у эмбриона. Я обнаружил, что у Объекта Б большая седалищная вырезка широкая и неглубокая, седалищные бугры вывернуты, подвздошные кости наклонены по вертикали, а тазовая кость имеет очертания почти правильной окружности. Нижние ветви лобковых костей имеют округлую форму и образуют угол примерно в девяносто градусов. Исходя из всего этого я могу со всей определенностью заявить, что Объект Б женского пола.

Возраст Объекта Б я оцениваю следующим образом: более четырех недель и менее двенадцати. Высота скелета in toto[35] составляет чуть более пятидесяти семи сантиметров. Передний родничок открыт, хотя кубовидная кость окостенела…

Руфус забрел на незнакомую территорию. Он имел очень слабое представление о том, как определять возраст младенцев. По степени сращивания суставов, естественно, хотя ему безразлично, каких именно. Кстати, какого возраста был ребенок? Очень маленьким, еще без зубов. «Рост молочных зубов еще не начался» — так наверняка выразился бы патологоанатом. А как же зубы Объекта А?

Вот так первым делом проводится опознание трупов — по зубам. С другой стороны, если этот конкретный человек никогда не объявлялся в розыск и не считался пропавшим без вести, если о его существовании нет практически никаких записей в Национальной системе страхования и в медицинских картах, нет информации о выдаче паспорта или водительских прав, если шанс определить его личность ничтожен, какой зубной врач вдруг встрепенется и прибежит в полицию с картой зубных рядов?

Хотя какое-то допущение все же нужно делать.

— Есть немалая опасность сделать заключение, что, так как оба комплекта костей были обнаружены в одном месте и в один и тот же день, они приняли свою смерть в один и тот же час. Это вполне вероятно, однако я не в состоянии представить ни одного доказательства этому. Я также не имею никаких факторов для доказательства истинности другого допущения, которое можно сделать, а именно, что Объект А была матерью Объекту Б. Об этом свидетельствуют опыт и высокая степень вероятности, но и все. Я не могу со всей достоверностью определить промежуток времени, прошедший с момента смерти Объекта Б, а также высказать какие-либо предположения в отношении причины смерти.

После такого «промежутка времени» это не будет установлено никогда. Что в некотором роде печально, подумал Руфус. Вот была бы неожиданность, если бы в результате расследования вскрылись не те события, в которых они виновны, а только те, к которым они не причастны.

В процессе дознания был объявлен перерыв. Наверняка они все еще копают на том крохотном кладбище. Руфус не отличался нервозностью, он не принадлежал к тем студентам-медикам, которых начинает тошнить с первых минут работы в анатомичке, однако, как ни странно, ему не нравилось думать о тех мелких косточках, таких чуждых ему, неопознанных, которые выкопали, рассортировали и просеяли в надежде найти среди них человеческую малоберцовую кость или позвонок. Руфус не знал, одинаковые ли названия у человеческих костей и костей животных. У собак есть малоберцовые кости? Он удивился, обнаружив, что его трясет.

Если дробь не попадется среди человеческих останков — в углублениях черепа, например, — возможно ли обнаружить ее в земле, в смеси песка, гравия и хвои? Дробь была утиной или чуть покрупнее. Руфус видел ее, когда ел куропатку, которую выстрелом ранили в крыло, а не прикончили в голову. Он едва не сломал зуб о свинцовый шарик. Итак, воображаемая земляная смесь просеяна, все крупицы, крохотные камешки собраны полицейским — такова его работа, — и разложены на подносе, деревянные фрагменты — на другом, а на третьем — дробь.

Руфус может вспомнить довольно много, у него сохранились ясные картины о тех днях в Отсемонде, в память записались целые разговоры. Тогда почему он не может вспомнить, куда попал выстрел, ставший смертельным? В сердце, в голову или в спину? На этом месте в памяти белое пятно, полный провал. Стоит ему попытаться увидеть тучи, летящие в небе, лужайку, превратившуюся в луг, мотающиеся ветки кедра и нацеленный дробовик, в памяти тут же происходит взрыв, похожий на выстрел того дробовика, перед глазами на мгновение все вспыхивает красным — и чернота.

Ружья он помнил, оба. И оружейную, и свое первое появление в этой комнате вместе с Эдамом. Они пообедали у озера. Съели по два куска мясного пирога и выпили по банке «коки», а вот яблоки — побитые импортные «Гренни Смит» — есть не стали. Зато у них была клубника. Каждый, наверное, съел по фунту — они то и дело ходили на огород и рвали ее. Ближе к вечеру они решили не возвращаться и переночевать там. Это означало, что не надо торопиться, что можно нежиться на солнышке, пока не откроются пабы. Но Эдаму в голову пришла мысль позвонить матери и предупредить, что ночевать дома он не будет. Руфус не стал утруждаться; он уходил из дома и приходил домой когда хотел и считал, что звонить нельзя, чтобы не потакать родителям. Что до Эдама, то в его ситуации это было не потаканием. Просто он не хотел портить отношения с матерью, у которой планировал занять денег на поездку в Грецию. Не хотел он также, чтобы мать обзванивала больницы или обращалась в полицию в страхе, что они попали в аварию на «Юхалазавре».

Так уж получилось, что Эдам позвонил только вечером. Они нашли телефонную будку у паба в одной из деревушек — телефон дедушки Хилберта был отключен. Покончив со звонком, молодые люди продолжили обследовать дом и обнаружили самую настоящую буфетную с кучей столового серебра, завернутого в зеленую байку и упакованного в ящики и коробки, а потом открыли следующую дверь и оказались в оружейной.

В детстве Эдаму строго-настрого запрещали переступать ее порог. Хотя дверь всегда была заперта на ключ. По-видимому, в до-Хилбертовы времена, при Берлендах, здесь был арсенал — все четыре стены были завешаны оружейными шкафами. Ряд крючков предназначался для охотничьих курток и дождевиков, и одна все еще висела там, из твида с кожаными накладками на рукавах.

В стеклянном ящике на подоконнике стояло набитое чучело форели, в другом — на круглом столике — черепахи, уж точно нетипичного для английской фауны представителя животного мира. В раме из стены, как цирковая собака, прыгающая через бумажный круг, выскакивала передняя половина лисы, с лапами и всем прочим. Задняя же была заменена отполированным куском доски, вырезанным в форме щита.

— Неужели ты охотился на этих зверушек, а? — спросил Руфус.

— Ну, уж ты точно не охотился на лис.

Эдам произнес это с таким снобистским, высокомерным видом владельца поместья, что Руфус расхохотался. Он снял со стены одно из ружей, то, что было двенадцатого калибра; Эдам взял другое и направил в его сторону.

— Слава богу, не заряжено.

— Не бери в голову. В людей целиться нельзя.

Как выяснилось, Эдам охотился, когда приезжал сюда в последний раз. Тогда ему было пятнадцать, юноше выдали ружье четырнадцатого калибра, так называемое «дамское», и это, как догадался Руфус, обидело его.

С тех пор он часто вспоминал, что Эдам сказал дальше: он забрал у него ружье, отметив, что это помповый полуавтоматический дробовик.

— Что это значит?

— Что его не надо перезаряжать. У него есть магазин. Тебе не надо вставлять патроны перед каждым выстрелом.

И Руфус, который не стеснялся своей наивности в этой области, сказал:

— А я думал, так работает все огнестрельное оружие.

Один из ящиков соснового комода был забит патронами, красными и синими. Цвет, пояснил Эдам, обозначает размер дроби, засыпанной в них.

— Вот здорово, и это к паре унаследованных дробовиков. Можно пойти пострелять.

— Ну не в июне же, эсквайр. Даже я это знаю.

Было ли это, по сути, самой обычной шуткой, первым намеком на то, что они могут провести несколько ночей в Уайвис-холле, пожить там? Эдам уточнил:

— Я не имею в виду сейчас.

— Мне казалось, ты собираешься продать этот дом.

Эдам больше ничего не сказал. Они вышли в сад, потом отправились в паб, там хорошенько выпили, и на обратном пути в Уайвис-холл Руфус вел машину, прикрыв один глаз, чтобы у него не двоилось. За ночь молодые люди хорошо выспались и проснулись только к одиннадцати. Руфус ночевал в главной гостевой, Эдам — на другом конце дома, в Комнате игольницы, названной так из-за висевшей на стене картины, на которой был изображен святой Себастьян, проткнутый стрелами. Руфус выглянул в окно и увидел, как какой-то мужчина садовыми ножницами на длинной ручке стрижет траву вокруг розовой клумбы.

Мужчина был немолодым, лысым, очень худым, одетым в полосатую рубашку со съемным воротником. Именно щелканье ножниц и разбудило Руфуса. Солнце светило вовсю, тени не было нигде, кроме леса за озером. Руфус, не имевший склонности восхищаться природой, все же поймал себя на том, что с восторгом рассматривает все эти розы — желтые, розовые, бледно-оранжевые и темно-красные, живую изгородь из белых, каскад из персиково-красных на перголе. Мужчина положил ножницы на траву, вытащил из кармана носовой платок, завязал узлы по углам и надел его на голову, чтобы защитить лысину от солнца.

Руфус никогда не видел, чтобы кто-либо так делал, хотя лицезрел такие головные уборы на открытках с морскими пейзажами. Это привело его в экстаз. Он надел шорты, шлепанцы и спустился вниз. Выйдя в сад, он нашел там Эдама, который говорил мужчине в носовом платке, что больше не надо приходить, что он собирается продать дом.

— Старый сад погибнет. Я каждый вечер прихожу и все поливаю.

— Это не моя проблема, — сказал Эдам. — Пусть им занимаются те, кто купит дом.

— Жалко до слез. — Садовник взял ножницы и снял с лезвий налипшую траву. — Но это не мое дело, чтобы спорить. Мистер Верн-Смит заплатил мне до конца апреля, так что вы должны мне за семь недель — за шесть с половиной, если быть точным.

Это крайне озадачило Эдама.

— Вообще-то я не просил вас приходить.

— Верно, но я приходил, так? Я выполнил работу и хочу, чтобы мне заплатили. Это справедливо. Оглянитесь вокруг. Вы не можете отрицать, что я работал.

Эдам не мог. И не стал. Вместо этого осторожно, недоверчиво — он иногда разговаривал в такой манере — спросил:

— И сколько всего?

— Я приходил два раза в неделю, по фунту за раз, значит, тринадцать. А еще были случаи, когда я привозил с собой воду для полива. Думаю, пятнадцати хватит.

Это было смехотворно мало по сравнению с тем, чего ожидал Руфус. Крохотные деньги за такую работу. Но это деревня, здесь зарабатывают садоводством и смотрят на вещи по-другому. Они с Эдамом вернулись в дом и наскребли пятнадцать фунтов, оставив некоторую сумму на бензин для «Юхалазавра», чтобы добраться до дому. Эдам заплатил мужчине, и тот уехал на велосипеде, так и не сняв с головы носовой платок с узлами. Только после его отъезда молодые люди сообразили, что не узнали у него ни имени, ни где он живет.

— Ты мог бы оставить его за два фунта в неделю. Это гроши.

— У меня нет двух фунтов в неделю. Я нищ.

Именно отсутствие денег помешало им уехать. Он, Руфус, смог бы набрать достаточно, чтобы хватало на бензин и на еду для него. Если бы у Эдама было столько же, они бы справились. В другое время Эдам попросил бы денег у отца или занял у матери, но в июне 1976 года отец практически не общался с ним, а мать боялась идти против мужа. Естественно, если бы Эдам предложил родителям пожить в Уайвис-холле или даже сдать его на то время, пока он будет путешествовать, они выдали бы ему в долг любую сумму, но Эдам категорически отказывался идти на это. Он попросил денег у сестры. Бриджит принадлежала к той категории подростков, которые во время школьных каникул подрабатывают в ресторанах, или магазинах, или на уборке домов, поэтому у нее всегда была наличность. Однако сестра не захотела давать ему в долг. Она копила на то, чтобы в следующем январе поехать кататься на лыжах, и знала: вероятность, что брат вернет деньги, мала.

Забавно, но Эдам, владелец этого большого дома с богатейшим содержимым и прилегающей землей, во второй раз приехал в Нунз с жалкими пятью фунтами в кармане. Это были все его деньги. Вместо Греции они приехали в Уайвис-холл, так как Эдам был без денег, а Мери — почти без денег; так как в тот первый раз поместье поразило их своей красотой, умиротворенностью и уединенностью, и они не видели в Греции никаких преимуществ. Они планировали прожить неделю. Руфус предложил Эдаму продать что-нибудь из мебели, фарфора или серебра. В этих деревушках антикварных магазинов или лавок старьевщиков всегда было больше, чем жилых домов. Он насчитал шесть в окрестностях того паба, где они сидели. Они обсудили эту тему, когда ехали в «Юхалазавре».

Эдам обладал потрясающей способностью давать имена вещам, комнатам в доме, самому дому, или названия идее как таковой, понятию, — Отсемондо. «Юхалазавр» было не просто анаграммой от «развалюхи», это название точно отражало, как старая машина, фыркая, словно древний ящер, и жадно поглощая бензин, трюхает по сельским дорогам.

— На этом ни до какой Греции не доедешь, — сказала Мери. — Он сломается и испустит дух где-нибудь во Франции. Я вас предупредила.

Ее отец был пожизненным пэром и имел какую-то контору под эгидой лейбористского правительства. Очевидно, именно в закрытом пансионе у нее выработался такой голос — неестественный, резкий, визгливый. Ей все не нравилось. Машина неправильная. Руфус одет неправильно, или нелепо, или еще как-то не так, слишком много курит, слишком любит вино и вообще ведет неправильный образ жизни. Она набросилась на Эдама за его позорное решение продать то, что она называла фамильным серебром. Какой ужас! Это же осквернение! Он должен почитать все те красивые вещи, которые доверил ему двоюродный дедушка.

— Он не вернется, — сказал Эдам, — и не проверит, как я исполняю свой долг.

— Он перевернется в могиле.

— Нет, лишь слегка шелохнется его пепел.

Он сказал ей, что прах двоюродного дедушки Хилберта хранится в фарфоровой, в форме урны, банке для леденцов «Краун Дерби»,[36] стоящей на каминной полке в гостиной. Возможно, Мери поверила ему, так как Руфус однажды застиг девушку, когда она подняла крышку банки и разглядывала золу, которую Эдам собрал на кострище, где жег мусор мужчина с носовым платком на голове. Мери обладала сложным характером, но одновременно была очень привлекательна, красивее Руфус не встречал. Ему льстило, что его видят в ее компании. Он всегда был немножечко таким: ему нравилось, когда его, такого правильного, такого преуспевающего, такого рвущегося вперед, сопровождает самая красивая девушка. Мери была эффектной и этим привлекала к себе внимание, а сознание собственной красоты делало ее капризной и трудной в общении, так как она требовала лучшего. Все это полагалось ей по праву, потому что она походила на молодую Элизабет Тейлор темно-каштановыми, до пояса, вьющимися волосами, огромными темно-синими глазами, бархатистой нежной кожей и потрясающей фигурой.

Было двадцатое июня, когда они вернулись. Все окна «Юхалазавра» были открыты. Стояла идеальная летняя погода, такая же, как на юге Европы, когда просыпаешься по утрам и видишь яркое солнце и безоблачное небо. Они уже настолько привыкли к ней, что, как сказал Эдам, были бы шокированы, если бы похолодало или пошел дождь.

— Так вот и подумаешь: а не очень-то много плюсов в том, чтобы ехать в Грецию, — сказал он. — То есть это, возможно, лучшее лето за все времена, а мы его пропустим. В Греции же всегда так.

Они привезли с собой еды, причем достаточно много. Эдам сказал, что первым делом нужно запустить холодильник старика Хилберта. Естественно, это был его собственный холодильник, но он еще не избавился от привычки говорить так, будто, как намекнула Мери, двоюродный дедушка может вернуться.

Должно быть, думал тогда Руфус, для него было странно знать, что все эти вещи принадлежат ему, и при этом не понимать, что это за вещи и каково их место. Этими вещами владели предыдущие поколения, те самые старики, которых Эдам, пока Руфус не высмеял его, по небрежности называл взрослыми. Простыни, одеяла, ножи, вилки, кастрюли, сковородки и другие сложные приспособления, необходимые для жизни, — все это, если бы кто-нибудь задался такой целью, пришлось бы собирать долгое время. За Эдама это собрали другие, и теперь он имел все. Они нашли простыни в большом стенном шкафу, льняные, с вышитой монограммой ЛВС. Те были чуть влажными, поэтому Мери развесила их на террасе, чтобы высушить. Там же, на террасе, они поели и выпили одну из купленных бутылок вина.

Молодые люди привезли с собой в Уайвис-холл дикое количество выпивки, причем не только вина. Но в тот первый день смогли осилить только две бутылки розового анжуйского. Потом они ходили по дому, прикидывая, что можно продать, и просто оценивая наследство, полученное Эдамом. Руфуса потрясло количество барахла в доме, всяких пустяков и безделушек и прочего хлама, вроде ваз, канделябров, пепельниц, стекла и бронзы, собранных Хилбертом Верн-Смитом и его женой за долгие годы. Мери же всем этим восторгалась и говорила, что они поступают неправильно, что это осквернение. Но Эдам вполне обоснованно возражал, что теперь все это — его, разве она не понимает? И он может поступить со всем этим так же, как со шлепанцами и сдачей с пяти фунтов, оставшейся у него в кармане после покупки розового. На это Мери сказала, что у нее такое чувство, будто Хилберт здесь и смотрит, как они роются в сундуках, ящиках и шкафах; она ощущает его присутствие у себя за спиной, как будто он заглядывает через плечо.

Стемнело, наступила ночь. В Уайвис-холле, в лесах, у реки, вдоль дороги на милю и в ближайших окрестностях воцарилась тишина. Небо было чистым, темно-синим, как драгоценный камень, в глади озера отражались звезды. В дом налетела мошкара, потому что они оставили двери и окна открытыми, когда включили свет. Мери завизжала, когда мимо нее пронеслась летучая мышь. Мыши, сказала она, запутываются в волосах; так случилось с одной ее родственницей, и мышь укусила ее в голову. Визг Мери прозвучал оглушительно громко в ночной тишине. Он разнесся по поместью и вернулся обратно, эхом отдавшись от лесов, стен и воды. Руфус, истинный горожанин, редко бывавший в деревне, приготовился к тому, что к ним сбегутся встревоженные соседи или пронзительно и жалобно зазвонит отключенный телефон. Естественно, ничего не случилось. Можно было орать во всю глотку, летучие мыши могли искусать Мери до смерти — никто не пришел бы.

В том-то и была проблема, это-то и дало толчок событиям. Если бы Уайвис-холл не был так изолирован, так безмолвен…

* * *

Со времен «Юхалазавра» Руфус прошел долгий путь, и машина, на которой он дважды в неделю по утрам ездил в больницу, была «Мерседесом», причем довольно новым, купленным год назад. В сервисе, где он заправлялся, ему предложили бокал хереса, потому что он покупал более тридцати литров. Он отказался. У него на заднем сиденье уже позвякивало два таких же. Однако сам вид бокала снова вернул его в прошлое — то самое прошлое, от которого, как ему казалось, он освободился, но которое врывалось в настоящее отдельными фрагментами и длинными сценами, вызванное самыми разными ассоциациями. Он же сидел в запертом кабинете и разговаривал, врач и пациент в одном лице, говорил и говорил. Возвращался к своей эмоциональной травме и вновь переживал ее. Хотя можно было не заморачиваться, потому что все это здесь, и будет здесь всегда, если только однажды не придумают, как скальпелем вырезать память из мозга.

Два бокала для хереса звякнули на заднем сиденье, когда Руфус слишком резко вошел в левый поворот. Дюжину «уотерфордских» бокалов для хереса старика Хилберта — вот что они решили продать в ту ночь (или на следующее утро), прежде чем разойтись спать. Эдам сказал, что никто из них не пьет херес и что он не знает никого младше пятидесяти, кто пьет. Они закончили обход дома в столовой, у горки, полной стекла. В шкафу они нашли полбутылки виски и остатки коньяка в бутылке «Курвуазье». Все испытывали небывалый восторг и веселье, сидя за большим овальным столом красного дерева и потягивая виски в два часа ночи. Светила луна, заливая озеро зеленоватым радужным светом, таким ярким, что даже исчезли звезды. Из-за мошкары им пришлось закрыть окно. Ребята выключили свет, погасили фальшивые свечи в бронзовой люстре, и зеленоватое сияние луны накрыло их невесомым покрывалом. Эдам выставил дюжину бокалов с меандром по краю в центр ярко освещенного луной пятна и сказал, что завтра положит их в коробку и попытается продать в Садбери одному дядьке, у которого антикварная лавка на Гейнсборо-стрит, они проходили мимо нее.

На том этапе их характеризовало, в общем-то, целомудрие, думал Руфус. С одной стороны, они просто проводили время, на несколько дней выехали за город, чтобы пожить в доме приятеля. А с другой — чувствовали себя (как выразилась Мери) взломщиками, которые шныряют по дому, ищут сокровища и при этом ждут, что истинный хозяин вот-вот вернется и застигнет их врасплох.

— А вдруг в окне появится лицо старика Хилберта, — сказал Эдам, когда они поднялись наверх по черной лестнице.

На площадке было окно, а за ним — черный, как бархат, мрак. Все они спали глубоким сном если не праведников, то невиновных и бесхитростных. Никто не сомневался, что рано или поздно они доберутся до Греции. В те дни, в ту последнюю неделю июня это был лишь вопрос денег. Правда, нелегкий. Дядька в Садбери не отличался обходительностью, был подозрительным, требовал как можно больше информации о них самих и о бокалах.

— Он думает, что ты их спер, да? — сказала Мери, которая не зашла в лавку, а осталась сидеть в «Юхалазавре». — Это меня не удивляет — взгляни на себя!

Она имела в виду обрезанные до шорт джинсы Эдама с размахренными краями и его желто-красную повязку на голове, которую он настойчиво называл «филе», как будто это был кусок рыбы без костей. А еще их длинные волосы и голые ноги.

— Ты считаешь, мне следовало бы надеть костюм Хилберта, а? — поинтересовался Эдам.

Он его так никогда и не надел. Компания поехала в Хадли и нашла антикварный магазин, хозяин которого предложил лично приехать в Уайвис-холл и оценить мебель, канделябры и прочую утварь. Через два дня он действительно приехал, пожилой мужик лет шестидесяти, и оценил два комода по пятьсот фунтов каждый. Услышав это, Эдам отказался их продавать; он был уверен, что они стоят гораздо дороже. Мужик купил медный фонарь, два маленьких столика с вырезанным на них цветочным рисунком, стаканы для сока и бокалы для хереса, и за все это дал Эдаму сто пятьдесят фунтов.

Руфус забыл имя того мужика; помнил только, что тот был вторым посетителем Уайвис-холла, первым был садовник. Помнит он то время? Если жив, сейчас ему за семьдесят. У Руфуса сохранились смутные воспоминания о том, как он зашел в столовую, когда там был этот мужик, и услышал, как он ворчливо называет цену горке. Мужик пожелал ему доброго утра, он тоже поздоровался и вернулся к тому, чем они занимались вместе с Мери, — раскладывали на каменном полу террасы пледы из спален. Терраса выходила на юг, и поэтому здесь всегда светило солнце. Днем сидеть на таком солнце было слишком жарко, а вечером и ночью — уютно. Они притащили тонкий стеганый лоскутный плед из Кентавровой комнаты, розовый хлопчатобумажный с вышитыми «фитильками» из Безымянной комнаты, два белых хлопчатобумажных, но без вышивки из Комнаты диковинки и толстый стеганый из желтого атласа, найденный в шкафу в Комнате игольницы. Еще Мери разложила на террасе спальные подушки и диванные из гостиной. К тому моменту, когда они закончили, антиквар уже ушел, оставив им сто пятьдесят фунтов.

Так что в тот вечер они отправились тратить их часть. Видели ли их, заметили ли, как они ехали через деревеньку под названием Нунз? Руфус не раз слышал утверждение, что в деревне ничего не проходит незамеченным, а потом появляются слухи. Возможно, к ним это можно было бы отнести, если бы они прогуливались по центральной улице, или сидели на скамейке под деревом, или пили в местном пабе. Но ребята ничего этого не делали. Почему-то им не понравился местный паб под названием «Пихта», и хотя Руфус притормозил, когда они подъехали к нему, так и не остановился. Он редко бывал в деревушке и только один раз оказался там без машины, но совершенно четко запомнил ее планировку.

Церковь стояла на заросшем травой холме, поэтому подниматься к ней надо было по каменным ступеням. Тисовая аллея. За ней — заградительная полоса из вязов, все они уже тогда были мертвы, пораженные «голландской болезнью ильмовых». Деревенская улица с жилыми домами, автосервисом и бакалейной лавкой, но при этом ни одной антикварной. Площадка для игр в форме равнобедренного треугольника без единого дерева, зато у паба деревьев навалом, таких же, как в хвойном лесу у Эдама, решил Руфус, или похожих, чье название, вероятно, использовал хозяин для своего паба.

Еще был район муниципальной застройки — куда без него! — с домами, выкрашенными в бледно-зеленый, голубой и розовый, как на детском рисунке, а за поворотом, где, по идее, должно быть открытое поле, рядком стояло с полдюжины домов постройки пятидесятых или шестидесятых годов, щедро разукрашенных, окруженных пышными садами, с большими гаражами и большими машинами у ворот.

— Садовая окраина Хемпстеда дотянулась до Суффолка, — сказал Эдам.

Позже они увидели машину человека-коипу на площадке перед одним из домов. Завязалась дискуссия на эту тему; высказывались предположения, живет он там или приехал кого-то убивать — мышей, кротов или других грызунов. Сноб Руфус не допускал, что такая личность может там жить, хотя почему нет, в конце концов? На уничтожении вредителей в деревне можно делать деньги.

У Руфуса был назначен прием амбулаторных больных и обход палат, а еще после полудня на Уимпол-стрит предстояло проконсультировать одну очень напуганную женщину, которая нуждалась в его поддержке, в его учтивости, в предложенной им сигарете, в опоре. Первую сигарету за день он выкурил, пока ждал ее, и загасил окурок за две минуты до того, как ее пригласили в кабинет и он сообщил ей неприятную весть о том, что цервикальный мазок показал признаки предракового состояния.

А кто поддержит его? Кто утешит его? Никто, подумал он и тут же запрезирал себя за столь нетипичную для него потребность в этом. Полиция не обязательно решит, что кости на кладбище принадлежат людям, жившим в Уайвис-холле, или что те, кто стал причиной их смерти, жил там. Однако все это вполне вероятно. И правдоподобнее всего. О существовании кладбища известно не было, а вдоль дороги хвойный лес отделен от обочины забором из плотно пригнанных досок.

Они будут задавать кучу вопросов в деревне. Они будут наводить справки на ферме «Питл», и доме, который называется «Милл-ин-зе-Питл». Какими-нибудь средствами они вычислят тех, кто мог появляться в Уайвис-холле в качестве торговцев или рабочих: мусорщиков, инспекторов по счетчикам, садовников, антикваров, возможно — а почему бы нет? — и человека-коипу. Эдама будут допрашивать; не исключено, что допрашивают уже сейчас. Если он не сильно изменился, впечатление он произведет неважное.

Не настало ли время забыть то обещание, что они дали друг другу, их обязательство не встречаться и не общаться? Руфус взял справочник, открыл его на букве «В», отыскал телефон «Верн-Смит-Дучини» и уже начал набирать номер, когда объявили о приходе пациентки.

Он положил на место трубку и, подчинив губы своей воле, изобразил на лице широкую улыбку.

Глава 8

Вода в озере была прохладной. Долгие недели жары полностью изгнали холод. Вскоре после того, как они встали — обычно просыпались поздно, к обеду, — пошли с Руфусом купаться. Дно озера было илистым, а водоросли колыхались в воде, как зеленые волосы. На поверхности лежали листья лилий, а под поверхностью сплетались плотные, клейкие стебли восковых темно-красных и бледно-желтых цветков.

— Они напоминают мне двенадцатиперстную кишку, — сказал Руфус, выдирая длинный стебель и набрасывая его на шею Эдаму.

Ребята сцепились, как школьники, только школьниками они не были. Эдам вдруг осознал, что по-другому воспринимает тело Руфуса; ему нравилась упругость его мышц, гладкость кожи, то, как переплетаются их ноги. А когда Руфус обхватил его из-за спины якобы для того, чтобы макнуть в воду, он обнаружил, что отбивается от него. Руфус воспринял это действие как настоящее сопротивление и выпустил его. И Руфус все понял; он еле заметно усмехнулся, когда их взгляды встретились. Он поплыл в одну сторону, Эдам — в другую; вскоре после этого юноши вышли из воды и вернулись к Мери, сидевшей на террасе.

Случившееся бередило душу, радовало и смущало. Эдам не знал, что у него в сознании есть директория с запрещенным. Распродажа того, что он считал — несмотря на все, что говорил Мери, — вещами Хилберта, оказалась лишь на краю этой директории, в зоне сомнений. Нужны были деньги. Большую часть времени, что они провели там, деньги не омрачали их жизнь, но нужда в них присутствовала, мысль о них не выходила из головы. И осуждения Мери было недостаточно для того, чтобы удержать его от гибели. Он разрешил заехать к антиквару из Хадли — дядьку звали то ли Эванс, то ли Оуэнс, как-то по-валлийски, — и продал ему медный фонарь, два маленьких резных столика и бокалы для хереса. Полученные деньги они планировали потратить на путешествие в Грецию, но денег оказалось больше, чем ожидалось, и они отправились за покупками, а потом — пить и кутить. А еще «Юхалазавру» понадобился новый глушитель, и они немедленно поставили его, причем не в Нунзе, не в местной мастерской, а в большом, обезличенном автосервисе в Колчестере. Руфус решил, что «Юхалазавру» не повредит полное техобслуживание; механик согласился с ним и сказал, что обойдется это в кругленькую сумму. Примерно в семьдесят пять фунтов. Но Мери сказала, что в ее нынешнем состоянии машина не доедет даже до Ла-Манша. На следующий день, успев на редко ходивший автобус в Колчестер, молодые люди забрали отреставрированный «Юхалазавр». Техобслуживание обошлось в восемьдесят пять фунтов, а не в семьдесят пять, и еще пятьдесят они потратили на еду и выпивку. Причем на выпивку потратили больше.

В те дни Эдам пил очень мало. От выпивки его тошнило, и он просыпался по ночам от сильного сердцебиения. Десять лет назад у него лучше получалось переносить действие алкоголя, но тогда он пил, чтобы быть таким же, как все, чтобы самоутвердиться, а не потому, что ему нравилось пить. Руфус был другим. В него влезало немало, и он мог метаболизировать (как он сам выражался) огромное количество крепкого алкоголя, а вина — еще больше. Для него не было ничего необычного в том, чтобы в одиночку выпить две бутылки вина за несколько часов. Но он ошибался, когда говорил, что вино на него не действует. Действие было очень заметным, хотя проявлялось нетипично: он не заговаривался, не шатался и не терял память.

Руфус часто говорил, что если людей предоставить самим себе, они будут жить на мясе и сладостях. Да, люди едят фрукты, овощи, молочные продукты, но они едят это ради здоровья, а не потому, что все это им нравится. Именно мяса и сладостей в различных вариантах они и накупили и сложили в холодильник Хилберта — не в его. Они купили чипсы, шоколадные батончики и целый ящик вина и крепкого алкоголя. Он сибарит или эпикуреец, думал Эдам, смакуя слова, но эпикуреец звучит лучше, менее уничижительно.

Крепкий алкоголь пил только Руфус, и Эдам подозревал, что он добавляет еще, когда остается один; наверное, делает где-нибудь заначки.

— Не вижу смысла в том, чтобы себя в чем-то ограничивать, — не раз повторял он.

— Отец говорит, что самоограничение облагораживает характер.

Руфус усмехнулся — ведь Эдам, естественно, все рассказал ему о завещании Хилберта.

— Еще бы ему не знать, — сказал он.

Эдам подозревал, что сейчас Руфус стал разборчив в отношении вина, превратился в винного сноба, который смакует букет и рассуждает об очаровательном домашнем бургундском; но в те времена он предпочитал дешевку. Поэтому, чтобы купить побольше, они взяли самое дешевое из того, что было в магазине: «Николас» и еще какое-то пойло под названием «Хиронделль».

— Если так пойдет и дальше, мне придется продать Гейнсборо, — сказал Эдам.

Естественно, это оказался не Гейнсборо, несмотря на утверждения того Эванса или Оуэнса. Заполучив столики и бокалы, он взглянул на темную, выцветшую картину, на которой маслом был изображен пожилой священник в шляпе с полями, загнутыми с боков, и выразил мнение, что это работа «нашего местного гения». Его попросили объясниться, и он сказал, что имеет в виду Гейнсборо, который родился в Садбери. Разве они не видели его памятник на Базарной площади? Он стоит там со своей палитрой и, наверное, рисует паб или Кинга, бакалейщика.

Они отвезли картину в Садбери, чтобы узнать мнение эксперта, и им сказали, что подпись внизу холста принадлежит К. Пребблу. Так что они привезли ее в Уайвис-холл и повесили на старое место, а потом загорали на террасе, если стейки с жареной картошкой и пили розовое «Хиронделль» из фужеров Хилберта, потому что всем было противно пить из пластмассовых или картонных стаканчиков; а вот ели на бумажных тарелках, их они купили целую сотню. Кажется, в тот день или на следующий, вспоминал Эдам, он или кто-то из них, наверняка он, высказал идею коммуны. Нет, не в тот день, тогда до этого не дошло. Он захватил с собой книги, которые нужно было прочесть за каникулы, труды по социологии и лингвистике, а также по тем наукам, где эти два направления сходились воедино. Однако мало кому захотелось бы читать эти работы на жарком солнышке и во хмелю. Поэтому он читал книги Хилберта, подборку по классическому натурализму. Они стояли на полке открыто, не были спрятаны под дополнительными обложками, их мог увидеть любой, кто заинтересуется. Эдам восхитился своим двоюродным дедушкой. Там были Гийом Аполлинер и Генри Миллер, Пизанус Фракси и «Моя тайная жизнь», «Моя жизнь и любовники» Фрэнка Харриса и еще с десяток таких же. В тот день Эдам, понимая, что при воздержании это не самое лучшее времяпрепровождение, читал «Фанни Хилл».[37]

Руфус и Мери лежали рядом с ним на пледе, найденном Руфусом в одной из пустующих комнат. Они уже почти десять минут были сплетены в тесных объятиях. У Руфуса между торчащими лопатками по спине тек пот. Несмотря на светлую от природы кожу, он за несколько дней сильно загорел. Эдам старался не смотреть на них, но не мог удержаться. То, чего он боялся, происходило сейчас, однако чувство, которое вспыхнуло в нем, им не отвергалось и не вводило его в смущение. Это было простое сексуальное влечение, но сильное, нарастающее, от которого захватывало дух и начинало пульсировать в голове.

Парочка разомкнула объятия, Руфус перекатился на спину, и стало видно, как сильно он возбужден: казалось, у него в трусы вставлен огромный кулак. Голова юноши была повернута к Мери, и они продолжали целоваться, засовывая язык друг другу в рот. Эдам обнаружил, что набухший член Руфуса волнует его не меньше, чем видневшиеся между полами расстегнутой блузки груди Мери, округлые, мягкие, неподвижные и в то же время упругие, с торчащими сосками. Он отвернулся и уткнулся лицом в «Фанни Хилл». Через некоторое время Эдам услышал, что парочка встает, услышал, как Руфус шумно глотнул вина и как их босые ноги зашлепали в доме по лестнице в направлении Кентавровой комнаты.

Когда Эдаму было восемь, отец рассказывал, будто мастурбация вызывает цингу. А утверждение, что цинга бывает от нехватки витамина С, — это лишь отговорка, придуманная врачами и диетологами. Все, у кого вставные зубы, мастурбировали в молодости, это общеизвестный факт; просто существует сговор между зубными врачами и теми, кого Льюис называл «витаминным лобби». Они заинтересованы в том, чтобы у врачей была работа, а витамин С продавался, им не нужно простое решение проблемы — чтобы молодые люди не совали руки куда не следует и, следовательно, всю жизнь имели здоровые зубы и десны. Позже Эдам спрашивал себя, придумал все это отец или действительно верил в это. Он больше нигде не слышал об этой теории. Однако самое любопытное заключалось в том, что эта идея прочно и против его воли засела в голове. Он не верил в нее, смеялся над ней — с сестрой, к примеру, — но эффект, на который рассчитывал Льюис, был отчасти достигнут. Если Эдам и доходил до мастурбации — а это изредка случалось, — то потом ему начинало казаться, будто у него шатаются зубы. У него болела челюсть, а однажды он даже увидел кровь на щетке, когда чистил зубы.

Так что в тот день он не стал искать спасения в мастурбации, а пошел купаться. Вода была достаточно холодной, чтобы выполнить роль знаменитого викторианского лекарства от сексуального желания.

Выйдя из озера, Эдам присел на берегу в зарослях камыша, перемежавшегося с хостами, и устремил взгляд на увитый розами и жимолостью дом с ласточкиными гнездами под стрехой, с длинной террасой, украшенной Зевсами в различных воплощениях и его возлюбленными. Яркие бабочки, оранжевые, желтые, черные и белые — отец наверняка знает, как они называются, — сидели, расправив крылья, на нагретой солнцем розовой кирпичной кладке. Небо было синим, как любопытные лилии, распустившиеся под окнами столовой, их цветки-раструбы тянулись вверх так же, как семенные головки — у одуванчиков, только были синими — как небо.

В Греции тоже было бы много красивого, жара там стояла бы такая же или сильнее. Но то не принадлежало бы ему. Там он не владел бы всем, на что падает взгляд. Для него стало открытием, как все это важно для него, как много значит. Никогда раньше Эдам не задумывался о том, что может обладать склонностью к приобретательству или быть меркантильным. Просто до этого он ничем не владел — так откуда он мог знать? Поднимаясь по лестнице, он ощущал ликование, удовлетворение при мысли, что эти полы, резные деревянные панели, лепнина на потолке — все это его. Эдам входил в Комнату игольницы, опирался локтями о подоконник и смотрел в сад, либо залитый полуденным солнцем, либо освещенный луной, и думал: все это мое — этот сад, этот огород, закрытый сеткой и обнесенный стеной, это озеро, этот Маленький лес и все, что я вижу по обе стороны от себя и перед собой, все, что перед домом и за ним…

Эдам уже начал подумывать о том, что не сможет расстаться с Уайвис-холлом и продать его.

* * *

Эдаму Зоси уже давно не снилась. Руфус снился, и Шива иногда, и даже Шива с Вивьен, но прошел уже год с тех пор, как в последний раз Зоси проникла в его сон и материализовалась.

Все случилось так, как случилось на самом деле, только в реальности подобрал ее и привез в Уайвис-холл Руфус. Естественно, он стребовал с нее плату натурой и даже ненадолго припарковался на стоянке для грузовиков ради этого. Нет, Эдам несправедлив. Он поступил бы так же — в те дни. В своем же сне именно Эдам ехал домой в Нунз из Колчестера, но не на «Юхалазавре», а на той машине, что у него сейчас, на «Гранаде». Она ждала там же, где ждала тогда, у остановки, на развилке в сторону Берса и в сторону Садбери. В те времена там стояло огромное, в викторианском стиле, здание больницы — возможно, и сейчас стоит, если его не снесли, — с печной трубой, замаскированной под колокольню.

Маленькая и изящная, тонкокостная, с бледно-коричневой, практически бежевой кожей, с бледно-каштановыми редкими, очень короткими волосами, с обреченным взглядом, с крохотным, вздернутым носиком и золотистыми, как у кошки, глазами. Кто-то сказал, что она похожа на абиссинскую кошку, — она именно такой и являлась. Очень юной, почти девчонкой, только вот девчонкой она не была. Зоси носила джинсы и майки, но никто никогда не замечал, во что она одета. Как этот прием называется в стилистике? Зевгма или силлепсис?[38] Она стояла с рюкзаком за спиной и со скорбью на лице.

Эдам проехал чуть вперед. Девушка подбежала к машине и села на пассажирское сиденье. Вечер был жарким, но она дрожала. Он спросил, куда ей ехать.

— Куда угодно, — ответила она.

— Куда угодно?

— Я не знаю, где я, так откуда мне знать, куда ехать?

— Ты приехала сюда на поезде, да?

Она принялась хохотать, и при этом у нее стучали зубы.

— Я приехала оттуда. — Девушка повернулась и указала на викторианское здание с трубой-колокольней.

— А что это? — спросил Эдам.

— Ты не знаешь? Дурка. Желтый дом. Так моя бабуля называет психиатрическую лечебницу.

Эдам проснулся. Лежал и думал о Зоси. Была ли она сумасшедшей? Возможно, но помешательство было временным и имело веские причины. Естественно, никто из них не подверг сомнению ее побег из «психушки» и вообще сам факт ее пребывания там. Эдам стряхнул с себя сон. Руфус назвал ее «ничейной», и Эдам тут же принялся высмеивать это слово, сказал, что это термин романистов. Тогда они залезли в «Краткий Оксфордский словарь» Хилберта и обнаружили там потрясающие вещи. «Нечто, никому не принадлежащее, ни к кому не относящееся». «Никем не выигранное». «Вольный, дикий человек, не имеющий дома или друзей».

— Именно это я и имел в виду.

А потом Эдам вслух зачитал еще одно значение:

— «Объект собственности, который оказался бесхозным и который, будучи не востребованным в установленный период после представленного по всей форме уведомления, переходит к лорду манора».

В общем, получилось правильно, что Зоси перепала ему. Ничейная, бесхозная и невостребованная досталась владельцу поместья. Сейчас, будучи тоже отцом, он подумал о ее родителях, матери и отчиме, которые потеряли Зоси и, очевидно, никогда не искали, не заявляли об ее исчезновении, радуясь, что избавились от нее.

А вдруг, размышлял Эдам, Эбигаль просыпается по ночам и ищет его в темноте, в пустой комнате, потом пугается и начинает плакать. Эта мысль была ему невыносима. Стояла глубокая ночь, было два или три. Марк Твен где-то написал: «Мы все сумасшедшие по ночам». Эдам тихо, не зажигая свет, вылез из кровати. Он так часто ходил этой дорогой к Эбигаль, что мог пройти ее в темноте, только нужно было выставлять перед собой руки и, как слепому, нащупывать закругленное ребро шкафа, стул с лакированной спинкой из реечек, верхний угол батареи, холодной в это время года, круглую стеклянную дверную ручку.

В коридоре Эдам включил лампу. Дверь в комнату Эбигаль была открыта, и он вошел. Падавший в комнату треугольник света из коридора заканчивался в метре от кроватки. Вместо того чтобы наклониться над ней, он опустился на колени и вгляделся в ее личико через прутья. Она открыла глаза, но их чувства, как у леди Макбет, были закрыты. Бодрствуя, она всегда смотрела на него с улыбкой; сейчас же она не улыбалась. Веки с пушистыми ресницами медленно опустились, Эбигаль вздохнула, поерзала, покрутила головой и снова погрузилась в глубокий сон. Эдам стоял на коленях возле кроватки и думал о Зоси, ее матери и отчиме, которые даже не удосужились заявить в полицию, когда их дочь пропала без вести. Очевидно, они почувствовали себя так, будто с них сняли бремя, — так зачем искушать судьбу, пытаясь это бремя вернуть? Но ведь Зоси было всего семнадцать. Во всяком случае, она так говорила, вспомнил Эдам. Она была такой врушкой.

Возраст человека можно определить, когда он мертв, а когда жив, получается не всегда. Например, в газете писали, что скелет, найденный на кладбище в Уайвис-холле, принадлежит молодой женщине в возрасте от восемнадцати лет до двадцати одного года. Не то чтобы это было особо важно…

Эдам встал, подошел к окну и выглянул в сад. Жалкий клочок земли в уплотненном пригороде по сравнению с тем, чем он когда-то владел. В отдалении горели фонари, зеленоватые или ярко-оранжевые. Вместо луны небо подсвечивал вечный химический свет, ставший уже привычным для ночного пригорода. Осень накрыла все живое холодным туманом. Растения стали палками, листья превратились в мокрые лоскуты, черные пластмассовые ветки деревьев стали напоминать скрюченные артритом суставы. Мы все сумасшедшие в три часа ночи.

Такого лета, как то, больше не было. В 1984 году было хорошее лето, но не такое, как то. Та ночь была жаркой — правда, не до такой степени, как днем, даже после заката температура сильно не падала. Они ехали домой, споря, какая ночь считается серединой лета. Мери утверждала, что это двадцатое июня, ночь перед солнцестоянием, самым длинным днем, а Руфус — что двадцать четвертое; он же, Эдам, назвал двадцать третье число, потому что это канун двадцать четвертого, который и является днем солнцестояния. Все они были здорово пьяны, и Руфус громко пропел:

Буду я среди лугов,

Ссать, как пчелка, сок цветов…[39]

Иногда Руфус бывал груб, как игрок в регби. Мери же, обычно такая критичная, разомлела от выпитого. Что бы ни говорил Руфус, все вызывало у нее смех, и она начинала все сильнее прижиматься к нему. Они раскурили одну сигарету на двоих и стали передавать ее друг другу. Эдам, лежавший на заднем сиденье, прочитал вслух «Грантчестера», которого в те дни знал наизусть:

Глубока, зелена,

Таинственно река течет здесь сквозь года,

Глубока, будто смерть, зелена, как мечта.[40]

Дома они устроились на террасе на расстеленных пледах, и Руфус сказал, что будет спать здесь. С озера налетели тучи комаров и стали кусаться, как хищники, поэтому, чтобы отогнать их, пришлось зажечь пахучие палочки, мятные, анисовые и сандаловые. Мери нашла в старомодной аптечке в Комнате смертного ложа немного масла цитронеллы, и они намазались им с ног до головы. Вернее, намазали друг друга. Это и дало всему толчок.

Стояла тишина. Можно было услышать, как рыба с тихим плеском выпрыгивает из воды за насекомыми или как шелестят в воздухе крылья летучей мыши. А из глубин леса время от времени долетали менее приятные звуки.

— Звук, который издает нечто, которого прикончило другое нечто, — сказал Руфус одному мужику, с которым познакомился в пабе.

Как предполагал Эдам, то были кролики — жертвы лис или ласок. Тоненькие, полные боли крики звучали таинственно, когда будили его в предрассветные часы. Но тогда, на террасе, до них не доносилось никаких криков, ночной мрак был освещен луной, небо, так и оставшееся синим, затянула сетка из звезд, между статуями любвеобильных богов дымились ароматические палочки. Руфус держал в руке бутылку красного, но пил вино из коньячного бокала Хилберта.

— В Грецию мы не едем, так? — спросил Эдам.

— В настоящий момент — вряд ли, — ответил Руфус, чья речь становилась тем более внятной, чем сильнее он пьянел. — А зачем туда ехать?

— Если помнишь, это был наш план.

— Хочу поехать в Грецию, — сказала Мери, но с улыбкой и сонно.

— Нет, радость моя, не хочешь. Ты хочешь остаться здесь и втирать вон ту дрянь в Эдама.

Зачинателем был Руфус. Эдам понял это не сразу, немного погодя. Руфус всегда охотился за ощущениями, стремился к новому опыту, к новым излишествам. Из него получился бы отличный плохой римский император. Эдам потянулся за маслом, но Руфус остановил его.

— Нет, пусть она.

Эдам был в застегнутой рубашке, а не в майке, и он тут же принялся стаскивать ее через голову, хорошо представляя, что может произойти. От смеси джина и вина в висках стучало, а реальность искажалась, открывая перед ним безграничные возможности и показывая ему фантастический мир, сияющий и сверкающий. Однако он смог вымолвить только:

— Оставим Грецию на следующий год. В этот раз мы в Грецию не поедем…

Пальчики Мери едва касались его спины. Руфус приподнялся на локте и наблюдал. Он потянулся через Эдама, чтобы прикурить сигарету от палочки и, улыбаясь, выпустил дым между зубами. Мери сказала Эдаму лечь на спину, чтобы намазать ему грудь. Эта процедура очень напоминала намазывание кремом против загара и в то же время была совсем другой — а как же иначе, если вокруг такая темень? Это напоминало те времена, когда мужчину умасливала рабыня. Руфус отшвырнул сигарету и положил руку на плечи Мери. На ней был купальник, тесемки которого завязывались на шее.

До того момента, и еще чуть дольше, Мери не понимала, что происходит. Руфус же, естественно, знал с самого начала, он все это спровоцировал. В тот момент понял и Эдам. Понимание вылилось в приступ желания, которое было порождено Руфусом, воспоминанием об их сплетенных под водой телах, и Мери, не сопротивлявшейся, когда Руфус развязал узел на ее шее и спустил вниз верхнюю часть купальника.

Его действия — Руфус наверняка этого и добивался — заставили Мери упасть на Эдама, при этом ее груди звонко шлепнулись о его грудь. Продолжись все дальше, это было бы истинное блаженство, но Мери, хотя и пьяная, отпрянула, вскочила на ноги и закрыла грудь руками.

— В чем дело, черт побери? — растягивая слова, осведомился Руфус.

— Я не собираюсь заниматься трибадией, вот в чем дело.

— Троилизмом, — вздохнул Эдам, — а не трибадией. — Пусть он пьян, пусть его раздирает разочарование, но слова на первом месте. Он был этимологом до мозга костей. — Путаница происходит из-за «три», это не латынь, а производная от греческого глагола «тереть». «Трибада» — это лесбиянка, в то время как «троилит»…

— Господи, — застонал Руфус, — просто не верится. — Он стал кататься по пледу, хохоча во все горло. — Соблаговоли продолжить свою интереснейшую лекцию о трении, — сказал он. — Если уж мы не можем заняться этим, то хотя бы послушаем.

— Ублюдок, — процедила Мери. — Извращенец.

— Ой, умоляю, это же игра. Игра в ночь солнцестояния.

— Это не ночь солнцестояния, черт побери! — закричала на него Мери. — Сколько раз тебе повторять?

Она убежала в дом. Руфус продолжал хохотать, теперь уже икая. Взяв бутылку, он стал лить себе в глотку вино.

— Ты псих, Верн-Смит, точно тебе говорю! Я организовал тебе мини-оргию, милый, очаровательный междусобойчик втроем, и когда все уже пошло своим чередом, ты вдруг произносишь речь о греческом глаголе «тереть». Умереть и не встать, честное слово. Я этого никогда не забуду, буду помнить до последнего дня.

— Не будешь, — сказал Эдам. — Готов поспорить, что не будешь.

— Как ты думаешь, а вдруг она на самом деле скрытая трибада?

После этого Руфус часто называл Мери скрытой трибадой. Она была права, когда называла его ублюдком, — он действительно мог быть потрясающим ублюдком.

— Как насчет искупаться? — предложил Руфус. Его губы были мокрыми от вина. Он повернулся и заглянул в глаза Эдаму. А Эдам заглянул в его. Хмель будоражил кровь, курились ароматические палочки, наполняя запахами теплый воздух ночи.

— Почему бы нет?

Но Руфус продолжал лежать, не прикасаясь к Эдаму, просто улыбаясь. Он лениво вытянул руку и при этом опрокинул бутылку с вином. Бутылка не разбилась, но на белом пледе разлилось красное, похожее на кровь, пятно. Руфус кончиками пальцев слегка прикоснулся к голому плечу Эдама, и тот замер, вслушиваясь в свои ощущения; замер в счастливом, даже безмятежном предвкушении и по какой-то неведомой ему причине стал считать звезды. Последнее, что он запомнил, — это сопровождавшееся смешком бормотание Руфуса:

— Греческий глагол «тереть»?

А потом Руфус заснул, положив голову на предплечье вытянутой руки, его пальцы все так же касались голого плеча Эдама. Эдам тоже заснул, почти сразу после него, и проснулся на рассвете от холода — так всегда бывает, если спать на открытом воздухе без пледа. Его накрыло страшнейшее за всю его жизнь похмелье, но ни спазмы, ни дикая боль не затмевали облегчение от того, что они остались здесь и не поехали в Грецию. Небо возвышалось бледным куполом, на востоке прикрытым тонким пологом из крохотных облачков, которые уже успело подкрасить в розовый пока еще спрятанное солнце. Из сада исчезла тишина, его наполнял шум от птичьих трелей — кто-то щебетал, кто-то пищал, кто-то ворковал, и над всем этим звучали чистые, ясные ноты пения черного дрозда. Эдам встал и, накрыв Руфуса одним из пледов, ушел в дом.

* * *

На следующий день случились две вещи. Вернее, случилась одна из двух. А вот день, когда случилась вторая, он точно не помнит. Возможно, в субботу. Кажется, человек из фирмы по контролю численности коипу приходил в будний день, хотя не исключено, что у Эдама похмелье ассоциировалось с его приходом.

Теперь, когда к нему и Энн приезжают гости, они крутятся как белки в колесе, чтобы обеспечить им комфорт. Либо один из них, либо оба встают пораньше, чтобы приготовить завтрак. Они заранее проверяют, готовы ли кровати и подогрета ли вода. Так делали их родители, когда к ним приезжали гости. Но в Уайвис-холле была совершенно другая система, вернее, там никакой системы не было. Каждый заботился сам о себе. На этом настаивал Эдам и громогласно кричал об этом, торжественно обещая, что ни сейчас, ни в будущем не сдастся под натиском буржуазных ценностей и обычаев.

Так что в то утро он ничего не сделал для Руфуса и Мери, даже не искал их и не знал, продолжает ли Руфус спать на террасе или перебрался под бок к Мери. Обнаружив, что из-за холода и головной боли больше не заснет, он на кухне сделал себе чашку растворимого кофе, а о кофе для Руфуса и Мери даже не подумал. Выпил две таблетки аспирина, а через полчаса — еще четыре. Стол, за которым он сидел, был круглым и сделан из сосны, или, как говорили Хилберт и отец Эдама, из дильсов. Эдам размышлял об этом интересном слове, которое сейчас использовалось как другой термин для соснового пиломатериала, а первоначально означало доску определенного размера и происходило от нижне-германского dele, — когда в дверь черного хода постучали. В том хрупком состоянии, в котором находился Эдам, стук подействовал на него как шок. На крыльце стоял мужчина среднего возраста с жидкими темными волосами и черными усами, одетый в джинсы и легкую куртку из бледно-голубого пластика. Сказал, что его зовут Пирсоном, что он из службы контроля за численностью коипу и хотел бы осмотреть озеро, такое возможно?

— Какого контроля? — не понял Эдам.

— Вы тут новенький, да? Я обычно имел дело с мистером Смитом.

Эдам сказал, что он умер. А «коипу» — это акроним?[41] Мужчина посмотрел на него как на сумасшедшего.

— Это что-то вроде крысы, так?

Эдам сдался.

— Смотрите, если хотите, — сказал он.

— Ладно, я по дороге еще загляну в лес. В этом году соседнее с вами поле засажено сахарной свеклой. Ваши коипу просто дуреют от нее.

Они не мои, хотел сказать Эдам, но не стал. В словаре Хилберта он нашел определение коипу — южно-американский водяной грызун, myopotamus coypus, по размеру меньше бобра. Ему так понравилось латинское название, что он даже сочинил песенку и запел ее, поднимаясь наверх:

Флиттермус, оттермус,

Миопотамус…

Из окна в Комнате игольницы он наблюдал, как мужчина идет по краю озера. В одной руке у него был мешок, в другой — кажется, металлические ловушки или не ловушки, в общем, какой-то инструмент. Как коипу могли оказаться в пруду Суффолка? Наверное, сбежали из зоопарка, подумал Эдам, как норка — со зверофермы. Спускаясь вниз за кофе, он встретил Мери, которая поднималась наверх, на ней были джинсы Руфуса и грязная майка с логотипом Университета штата Луизианы. Выглядела она почти уродливо. Мери угрюмо глянула на него и рассеянно спросила, что за дядька бродит вокруг озера.

— Он не бродит, — ответил Эдам и запел «флиттермус, оттермус» на мотив австрийского гимна.

— То есть гиппопотамус.

Эдам сказал, что нет, он имеет в виду миопотамуса, а это, в свою очередь, означает коипу, которым в настоящее время грозит уничтожение. В ответ на это Мери разразилась сердитыми воплями, назвала его жестоким хищником и врагом экологии.

— Никакой экологии в том, чтобы охранять южноамериканских грызунов в Суффолке, нет, — возразил Эдам, но к этому моменту Мери уже бежала вниз, намереваясь остановить уничтожителя коипу.

Эдам выглянул в окно спальни, которую когда-то занимал Хилберт. Машина с надписью «ООО „Вермстрой“. Уничтожение сельскохозяйственных вредителей. Ипсвич и Нунз» на боку разворачивалась на площадке перед гаражом. Когда Мери выбежала из дома, машина уже ехала по проселку к лесу. Эдам рассмеялся, глядя, как она стоит и трясет кулаками вслед автомобилю. Он чувствовал себя значительно лучше, аспирин и кофе сделали свое дело.

Руфус все еще спал на террасе, хотя он, судя по всему, просыпался, потому что теперь от солнца его голову защищал раскрытый старый черный зонтик Хилберта. Эдам сел рядом, гадая, надо ли платить человеку-коипу.

— Можно было бы продать те ружья, — сказал он, когда Руфус проснулся.

— А еще проще уволить человека-коипу, сохранить ружья и отстреливать коипу самостоятельно.

Все это было очень хорошо, но оплачивать предстояло многое. Коммунальные налоги,[42] например. Эдам не представлял, из чего они состоят, но знал, что люди, владеющие недвижимостью, их платят. А еще будут счета за свет и воду. Можно продать ружья, еще кое-что из мебели. Если только… Если только не сдать кому-нибудь комнаты, или лучше собрать группу, которая будет за все платить сообща, — коммуну, по сути.

Тогда ему впервые пришла в голову мысль о коммуне, именно в тот момент, когда он сидел на террасе рядом с Руфусом под зонтиком Хилберта, когда дядька из «Вермстроя» преследовал добычу вдоль лесных ручьев, а Мери гневно протестовала.

Окруженный своими компьютерами, Эдам размышлял о человеке-коипу, чей счет он оплатил позже, но которого больше не видел. Вспомнит ли он что-нибудь? А если вспомнит, будет ли в полиции твердо заявлять, что Эдам, Руфус и Мери жили там? Кажется, это было примерно двадцать пятого июня, до того как приехали остальные. От озера человеку-коипу наверняка был виден Руфус, спавший на террасе под зонтиком, видел он, без сомнения, и Мери и даже разговаривал с ней — вернее, выслушивал ее оскорбления.

Сейчас ему примерно пятьдесят или больше. Вполне вероятно, что он все еще жив. «Вермстрой» обслуживал район Ипсвича, а также Нунз. Человек-коипу жил в Нунзе. Позже, во время редких выездов на «Юхалазавре» в деревню, Эдам видел его машину, припаркованную у одного из больших домов Садовой окраины Хемпстеда.

Конечно, вполне возможно, что машина стояла там только потому, что сам он уничтожал в доме коипу, или кротов, или крыс, или личинки древоточца, но почему-то Эдам так не думал. Он вспомнил, как именно была припаркован автомобиль — носом в открытом гараже.

Мужик ходил по лесу и, возможно, видел кладбище домашних животных. Эдам не знал, видел ли наверняка, но не исключал этого. И еще он видел, что в Уайвис-холле живут люди. Вида террасы, напоминавшей одну огромную кровать, было достаточно, чтобы сделать такой вывод. Эвансу или Оуэнсу, антиквару, приезжавшему дважды, тогда было не меньше шестидесяти. Вряд ли он представляет опасность. У садовника, прикрывавшего голову носовым платком с узелками, ни тогда, ни позже не было возможности узнать, что Эдам собирается жить там. У таинственного гостя, чьи шаги он слышал у дома в то последнее утро на рассвете — если он вообще их слышал, а не вообразил под действием паники, — у того мужчины или той женщины не имелось никаких оснований, кроме стоящего на площадке «Юхалазавра», думать, будто в доме кто-то живет.

А вот с человеком-коипу ситуация иная. Его нельзя сбрасывать со счетов или умалять исходящую от него опасность. Есть только одна надежда, причем довольно сильная, что он из тех, кто не станет сам совать нос в полицейское расследование, пока его не вызовут повесткой.

* * *

На следующий день или через день, когда они снова обсуждали проект коммуны, Мери назвала имя Беллы. Обсуждение было похоже на карусель. Она, Руфус и Эдам по очереди называли имена людей, которых знали и которых могла бы заинтересовать коммуна; людей, подходящих по возрасту и темпераменту. Мери сама горела желанием, но при этом ставила условие, что останется, только если уедет Руфус. После его непристойного предложения в четверг вечером она была с ним на ножах, хотя спали они в одной кровати. Вообще-то Руфус спал большей частью на открытом воздухе. Он не стремится, сказал он, участвовать в долговременной коммуне, ему нужно писать диплом, но не исключено, что он может приезжать на каникулы. Юноша расстроил Мери еще сильнее, сказав, что считает Бриджит, сестру Эдама, очень привлекательной и для него будет огромным стимулом, если она тоже вступит в коммуну.

Эдам видеть в коммуне свою сестру не хотел, в последнее время их отношения испортились. Он вспомнил двух знакомых студентов, которые вполне подошли бы для коммуны, но им тоже светил диплом, а Эдам уже серьезно подумывал о том, чтобы не возвращаться в университет. У него всегда вызывал сомнения тот смешанный курс, который он выбрал. Лингвистическую часть он хорошо знал, английский можно подучить самостоятельно, а социология слишком скучна. Какая польза от этого курса для дома из красного кирпича? Было бы лучше, если бы он учился в политехническом. Если понадобится высшее образование, можно поступить в один из технических колледжей в Ипсвиче…

Руфус назвал двоих или троих, с одним из них они оба вместе учились в школе.

Вам нужен как минимум один человек, который уже успел пожить в коммуне, — сказала Мери, — так почему бы не дать объявление? В «Тайм-аут», например.

— Или в «Гей-Ньюс»,[43] — предложил Руфус. — «Трибада ищет помощников для раскрытия собственного „я“».

— Мне вот интересно, — парировала Мери, — почему ты все не унимаешься, талдычишь и талдычишь. Может, ты сам скрытый, а?

Руфус расхохотался и ответил, что двери в его жизнь никогда не были закрыты.

— Открывай дом и зови друзей.

— Для меня загадка, что они у тебя вообще есть.

Идея с объявлением Эдаму не понравилась. Кроме того, денег было мало. Они на время оставили тему коммуны и стали обсуждать, что из имущества, некогда принадлежавшего Хилберту, подлежит продаже следующим. Один из больших комодов, сказал Руфус, и хватит заморочек, тащи сюда Эванса или Оуэнса, но Эдам понимал: если так пойдет и дальше, скоро в его доме останутся только голые стены. Вот если бы приехали люди и скинулись…

— Я слышала про одну девчонку, ее зовут Белла, что-то вроде этого, — произнесла Мери. — Я с ней не знакома, о ней рассказывала моя подружка Линда. Она из последователей Раджниша,[44] жила в коммунах, и Линда говорила, что она ищет новую. В общем, я могу разузнать о ней побольше.

Именно через Беллу и нашла их Вивьен, а с ней и индус, Шива, чью фамилию Эдам так и не вспомнил.

* * *

Мери, насколько он знал, была единственной из них, кто ходил в деревню пешком и кто там гулял. Не имеет значения, что обитатели Нунза расскажут о Мери полиции, потому что она уехала вскоре после этого. А если люди и запомнили девушку, они все равно не знали, откуда она. Мери ходила в деревню — как и Вивьен впоследствии, — чтобы позвонить по телефону-автомату у «Пихты». Вероятно, она заходила в «Пихту» или в деревенские магазины, чтобы наменять денег для звонка. Мери искала людей, которые поехали бы с ней в Грецию, или довезли бы ее до Греции, или хотя бы оплатили ей авиабилет до Греции. В конечном итоге девушке посчастливилось занять денег у тетки и забронировать себе место в мини-вэне, на котором в Грецию отправлялась ее школьная подружка со своим приятелем.

Накануне ее отъезда Эдам придумал новое название своему дому. Он размышлял над этим уже несколько дней, пытаясь найти что-нибудь более интересное, чем Уайвис-холл. Миопотамус-Манор, первое, что пришло на ум, было просто шуткой. Он принялся составлять анаграммы, переставлять буквы, помня при этом, куда они собирались прежде и куда сейчас едет Мери…

Отсемондо.

Он спросил у остальных, что, по их мнению, означает Отсемондо.

— Греческий остров, — сказала Мери.

— Не остров, — возразил Руфус. — Это больше похоже на гору, на вулкан.

— Или на курорт в Коста-Браво.

— Ты его придумал, — лениво проговорил Руфус. — Очень похоже на название племени или общины. Онейда,[45] Уолден,[46] Отсемондо.

— Совсем не похоже на Онейду или Уолден. Я знаю, на что это похоже: на Игден,[47] это «нигде» наоборот.

Эдама удивила проницательность Мери, но его раздражало, что она уезжает. Девушка ему не нравилась, но ему хотелось, чтобы она осталась. Эдам обнаружил, что его обижает, когда люди не испытывают к Уайвис-холлу такие же теплые чувства, как он.

— Ты ведь не знаешь разницы между анаграммой и инверсией, верно? — сказал он. — Меня всегда бесит безграмотность. Зачем говорить о том, чего не знаешь?

— Эй-эй, — осадил его Руфус. — Ты забыл, что с ней в ссоре я?

— «Игден» — это анаграмма от «нигде», а «Отсемондо» — инверсия от «одно место».

— Ну-ну, ловко. Тебе не кажется, что от «одного места» слишком сильно несет американским духом?

— Мне на это плевать, — ответил Эдам. — Отныне это место будет называться Отсемондо.

С тех пор название прижилось.

На следующий день было тридцатое июля, среда. Мери хотела, чтобы Руфус отвез ее в Лондон, но тот сказал, что дальше Колчестера не ездит, поэтому может там посадить ее на электричку. Но, несмотря на это, между ними состоялось некоторое rapprochement:[48] Мери спустилась вниз с черным рюкзаком, который Руфус одолжил ей. Впервые за все дни она была одета в джинсы и босоножки.

— Я замечательно провела время, — сказала она Эдаму, — но я пообещала самой себе, что на эти каникулы поеду в Грецию, и сейчас уже не могу не ехать.

— Все в порядке. Отсемондо будет стоять здесь и на следующий год.

— Хотите, я отправлю открытки твоим родителям и родителям Руфуса из Афин? Ну, то есть вы напишете их здесь, а я возьму с собой.

— По какой-то странной оплошности, — сказал Руфус, — у меня с собой нет красочной открытки с видами Акрополя.

— Ну, я просто предложила, — уныло проговорила Мери. — Не обязательно открытки, можно просто письмо.

— Если мои получат от меня письмо, — сказал Руфус, — они решат, что я при смерти или в тюрьме.

Все то же самое относилось и к Эдаму. И вообще, зачем писать? О чем? Мери допускала мысль, что родители Эдама догадываются, что он здесь, и могут нагрянуть в любой момент. Но Эдам это напрочь отметал. Эх, почему он не принял ее предложение? Какая ирония: в столе Хилберта лежало около пятидесяти открыток, стянутых резинкой, — вероятно, Хилберт и Лилиан привозили их из путешествий, — и среди них было две из Греции: одна с горой Ликавит, а другая — с тем самым видом, о котором упомянул Руфус.

Но тогда они об этом не знали, а если бы и знали, то все равно не предположили бы, что однажды эти открытки могли бы стать веским подтверждением истории, которую Эдам уже начал сочинять. При условии, естественно, что родители сохранили бы эти открытки, — а такое было вполне вероятно, если учесть, как редко они их получали и как высоко ценили. Предложение Мери были отвергнуто без всяких раздумий, они с Эдамом холодно распрощались, и Руфус на «Юхалазавре» довез ее до вокзала.

С того дня Эдам больше никогда не видел Мери Гейдж и практически не вспоминал о ней. Если же девушка появлялась в его сознании, он жал на кнопку «Отмена», как делал всегда, когда в его мысли забирался кто-нибудь из обитателей Отсемонда. Однажды, не так давно, по телевизору показывали старый фильм под названием «Национальный бархат», и появление на экране молодой Элизабет Тейлор стало для него резким напоминанием о Мери — правда, оно тут же исчезло, но благодаря не кнопке «Выход», а простому выключению телевизора.

В тот же день, но позже, они с Руфусом говорили о деньгах. Что еще можно продать? Даже на несведущий взгляд Эдама викторианские акварели вересковых пустошей или горных ручьев, наложенные на фон из золотой бумаги и оправленные в позолоченные рамы, представляли определенную ценность. В одной из спален была странная картина, изображавшая похожее на кентавра существо, лошадь с торсом и головой человека, которая зашла в кузницу, чтобы подковаться, а кузнец и зеваки смотрят на нее с искренним восторгом. Когда они сняли задник, оказалось, что это Беклин,[49] только в репродукции, вырезанной из журнала; оригинал же висел в Будапеште. Они назвали комнату, где висела эта картина, Кентавровой. Еще одна странная картина висела в комнате Хилберта, и Эдам всегда запрещал себе думать о ней. С рождением Эбигаль это превратилось в настоящую пытку. Картины больше не существовало — Эдам сам сжег ее, бросил в тот костер вместе с кое-какими другими вещами.

На картине была изображена большая мрачная спальня с тяжелыми шторами. Мало кто предположил бы, что в этом помещении может оказаться ребенок, но ребенок там был — лежал на кровати, бледный и неподвижный, а пожилой мужчина, вероятно доктор, только что отнял от его приоткрытых губ зеркальце и поворачивался к молодому отцу, чтобы сообщить о смерти. Мать же, охваченная горем, прижалась к мужу и уткнулась лицом ему в плечо. Эдам выдержал воспоминание о той картине стоически. Он заставил себя взглянуть на нее и вытащить на поверхность все, что было с ней связано. Теперь ему кажется дикостью, что тогда они с Руфусом стояли перед картиной и хохотали. Это воспоминание причинило ему физическую боль, отозвавшуюся где-то глубоко в теле, в кишках. Они с Руфусом стояли перед ней и пили вино. Руфус держал в левой руке последнюю бутылку вина, а в правой — бокал. Они обходили дом, прикидывая, что можно продать, задержались в той отнюдь не мрачной, теплой, солнечной, очень уютной комнате и хохотали, глядя на печальную картину, такую сентиментальную в своей наивности. Он дошел до того, что принялся выдавать комментарии. Что-то вроде «Малыш больше никогда не назовет меня мамой».

Именно поэтому они назвали комнату в честь Смертного ложа.

Они прошли через Безымянную комнату и оказались в примыкавшей к ней Комнате диковинки, названной так потому, что там стоял шкаф, а внутри у него была узенькая лестница, которая вела на чердак. Они решили, что для продажи подойдет подставка под умывальный таз, зеркало-псише, глиняный таз с цветочным рисунком и кувшин, а когда спускались по черной лестнице, добавили к этому тарелки, покрытые тускло-красной, темно-синей и золотой глазурью. Тарелки висели на стене и, судя по иероглифам на обратной стороне, были привезены из Китая и представляли определенную ценность.

На следующий день они отвезли псише, таз и фарфоровые тарелки в Лонг-Мелфорд, потому что там было больше всего антикварных магазинов, но выручили за все это лишь двадцать фунтов. Когда в коммуну начнут собираться люди, думал Эдам, им придется платить, делать свой вклад. А как подходящие люди узнают о коммуне, если у него нет телефона, вернее, работающего телефона, а Мери Гейдж наверняка забыла о той Белле?

В этом он ошибался. Все то время, пока они с Руфусом предавались разгулу, колесили по окрестностям на «Юхалазавре», ездили даже в Лондон, чтобы купить марихуаны у одного дилера из Ноттинг-Хилла, с которым был знаком Руфус, пропивали и обращали в сигаретный дым (он сам так выразился) мебель Хилберта, — все то время Вивьен и ее приятель Шива готовились вступить в Отсемондо. Естественно, они ожидали, что там будет четко налаженный быт, как в кибуцах Ист-Англии, где все члены имеют определенные обязанности, где торжествует вегетарианство, коричневый рис считается чуть ли не святыней и долгими ночами ведутся беседы на мистические, оккультные или философские темы.

Но первой приехала Зоси.

Руфус, ехавший из Лондона с марихуаной, подлинным, как клялся его дилер, индийским чарасом и колумбийским кокаином, подобрал ее на улице — «объект собственности, который оказался бесхозным». Она спала с Руфусом в Кентавровой комнате, причем то, что она оказалась в его постели, было воспринято как должное, хотя Эдам сомневался, что ее пожелания брались в расчет. Руфус сам был немного кентавром, крупным чалым жеребцом, а она — немного кошкой, маленькой, ничейной.

Кажется, через день или два Зоси увидела картину. Исследуя дом, она забрела в Комнату смертного ложа. Вошла, поглядела на картину и с криком бросилась вниз по лестнице, прижимая руки к лицу и обливаясь слезами.

— Почему ты позволил мне туда зайти? Почему ты не предупредил, что там есть такое?

Стоя у окна, опуская штору, которую он перед этим поднял, и поворачиваясь к кроватке, Эдам снова на мгновение увидел картину, она с пугающей четкостью возникла в темноте у него перед глазами.

Картина была уничтожена. Он сам сжег ее на костре, разложенном у стены огорода. Вполне возможно, что ее копии не существует, но у него в сознании она воспроизводится сама собой — ребенок, упокоившийся навеки, с лицом, похожим на восковую маску; доктор, изможденный горем и недосыпанием, с не затуманенным дыханием зеркальцем в руке; обнявшиеся родители.

Глава 9

Так как у Шивы не было диплома, ему запрещалось приготавливать и отпускать лекарства. Этим занимался Кишан, имевший диплом фармацевта, и, когда работы бывало слишком много, ему помогала Мира, его жена. Шива работал в торговом зале, занимался витринами, вел учет, иногда рекомендовал лекарства от кашля и сыпи. Кишану нужен был второй ассистент, но он смог бы позволить его себе только в том случае, если бы перестал платить Шиве приличную зарплату при очень маленьких годовых доходах. Однако Кишан не хотел терять его; он был альтруистом и постоянно пытался убедить Шиву вернуться в колледж, получить диплом и открыть собственную аптеку, а не работать на кого-то. Сейчас Шива уже знал, что никогда туда не вернется, — слишком уж многое там связано с воспоминаниями и горечью. Кроме того, ему нравилась эта аптека, ее уют, особенные запахи, ощущение, что делаешь доброе дело, когда удается кого-то убедить в пользе витамина С, те краткие моменты удовольствия, когда продаешь красивой девушке губную помаду красивого оттенка. Шива принимал это как неизбежное. Он уже не стремился развивать свои потенциальные возможности, получать удовлетворение от работы или просто быть счастливым.

Когда-то все это у Шивы было. В школе, на дальней западной окраине Лондона, он получил три высших отметки и отправился изучать фармакологию. Его отец едва не обезумел от радости. Он не имел образования, однако безграмотным не был. Двадцать лет назад отец привез в Англию свою жену и овдовевшую мать. Какое-то время он работал портным, а жена — швеей. Обладая деловым чутьем и даром предвидения, он заметил зарождение моды на индийскую одежду. Но даже он не мог представить, насколько популярными станут платья, юбки и топы из вышитого индийского хлопка или что скромный бизнес превратит его если не в богатого, то во вполне состоятельного человека. Именно в этом относительном изобилии, в большом отдельном доме в Саутолле, и рос Шива вместе со своими братьями и сестрами. Его старший брат хотя и получил стипендию в Школе Лондонского Сити,[50] данного ранее обещания не сдержал и стал делать карьеру в банке на Хай-стрит. Поэтому все свои надежды и амбиции отец возложил на Шиву. Сын как раз окончил первый курс в технологическом колледже, где учился очень хорошо, причем настолько, что двое преподавателей в частной беседе сказали ему… ну, в общем, не то чтобы он зря теряет время, но по умственным способностям он годен для большего. Оба считали, что наилучшим применением для его способностей будет настоящая медицина.

Естественно, он рассказал об этом отцу. Что ему делать? Подать заявления на медицинские факультеты? Тогда придется ждать еще год, да и где гарантия, что его примут? Отец, ошеломленный перспективой, что сын станет врачом, не сомневался, что его примут. И почему бы не переждать годик, если так надо? Денег на него хватит. Было очень приятно размышлять и рисовать безоблачное будущее в свободное время. Правда, не совсем свободное, потому что Шиве даже в голову не приходило бездельничать. Любому бизнесу никогда не помешает лишняя пара рабочих рук.

Еще одним поводом для радости были отношения с Вивьен Голдман. О ней он дома ничего не рассказывал. Хотя бабушка могла время от времени заламывать руки, предсказывая бедствия и катастрофы, родители были прогрессивно мыслящими людьми и никогда не стали бы насильно выдавать замуж или женить своих детей. Они принимали как должное то, что дети найдут себе пару среди своих. Вероятно, думал Шива, они даже не представляли себе то, что их дети будут знакомиться с представителями противоположного пола английского происхождения.

Вивьен была еврейкой. С точки зрения Шивы, она была еврейкой только наполовину, потому что ее отец к евреям не принадлежал, но Вивьен сказала: именно то, что мать еврейка, и делает человека евреем. Правда, до восемнадцати лет она воспитывалась в разных детдомах и за это время ни разу не виделась с матерью. Шива познакомился с ней на вечеринке у сокурсника, который жил в сквате[51] у реки на Хаммерсмит. Там же жила и Вивьен. При встрече она не произвела на него впечатления, он даже испытал некоторое отторжение; она же выделила его и завела с ним разговор. Девушка говорила об индийской философии, индийском мистицизме, то есть о предметах, в которых Шива плохо разбирался, и даже призналась ему, что собирается поехать в Индию, чтобы учиться у какого-то гуру и стать его последовательницей. После вечеринки Шива поехал домой с Вивьен, но не для того, чтобы заняться с ней любовью, а чтобы говорить и говорить, изредка прерываясь на сон.

Вивьен оказалась единственным человеком из всех, встреченных Шивой на жизненном пути, кто стремился выяснить, каково его предназначение в этом мире, каков смысл жизни, и научиться быть хорошим. Ради этого она какое-то время жила в кибуце и в коммуне в Калифорнии, училась у Бхагвана,[52] прослушала сотни лекций и прочитала сотни книг. Шива (про которого мама говорила, что он «помешался на образовании») спросил у нее, почему она не поступила в университет, но оказалось, что Вивьен презирает образование, получаемое в учебных заведениях. Окончив школу и покинув детдом, она стала жить на социальное пособие, но потом поняла, что это неправильно, и решила зарабатывать уборкой квартир, а между кибуцем и Бхагваном еще и подрабатывала приходящей няней.

Вивьен была маленькой, темные длинные волосы она заплетала в косички или в одну косу, которую укладывала вокруг головы. Шива никогда не видел, чтобы она надевала брюки или другую типично мужскую одежду. Вивьен предпочитала платьям нечто вроде просторного халата, иногда надевала звезду Давида, а иногда — крестик. Одинокая, не связанная ни с кем родственными узами, она имела, казалось, сотни друзей, правда, не близких, и Шива, когда они наконец-то переспали, узнал, что он у нее всего лишь второй.

Он ушел от Вивьен с мыслями о том, что новая встреча состоится не раньше сентября, когда он вернется в колледж. Если вообще вернется туда. А пока они будут переписываться. В доме на Хаммерсмит не было телефона, да и Шиве не понравилось бы, если бы Вивьен звонила ему домой. Он представлял, какую сцену устроила бы ему бабушка, если бы узнала, что он встречается с англичанкой. Начались бы причитания, ему пригрозили бы карой. Слова бабушки не пропали бы втуне, потому что мать была не настолько прогрессивной, чтобы не уважать свекровь, а мнение пожилой дамы имело большой вес в доме в Саутолле. Поэтому Шива писал письма Вивьен и получал от нее ответы, а родителям говорил, что переписывается с другом из колледжа, с мальчиком, чья семья приехала из Бенареса.[53]

Потом пришло письмо, в котором Вивьен предлагала Шиве вместе с ней присоединиться к коммуне в Отсемондо — она еще точно не знает где это, — пожить там немного и понять, что это такое. Ему, как ей известно, в сентябре нужно вернуться в колледж. А она, вполне вероятно, останется. Все зависит от того, получится ли основать там центр медитации.

А понадобится ли ему возвращаться в колледж, спрашивал себя Шива. Возможно, и нет, если он передумает насчет фармакологии и попытается поступить на медицинский факультет. Там учебный год начинается в октябре, а «хвосты» можно сдать между сессиями. Учить математику можно с таким же успехом в Отсемонде, как и в Саутолле; не исключено, что в Отсемонде будет даже проще. При доме есть сад, огромный участок земли, сам дом находится в Суффолке, как написала Вивьен.

Шива, относившийся к родителям с гораздо большим почтением, чем все его европейские сверстники, все же врал им без зазрения совести. А обосновывал он это так. Если он скажет им, что собирается провести два месяца в центре медитации с английской подружкой, у которой нет родителей и которая наполовину еврейка, они очень расстроятся и начнут волноваться. Если же он скажет то, что сказал — что едет в летнюю школу, чтобы прослушать подготовительный курс для тех, кто хочет стать врачом, — они обрадуются и придут в восторг. По сути, выбора нет. То, что такая школа не существует и не может существовать, препятствием не являлось, потому что отец не разбирался в этих вопросах и доверял словам и мнению Шивы. Он даже оставил им адрес: Отсемондо, Нунз, Суффолк, так как знал: только смерть одного из них заставит остальных связаться с ним.

Отец предложил Шиве выбрать лучшие рубашки из индийского хлопка, чтобы в летней школе тот выглядел прилично. Шива знал, что новые рубашки ему не понадобятся, поэтому взял платье. Ни одна индийская женщина не носила такое платье — с низким вырезом «каре», широкими рукавами, высокой талией и длинной, в пол, юбкой, ярко-бирюзовое, с ало-золотой вышивкой по корсажу, — и не будет носить, но оно словно было сшито для маленькой, очаровательной Вивьен. Это станет его первым подарком ей.

Скват стоял в ряду приговоренных к сносу домов недалеко от реки на задворках Фуллхэм-Пэлес-роуд. Сейчас дом уже снесен, насколько ему известно, на месте тех развалюх власти построили современное жилье и центр помощи людям с физическими недостатками. Когда там жила Вивьен, дома были признаны непригодными для проживания и подлежали сносу, но их заселили скваттеры и прорубили проемы в общих для соседних домов стенах, так что можно было зайти в номер первый и пройти весь ряд насквозь до номера девятого. Шива так и шел, перешагивая через спящих на матрасах людей. Никто из скваттеров, кроме Вивьен, не просыпался раньше полудня. Помещения были скорее обшарпанными, чем грязными, сильно пахло рекой.

Шива нашел Вивьен в ее комнате, она сидела скрестив ноги и медитировала. Девушка встретила его радостным взглядом, но больше никак не поприветствовала; он не стал прерывать ее и устроился на подушках и циновках, придававших комнате тот самый индийский дух, который отсутствовал у него дома, где принято было носить солидную «тройку», а стены отделывать резными деревянными панелями. На подоконнике и на ящике, где Вивьен хранила цветочные эссенции Баха,[54] стояли крохотные фиалы с ароматическими маслами. На одной стене висела таблица по рефлексологии, а под ней — табличный гороскоп самой Вивьен. Подборка ее книг обескуражила его: Библия, Коран, Гита,[55] «Подражание Христу»,[56]

«Тибетская книга мертвых».[57] «И-Цзин»[58] лежала открытой на подушке, а рядом — нечто похожее на щепочки или веточки; судя по всему, перед его приходом она их бросала, чтобы узнать, какая судьба ждет ее в Отсемонде…

Потом уже Шива спрашивал себя, что именно предсказала ей «И-Цзин». Вероятно, ничего особенного, иначе она бы не поехала. Это гадание было до невозможного сложным, комбинации означали что угодно. Он сидел и ждал, без раздражения, без нетерпения, ощущая, как и все в присутствии Вивьен, успокоение и умиротворение. Через двадцать минут она встала. Ее сумка была собрана, но она открыла ее, положила туда цветочные эссенции и большую темно-красную шаль на случай прохладных вечеров. Сумка была из ковровой ткани с текстильными стегаными ручками — Вивьен не признавала кожу или другие материалы животного происхождения, даже шерсть.

— Во сколько электричка? — спросил Шива.

— Не знаю. Если мы придем на вокзал, то туда приедет электричка. Так всегда бывает.

Шиву позабавило, что Вивьен учит не кого-то, а именно его, безмятежному фатализму.

— Шива, ты спешишь? — спросила она. — Тебя в Отсемонде ждет какое-то дело, которое развалится или уничтожится, если ты не успеешь туда до вечера?

Это было просто традицией, общепринятым образом жизни — куда-то спешить, бежать с деловым видом независимо от того, что придется делать, когда добежишь до конца. Его родители были подвержены этому недугу в той же степени, что и англичане.

— У нас есть время, — часто говорила Вивьен. — Мы молоды. А вот когда тебе восемьдесят, времени уже мало, и тогда надо спешить.

Шива подарил девушке бирюзовое платье, и она тут же его надела — у Вивьен отсутствовало понимание принципа оставить что-либо до лучших времен. Что за «лучшие времена»? Для нее все дни были похожи, все новые места предназначались для того, чтобы побывать там, а не для того, чтобы другие разглядывали ее в этих новых местах.

Прежде чем надеть бирюзовое, она сняла серо-кремовое платье-халат из марокканского хлопка, тщательно сложила его и положила рядом с «И-Цзин».

— Сейчас оно мне не понадобится. У меня с собой есть другое.

Шива считал ее забавной. Какая женщина отправится в долгое путешествие лишь с двумя платьями?

— Ты можешь в любой момент забрать его, — сказал он, — когда поедешь в Лондон на собеседование.

Перед тем как Белла рассказала ей об Отсемонде, Вивьен подала заявление на должность детской няни. Хотя она держалась спокойно и никуда не спешила, Шива видел, что открывающаяся перед ней перспектива волнует ее. О работе можно будет позабыть, если Отсемондо окажется именно тем, что Вивьен постоянно ищет, — настоящим сообществом посвященных, таких же идейных, как она, людей, которых девушка сможет чему-то научить и которые смогут научить чему-то ее. Шива наблюдал, как она пишет кому-то из скваттеров записку, заканчивая ее словами: «любви и мира, Вивьен».

Путешествие в ее обществе было спокойным и безмятежным. Они опоздали на скоростной поезд, потому что Вивьен не захотела бежать к нему, и сели в простую электричку. Дорога заняла на пятнадцать минут больше, так как поезд останавливался на каждой станции. Бирюзовое платье привлекало внимание, вышивка на низком вырезе сверкала, как настоящие драгоценности. Вивьен выглядела красивой и экзотичной, но при этом и слегка эксцентричной. Выйдя из здания вокзала в Колчестере, она сорвала на обочине какой-то простенький цветочек — Шива не знал, как он называется, — и воткнула себе в волосы. Вероятно, привлеченный ее внешним видом — и его видом тоже, что уж тут говорить, гибкий, тонкокостный, темнокожий уроженец Востока, — один автомобилист предложил их подвезти. Вивьен не задумывалась о том, далеко Нунз от Колчестера или нет, но на вокзале они выяснили, что до деревушки двенадцать миль. Туда ходили автобусы, правда редко, и последний только что ушел. Водитель, подобравший их, сказал, что довезет их только до Нунза, не дальше.

Шива редко бывал в английской провинции, поэтому он с интересом и любопытством разглядывал широкие поля желтеющей пшеницы и ячменя, на которых лежали преувеличенно длинные тени. Именно водитель сказал, что это пшеница и ячмень, хотя это вполне могли быть кунжут и эспарцет, кто знает. Стояла безветренная погода. На лугах не было животных, что удивило Шиву, так как он ожидал увидеть огромные и тучные стада и отары. По пути им не попался ни один пешеход или велосипедист, а машин навстречу проехало всего две или три. Большие дома с садами, полными цветов, свидетельствовали о благосостоянии хозяев, это не были жалкие, ветхие лачуги для бедняков, какие рисовал в своем воображении Шива.

Стояла середина июля. Солнце клонилось к закату, но небо пока еще оставалось ярко-синим и безоблачным. Вивьен выяснила у Беллы, где конкретно находится Отсемондо, и когда увидела первую веху, возвышающуюся на зеленом холме церковь Нунза со стенами из песчаника, квадратной башней и тонким, острым шпилем, то попросила водителя остановить и сказала, что дальше они пойдут пешком. Они шли не торопясь, наблюдая, как солнце медленно сползло вниз и исчезло за темным лесом, образующим линию горизонта; небо мгновенно приобрело золотистый оттенок, а потом стало постепенно розоветь.

Через полмили они нашли поворот. Шива знал, что их обоих смущает отсутствие указателей на Отсемондо. Он подозревал, что Вивьен надеялась увидеть деревянную табличку с вырезанным на ней названием и украшенную цветами или дубовой веткой с желудями. Где же дом? Никакого жилья вокруг видно не было, повсюду тянулись только огромные, похожие на прерии поля. Уже девять минут, как они прошли ферму под названием «Милл-ин-зе-Питл». Слева начался густой хвойный лес, казавшийся черным даже при дневном свете. Небо над ним покраснело, будто подсвеченное далеким огнем.

Они свернули на узкую проселочную дорогу, гадая, туда ли попали, и надеясь, что туда. Вскоре дорога превратилась в тоннель с крышей из сплетенных ветвей, через которые проглядывало небо. Она постепенно спускалась вниз, извилистые участки перемежались с прямыми. Шива впервые оказался в таком тихом месте, тишина казалась бархатистой на ощупь, и все время возникало ощущение, что от нее можно оглохнуть. Насекомые — мухи, бабочки и еще какие-то медлительные создания с прозрачными крыльями и болтающимися ногами — летали тучами. Пыль толстым слоем покрывала дорогу, витала в воздухе, к ее запаху примешивались сладковатые и гнилостные ароматы. Совсем не похоже на Англию, думал Шива, совсем не то, что он ожидал. Вивьен молчала, они продолжали свой путь, и их шаги по дороге были бесшумны.

Деревья расступились. У Шивы на мгновение возникло странное ощущение, будто деревья разошлись в разные стороны, чтобы показать ему дом. Он купался в лучах заката, его окна напоминали золотые пластины. Шиве показалось, что этот особняк, старый и величественный, принадлежит к неизвестному миру. Предвечерний бриз, который, как было ему известно, поднимается именно в это время, шевелил кусты, качал верхушки деревьев, тормошил цветы с головками, похожими на перья. Создавалось впечатление, будто идет какое-то невидимое живое существо и лапой проводит по растениям.

* * *

Шива чувствовал мягкую поступь Немезиды, легкую, но в то же время уверенную. То ли на него повлияла Вивьен, научившая его ждать и принимать все как само собой разумеющееся, то ли это было наследство от предков-фаталистов, он не знал. Однако ему не хотелось выяснять, каково истинное положение вещей, как продвигается расследование. Он предпочел бы, чтобы с ним связались Эдам или Руфус. Их безразличие, их отношение к нему словно к никудышному причиняло ему боль, которую, как ему казалось, он уже давно преодолел. Одно его радовало и приносило облегчение — что он все рассказал Лили. Родителям и бабушке он мог лгать, когда считал это целесообразным, но жене говорил только правду. Отец умер четыре года назад, бабушка же была еще жива, она и мать вместе жили в Саутолле, обе были вдовами, однако мать так и не надела белое сари. Отказ от честолюбивого стремления стать врачом вогнал Дилипа Манджушри в бесконечную горечь и тоску, и он даже не заметил, как его сын бросил и фармакологию. Естественно, к тому времени Шива тяжело болел, у него был самый настоящий нервный срыв, который сопровождался упадком сил. Забавно, иногда думал он, как в книгах и историях человек, ставший причиной смерти другого человека, оправляется от потрясения мгновенно, становится таким же, каким был прежде, и испытывает только страх. В реальности же все по-другому. Лили поняла это, и именно ее понимание больше, чем что-либо еще, привязывало его к жене. Он называл это любовью.

По средам аптека закрывалась рано. Автобус довез Шиву до начала Пятой авеню, а дальше он пошел пешком мимо припаркованных машин, напоминавших бахрому, пришитую к тротуару, паба под названием «Боксер» и бакалейного магазина — у обоих заведений были заколочены окна. В прошлую субботу здесь была драка: она началась в «Боксере», когда бармен отказался наливать пьяному. Посетитель оказался с Ямайки, в результате, как рассказывали Шиве, произошел мини-мятеж — он с друзьями обвинил бармена в расовой дискриминации. Было побито много окон, и когда приехала полиция, кто-то уже приступил к переворачиванию машин. Из своего дома, сидя перед телевизором, Лили и Шива слышали, как грохотали автомобили, и Лили очень испугалась. Но вой полицейских сирен положил конец погрому.

В какой ужас пришел бы его отец, увидь он это! Он боготворил Англию, любил ее чистой любовью иммигранта, действительно добившегося успеха в жизни, нашедшего край с молочными реками и кисельными берегами — тот самый край, которого, как утверждали его соотечественники, не существует. Во многих отношениях ему повезло, что он умер. Мятежи случались еще при его жизни, но он был слишком болен, чтобы понять это. В его времена Лондон был чище, думал Шива; не было этого мусора на улицах, нигде не валялись пустые алюминиевые банки, никто их не наподдавал, их дребезжание по мостовой не стало характерным признаком ночи. Неужели за десять лет производство тары увеличилось? Или есть на улицах стали чаще? Или появилось больше детей, которым никто никогда не говорил, что нельзя бросать обертку на тротуар?

Неожиданно в его сознание резко ворвалось одно воспоминание. Он буквально услышал тягучий, с ленцой, голос этого представителя верхней части среднего класса, Руфуса Флетчера:

— В наши дни забраться в чей-то дом проще, чем вскрыть упаковку с бисквитами.

Кухня в Отсемонде, Вивьен в ярко-бирюзовом платье держит в руках огромный таз клубники; Руфус, голый по пояс, в рваных шортах, пытается проткнуть ножницами целлофановую упаковку на пачке бисквитов с заварным кремом. Плотная прозрачная упаковка рвется с громким хлопком, чуть ли не взрываясь, и бисквиты, ломаясь и разбиваясь в крошки, сыплются на стол, на пол. А Зоси сидит на краю стола, берет бисквит и целиком кладет его в рот, и кто-то — Эдам? Руфус? никак не вспомнить — говорит:

— Зоси такого же цвета, как бисквиты, — такая же матовая, гладкая и слегка подрумяненная.

В Отсемонде Шива ощущал себя цветным острее, чем где-либо. Хотя не острее, чем за прошедшие десять лет. Вероятно, он тогда сказал:

— А я, наверное, цвета имбирного ореха.

По средам Лили работала полный день, но за час обеденного перерыва ухитрялась забежать домой и приготовить ему обед, как и требовалось от правильной индийской жены. Она была одета в камизу[59] и шаровары, шею и плечи закрывала дупата[60] почти такого же цвета, как то бирюзовое платье, что он подарил Вивьен. Такой стиль одежды пугал его, озадачивал. Ее предки не из Пенджаба — так зачем она носит костюм пенджабских женщин? Чтобы быть не индуской, а самой Индией, он отлично это знал. Их отношение к этому было диаметрально противоположным. На его взгляд, ассимиляция — это единственный ответ. Разве умерли бы все эти европейские евреи, если бы ассимилировали, если бы диаспора не обособилась как нечто исключительное? Если бы у Шивы была мечта, то она олицетворялась бы идеальным миром из популярной песенки, которую он помнил с детства: там все расы плавились в одном тигле. Шиву не волновало, что при этом теряется многое: камизы и сари, религиозные праздники и филактерии, языки и традиции. Все это мелочи могут катиться в тартарары, если вместе с ними туда же покатятся газовые камеры и горящие машины.

— После работы я иду на урок бенгальского, — сказала Лили.

— Знаю. Я пойду, прогуляюсь и встречу тебя.

— Ой, зачем? Не надо.

— Я пойду, прогуляюсь и встречу тебя.

* * *

Два пугающих звука встретили Эдама, когда он открывал дверь и входил в собственный дом: плач Эбигаль и телефонный звонок. Плач раздавался из гостиной, куда вела дверь слева, причем она была открыта; телефон звонил на столике у лестницы прямо перед ним. Не раздумывая, подчиняясь, вероятно, инстинкту, он подошел к телефону и взял трубку. Сразу же, до того как он сказал «Алло», его огорошила мысль, болезненная, как удар в грудь: «Я первым делом подошел к телефону, поставил ее на второе место, а на первое — телефон».

Звонили из полиции.

Энн быстро спустилась вниз и вбежала в гостиную. Чей-то голос в трубке произнес, что говорит инспектор полиции такой-то и можно ли им увидеться, чтобы «прояснить кое-какие моменты». Плач Эбигаль резко оборвался.

— Какие моменты? — спросил Эдам, потому что знал: именно такой вопрос и задаст невиновный человек.

— Объясню при встрече, мистер Верн-Смит.

Эдам спросил, когда инспектор хочет заехать.

— Уверен, вы согласитесь со мной, что лучшего времени, чем сейчас, не найти. Как вы смотрите на то, что мы встретимся, скажем, через полчаса?

— Ладно.

Энн вышла с Эбигаль на руках, Эдам поцеловал дочку и забрал ее у жены. Эбигаль — удивительная способность — выглядела так, будто никогда в жизни не плакала и вообще не знает, что значит плакать. Она счастливо, ангельски улыбалась; шелковистая, как у только что сорванной сливы, кожа на пухлых щечках была прохладной. Эдам это почувствовал собственной щекой.

— Господи, — сказал он, — я вхожу в дом и слышу одновременно и телефонный звонок, и ее плач, и первым делом подхожу к телефону. Что же я за отец?

Вот бы Энн поняла, что он доверяется ей, открывает душу своей жене, что это может стать началом еще большего доверия, его передачи самого себя в ее руки! Но Энн этого не поняла; она восприняла его слова как еще один симптом невротической поглощенности своим внутренним миром. Это раздражало ее.

— Да с ней ничего не случилось. Она расплакалась, потому что отшвырнула мишку и не могла до него дотянуться.

Эдам пожал плечами и прижал к себе Эбигаль. А вдруг его упрячут за решетку и он не сможет видеть ее много лет, лет десять, скажем? Естественно, это чепуха, это должно быть чепухой, просто из-за беспокойства он впадает в истерику. И еще он страшно устал. Возвращение в ту зону памяти, которая на целое десятилетие была похоронена и присыпана землей, — это утомительный процесс. Его вымотали собственные же мысли, он одержим тем, что было похоронено. Вот бы выпить, алкоголь может подействовать успокаивающе.

— Ты не могла бы сделать мне маленькую порцию виски с водой?

Энн изумленно посмотрела на него.

— С большим количеством воды. — Он извинялся. — Я не могу сделать сам, не спустив ее с рук.

Эдам сел на стул и усадил Эбигаль на колени. Сняв часы, он поднес их к ее уху и вспомнил — потому что на ее лице ничего не отразилось, — что часы новые, на батарейке, и, следовательно, не тикают. Тогда он дал дочке украшение с каминной полки, маленькую фарфоровую кошку. Эбигаль тут же сунула ее в рот. Эдама затошнило от безграничной любви к дочери; ему показалось, что эту любовь вытягивают из него клещами, и он со всей очевидностью понял — смешно думать, что в этом могут быть сомнения, — что прежде никогда никого не любил. Даже Зоси.

Ему принесли выпивку. Энн забрала у Эбигаль кошку и дала ей погремушку, которую только что вымыла и которая пахла специальным составом для стерилизации ее бутылочек и прочей утвари. Эдам сказал:

— Со мной хочет встретиться полицейский инспектор. Хочет поговорить о том доме, что мне оставил двоюродный дед.

— Когда?

— В каком смысле «когда»?

— Когда он хочет встретиться с тобой?

— Сейчас. — Он посмотрел на нетикающие часы. — Минут через двадцать.

— Ясно. А в чем дело, Эдам? Надеюсь, ты не вляпался ни в какие неприятности, а?

Иногда Эдаму казалось, что их разделяет гигантская пропасть. Он воспринимал жену всего лишь как посредника, произведшего на свет Эбигаль из его семени. Более того, он чувствовал, что совсем не знает ее. Это чужая женщина, которая пришла в дом за чем-то. Например, за пожертвованиями. Или агитировать за политическую партию или религиозную секту. Он не знает Энн, она совершенно чужая; даже лицо ему чуждо, это лицо его никогда не привлекало, он его не любил, оно не знакомо ему.

— Я мало что могу рассказать ему, — сказал он. — Я же не жил там. Ну, провел там недели две, а потом уехал в Грецию.

— Но ты же нанял кого-то, чтобы следил за домом?

— Вообще-то нет. Просто я так сказал отцу, чтобы он перестал приставать ко мне и обвинять в том, что я гублю дом. Откуда у меня были деньги, чтобы платить этому человеку? Я был на мели. Мне пришлось продать кое-что из мебели Хилберта, чтобы поехать в Грецию.

— Там нашли кости женщины и младенца.

— Я знаю, что там нашли, — сказал Эдам и, прижав к себе крепенькую, пухленькую Эбигаль, закрыл глаза.

Те две девчонки, официантка и ее подружка, которых они с Руфусом подобрали на дороге и привезли на ночь в Отсемондо, пойдут они в полицию? Едва ли. Одна из них уже тогда была замужем, ее муж, коммивояжер, уехал в одно из своих путешествий. Вряд ли ей захочется вспоминать о той позорной оргии с беспорядочным сексом. Кажется, тогда был конец июня, двадцать девятое или тридцатое число, но точно среда. А через несколько дней, в конце недели, приехала Зоси, а потом Вивьен и индус. Он скажет полицейскому, решил Эдам, что уехал из Уайвис-холла в Грецию в первую неделю июля, и если допросят тех двух девчонок — хотя вероятность очень мала, — или одну из них, официантку, их показания не разойдутся.

Индус не пойдет в полицию. Возможно, он уже не живет в Англии. Не исключено, что, когда Эдам увидел его в аэропорту, он уезжал за границу — работать, например. Эдам все еще помнил, какое смятение испытал в тот вечер, когда приехал индус. Тот вышел из-за угла дома, а через секунду вслед за ним появилась Вивьен. Они остановились на лужайке перед террасой (между Зевсом с Данаей и Зевсом с Европой) и смотрели на него, Руфуса и Зоси и не неизбежную бутылку красного.

Эдам никогда прежде не разговаривал с индусами. Хотя нет, не совсем так: он разговаривал с индусами, работавшими на почте, или в супермаркете, или на железной дороге контролерами, но он никогда не общался с ними. Он никогда не вел с ними бесед, так как в колледже индийские студенты — а их было немного, — держались особняком. Этот же выглядел… в общем, сейчас нет подходящего для этого слова, но тогда бы старик Хилберт назвал бы его зудой или надоедой. Эдам сразу ощутил недовольство беспорядком на террасе, духом праздности, атмосферой разгула. Девчонка же, которая представилась как Вивьен, была доброжелательна и улыбалась. Она сразу же поднялась на террасу и приняла бокал с вином, поданный ей Руфусом.

А разве они в тот вечер говорили о чем-то с индусом? Эдам к их приезду был пьяным и уставшим, еле держался на ногах, потому что на него всегда так действовало спиртное. Руфус же был таким же, как всегда, бодрым и веселым, абсолютно трезвым на взгляд тех, кто плохо его знал. Он оценивающе оглядел Вивьен, взвесил все за и против, вынес ей оценку по своей шкале привлекательности и прикинул, в каких отношениях она с Шивой. Для Эдама их отношения были очевидны с первого момента; он даже не спрашивал у них, как они будут спать, вместе или раздельно, просто отвел их в комнату Хилберта, в ту самую, где на стене лицом к кровати висела картина с мертвым ребенком, родителями и доктором.

На следующий день Шива спросил, почему комнату назвали в честь смертного ложа — не потому ли, что там умер двоюродный дедушка? Он из тех людей, кто очень привязан к семье и родственникам. Эдам знал, что Хилберт умер не там, а на площадке черной лестницы, хотя до приезда труповозки его тело лежало именно в этой комнате. Как бы то ни было, они все поверили в то, что Хилберт умер в той комнате, поверили в это, как и в другие нелепости Отсемонда, и смирились с этим.

Зоси часто уверяла, что видела в доме призрак Хилберта, а за ним следовала крохотная собачка-привидение. Самое удивительное заключалось в том, что она очень точно описывала Хилберта — маленьким, тощим, круглолицым, с жидкими седыми волосами и очками в золотой оправе. Наверное, она заглядывала в один из альбомов в кабинете. И, кажется, она стала упоминать о собачке только после того, как Шива сходил в хвойный лес и нашел там кладбище с могилой Блейза…

Эдама передернуло от запаха виски. Отпив немного, он поставил стакан и тут услышал за окном шум мотора. Приехала полиция. Он посмотрел на Энн, помотал головой и с Эбигаль на руках, словно надеясь, что при виде нежного отца их сердца смягчатся, пошел открывать.

Глава 10

У одной из пациенток Руфуса была дочь-наркоманка. Миссис Хардинг пришла на плановый осмотр и сдать мазок. Она наверняка поведает ему последние новости о Мерилин. В прошлый раз была передозировка метадона — Мерилин считала, что таким образом она быстрее слезет с героина. Сейчас Мерилин, прошедшая через сомнительный курс лечения, боялась, что через нестерилизованные иглы ее заразили ВИЧ. Руфус, куря сигарету за компанию с миссис Хардинг, настаивал на том, чтобы Мерилин сдала анализы.

Сочувствуя ей, он вдруг поймал себя на том, что задается вопросом: что бы она подумала, если бы узнала о его далеко не невинном прошлом? Все давно позади, естественно. После бегства из Отсемонда он больше не курил марихуану, не жевал гашиш и не глотал «кислоту»; с героином же он вообще никогда не экспериментировал. Все это могло вызвать у него привычку, и вызвало, но он знал, когда остановиться. Руфус остановился на ограниченном количестве выкуренных сигарет и на половине того самого стакана водки, что прятал за шторой. Он встал и открыл дверь перед миссис Хардинг, а та сказала «большое вам спасибо, вы не представляете, как приятно просто поговорить»…

Наркоту Руфус покупал у одного и того же барыги, американца, который приехал в Англию, спасаясь от призыва на вьетнамскую войну, и жил в Ноттинг-Хилле. Он спешил сделать запасы, пока не закончились деньги, вырученные Эдамом от продажи тарелок и зеркала и еще, по его же наущению, набора серебряных фруктовых ножей и вилок. Кто ест фрукты ножом и вилкой? Антиквару, по-видимому, это тоже было непонятно, поэтому дал он за них немного. Однако все, что они получили, Руфус забрал с собой, сел в «Юхалазавр» и повез в Ноттинг-Хилл. Уехал он в обед, а какого числа — первого или второго июля?

До Ноттинг-Хилла он добрался ближе к вечеру, долго — такое впечатление, что несколько часов, — ждал Чака в пабе под названием «Геральдическое солнце».[61] Наконец он оказался в квартире Чака, располагавшейся в цоколе дома на Арундел-Гарденс. Чак был недоволен его появлением, забыл об их договоренности и повторял, что это плохо выглядит, когда к нему днем и ночью сплошным потоком идут люди. Руфусу, честно говоря, на это было плевать. Он получил свой кокаин и чарас, вдобавок еще пятьдесят капсул натрий-амитала,[62] и поехал в Нунз.

Если бы у Руфуса оставались деньги — серьезная сумма, а не жалкая мелочь на бензин и сигареты, — он задержался бы в Лондоне и нашел бы себе какое-нибудь интересное занятие на вечер. С тех пор Руфус часто задумывался о том, что все сложилось бы по-другому, что их жизни, в том числе и его, были бы другими, если бы у него тогда было двадцать фунтов вместо двух с половиной. То есть если бы он уехал из Лондона, скажем, в одиннадцать, а не в половину восьмого, он не встретил бы Зоси, топтавшуюся на тротуаре у вокзала в Колчестере и не привез бы ее в Нунз.

— Тебя мог подобрать какой-нибудь дальнобойщик-извращенец, — сказал он ей два дня спустя. — Тебя изнасиловали бы и убили, а тело выбросили бы в канаву.

— Ну, ты меня и изнасиловал, — сказала Зоси.

— Что?

— Я позволила это только ради того, чтобы меня подвезли и дали переночевать. Я согласилась ради убежища, а это и есть насилие.

Не в характере Руфуса было зацикливаться на порочащей его «эго» критике. Вместо этого он позволил себе вспомнить, как она сразу поняла, что ей нужно именно в Нунз. Она никогда там не бывала, но знала, что именно туда ей надо. Как кто-то написал, дом — это то, куда ты едешь, и им придется тебя принять.

На вид ей было лет двенадцать, но при ближайшем рассмотрении это впечатление пропадало. Даже в темноте, в зеленоватом свете фонарей было видно, что ей гораздо больше. Он ей этого не сказал, это сделал Эдам, Эдам — кузнец слов. Внешне она напоминала ангелочков с открыток на день рождения и иллюстраций к детским сказкам. Эдам и об этом сказал. Руфус же видел только маленькую, стройную, изящную девчонку в джинсах, майке и с рюкзаком, в котором, казалось, ничего нет. А еще с огромными глазами, с отраженным в них то ли отчаянием, то ли безумием.

Он проехал вперед несколько ярдов, и она подбежала к машине.

— Куда тебе?

— Куда угодно.

— Слушай, давай поконкретнее.

Она секунду колебалась.

— В Нунз.

— Вот сюрприз. Какое удивительное совпадение — я туда и еду.

Честно говоря — а в то время он был честен с самим собою, — Руфус подобрал ее, так как надеялся на секс, ведь секса у него не было с отъезда Мери (ночь с подружкой официантки не считается, тогда он был слишком пьян). Сначала она показалась не очень привлекательной. Такова уж была Зоси. Ее привлекательные черты проявлялись медленно, а потом брали за горло. Она выглядела до невозможного юной.

— Можно мне сигарету?

— У меня только шесть штук.

— Можно купить еще в пабе.

— Я купил бы, если бы были деньги. Я только что купил галлон бензина. У меня был выбор: либо залить бензин, либо всю ночь курить сигареты на обочине. У тебя есть деньги?

— Естественно, нет.

Вряд ли в ее голосе прозвучало бы больше изумления, причем сердитого, если бы он спросил, не лежит ли у нее в рюкзаке норковая шуба.

— Как тебя зовут?

— Зоси.

— Зое?

— Не Зое и не Софи. Зоси. А тебя?

— Руфус.

— Вуф-Вуф, — сказала Зоси.

Руфус дал ей сигарету и закурил сам. Он съехал на стоянку для грузовиков, и они выкурили свои сигареты. Потом юноша вспомнил о марихуане в кармашке на дверце. Он разобрал одну из оставшихся четырех сигарет, сделал из нее косяк, и они курили его по очереди, все ближе придвигаясь друг к другу, руками касаясь лица и губ, потом тел, а потом перебрались на заднее сиденье…

Это был самый короткий половой акт в жизни Руфуса, почти без преамбулы, почти без уговоров. Такой же легкий, как в семейной жизни, размышлял сейчас Руфус. Он не спрашивал себя, понравилось ли ей, хотела ли она. Она двигалась правильно, издавала правильные звуки, и он даже увидел на ее лице, пустом и в тоже время испуганном, некоторые признаки удовольствия.

Вернувшись за руль, он ехал и почти с нежностью гладил ее по коленке, а потом спросил, куда именно в Нунзе ей надо.

— А ты куда едешь?

— К своему другу. Может, знаешь это место? Уайвис-холл, такой довольно красивый викторианский дом с огромным участком земли.

— Я никогда не была в Нунзе. А этот твой друг — это дом его родителей?

— Нет, его собственный. Он хозяин. Там живем только мы вдвоем.

— Руфус, — сказала она очень тоненьким, очень юным голоском, — можно мне пожить с вами? Хоть немного? Хоть один день?

— А почему бы нет? — сказал Руфус и спросил: — А вообще, ты куда ехала?

Она молчала секунду или две.

— Ладно, не говори. Твое дело.

— Я просто надеялась, что что-нибудь подвернется, — сказала она.

— У тебя действительно нет денег?

Она тут же ощетинилась:

— Что ты от меня хочешь? Чтобы я вам заплатила?

— Ладно, извини. Мне просто стало интересно, как ты собиралась куда-то добраться без денег.

— У меня есть пятьдесят пенсов. — Она порылась в рюкзаке и показала ему монеты. Рюкзак и в самом деле оказался практически пустым. Там лежали серый вязаный свитер, черный кожаный ремень с заклепками, журнал «Хани» и наполовину съеденный шоколадный батончик. Зоси накинула свитер на плечи и обхватила себя руками. — Я ехала домой, — ответила она.

Руфус понял, что ей не нравится, когда задают вопросы, поэтому он не спросил, где ее дом. Они ехали по дороге, на которой был поворот на Нунз, церковь и центральную лужайку деревни. Зоси смотрела в окно; за ним освещенные белым лунным светом участки перемежались с темными. Руфус заметил, что она дрожит, хотя было тепло.

— Ты в порядке?

— Я устала, — сказала она. — Господи, как я устала.

Девушка откинулась на спинку и закрыла глаза. Он проехали мимо «Милл-ин-зе-Питл» — в доме свет не горел, нигде не было ни огонька, — и повернули на проселок к Эдаму. Когда «Юхалазавр» остановился, Зоси проснулась и захныкала, как ребенок.

— Приехали, — сказал Руфус.

Она вылезла, потянулась, потерла кулаками глаза.

— Давай сюда, — сказал Руфус, забирая у нее рюкзак.

Зевая во весь рот, Зоси разглядывала Уайвис-холл, террасу с колоннами, окно столовой, в котором была видна люстра, освещавшая овальный стол красного дерева.

— И это все принадлежит твоему другу? Ну, только ему?

— Абсолютно верно.

— Сколько ему?

— Девятнадцать.

— Прикольно, — сказала Зоси.

Она спросила, можно ли ей сразу пойти спать. К тому моменту они уже ушли с террасы в дом. Руфус пока не понял, как Эдам отнесся к Зоси. Он оценивающе разглядывал ее и, кажется, не мог отвести глаз. Почему-то с Зоси все было не так, как с теми двумя девицами, официанткой и ее подружкой: тех он четко «снял» в Садбери, а Зоси просто посадил в машину. Эдам сказал:

— Я покажу, где ты будешь спать.

Руфус не возражал. Он решил открыть бутылку вина. Судя по шагам наверху, Эдам проводил Зоси в его, Руфуса, комнату, Кентаврову, и это было единственное, что его интересовало. Он вышел на террасу с бокалом в руке и устремил взгляд на озеро. Отражавшаяся в воде луна напоминала круг белого мрамора. Они с Зоси выкурили все, что было, а он ужасно не любил ложиться спать, зная, что в доме нет ни одной сигареты…

Руфус зажмурился, открыл глаза и скользнул взглядом по «Пакету игрока», лежащему на столе. Пакет исчез в верхнем ящике, когда сестра из регистратуры объявила о приходе очередной пациентки.

* * *

Приближаясь к дому после их бегства из Отсемонде, Эдам впервые в жизни хотел умереть. А еще он испытывал желание, которое бывает у больных животных: найти нору подальше от стаи и заползти туда. Расставшись с Руфусом и попрощавшись с ним словами Кассия, который прощался с Брутом,[63] он очень надеялся, что удастся зайти в дом незаметно и подняться в свою спальню. Однако так не получилось.

Отец стоял в саду перед домом с садовыми ножницами в руках. Увидев Эдама, он не поприветствовал его, а заговорил в очень странной манере, не как с сыном, которого не видел почти три месяца.

— Всего полдня нужно, чтобы привести этот клочок в порядок, выполоть сорняки и собрать мусор. Это не то, что сад нормального размера, в несколько акров. Этот даже садом не назовешь.

Эдам ничего не сказал. Им владела безысходность, он чувствовал себя беспомощным.

Льюис Верн-Смит продолжал:

— У тебя сумка для гольфа, которая принадлежала моему дяде. — Он, кажется, только сейчас сообразил, что сумка, как это ни несправедливо, как это ни возмутительно, принадлежит Эдаму. — Знай, что он очень дорожил ею. Хилберт очень бережно относился к вещам. Хотя сомневаюсь, что ты можешь понять. Для тебя это просто какая-то старая сумка, годная только для того, чтобы выбросить на помойку.

— Я никуда не собираюсь ее выбрасывать, — сказал Эдам.

Он обошел дом, направляясь к кухонной двери. Льюис шел за ним. Эдаму казалось, что у отца слегка «съехала крыша». Потеря Уайвис-холла и связанные с этим переживания привели к «сдвигу по фазе».

— Значит, ты был в Греции, — произнес он.

— М-м-м.

— Это все, что ты можешь сказать?

— А что ты хочешь от меня услышать?

— Если бы мне в твоем возрасте так же невероятно повезло провести десять недель каникул в Греции, у меня было бы что сказать, причем гораздо больше, чем это жалкое «м-м-м», уверяю тебя.

Они уже вошли в кухню. Матери и Бриджит там не было.

— За все это время ты даже не приблизился к своему наследству. Ты даже не знаешь, что с ним, а вдруг дом рухнул, или его подожгли, или снесли. — Отец закипал, накручивая самого себя. — Ты абсолютно безответственный, ты хоть понимаешь это? Никто не знал, где ты, никто не мог связаться с тобой. Ты мог умереть, а этот замечательный дом, на который тебе совершенно наплевать, мог рухнуть — и что бы мы делали? Белыми лебедями летали бы над Грецией?

Не выпуская сумку из руки, Эдам поднялся наверх, вошел в свою спальню и запер дверь. Сейчас он радовался, что тогда не разуверял отца в том, что вернулся из Греции. Позже, вспоминал он, отец высказался насчет его загара и добавил при этом что-то о «dolce far niente»[64] и праздных мечтателях. Эдам же не мог думать ни о чем, кроме фразы отца «белыми лебедями летали бы над Грецией», и, пока он поднимался по лестнице, заходил в комнату и садился на кровать, перед его глазами стояла одна картина: темно-голубое море, испещренное крохотными островками, яркое солнце, синее небо и стая белых лебедей с золотыми ошейниками, к которым золотыми цепочками присоединена волшебная лодка, формой напоминающая гондолу, и в этой лодке сидит он, изящно опустив одну руку в воду, на нем белая туника, он похож на античного героя.

Картина была такой красивой, а реальность — такой отвратительной, что Эдам упал на кровать и, к своему ужасу и стыду, разрыдался. Опасаясь, что отец стоит за дверью, юноша закусил простыню, чтобы заглушить всхлипы. Через какое-то время он встал, раскрыл сумку и достал дробовик, тот, что был двенадцатого калибра. Обмотав грязной майкой левую руку, он взял в нее ружье и протер его грязным носком, а потом убрал обратно в сумку и спрятал под кровать.

Разве он не боялся, что отец обыщет его комнату и найдет сумку? Эдам взял за правило всегда запирать комнату, но это правило не из тех, о которых всегда помнят. Как бы то ни было, если отец и нашел дробовик, он об этом не сообщил, а Эдам к нему больше не прикасался. Сумка так и осталась под кроватью, когда он через месяц уехал в университет, и лежала там еще год, до тех пор, пока он не переехал в собственный дом, купленный на деньги, вырученные от продажи Отсемонда.

Теперь ружье хранится не в сумке, а в шкафу, в маленькой гостевой наверху. У него нет на него разрешения. Хотя звонок полицейского и встревожил Эдама, в панику он не впал, вряд ли они сразу станут обыскивать дом. Они относятся к нему равнодушно — а еще скептически. Нет, не скептически, это неправильное слово, оно подразумевает недоверие, смешанное с удивлением. А они не такие. Полицейские ведут себя так, будто никогда не поверят в невиновность, но с готовностью примут признание вины. Нет, не так, все гораздо проще. Они выполняют рутинную, скучную работу и спешат поскорее с ней разделаться. Однако это впечатление, сложившееся у Эдама, не успокоило, а только сильнее встревожило, потому что он чувствовал: более важные вопросы приберегаются на потом, откладываются до того момента, когда его показания и замечания будут оценены и изучены. Вот тогда полицейские вернутся и учинят ему допрос с пристрастием.

Инспектора звали Уиндером, а окружного комиссара — Стреттоном, только первый был постарше Эдама, а второй помладше. Они ничем не отличались от его соседей и сотрудников. Он предложил им выпить, но они отказались. Эдама слегка насторожило то, что ни один из них, вежливо представившись Энн, не обратил ни малейшего внимания на Эбигаль. Естественно, Энн почти сразу после прихода Уиндера и Стреттона забрала Эбигаль и отнесла ее в кровать, но Эдаму все равно показалось странным, что ни один из них не пожелал малютке спокойной ночи и не произнес банальностей, типичных для подобных случаев.

Уиндер начал с того, что спросил, жил ли он когда-либо в Уайвис-холле, и Эдам ответил, что, ну, не в смысле жил, а заезжал, чтобы проверить дом, ночевал. Он был стеснен в средствах и, находясь там, кажется, продал кое-что из имущества, нет, не мебель, а безделушки.

— Он принадлежал вам, не так ли? — бесстрастным тоном уточнил Уиндер.

— Да, мне. Я имел все права на него и мог продать.

— Мистер Верн-Смит, как долго вы жили там?

— Приезжал туда? На неделю или две. Точно не помню.

Эдам ждал, что они поинтересуются, жил ли он там один, однако его не спросили. Полицейский ничего не записывал, и это слегка прибавило ему уверенности. Ему не нравился равнодушный, холодный, почти как у робота, тон Уиндера, но вполне возможно, что у того просто такой голос, что он всегда говорит в такой манере, даже с женой и детьми.

— А после того, как вы уехали через эту неделю или две, вы возвращались туда?

— Не для того, чтобы жить, — ответил Эдам.

— Значит, вы никогда там не жили, верно? А еще раз приезжали туда?

— Нет.

— Вы выставили Уайвис-холл на продажу, правильно? Ваш отец рассказал нам, что вы выставили его на продажу осенью 1976 года, а весной, не получив приемлемых предложений, сняли с продажи. Затем осенью 1977 года вы снова выставили его на продажу и продали мистеру Лангану.

Ничего не записывалось, но на этот вопрос Эдам ответил чистую правду.

— Я не выставлял его на продажу до конца лета 1977 года.

— Значит, ваш отец ошибается?

— Наверное. — Предвосхищая очевидный вопрос, Эдам сказал: — Я был на последнем курсе университета, писал диплом. Я не хотел отвлекаться на продажу недвижимости. Кроме того, мне сказали, что если я придержу поместье, то оно поднимется в цене. Так и произошло.

Это, кажется, их удовлетворило. Стреттон задал вопрос, которого он боялся, но который был неизбежным, — первый вопрос из тех, что должны были привести к кладбищу домашних животных и содержимому могилы.

— Вам было известно, что на вашем участке есть место, где хоронили домашних питомцев?

— Я, знаете ли, часто ходил туда, когда был ребенком. Думаю, мне его показывали.

— Думаете?

— Я не помню, — ответил Эдам. — Я знал, что там есть кладбище домашних животных, но не помню, когда впервые увидел его.

— А вы не ходили туда, когда приезжали в Уайвис-холл в июне 1976 года или прежде чем выставить недвижимость на продажу в августе 1977-го?

— Вряд ли. Мне трудно что-либо вспомнить.

— Вам, естественно, известно, что было найдено в могиле на том кладбище пару недель назад?

— Да.

— Скелеты молодой женщины и младенца. Смерть наступила девять-двенадцать лет назад, то есть, вероятнее всего, десять-одиннадцать лет назад. Вы согласны?

Эдам не был уверен, что согласен. Как он может соглашаться с допущением подобного рода, да и суд вряд ли бы согласился. С другой стороны, он отлично знал, когда именно наступила смерть, — десять лет и два месяца назад.

— Женщина умерла насильственной смертью. Младенец, видимо, тоже. Самоубийство не исключается, но не могла же она убить саму себя и выкопать могилу, а потом похоронить себя.

Эдам кивнул. Ему очень бы пригодилась сейчас удрученная улыбка, но улыбаться он не мог. Уиндер сказал «убить», а не «застрелить», и это значит, что они не знают о помповом дробовике двенадцатого калибра. И наверняка не нашли дамское ружье, закопанное в Маленьком лесу. В то время он думал, что, если стреляешь в человека — до той поры он стрелял только в птиц и почти ни одну не подстрелил, — жертва шатается, падает и умирает. Как в кино, как в телевизоре. Тогда он не предполагал, что кровь может брызнуть во все стороны, забить фонтаном, потому что дробь пробивает артерии, большие и малые кровеносные сосуды. Именно так тогда и произошло. Вероятно, то же самое произошло и с Себастьяном из Комнаты игольницы: стрелы входили в плоть не плавно, как иголки при иглотерапии, а врывались в нее, вызывая потоки крови…

Ему пришлось приложить все силы, чтобы не спрятать лицо в ладонях.

— В какой конкретно период времени вы были там летом 1976 года?

— Неделю с восемнадцатого июня, — ответил Эдам.

— Вы случайно не встречали молодую женщину? С коляской и малышом, к примеру? Могло быть так, что девушка повела ребенка гулять по подъездной аллее.

— Это частная территория.

— Да, мистер Верн-Смит, но деревенские ею пользуются. Все считают своим долгом нарушить правила такого рода, а не соблюсти их, вы не находите?

Эдам помотал головой. От мысли, что люди могли без его ведома ходить взад-вперед по проселку, он едва не упал в обморок.

— Так вы не видели девушку в окрестностях Уайвис-холла, когда были там? — Он ждал, что Эдам будет отрицать. — Уверен, вы не против моих вопросов. Дело было давно. У вас не проживала какая-нибудь девушка, когда вы находились там?

— Совершенно точно нет. — Эдама удивило, с какой страстностью он солгал.

В памяти всплыла Вивьен — что неизбежно. Он увидел ее в бирюзовом платье с корсажем, расшитым красно-золотыми птицами и цветами. Она была скваттером. В середине семидесятых Лондон ими кишел.

— Думаю, в мое отсутствие домом кто-то пользовался. Когда я вернулся туда в 1977 году, там были… в общем, свидетельства того, что там кто-то жил.

Полицейские заинтересовались. И захотели узнать больше. Однако, придумывая на ходу и описывая разбитые стекла в прачечной, обгрызенную мышами обертку, пропавшие безделушки, он ощущал их недоверие. Эдам чувствовал: им просто любопытно знать, что еще он им выдаст, они просто терпеливо плетут веревку, метр за метром, на которой он сам, в конечном итоге, и повесится.

Вот все и закончилось. Полицейские собрались уходить. Они не спросили, где еще он был тем летом, поэтому ему не пришлось лгать про каникулы в Греции или придумывать какое-нибудь другое алиби. Когда он, будто больной артритом, тяжело и медленно, опираясь руками на подлокотники, вставал с кресла, Уиндер сказал:

— У вас есть что еще рассказать нам?

Произнесено это было как бы между прочим, для галочки. Но Эдама этот вопрос лишил самообладания, прозвучав зловеще и многозначительно. Он проговорил «вряд ли» и подумал, что это нервная, осторожная замена «нет» звучит нелепо.

Эдам открыл входную дверь, Уиндер поблагодарил его за помощь и добавил с таким видом, будто эта мысль только что пришла ему в голову, будто это мелочь, нечто несущественное, что, возможно, через несколько дней Эдаму, если он не возражает, нужно прийти в отделение и в заявлении изложить все то, что он рассказал. Сами они из полиции Суффолка, но сотрудничают, естественно, с управлением уголовных расследований, и если Эдам обратится к сержанту Фуллеру…

Энн уже давно пришла в холл и слушала, что они говорят. Она выглядела надменной и одновременно расстроенной.

— Сержант Фуллер примет у вас заявление, — сказал Уиндер. — Приходите в любое время, когда вам удобно, но желательно, чтобы до следующих выходных, договорились?

— Забавно, — сказал Стреттон, оттягивая момент ухода, — забавно, что люди — ну, в своей массе — думают, что раз преступление было совершено давно, ну, скажем, десять лет назад, ему уделяется меньше внимания, чем тому, что совершено… ну, вчера. Но все совсем не так. То есть полиция смотрит на них не так.

— Да, — с озабоченным видом сказал Уиндер. — Да, ты прав, не так. Ну что ж, до свидания. Спокойной ночи, миссис Верн-Смит.

Закрывая за ними дверь, Эдам чувствовал себя так же, как в тот день, когда вернулся домой с сумкой для гольфа и увидел перед домом отца. Ему хотелось остаться одному, но тогда не надо было жениться, если у него возникают такие желания. Одна из целей брака — заполучить союзника.

— Что все это значит? — спросила Энн.

— Это не имеет ко мне никакого отношения. Они думают, что в Уайвис-холле жили скваттеры, а я об этом не знал.

— Тогда почему этот человек хочет, чтобы ты написал заявление?

Эдам не ответил. Он снова стал искать телефон Руфуса. Если Энн подойдет ко мне и дотронется до меня, подумал он, если она скажет еще хоть слово, я убью ее. А потом он подумал, что фраза, которая для большинства является шаблоном, для него навсегда под запретом, потому что для других это фантазии, а для него реальность.

Энн сидела в кресле, читала и одним глазом подглядывала за ним. Эдам нашел номер Руфуса и стал повторять его, чтобы запомнить. Он убрал на место телефонный справочник. Ему вдруг безумно захотелось поговорить с кем-нибудь, кто все знает, с одним из их компании. У него возникло ощущение, что он исправно нес службу, многие годы в одиночестве тащил на себе это бремя. Десять лет, если быть точным, а за последние пять дней ноша стала заметно тяжелее.

— Кажется, я слышу Эбигаль, — сказал он.

— Да? А я нет.

— Схожу наверх и взгляну.

На лице Энн появилось то сварливое, озлобленное выражение, которое всегда означало, что она считает его родительскую заботу излишней. В холле Эдам посмотрел на часы: девять пятьдесят шесть. Поздновато для телефонного звонка, а может, и нет. В Отсемонде без пяти десять вечер только начинался, это время было младенчеством ночи. Они с Руфусом, как султаны, лежали развалясь на пледах и курили гашиш, а струйки едкого дыма поднимались к темному небу и смешивались с ночными ароматами. Прощай навсегда, Руфус. Не знаю, встретимся ли мы снова. Поэтому говорю тебе вечное «прощай»…[65]

В спальне он взял трубку и поставил палец на кнопку «девять». Номер Руфуса начинался с цифр девять-пять-девять. Эдам понимал, что впадает в истерику, что у него «едет крыша», что он уже на грани безумия из-за этих полицейских. Но он не просто хотел поговорить с Руфусом, он тосковал по Руфусу. Ему хотелось обнять его, овладеть им, раствориться в нем так же, как когда-то хотелось раствориться в Зоси.

Эдама трясло. Он быстро, пока окончательно не сдали нервы, набрал номер. Если подойдет женщина, он просто повесит трубку. Эдам затаил дыхание. На том конце ответили, и ответил Руфус. У него был такой же с ленцой, с прохладцей голос, типично его.

— Это Эдам Верн-Смит.

— А-а, — протянул Руфус.

Теперь Эдам не знал, что сказать.

— Я ждал, что ты позвонишь, — продолжал Руфус. — Рано или поздно.

— Мне нужно поговорить с тобой.

— Только не сейчас. — В голосе слышалась непреклонность, отчужденность.

— Хорошо, не сейчас. Завтра? В четверг? Давай встретимся. — Эдам знал: как только Энн возьмет трубку внизу, он услышит щелчок, и возникнет впечатление, будто где-то на линии открылась дверь. Однако, зная все это, он тем не менее боялся, что пропустил этот щелчок, и что Энн уже давно слушает его, а в настоящий момент оценивает их с Руфусом довольно мрачный обмен репликами. — Подожди, — сказал он, вышел на лестницу, посмотрел вниз и, конечно, ничего не увидел. Он вынужден был спуститься, подойти к двери и заглянуть в гостиную, чтобы проверить, читает ли Энн. Она подняла голову и без тени улыбки уставилась на него. Эдам вернулся к телефону. — Здесь были полицейские.

— Боже.

— Я о тебе не говорил — ни о ком. Я сказал, что никогда там не жил.

— Где ты работаешь? — спросил Руфус. — То есть где находится твой офис?

— В районе Виктории, в Пимлико.

— Позвони мне завтра на Уимпол-стрит. Встретимся где-нибудь.

— Ладно.

Руфус первым положил трубку. Но Эдам отнесся к этому спокойно; это не было отторжением, поэтому боли не причинило. Странно, как изменился тон Руфуса, пока он, Эдам, ходил вниз проверять Энн. За эти тридцать секунд он превратился в прежнего Руфуса, его близкого друга, едва не ставшего его любовником, его соучастником по преступлению, его Кассием. Предположим, все закончится, предположим, им каким-то чудом удастся избежать неприятностей — возможно ли, чтобы они с Руфусом снова стали друзьями?

Эдам обнаружил, что при этой мысли его пронзила дрожь. Он встал и прошел в комнату Эбигаль. Стоя у кроватки, глядя на малышку, он думал, что вряд ли заснет сегодня ночью, а будет долгими часами предвкушать завтрашний день.

Свет из коридора достаточно хорошо освещал кроватку, и вдруг Эдам, присмотревшись к дочке, обнаружил, что она неподвижно лежит лицом вниз, уткнувшись носом в маленькую плоскую подушку. У него перехватило дыхание, он на мгновение замер, будто громом пораженный, затем опустил боковину кроватки. Эбигаль не шевельнулась, она не дышала, ее грудная клетка не поднималась и не опускалась. Пуховое одеяло, которым было накрыто крохотное, напряженное тельце, тоже не двигалось.

В комнате царила молчаливая атмосфера ожидания самой страшной катастрофы. Эдам закричал в ужасе и схватил Эбигаль. Она оказалась абсолютно живой и испуганно расплакалась. Снизу прибежала Энн. Включенный свет резанул по глазам и тем самым еще сильнее напугал малышку.

— Что, черт побери, ты с ней делаешь?

Эдам выдохнул:

— Мне показалось, она умерла.

— Ненормальный. Ты помешался, тебе надо показаться врачу. Дай ее сюда.

Он без единого слова передал ей дочь. На мгновение ему показалось, что вместо жены с дочерью перед ним стоит Зоси с ребенком на руках. Он мог бы жениться на Зоси, подумал он. Она хотела выйти за богатого, а в ее глазах Эдам тогда был богачом, лордом Отсемонда. Всегда стараясь избегать этих мыслей, он ни разу не задался вопросом, не его ли она имела в виду, когда говорила о своей карьере? И не отказался ли он от нее, просто не сумев понять это?

Изгнанный из комнаты Эбигаль, Эдам спустился вниз. В гостиной никого не было, и он обрадовался столь редкому одиночеству. Да, он обидел Энн, но его это не волновало. Она будет дуться и, следовательно, не станет приставать к нему с вопросами. Он позволил себе немного пофантазировать, помечтать, что она бросает его, уходит и оставляет ему Эбигаль. Ему, конечно, придется взять няню, но он может себе это позволить. Например, кого-нибудь вроде Вивьен…

Все дороги ведут назад в Отсемондо. О чем бы Эдам ни думал, он все время возвращается к файлу с Отсемондо, который с помощью разных кнопок можно только на время удалить с его мысленного монитора. А может, он просто разучился нажимать на кнопку «Выход»?

Эдам дремал в кресле, но не спал, и сны ему не снились. Зоси шла по саду, его руки были красными, но не от крови, а от малинового сока.

Глава 11

Сад постепенно высыхал, трава перестала расти, солнце выжгло из нее всю зелень. Изнемогая от дневной жары, цветы свесили головки. Даже листья на кустах и невысоких деревьях поникли. Но на огороде фрукты наливались соком, приобретая нехарактерные для Англии яркие красные и золотистые цвета. Клубника закончилась, зато поспела малина. «Клетка» надежно защищала от птиц жирные, сочные ягоды размером с розовый бутон. Рядом с малиной росла смородина — черная, красная и, как они ее называли, белая, хотя на самом деле она была золотистой, — и крыжовник, его фиолетовые волосатые ягоды лопались от спелости. Вдоль побитой непогодой стены из белого, как агат, песчаника стояли нектарины. Их плоды уже пожелтели и даже пооранжевели, а у некоторых на бочках появился красный румянец. Вдали, сквозь плотно растущие фундук и грецкий орех, виднелось — Эдам оставил открытой зеленую арочную калитку в стене — желтое поле ячменя, который уже пора было убирать.

Он стоял в «клетке» и ел малину. Время было около полудня, солнце висело высоко в безоблачном небе и палило нещадно. Эдам поднял голову и увидел Зоси в дверном проеме дома. Она посмотрела по сторонам, заметила его и закрыла за собой дверь. Это был ее второй день в Отсемонде. Она надела джинсы, которые подрезала на добрых шесть дюймов и размахрила край, белую хлопчатобумажную жилетку, принадлежавшую, как предположил Эдам, Хилберту, и розовые эспадрильи,[66] на которых тут же образовались дырки от больших пальцев. Ее кожа была цвета бледного бисквита, волосы, брови и губы тоже были бледными. Только глаза — темными, цвета, подумал Эдам, чая без молока. Хорошего чая, возможно, даже «Эрл Грей». Она мрачно посмотрела на него и вдруг улыбнулась, обнажая маленькие, очень белые зубки. Эдам тогда подумал, что никогда в жизни не видел таких маленьких девушек с такими длинными ногами. В ней присутствовала легкая, но очень привлекательная диспропорция, и на мгновение Зоси показалась ему не реальной девчонкой, а восприятием художника — удлиненные ноги, более хрупкая и тонкая шея, подчеркнуто узкая, не существующая в природе талия.

Она прошла в «клетку», осторожно отбросив всякие крючки и отодвинув щеколды на сетчатой дверце.

— Поешь малины, — сказал Эдам.

Она кивнула.

— Спасибо, — но не сорвала ни одной ягоды. — Эдам, я могу остаться на некоторое время?

«Ты девушка Руфуса, не так ли? — подумал Эдам. — Если он согласен, то ты можешь остаться». Вслух он ничего этого не сказал, хотя сам не знал почему. В ней было нечто таинственное, нечто странное. Прошлым вечером, когда они все вместе отправились по пабам в Стоук-бай-Нейланд, Зоси сползла с сиденья на пол и не вылезла, пока они не проехали Нунз. Она влекла Эдама, и это смущало его, отчасти потому, что она была девушкой Руфуса, и еще потому, что казалась ему очень юной, не старше четырнадцати. С другой стороны, бывали моменты — как сейчас, например, уже успев сесть по-турецки на землю, — когда Зоси замирала и не мигая смотрела на него. В такие минуты ее взгляд становился жестким, и выглядела она на все двадцать с хвостиком.

— Я рассчитывал, — сказал он, — что люди будут платить за свое проживание. Я хочу образовать коммуну.

— Но у меня нет денег, — произнесла Зоси.

— Ясно.

— Наверное, я могла бы зарегистрироваться на бирже.

Это выражение не было знакомо Эдаму, который никогда не зарабатывал себе на жизнь и не знал тех, кто потерял работу и получал пособие. Он посмотрел на Зоси и вопросительно изогнул бровь.

— Я могла бы зарегистрироваться на бирже, получать пособие и отдавать тебе часть.

— Вот как? — Наверное, и ему стоит так поступить. Если он не вернется в колледж. На эти деньги можно жить. Если она останется, подумал он, то, вероятно, будет здесь на тот момент, когда Руфус уедет…

— Есть и другие способы достать деньги. Я умею добывать деньги.

Эдам перевел взгляд на ее грудь, очертания которой виднелись под белым хлопком, на соски, мягкие и плоские, не торчащие, но довольно заметные.

— Я бы не хотел, чтобы ты этим занималась.

Она сморщила носик — этот жест означал у нее замешательство, другие девушки в таких случаях обычно склоняли голову набок.

— Чем занималась? А, понятно. — Она рассмеялась, ее смех сопровождался легким придыханием. — Я имела в виду не это. Но я бы пошла на это, мне безразлично. Ты, наверное, подумал так потому, что я позволила Вуф-Вуфу оттрахать меня ради ночлега.

Эдам был близок к шоку. И одновременно обрадовался и развеселился.

— Тогда что ты имела в виду?

— Насчет добывания денег? — Она отвела взгляд в сторону, сорвала малинину, потом еще одну, положила их в рот, посмаковала с таким видом, будто никогда раньше ничего подобного не ела, и сказала: — Я никогда не ела ягоды с куста. Они всегда покупались в магазине.

— Что ты имела в виду, когда говорила о добывании денег?

— Мне не хочется говорить. Сам увидишь.

— Зоси, — сказал он, — откуда ты шла, когда Руфус подобрал тебя? Ты приехала на поезде? — Эдаму не нравилось задавать вопросы подобного рода, он напоминал самому себе своих родителей. Они постоянно пытались выяснить, где кто был, куда кто собирается и когда кто вернется домой. Но что-то побудило его задать их Зоси. Эдам хотел узнать о девушке как можно больше, должен был узнать. — Ты тогда сошла с лондонской электрички?

Она помотала головой.

— А что, если я скажу, что сбежала из дурки?

— Откуда?

— Из дома ха-ха, из психушки.

— Ты серьезно?

— А что, если я скажу, что сбежала, и меня ищут? Сестры из психиатрички, в белых халатах, на белых машинах? Почему еще, по-твоему, я не хочу, чтобы меня видели, когда мы выезжаем отсюда? Почему, по-твоему, я спряталась на полу, когда мы ехали в машине Вуф-Вуфа?

— Ладно, можешь не рассказывать.

Они набрали фунта два ягод и заполнили миску, которую прихватил с собой Эдам, а потом съели малину на обед, запивая ее вином. Зоси еще съела невероятное количество хлеба, сыра и шоколадных пирожных и запила все это пинтой молока. Иногда она ела вот так — жадно, огромными порциями, — а иногда казалась безразличной к еде. Вино, судя по всему, на нее не действовало, она могла пить его, как молоко.

С появлением Зоси все изменилось. Одновременно с ним или, возможно, благодаря ему, сам Отсемондо претерпел изменения в глазах Эдама. Прежде он ему просто нравился, Эдам гордился им, но все равно воспринимал как источник денег, своего рода сундук с сокровищами; однако теперь он начал любить его, изучать дом и участок, ценить все это и желать сохранить любой ценой. Признаки этой перемены проявились на следующий день, когда, к веселью Руфуса, он принялся поливать сад, под палящим солнцем бидонами таская воду, причем прошел для этого сотни ярдов до озера и обратно. Зоси помогала ему. Но, вероятно, они что-то напортачили, поливая в самую жару, — в общем, на следующий день у растений на всех клумбах листья покрылись шрамами и пузырями.

На поле фермер начал комбайном убирать ячмень. Огромная машина ехала почти вплотную к границе Отсемонда, где рос грецкий орех. Оттуда была видна терраса, ворох пледов и загоравшие люди. Заметил ли их фермер? Вспомнит ли? Десять лет — это долгий срок, если нет особых причин что-то запоминать. А вот у Эдама была масса особых причин, чтобы все забыть.

Кажется, на следующей неделе или через неделю приехали Шива и Вивьен. Нет, это было в день святого Свитина, пятнадцатого июля. На святого Свитина дождь — еще сорок дней дождь… Руфус сказал, что обычно пятнадцатого июля льет дождь, но в тот день дождь не шел, его ничто не предвещало, на небе не было ни единой тучи, ни перистых облаков, которые до этого целых два дня виднелись на горизонте. Раз на святого Свитина ясно, дождя не будет сорок дней. И ведь не было. Еще шесть недель стояла ясная погода, Англия превратилась в Средиземноморье, Суффолк — в тропики, непрерывно светило солнце, а на сорок первый день разразилась гроза с ливнем и ветром, и лето исчезло навсегда…

* * *

Зоси надела на себя наволочку. Из одежды у нее имелось только то, что было на ней, а также серый свитер и кожаный ремень с заклепками, поэтому когда девушка постирала шорты и майку, ей понадобилось во что-то переодеться. На белой льняной наволочке была вышита монограмма тети Лилиан: ЛВС в круге из листьев. Зоси распорола небольшие участки на швах, сделала короткую тунику и подпоясалась ремнем. В этом наряде, очень похожем на платье, она выглядела красавицей. Зоси практически ввела новую моду.

Вот во что она была одета, когда они поехали в Садбери продавать серебро — на этот раз рыбные ножи и вилки, корзинку для конфет из филиграни и два соусника. Руфус сказал, что никто этим пользоваться не будет, что это все бесполезный хлам, который будет лежать в ящике или стоять в буфете, и никто за всю жизнь даже не взглянет на него, а на свету все это потускнеет. И правда, все серебро и медь казалось выцветшим из-за того, что за ним не ухаживали. Эдаму совсем не хотелось продавать серебро, однако он не придумал, как возразить Руфусу. Все это принадлежало ему, было частью Отсемонда, который являлся единым целым, идеальным целым, сочетавшим в себе отдельные части. Но он чувствовал, что не сможет сказать это Руфусу. Они нуждались в деньгах, у них ничего не осталось.

— Если мы не можем купить выпивку, сигарет и ходить по пабам, когда нам хочется, — сказал Руфус, — тогда нет смысла оставаться здесь.

Эдам смотрел на ситуацию иначе, хотя такое времяпрепровождение ему тоже нравилось, оно было как бы необходимым условием получения удовольствия.

Зоси больше не заговаривала о социальном обеспечении. Она все еще спала в Кентавровой комнате, а вот Руфус там почти не ночевал. У него вошло в обыкновение спать на террасе, а Зоси перебиралась в комнату около полуночи или чуть позже. «Юхалазавр» выехал с проселка на дорогу и повернул к «Милл-ин-зе-Питл». Зоси сползла на пол и скрючилась там в позе молящегося йога. На сиденье она вернулась только после того, как они свернули на дорогу к Садбери.

Продавать серебро она пошла вместе с ними. Выбранный магазинчик находился на Фраэр-стрит. Они уже дважды бывали в нем, хозяин не задавал вопросы, однако Эдам подозревал, что цены у него здорово занижены. Антиквар ошеломленно уставился на Зоси в наволочке, которая едва прикрывала попку. Мини уже не носили лет пять, и люди отвыкли видеть голые ноги. Зоси обошла магазин, внимательно изучая каждый предмет. Эдам и Руфус прошли за прилавок и сторговались на шестьдесят пять фунтов. Эдама едва не затошнило от этой суммы, он считал, что столько стоит только один соусник. Когда они вернулись, Зоси, сложив руки на коленях, сидела на гнутом деревянном стуле и ждала.

Руфус купил вина, самого дешевого, производимого из отходов в местах, которые никогда не были винодельческими, типа Румынии. Зоси куда-то ушла, сказав, что встретится с ними у машины, припаркованной на Базарной площади, в тени от Гейнсборо. Продавщица в винном магазине дала им коробку, и Руфус сложил в нее бутылки и десять пачек «Ротманс».[67] Эдам достал из кармана купюры и расплатился. Он тщательно следил за выражением своего лица и не хотел до возвращения домой высказывать Руфусу свои опасения, свою тревогу.

— Он дал мне за серебро шестьдесят пять, так?

— Так. А что?

— У меня было всего пятьдесят пять, когда я расплачивался в магазине.

— Да ладно тебе. Ты, наверное, обсчитался.

Они поставили коробку с бутылками, и Эдам пересчитал деньги, предварительно отняв от первоначальной суммы тридцать четыре семьдесят два за вино и сигареты.

— Двадцать двадцать восемь, — сказал он. — А должно быть тридцать двадцать восемь.

— Ты, наверное, обронил десятку.

— Ничего я не ронял.

Молодые люди стояли посреди тротуара перед зданием ратуши, и в тот момент, когда Эдам в очередной раз принялся пересчитывать деньги, недостающая десятка объявилась в виде новых джинсов на Зоси, которая шла к ним от памятника Гейнсборо. Им не понадобилось что-либо говорить друг другу. Они все поняли. Но ни один из них не мог облечь свое обвинение в слова. Ребята смотрели на Зоси, на джинсы — причем самые дешевые, худшего качества, похожие скорее на трикотажные брюки, — на красную майку из тех, что магазины уценивают до фунта, на весь ансамбль, который выглядел значительно достойнее, чем наволочка тети Лилиан.

Эдам почувствовал себя униженным, сообразив, что Зоси порылась у него в карманах, а он этого даже не заметил.

— Нужна же мне какая-то одежда. В наволочке у меня был нелепый вид.

В присущей ей манере, одновременно кроткой и осторожной, Зоси протянула к Эдаму руку со сжатым кулачком. Девушка разжала его, и Эдаму на ладонь упали три скомканные купюры, одна в двадцать фунтов и две по десять.

— Откуда у тебя это?

Зоси покачала головой.

— Не заморачивайся. Это для нас. Ты сказал, что все должны вносить долю. — Она обеспокоенно оглядела площадь и в этот момент напомнила Эдаму зайца, которого он однажды увидел сидящим на краю ячменного поля. — Ну что, теперь можно ехать домой?

Когда они проезжали через Нунз, Зоси снова скрючилась на полу и не вылезала, пока они не доехали до Отсемонда. Эдам взял у нее деньги. Он не задавал вопросы, хотя отлично представлял, что произошло, что она учудила, и принял решение никогда не приближаться к магазину на Фраэр-стрит.

В тот же день Зоси увидела картину в Комнате смертного ложа. Руфус открыл бутылку густого темно-красного вина типа «Бычьей крови», от которого у Эдама всегда болела голова. Однако он все равно взял стакан, и Зоси тоже, и они пили вино на кухне, сидя за столом. И Зоси спросила, что теперь же все в порядке, правда, теперь она может остаться? Эдам ответил «да», но произнес это с неохотой, потому что дневное событие потрясло его; в душе возникло ощущение, что Зоси навлечет на них большие неприятности. С другой стороны, он, к собственному неудовольствию, уже начал понимать, что ему очень хочется, чтобы она осталась. Эдаму даже стало казаться, что, если она уедет, Отсемондо лишится своей прелести и ему самому уже не захочется жить здесь. В юноше поднялось томление, то напряженное ощущение голода, который он никак не смог удовлетворить, подолгу занимаясь с ней любовью. Когда она спросила, можно ли ей остаться, Эдама пронзила настоящая боль, он даже поморщился.

— Можно мне походить по дому?

Он предложил бы сопровождать ее, но боялся зайти на территорию Руфуса. Зоси ушла наверх. Он посмотрел на Руфуса, тот усмехнулся и выпустил дым между зубами.

— Бери, если хочешь, — сказал он.

— Я думал…

— Кратковременная аберрация. Хватило на два дня. — Руфус наполнил стакан. Он пил в два раза больше, чем кто-либо, и в два раза быстрее. — Зоси — это женщина-тайна. Ты наверняка заметил, что последние пару ночей я сплю на террасе. А что, если ты переселишь ее в Комнату игольницы, а мне вернешь Кентаврову?

Прежде чем Эдам успел ответить — а что он, по сути, мог ответить? что она не его рабыня, не домашняя собачка? — в кухню влетела Зоси и заявила, что на верхней площадке лестницы видела старика, тощего, лысого, в очках с золотой оправой. Руфус расхохотался, Эдам тоже не воспринял ее слова всерьез, так как она уже побывала в кабинете и видела фотографии. Но через полчаса она, на этот раз заливаясь слезами, снова вбежала в кухню.

— Зачем ты меня туда пустил? Зачем ты разрешил мне ее увидеть?

Какое-то время ушло на то, чтобы вытянуть из нее суть претензий. Руфус толкнул стакан, и он по столу доехал до Зоси.

— Это же просто картина, — сказал Эдам. — Это не фотография, это просто сентиментальная викторианская картина.

Руфус же лишь молча посмотрел на нее и отвел взгляд, слегка кивнув при этом, как будто получил подтверждение тому, что знал наверняка. Зоси вытерла глаза и стала успокаиваться. Эдам сказал, чтобы она больше никогда туда не заходила, что ей нечего там делать, что скоро приедут другие люди и поселятся в той комнате. Естественно, он не знал, как скоро это произойдет.

Некоторые из тех, кто ворует, ворует любовь, так говорят психиатры. Те, у кого пустота внутри, стремятся заполнить ее любовью, если получится, — или, если не получится, вещами. Им нужно доставлять удовольствие другим, чтобы эти другие могли дать им любовь. Те, кто испытывает по любви такой же голод, как тот, что у остального человечества возникает в отношении еды, предметов первой необходимости, кто отдает свое тело не задумываясь, без мысли об ответной любви, кто отдал бы и душу, если бы знал как, — они опускаются до примитивного воровства, потому что так проще. Эдам таких не знал, но подозревал, что Зоси слегка не в себе. «Дефективная» — такое слово он использовал для себя. Он допускал, что она «шизоид» (модное выражение), потому что ему казалось, что она имеет слабое представление о реальности.

* * *

Флиттермус, оттермус,

Миопотамус, —

сказал Эдам Зоси, заранее готовясь к тому, что она поправит его на «гиппопотамус», как это сделала Мери Гейдж. Однако Зоси лишь кивнула и мыском сандалии пнула несчастный трупик.

— Это коипу.

Эдама удивило, что девушка это знает, но он не хотел рассказывать ей, как это существо умерло, не хотел новой истерики. Пусть думает, что оно умерло естественной смертью.

— Им дают гранулы с цианидом, — сказала она, — и потом надо следить, чтобы их не съели вороны-падальщики. А кротам дают червей с цианидом. Мерзко, правда?

Эдам твердо знал, что у человека-коипу не было с собой яда, только ловушки, но тогда как же умерло это крупное животное с жесткой шерстью?

— Его надо похоронить.

Они побывали в «клетке», набрали еще малины, погуляли по дальнему берегу озера, поедая малину, такую сочную, что сок тек по пальцам. Когда Руфус увидел их красные руки, он сказал:

— Надеюсь, вы к трупу не прикасались? А то еще заразитесь лептоспирозом.

Для него крыса всегда оставалась крысой, независимо от вида или размера. Они надели садовые перчатки, которые нашли в конюшне, и взяли лопату, висевшую на стене среди прочих инструментов на примитивном приспособлении в виде доски и вбитых в нее гвоздей. Лопат было две, насколько помнил Эдам, эта и другая, побольше, со слегка закругленным штыком. Той, что побольше, они воспользовались потом, когда копали могилу…

Но в тот вечер пятнадцатого июля, в вечер четверга, Эдам взял меньшую и более легкую лопату и выкопал неглубокую ямку в Маленьком лесу. Положив туда коипу, они засыпали ее и притоптали. Скоро здесь вырастет трава и сорняки, и могила будет незаметной, сказала Зоси. Однако этого не произошло — было слишком сухо и жарко.

Стоя рядом у раковины на кухне, они мыли руки, а озабоченный гигиеной Руфус маячил за спинами. Он отказывался налить им вина, пока не убедится в чистоте их рук. В тот вечер они пили то самое вино из мусора и румынское кьянти. Эдам сделал крохотные пирожные из муки, сахара, яиц и чараса. Почему-то он ожидал, что Зоси откажется от них, однако она съела две штуки с жадностью, как будто спешила изменить сознание.

Отупевшие от гашиша и вина, молчаливые, они лежали на террасе на пледах и наблюдали, как, по мере снижения солнца, меняется цвет неба с синего на золотой и с золотого на розовый, когда прибыли Шива и Вивьен. По саду, как всегда в это время, гулял ветерок, и казалось, будто невидимка ходит по траве и между кустов, раскачивает похожие на веревки ветки ив, пригибает и теребит тростник. Эдам лежал на белом пледе, Зоси в ярде от него — на желтом; они вглядывались в ошеломленные лица друг друга, смотрели глаза в глаза. Эдам придвинул руку к краю своего пледа, Зоси — своего, но их пальцы не встретились. Руфус раскинулся на спине и сжимал одной рукой почти пустую бутылку вина. Именно в таком виде их и застали Шива и Вивьен, обходившие дом в поисках признаков жизни.

* * *

Они стояли на лужайке под Возлюбленными Зевса, и Эдаму показалось, что он видит на их лицах неодобрение. Обычно непостижимыми называют китайцев, но сейчас Эдам подумал, что это определение скорее применимо к индусам. На лице индуса было написано любопытство и настороженность. Упомянули Мери Гейдж и Беллу, а потом девица сказала, что звонила и хотела спросить, можно ли им приехать, однако ответом ей был сигнал «занято».

Индус сказал, что его зовут Шивой, и назвал свою фамилию — Эдам уже забыл ее, если вообще когда-нибудь помнил.

— А это Вивьен Голдман.

В тот вечер главная проблема заключалась в том, что Эдам был не в состоянии что-либо говорить и тем более обсуждать условия. Одурманенный гашишем и вином, даже отравленный всем этим, он едва держался на ногах, едва терпел чудовищный стук в голове. Руфус, естественно, был индифферентен. Приподнявшись на локтях и бросив «привет», он снова лег и прикурил новую сигарету. Зоси сидела на корточках на желтом одеяле, она снова стала похожа на того зайца.

Эдам провел их в дом. Сейчас он уже не мог точно сказать, что из его воспоминаний относилось к тому вечеру, а что — к другому. У маленькой Вивьен волосы были заплетены в косы и уложены вокруг головы — он заметил это в тот вечер? На ней было бирюзовое платье, оно казалось неотделимым от нее, в нем она напоминала экзотическую птицу в естественном оперении. С самого начала, с того вечера, он постоянно чувствовал ее разочарование. Пока они обходили дом, она настороженно, печально смотрела на мебель, на картины, на ковры, потому что ожидала увидеть простые циновки, глиняную посуду и серьезных людей, медитирующих или измельчающих травы.

Почему у него не хватило смелости сказать им, что это скорее гостиница, чем коммуна? Ему хотелось, чтобы платили деньги. Они переночевали бы в одной из надворных построек, а на следующий день уехали бы — если, конечно, у них были деньги на дорогу. По сути, он был уверен в том, что ни разу не упомянул о деньгах. Отравленный выпивкой, от рождения не наделенный тягой к алкоголю или умением пить, он спотыкаясь поднялся по лестнице впереди них, открыл дверь в Комнату смертного ложа и хриплым, вялым голосом, которого стыдился уже тогда, невнятно пробормотал, что чайник, кофе и чай можно найти на кухне, есть еще вино. С этого момента в его памяти наступил провал. Последнее, что он смог вспомнить о том вечере, — это как Вивьен открывает большую цилиндрическую сумку и он впервые видит все эти цветочные эссенции Баха, бутылочки с гомеопатическими таблетками и травяными настоями. Или он создал этот образ из того, что узнал позже?

Индус был чистоплотным и аккуратным. «Франт» — таким словом обозначил его любитель слов Эдам. Кто-то — расторопная мамаша или, возможно, сестра — сделал ему стрелки на джинсах. Хрустящая накрахмаленная рубашка была цвета голубых лилий, растущих за окном столовой.

— Какой красивый дом, — вежливо проговорил он. — Большая честь — приехать сюда.

Это было на следующий день или через день? Это было утром, подумал Эдам, когда почтальонша принесла ему письмо. Он только что встал, значит, было уже не утро, а полдень, и сидел на кухне, мучаясь похмельем, чувствуя себя так, будто оправлялся от долгой, подтачивающей здоровье болезни. Неожиданно за окном промелькнуло что-то красное и блестящее. Велосипед почтальонши, только сразу он этого не понял. Крышка почтового ящика на входной двери дважды звякнула — этот звук он слышал давным-давно, когда Хилберт был жив.

Она принесла уведомление с требованием оплатить коммунальные налоги за полугодие. По всей видимости, это уведомление было повторным. Руфус видел почтальоншу, он стоял снаружи и смотрел на нее, а она — на него. И еще она наверняка видела «Юхалазавр».

— Какая-то молодая деревенская красавица, — сказал Руфус. — Молочница на велосипеде.

Предполагалось, что почту нужно бросать в ящик в начале проселка. Возможно, она этого не знала или не хотела придерживаться правил. Шива нравоучительным тоном изрек:

— По закону страны, они должны доставлять почту до двери.

В конечном итоге он заплатил те налоги. Испытывая унижение, но не видя для себя другого выхода, он занял денег у отца, который потребовал, чтобы сумма с процентами была возвращена сразу, как только Эдам продаст Уайвис-холл. В тот год, вернувшись домой с ружьем в сумке для клюшек, он не мог думать о том, чтобы снова поехать в Отсемондо и встретиться с риелтором. Несколько месяцев не утихала шумиха из-за Кэтрин Ремарк. В колледже заглядывать в газеты было необязательно. Но дома, на Рождество и Пасху, когда оживал телефон или кто-то звонил в дверь, его желудок скручивал спазм…

Вот и сейчас желудок закручивается узлом. Сидя в одиночестве в своем кабинете в Пимлико, он набрал номер Руфуса на Уимпол-стрит. Номер он уже выучил наизусть, в бумажку подглядывать не понадобилось. Руфус взял трубку; он говорил отчужденно, как очень занятый человек. Как же ему, Эдаму, безумно хотелось позвонить Руфусу весь тот год, однако он так и не решился, испугался, что на том конце молча бросят трубку. Кроме того, его не покидал противоречащий здравому смыслу страх, что телефоны Верн-Смитов и Флетчеров прослушивают, что полиция терпеливо ждет, когда между ними состоится разговор.

Сейчас у Эдама таких страхов не было. Полиция, может, и терпелива, но десять лет она ждать не будет. Они с Руфусом, ничего не обсуждая, договорились встретиться в шесть. Эдам прошел в туалет и изверг из себя жесточайший спазм, а потом привалился к стене, ловя ртом воздух.

Глава 12

Ее кожа была в голубоватых отметинах, похожих на пушистые перышки крохотной птички, которую потрепала кошка. Они были в верхней части бедер, под грудной клеткой и, слабые, на животе. А еще они были похожи на маленькие клочки жатого шелка. Изредка они блекли, но никогда не исчезали полностью.

Руфус дважды занимался любовью с Зоси — один раз в машине и один раз в кровати в Кентавровой комнате (где в былые времена мирно спали Льюис и Берил Верн-Смит), — прежде чем перед третьим разом — впервые, по сути, — взглянул на ее обнаженное тело и увидел эти отметины. Она лежала и ждала его, как жертва на алтаре, и хотя она молчала, неподвижная, покорная, терпеливая, ее отношение к происходящему выражалось довольно ясно: я сделаю все, что ты хочешь, я твоя — или не твоя. Я знаю, что должна платить за кров, за еду, за приют, и это тот самый способ платежа, который мне известен.

Это слегка раздражало. На это Руфус внимания не обращал, а вот на отметины обратил — и задумался о последствиях, о своей будущей карьере и о том, насколько он рискует… уже рискнул. Вместо того чтобы лечь в постель с Зоси, он взял подушку, плед, которым из-за жары давно не укрывался и сбросил на пол, и ушел на террасу.

Это было до того, как она украла серебряный браслет, а украла она его за несколько дней до приезда Шивы и Вивьен. Пока они торговались в подсобке магазина на Фраэр-стрит, оценивая рыбные ножи и соусники, Зоси стащила браслет с витрины с драгоценностями. Так как наряд из наволочки ее дискредитировал, она купила джинсы и майку на ту десятку, что вытащила у Эдама из кармана, а браслет продала перекупщику на Гейнсборо-стрит за сорок фунтов.

Все это, естественно, было объяснимо, понятно. Руфус наблюдал, гадая, что Зоси вытворит дальше. Для него это было историей болезни; он даже подумывал о том, чтобы сделать записи. Схема воровства оказалась очень интересной: это была не бессмысленная клептомания, а четко просчитанное воровство вещей, которые можно продать или съесть. Украденные продукты с гордостью укладывались в «Юхалазавр» — наверное, с тем же чувством приверженцы Робин Гуда грабили богатых, чтобы накормить бедных.

Так продолжалось до инцидента с маленьким мальчиком. Это или нечто подобное наверняка можно было предвидеть. В общем, что-то в этом роде и произошло.

«Женщина-тайна», называл он ее. В применении к Зоси понятие «женщина» вызывало смех. Она была ребенком. И в то же время нет, в некоторых аспектах она была старше их всех. Зоси прошла через большее и знала больше. Эдам сказал бы — и говорил, — что она страдала. Они пытались расспрашивать ее о жизни, кто она, откуда, куда денется.

— Ты студентка? — как-то спросила Вивьен. Остальные трое были студентами, почему бы и Зоси не быть студенткой?

И Зоси ответила с абсурдной наивностью, ее ответ можно было бы счесть попыткой вывернуться, хотя на самом деле она выворачиваться не пыталась, просто у нее была такая манера:

— Я просто личность.

Вивьен не отставала:

— У тебя есть работа? — У нее на голове было то, что Эдам называл «шляпа социального работника».

— У меня нет работы, и я не студентка. — После секундного раздумья она добавила: — Я училась в школе.

— Мы все учились в школе, — сказал Шива. — В современном мире все должны ходить в школу. Это обязательно. — Он радостно улыбнулся, потому что повеселил остальных.

— Зоси, чем ты хочешь заниматься?

— Ну, — проговорила она, тихо вздыхая. — Ну, я не хочу ничем заниматься. Я бы предпочла всегда жить здесь, в этом доме, и ничем не заниматься. Но я выйду замуж за богатого, и, возможно, он купит мне этот дом. Возможно, он купит его у тебя, Эдам. Как тебе это?

Им хотелось знать, почему ее зовут Зоси, что значит ее имя и каково полное.

— Зосима — так звали одного человека в какой-то русской книжке, — ответила она.

— То есть у Достоевского?[68] — спросил Эдам. — Но старец Зосима — мужчина.

— Моя мама необразованная, она наверняка этого не знала. Просто ей понравилось, как это звучит.

Тогда Эдаму захотелось узнать, где живут мама и папа Зоси, однако она отказывалась говорить; сказала только, что отца у нее нет. Он умер, и мать снова вышла замуж. Зоси сидела на террасе, подтянув к груди колени и обхватив их руками, и постоянно оглядывалась по сторонам, как испуганное животное. Руфус, который сам называл себя нечутким и равнодушным, вдруг понял, что они все навалились на нее, и сменил тему, заговорив о том, что они будут делать вечером.

По вечерам они обычно отправлялись в паб или в питейный клуб, который обнаружили в Колчестере. Это заведение сильно отличалось от того, где у него была назначена встреча с Эдамом, который при иных обстоятельствах пересел бы с линии Виктория на Северную на станции «Уоррен-стрит», но сейчас согласился сойти на «Оксфорд-сиркус» и встретиться с ним в пабе недалеко от Лангам-плейс. Руфус не узнал бы его. Но так как в зале не было никого, кто подходил бы под описание, проблем с узнаванием не возникло. Борода исчезла — давно, как подозревал Руфус, — но обычно без растительности на лице мужчина начинает выглядеть моложе. Эдам же выглядел старше. Он выглядел изможденным и задерганным. Перед ним стоял стакан — не исключено, что это джин с тоником, но, скорее всего, «Перрье». Руфус не помнил, чтобы у Эдама был такой высокий лоб, но в следующее мгновение, едва не расхохотавшись, он сообразил, что дело не в высоком лбе, а в том, что за десять лет у него образовались залысины.

Руфус остановился у столика, и они посмотрели друг на друга. К удивлению Руфуса, Эдам покраснел, его лицо приобрело неровный темно-пурпурный цвет. Ни один из них не произнес «Привет!». Наконец Руфус сказал:

— Ну и ну, сколько лет, сколько зим. — И добавил: — Схожу за выпивкой.

Джин и тоник, тоника поменьше. Такой коктейль хорошо взбадривал. Руфус сел на стул, единственный свободный в заведении. В зале было накурено и жарко, в ровном гуле голосов то и дело слышался полуистерический смех — люди радовались, что на следующие четырнадцать часов избавлены от работы.

— Давай опустим все эти «как дела» и «как жизнь», — сказал Эдам, — если ты, конечно, не против. Все это формальность, ответы нам неинтересны.

Время не изменило его к лучшему, подумал Руфус. Когда-то это было просто грубостью, теперь стало принципом. Он лишь пожал плечами, потягивая джин и размышляя о том, что вся жизнь, приносимые ею боль, раздражение и стресс, — все это стоит первого глотка, который удается сделать только раз в день.

— Остальные со мной не связывались. Хотя я ждал. — Эдам переставлял стакан по столу, оставляя за собой влажные окружности, которые сплетались в цепочку. — Я думал, их волнует, что я скажу в полиции. Ну, то есть о них, назову ли их имена.

— А ты назвал их имена полиции?

— Нет, — ответил Эдам. — Нет, не назвал.

— Но они приходили к тебе? Допрашивали?

— Да, но я не назвал ни тебя, ни кого-то другого.

— Ясно.

Хотя ясно Руфусу не было. Он испытал непередаваемое облегчение, то самое, которое испытывает человек после того, как понял, насколько сильна была его тревога. Он поймал себя на том, что впервые с прихода в паб внимательно разглядывает Эдама, его уставшее лицо с грубой, покрасневшей кожей, с отодвинувшейся к темечку линией волос, с темными кругами под глазами, с уголком рта, дергающимся в тике. И у него возникло странное ощущение утраты, разрушенного прошлого, разрушенной и растраченной дружбы. В нем поднялась такая ярость, что ему захотелось смахнуть стакан на пол, опрокинуть стол, смахнуть стаканы на соседнем столе, перевернуть соседний стол и вообще разгромить паб. Однако он, как всегда, взял себя в руки.

— А почему? — спросил он.

— Я сказал им, что не жил там. Ну, они спрашивали, жил ли я там; я ответил, что нет, один раз приехал на неделю или две. — Эдам посмотрел на Руфуса и отвел взгляд. — Мы все же были там. Они не спрашивали, был ли я один, поэтому я ничего не сказал. Они спросили, жила ли со мной девушка, и я ответил: нет, конечно, нет.

Руфус не смог сдержать улыбку.

— Это не смешно. Господи, это совсем не смешно.

— Все в том или ином роде смешно, — сказал Руфус.

— Ты еще выпьешь?

— Естественно, я еще выпью. Я не сильно изменился. Это джин с чем-то. Мне плевать, что они льют в него, мне это не важно.

Эдам вернулся с одним стаканом, для Руфуса. Наверное, с ним очень неудобно жить, подумал Руфус.

— Полагаю, ты женат?

— Да. А ты?

— Да. — Они не собирались говорить об этом, все это относилось к частной жизни — теме, которую следовало избегать. Поэтому Руфус немного удивился, когда Эдам сказал:

— У меня есть дочь.

— Вот как? Не могу представить тебя с детьми.

— Большое спасибо, — недовольно произнес Эдам. У него на переносице появились две складки, да и весь лоб сморщился. Казалось, он затаил дыхание. Выдохнув, он выпалил: — В общем, мне, наверное, придется в ближайшие дни, до выходных, сходить в полицию и написать заявление. Нет, не наверное. Я пообещал, что приду.

— Если ты уже ответил на их вопросы, значит, это уже не будет так страшно, да?

Эдам тоном раздраженного школьника сказал:

— Это для тебя все не страшно. Тебе не надо давать ложные показания, а ведь все к этому и идет. Одно дело болтать с приятелями в общаге, и совсем другое — подписывать ложные показания. Мне удалось не впутать тебя — пока.

Руфус не верил в альтруизм.

— Если бы ты упомянул кого-нибудь из нас, это все равно не помогло бы тебе. Если ты будешь держаться того, что им сказал, они успокоятся. Почему бы нет? Они вышли на тебя только потому, что ты являешься одним из прежних владельцев дома. Они точно так же будут допрашивать тех, кому ты продал дом.

— Надеюсь, черт побери, что ты прав, — сказал Эдам, но вид у него был жалкий. — Как ты думаешь, мне следует связаться с Шивой — как его там?

— Какая у него фамилия? Я все пытался вспомнить. Ты боишься, что он по доброй воле пойдет в полицию и сделает заявление? Сомневаюсь.

Между ними повис незаданный вопрос. Руфус не обладал фантазией, он любил хвастаться, что у него нет воображения, однако он почувствовал — на мгновение, — что происходит нечто странное. Как будто подошел третий, вернее, третья, и сел за столик, невидимый на невидимый стул, принес с собой собственный запах — сухой, солоноватый, юный, женственный — и легонько, как перышко, коснулся пальцем его руки. Естественно, никого не было, да и места для третьего стула тоже не хватало. Он посмотрел на Эдама.

— Женщины выходят замуж и меняют фамилию. В этом вся сложность.

— Ее нет в телефонном справочнике, — сказал Эдам. Произнес он это так, будто слова тянули из него клещами. Рядом кто-то рассмеялся, но Руфус не расслышал шутки.

— Почему бы тебе просто не пойти в полицию и не написать заявление? Ты почувствуешь небывалое облегчение, когда покончишь с этим.

— Как от слабительного, да?

— А почему бы нет?

— Не знаю, задумывался ли ты об этом, но слишком многие знали, что мы там живем, или догадывались об этом.

— Не многие.

— Садовник, антиквар из Хадли.

— Да, как его звали?

— Эванс, Оуэнс… какая-то валлийская фамилия. Он уже тогда был стар, так что сейчас вряд ли жив. Еще был дядька из фирмы по отлову сельхозвредителей, мы называли его человек-коипу; потом почтальонша, которая принесла уведомление на налоги, потом она приходила… — Эдам колебался, — в тот последний день.

— А еще фермер. Вероятно, он живет или жил на ферме «Питл».

— В детективных романах, — сказал Эдам, — люди, если попадают в такую же, как у нас, ситуацию, начинают убивать свидетелей.

— Я не читаю детективы.

— А еще есть Мери Гейдж и Белла. Между прочим, один раз ты возвращался на такси. Значит, есть еще и таксист. Он был молодым парнем. Вряд ли он умер. Почтальонше на вид было восемнадцать.

— Мери Гейдж вышла замуж и уехала в Бразилию. — Руфус с самого начала собирался заговорить об их коллективной вине, и сейчас решил, что пора настала. — Между прочим, в глазах закона мы все виновны. Ну, то есть мы все были там. Чтобы стать невиновным, одному из нас нужно было бы со всех ног бежать в полицию.

— Как Вивьен, — тихо проговорил Эдам.

— Ну, Вивьен была ни в чем не виновата, это точно. Когда напишешь заявление, позвони мне на Уимпол-стрит, ладно, Эдам?

Он впервые назвал его по имени. Взгляд Эдама был жестким. Но было в нем и облегчение.

— Руфус, твоя жена ничего не знает?

— Нет. А твоя?

— Нет.

Их окутало молчание. Руфус ощутил непередаваемое спокойствие, хотя вокруг них стоял такой же гвалт, если не более громкий. Эдам смотрел на него. Всплыло воспоминание — непрошенное — о том вечере в Отсемонде, когда там еще была Мери Гейдж. Она ушла с террасы, чтобы лечь спать, и Руфус собрался заняться любовью с Эдамом. Он расхохотался бы в лицо тем, кто предположил бы, что у него есть гомосексуальные или даже бисексуальные наклонности, но в тот вечер он хотел Эдама. Потому что любил его. Все было просто. Это мощнейшее чувство к Эдаму охватило его, как жар — все тело, и единственным выходом было заняться любовью с самим объектом, заключить Эдама в объятия. Руфус никогда не делал это с другими мужчинами, а с Эдамом не сделал в ту ночь, потому что был пьян. Он так и заснул, переполненный любовью и нежностью.

Руфус встал и отодвинул стул.

— Держись, — сказал он со слабой улыбкой.

Было совершенно ясно, что об этом речи не пойдет. Идя к машине, Руфус вдруг сообразил, что Эдам не упомянул о дробовике, о том, двенадцатого калибра. Когда Эдам напишет заявление, он обязательно с ним свяжется, и тогда спросит. Кто предложил продать дробовик? Шива, подумал Руфус, или, кажется, Вивьен. Нет, не Вивьен, она отреагировала на наличие ружья так же, как любой человек — на наличие в доме орудия пытки, подлинной средневековой дыбы или колеса. Возмущение Мери Гейдж по поводу человека-коипу не шло ни в какое сравнение с негодованием Вивьен. Ее вывело из себя и само присутствие ружья, и то, для каких целей его используют. По идее, ее должна была бы обрадовать новость о том, что ружья решено продать, но ничего подобного: она не желала извлекать выгоду из такой продажи. Именно Шива снял со стены дамское ружье и сказал Эдаму:

— Мне кажется, оно очень ценное. Ты мог бы продать его — и то, другое — вместо красивого семейного серебра.

— Я не хочу их продавать. Я буду стрелять из них.

— Что, птиц?

— Птиц, зайцев — а почему бы нет? Мясо дорогое.

— Пожалуйста, предупреди меня заранее, когда соберешься заниматься этим, я куда-нибудь уйду на целый день, — сказала Вивьен.

Она была из тех людей, которых Руфус считал нелепыми, — и тогда, и сейчас. Она привезла в Отсемондо аптечку, полную лекарств, таинственных, чуть ли не оккультных, от всех известных болезней. Для большей эффективности некоторые растения и цветы, входящие в их состав, надо было собирать при определенных фазах луны. Руфус отнесся к этому со скептическим презрением, с отвращением ортодоксального врача-практика. Среди багажа Вивьен также имелось нечто, называвшееся «первая помощь»; она заставляла людей принимать несколько капель этого снадобья, если они испытывали что-то вроде шока, если их кусало насекомое или, например, они обжигались. Она была приверженцем множества альтернативных методов лечения — шарлатанства, как их называл Руфус, — иридологии, рефлексотерапии и ароматерапии. Вивьен медитировала, она принадлежала к тому типу индуистов, думал Руфус, которые идут к просветлению кратчайшим путем. В целом девушка мало говорила об этом, не навязывала свои взгляды всем остальным слишком явно, этого нельзя было не признать, но она настолько сильно сжилась с этим, что привносила с собой специфическую атмосферу, где бы ни появлялась.

Если бы это зависело от него, он не разрешил бы ей остаться. Ее и Шиву попросили бы уехать если не сразу по приезде, то наверняка на следующий день. Руфусу нравились — во всяком случае, тогда — люди веселые, необузданные, нешаблонные. У Вивьен не было ни одного из этих качеств. И Шива был их лишен. Но прежде чем он успел изложить свои мысли Эдаму, Вивьен уже застолбила себе место, причем сделала это на следующее утро, взяв на себя управление Отсемондом. Руфус не считал, что им нужна кухарка, или уборщица, или огородница, или домашняя хозяйка. Когда светит солнце, есть вино и марихуана, кому это все нужно? Эдам, очевидно, считал по-другому. Он потихоньку становился домовладельцем, которому нравится, когда повсюду чисто, когда все надраено, когда за счет готовки экономятся деньги. А еще — хотя раньше Руфус этого не понимал, не задумывался об этом, воспринимал свое открытие с удивлением и даже с некоторой брезгливостью — Эдам и Зоси, кажется, оба мечтали о матери и нашли ее в лице Вивьен. Как брат и сестра, к тому моменту погрязшие в кровосмесительстве, они хватались за юбку Вивьен, чтобы найти утешение, или вместе хихикали, бунтуя против нее. Шива же, неуклюжий старший брат, наблюдал с озабоченной и тоскливой улыбкой, потирал руки, всем сердцем желал, чтобы его приняли в круг, и не знал, как этого добиться.

«Я живу в этом мире не для того, чтобы соответствовать твоим ожиданиям. И ты живешь в этом мире не для того, чтобы соответствовать моим. Я — это я, а ты — это ты. И если нам повезет встретить друг друга — это прекрасно; если же нет — ничего не поделаешь». Что-то вроде этого, он точно не помнит, может, что-то упустил. Это называлось «гештальт-молитвой[69]», и Вивьен прикрепила ее булавкой к стене на кухне. Руфус тогда рассмеялся и спросил, как человек узнает, зачем он пришел в этот мир. Но Зоси молитва понравилась, и она сказала, что очень хочет, чтобы люди жили именно по такому принципу. Шива кивнул с мудрым видом.

— Любовь все позволяет, — сказала Вивьен. — Любовь делает человека свободным. Оставь дверь клетки открытой, и если тебя действительно любят, птица вернется к тебе. Только ради такой любви стоит жить.

Руфус видел очень похожее высказывание, отпечатанное на майке, поэтому не воспринял ее слова с тем же благоговейным трепетом, что остальные. Эдам, кстати, тоже. Он подмигнул Эдаму у Вивьен за спиной, а тот усмехнулся в ответ.

— Что-то ты не очень горишь желанием позволить мне пострелять птиц, — сказал он.

— Это другое, — произнесла Вивьен, хмурясь. У нее напрочь отсутствовало чувство юмора. Ее маленькое серьезное личико часто омрачали раздумья о морали. Она размышляла о таких вещах, как лицемерие, полуправда, делание добра тайком, чтобы избежать громкого одобрения и похвалы добродетельности. — Я сказала, что уйду куда-нибудь. Я не говорила, что буду останавливать тебя.

Она стремилась организовать их, за каждым закрепить обязанности по дому, как в большой семье или в кибуце. На стене рядом с гештальт-молитвой должно висеть расписание дежурств. День нужно начинать с медитации, она научит их медитировать, каждый получит свою мантру. Естественно, никто на это не согласился; даже Шива, обычно такой кроткий и услужливый, взбунтовался. Собирать фрукты, чтобы продавать их на перекрестке проселка с дорогой, выращивать лес, чтобы запасаться дровами на зиму, учиться прясть, разводить коз, сажать картошку — все эти идеи Вивьен были встречены сначала с недоверием, а потом полным отказом. Погода стоит слишком жаркая, а работать слишком скучно, поэтому гораздо проще продавать серебро Хилберта.

Никто не изменил свой образ жизни. Они продолжали пить, курить, загорать, купаться в озере, веселиться в пабах, продавать вещи и покупать «травку». Можно было ожидать, что Вивьен, видя, что никто не загорелся идеей и не проявил интереса к истинно коммунному образу жизни, сдастся и присоединится к ним. Но этого не произошло. Не получая помощи и особой благодарности, она готовила на всех, пекла хлеб, убирала дом, носила постельное белье в прачечную в Садбери. И не объясняла, зачем все это, пока ее не приперли к стенке.

— Я отрабатываю свое проживание. Я не могу внести наличные.

Никто из них об этом не задумывался.

Однако Вивьен не собиралась оставаться в Отсемонде. Возможно, она и осталась бы, если бы ситуация была другой, если бы жизнь там больше соответствовала ее понятиям о коммуне. Но тогда бы ей пришлось отказаться от вакансии, на которую она претендовала. Шива тоже не хотел оставаться, потому что ему нужно было возвращаться, причем независимо от того, продолжит он изучать фармакологию или перейдет на лечебный факультет, и смиренно предстать перед отцом. Что до Руфуса, то он планировал уехать в первую неделю октября, если не раньше, чтобы успеть к началу четвертого курса, программа которого включала работу в Университетской клинической больнице. Оставались только Эдам и Зоси. Эдам и Зоси — сироты шторма,[70] детки в лесу.[71]

Днем, отправившись искать свою секретную порцию, которую он обычно прятал на подоконниках за шторой или на полках за безделушками, Руфус застал их обнимающимися. Они лежали на диване, были полностью погружены друг в друга и целовались. Он секунду-две смотрел на них, испытывая нечто типа зависти, чувствуя себя отверженным, то есть так, как почувствовал бы себя любой человек, кроме пресыщенного. Потом эти эмоции исчезли, и он усмехнулся. Однако парочка его не замечала, они его не видели — настолько были заняты друг другом и стремились к тому, чтобы их тела слились в одно целое. В тот день они вернулись к остальной компании только поздно вечером, рассеянные и улыбающиеся, с остекленевшими глазами. На террасе горели свечи, приклеенные к блюдцам между статуями. Вивьен сидела по-турецки, Шива, пристроившись рядом, читал какую-то книгу по математике, подсвечивая себе собственной свечой, Руфус только что открыл новую бутылку вина. Какое это наслаждение — вытаскивать пробку, слушать, как первые капли вина с тихим плеском падают в стакан! В воздухе летала мошкара, легкая, невесомая; она медленно, будто разомлев от жары, плыла к огонькам свечей. С таинственной самоуверенностью из-за низких темных холмов, увенчанных гребнями лесов, поднималась луна, огромный красный шар. Эдам вышел из дома и сел рядом с ним, потом он увидел Зоси. Ее освещал мерцающий свет свечи, она обнимала одну из голов Зевса с каменными завитками и бородой, а взгляд ее был обращен к красной луне. В неверном свете она напоминала статую, только бронзовую, с лицом нимфы, как у сказочного существа.

— О! «Ее сиянье факелы затмило».[72]

Руфус посмотрел на него.

— Черт побери, — сказал он.

В ту ночь Руфус не спал на террасе. Он знал, что Кентаврова комната будет пуста. И когда наконец поднялся туда, прихватив с собой бутылку с остатками вина, то обнаружил, что вещи Зоси исчезли. Руфус открыл все окна, чтобы избавиться от ее запаха, сладковато-солоноватого, как запах детей.

* * *

Дома, поужинав, Руфус прошел к серванту и налил себе вторую порцию водки, такую же, как ту, что оставил в комнате под названием «телестудия Мериголд», где стоял телевизор. Она смотрела канал «Букмарк», так как там рассказывали о знаменитом поэте, с которым когда-то жила по соседству ее мать. Вторая порция, двойная, слегка разбавленная в приземистом стакане, будет его вечерней «секретной порцией». Сейчас он ее слегка пригубит, а остальное спрячет за шторой или за горшками с комнатными растениями, которые так обожает Мериголд, и время от времени, пока не настанет пора идти спать, будет прикладываться к ней. В периоды стресса Руфус позволял себе такое невротическое поведение, даже когда оставался один. Естественно, он знал, что поведение невротическое, но меняться именно в этом аспекте не хотел. В определенный момент, когда уровень в секретном стакане опускался ниже половины, Руфус тайно наполнял его, доливал еще одну порцию водки. Законная, открытая порция пилась на глазах у Мериголд, причем пилась на протяжении целого вечера. Мысль же о том, что у него есть спрятанная заначка, наполняла Руфуса несоразмерным восторгом и самым настоящим счастьем, и это вызывало у него немалую тревогу.

Руфус сел на диван рядом с Мериголд. Поэты не интересовали его, потому что, на его взгляд, они не имели коммерческого успеха, не развлекали и не обладали явным умственным превосходством. Этот, маленький и бородатый, стоял за кафедрой и читал свои произведения. Эдам, насколько знал Руфус, никогда не писал стихи, но часто их цитировал, и Вивьен как-то предложила посвятить один вечер поэзии, чтобы каждый из них читал свои любимые стихи. Руфусу это скоро надоело. В те предрассветные часы они лежали в саду, никому не хотелось идти спать. В небе появился бледный отблеск, который начал быстро наливаться светом, и Эдам — он обнимал Зоси, заснувшую у него на груди, — произнес каким-то странным, глухим голосом:

— У меня эозофобия.

— Что у тебя?

— Боязнь дневного света.

Интересно, думал Руфус, что заставило его вспомнить тот момент. Наверное, какие-то слова поэта с экрана. Это было в тот день, или на следующий, когда Вивьен ездила на собеседование к Робину Татиану. Естественно, им всем хотелось поспать, и Руфус валялся бы в кровати до полудня, если бы не пришла Вивьен. Она потрясла его, чтобы разбудить, поставила перед ним поднос с завтраком и кофе и напомнила, что он пообещал отвезти ее в Лондон.

Довольно-таки странно, не так ли, что уехали он, Вивьен и Зоси, а Эдам остался вдвоем с Шивой? Вопрос о том, что поедет и Шива, даже не поднимался. В тот день во время одной из своих исследовательских прогулок он обнаружил кладбище домашних животных. Эдам, насколько помнил Руфус, категорически отказался ехать в Лондон — во всяком случае, в северную его часть — на том основании, что может столкнуться с родителями, которые считают, будто он в Греции.

До приезда в Отсемондо Вивьен подала заявление на вакансию няни к ребенку, отец которого, Робин Татиан, жил в Хайгейте. Татиан был архитектором, причем успешным и богатым, если судить по адресу на Вью-роуд. Руфус и Эдам хорошо знали этот район, потому что учились там в школе. Сейчас Руфусу казалось странным, что он никогда не встречался с Татианом и знал, как тот выглядит, только по рассказам Вивьен.

— Он высокий и загорелый, у него каштановые вьющиеся волосы, — сообщила она, вернувшись с собеседования. — Ему около тридцати пяти.

— Звучит неплохо, — сказала Зоси.

— Вообще-то я с ним не виделась, — продолжала Вивьен. — Женщина показала мне снимок, на котором он с ребенком. Это его сестра. Она сказала, что «управляет всем его персоналом».

— Мерзкая, наверное, особа.

Татиан, вероятно, был в офисе, или в мастерской, или там, где бывают архитекторы. То был четверг, подумал Руфус, третьей или четвертой недели июля. Жара не спадала. Они опустили все стекла в «Юхалазавре», но даже при большой скорости прохлады не хватало. Девчонки сидели на заднем сиденье, потому что не смогли решить, кому сидеть на пассажирском рядом с ним.

— Я коплю на поездку в Индию, — сказала Вивьен. — Если откладывать всю зарплату за полгода, тогда мне удастся набрать денег. Я буду жить у хозяев и постараюсь ни на что не тратиться.

— А зачем тебе ехать в Индию?

— Там есть один посвященный — в общем, садху.[73] Я читала о нем. Люди приезжают к нему учиться. Много людей. — Вивьен смутилась и замолчала, но потом продолжила объяснение, хотя и более тихим голосом: — Я пожила бы там, и это стало бы для меня началом. Не знаю, останусь я в Индии или вернусь сюда, но если не поеду, всегда буду чувствовать, будто упустила шанс, и сожалеть.

— Ты собираешься жить там в ашрамах? — спросил Руфус. — Ну, то есть ты тоже будешь носить желтую хламиду и звонить в маленький медный колокольчик?

Когда он насмехался над Вивьен, она воспринимала его слова так, будто они были сказаны совершенно серьезно. Неплохой метод, вынужден был признать он. Если это был метод. Если же нет — а он подозревал, что дело обстояло именно так, — то у нее напрочь отсутствовало чувство юмора.

— Я сниму комнату в деревне, — ответила Вивьен.

— Ты навредишь своему организму, — заговорил в Руфусе врач, — нездоровой пищей и зараженной водой. Велика вероятность, что ты подхватишь амебную дизентерию.

— Вряд ли. Я буду осторожна.

— Что ж, хорошо, что ты не сказала, что здоровье тела ничто по сравнению со здоровьем души.

— Я же не дура, — сказала Вивьен.

А Зоси мечтательно произнесла:

— Как бы я хотела поехать с тобой!

Руфус не видел Вивьен, так как она сидела за ним, но представил, как она, в молитвенном жесте сложив ладони, опустив глаза и улыбаясь, сказала:

— Поехали!

Собеседование было назначено на три в доме Татиана. Вивьен была одета в то самое бирюзовое платье с вышивкой по вырезу, ее волосы были заплетены в косы и уложены вокруг головы. Она напоминала юную деву с картин Россетти, наверное, одну из девушек, держащих полог в «Сне Данте», но отнюдь не будущую няню. Эту картину, одну из немногих, Руфус мог узнать. Ее репродукция висела в доме родителей, а сейчас, как ни странно, висит у него. Когда он впервые привел Мериголд в дом, она выразила бурное восхищение картиной. Потом сказала, что восхищалась из вежливости. Однако в результате его мать подарила ей картину на свадьбу, и теперь она висит в холле. Когда поэт исчез с экрана, Руфус встал и пошел в холл, остановившись на мгновение, чтобы приложиться к «секретной порции».

Сейчас Руфус не видел никакого сходства. Девушки на картине были рыжеволосыми, одна — в более светлом зеленом платье, другая — в более темном. Бледными изящными лицами с задумчивыми выражениями они скорее напоминали Зоси, чем Вивьен. Руфус закрыл глаза. У Вивьен было только два платья — кремовое из рубашечной ткани и то, бирюзовое, — длинных, до пола, с квадратным вырезом и длинными рукавами, которые она в те жаркие дни закатывала почти до плеч. Что-то он не припомнит, чтобы он видел ее ноги. Но вот ступни помнит, а еще тонкие, костлявые лодыжки. Она очень часто ходила босиком. В тот же день на ней были голубые матерчатые эспадрильи.

— У тебя есть какие-нибудь рекомендации? — спросила Зоси.

Такое знание житейских вопросов удивило Руфуса.

— Я раньше присматривала за одним ребенком. Думаю, его мать даст мне рекомендации. Если попросят, я продиктую ее адрес.

Теперь Руфус не видел и Зоси. Сейчас, глядя в прошлое, он задним числом поражался тому вопросу, который она нерешительно задала:

— Ты любишь детей?

— Естественно. Я же женщина.

Руфус расхохотался.

— Это не смешно. Женщина от природы любит детей.

Зоси всегда отличалась величайшим простодушием. Она была как ребенок, может, даже прямолинейнее, наивнее.

— А почему его жена не занимается ребенком?

— Наверное, она слишком богата, — ответила Вивьен. — Сейчас у ребенка есть няня, но она скоро уволится. Есть еще один ребенок, чуть постарше.

Возвращаясь к Мериголд, Руфус опять задержался у водки за шторой, а потом решил, что порцию надо долить. Он отнес стакан к бутылке — не бутылку к стакану. Так поступают все скрытые алкоголики, чтобы их не поймали с бутылкой в руке или чтобы уменьшить вероятность такого исхода. Стакан он вернул на место за шторой.

Именно тогда — они уже ехали по восточным окраинам Лондона, по Ромфорду, Илфорду и Ньюбери-Парку, — ему пришла мысль порасспросить Зоси, вытянуть из нее ответы на некоторые вопросы. Время было подходящее, разговор шел в нужном направлении. И он начал:

— Тебе, Зоси, эта работа не понравилась бы. Ты бы не захотела иметь дело с детьми, правда?

Молчание затянулось. Автомобильное движение стало плотнее, все три полосы были заняты, на светофорах визжали и скрипели тормоза. Будто вынырнув из пучины и судорожно глотнув воздух, Зоси ответила, и голос ее прозвучал глухо, как из-под воды:

— Захотела. Я бы родила шестерых, двенадцать.

Это вызвало у него смех. Они остановились на красный свет. Руфус обернулся и посмотрел на девчонок, на Вивьен, которая обняла Зоси и прижимала ее к своей груди. Было ужасно жарко, и он видел темное пятно на майке Зоси в том месте, где по ее спине струился пот. Сильные руки Вивьен, крупные для такой мелкой комплекции, обнимали Зоси с материнской нежностью, она не похлопывала ее по плечам, как большинство людей, которые обнимаются при неожиданной встрече.

Они привезли ее на Вью-роуд. Дом назывался «Кранмер-Лодж», у него были белые стены, зеленая черепичная крыша и зеленые кованые балконы. По обе стороны от входной двери стояли деревья, подстриженные конусами. Столбы, поддерживавшие кованые ворота, украшали каменные ананасы.

Зоси, которая до этого момента молчала и лишь изредка издавала приглушенные звуки, похожие на всхлипы, сказала:

— Как мне нравится этот дом. Красивый, правда?

Дом был большой. Внушительный и претенциозный, подумал Руфус. Он вернулся к нему один раз, чтобы забрать Вивьен через полтора часа. Больше он там не бывал, не ездил дальше Норт-Хилла, где Вью-роуд поворачивает к дому, и обычно выбирал маршрут по Северной кольцевой. Этот район вызывал у него неприятные ощущения, как будто — а такая реакция скорее была бы типична для Эдама — он переполнен взглядами и воспоминаниями. Школьные дни исчезли в прошлом, следующие годы сохранились в памяти. Руфус даже не думал о том, чтобы переехать в Хайгейт, о чем так мечтала Мериголд.

Сидя рядом с женой, он пытался вспомнить, куда они тогда поехали, он и Зоси. Пока Вивьен была на собеседовании, они где-то убивали время — в каком-то большом магазине или в торговом центре, — в общем, там, где было много магазинов. Наверное, это был «Брент Кросс» или «Джон Барнс», которые в те времена еще стояли в Суисс-Коттедже.

— Когда открылся «Брент Кросс»? — спросил он у Мериголд.

Она изумленно посмотрела на мужа.

— А почему ты спрашиваешь?

— Не знаю. Так когда?

— Я еще училась в школе, — сказала она. — Наверное, когда мне было лет одиннадцать.

Тогда, скорее всего, они были в «Брент Кроссе». Руфус четко запомнил, что там был кондиционированный воздух. Обычно летом в Англии нужды в кондиционерах не было, но только не в тот год. Машину он припарковал поблизости, на стоянке, наверное, подумал Руфус; это еще один довод в пользу «Брент Кросса». Тут он вспомнил главный вестибюль и эскалаторы, а еще ощущение сладостного предвкушения. Зоси наверняка что-нибудь сворует, а ему хотелось взглянуть, как она это делает. Руфус поймал себя на том, что смотрит на нее как на лабораторное животное, на котором испытывают лекарства. Влечение к ней уже умерло. У него не было желания даже прикасаться к ней.

Они переходили от одного магазина к другому — а может, то был один большой универмаг? Продуктовый он помнит; еще помнит горы одежды, толпы и жару. Наверное, кондиционеров там все же не было, или ими была оборудована только часть помещений. Если Зоси и стащила что-нибудь с полок или из корзин с носками, колготками, нижним бельем, он этого не заметил. Руфус закурил, и мужчина в форме и табличкой на лацкане попросил затушить сигарету. Потом по громкой связи прозвучало объявление. Слова он забыл, но суть помнит.

— «Родители или сопровождающие лица маленького мальчика в возрасте около трех лет, одетого в белую рубашку, синие шорты и синие сандалии, просьба подойти…»

Идти надо было в кабинет какого-то менеджера и там забирать ребенка. Руфус отлично помнил, где он находился, когда услышал объявление, по прихоти памяти — до чего же она избирательна, самые важные воспоминания выдавать отказывается, — это место будто навсегда запечатлелось на снимке, который висит на стене сознания. С одной стороны стеллаж с косметикой, Руфус как сейчас видит черно-серебристые наборы от Мери Квант.[74] Зоси у другого конца стеллажа, футах в шести, ему не видно девушку. Он слышит объявление о потерявшемся мальчике и тут же бросается искать Зоси, но ее там нет, она тоже потерялась.

Руфус искал ее. В торговом центре были толпы народу. Забавно, Зоси обладала красивой, но не запоминающейся внешностью, в ней не было ничего необычного, что притягивало бы взгляд. Она ничем не отличалась от тысяч таких же девчонок — во всяком случае, если смотреть издали. Все они носили джинсы, майки и сандалии и не красились, волосы у всех были либо очень длинные, либо очень короткие.

Зоси знала, где припаркована машина. Она знала, когда надо ехать за Вивьен, — а знала ли? Естественно, часов у нее не было. Но его это не волновало, он собирался ждать ее только до десяти минут пятого. За Вивьен нужно было заехать в половине пятого. Если Зоси опоздает и останется в Лондоне, найдет дорогу сама. Дом — это то место, куда ты едешь, когда тебе больше некуда ехать. Дом — это единственное прибежище во время бури.

Руфус сел в машину и закурил. Он увидел Зоси. Она шла по размякшему на жаре асфальту между сверкающими металлическими боками машинами, и вместе с ней двигалась ее тень и тень маленького мальчика, темная, короткая, подпрыгивающая. Мальчик был светловолосым, голубоглазым, смущенным. Он был одет в белую рубашку, синие шорты, синие сандалии и держал Зоси за руку.

— Руфус, скорее открывай дверь. Он сядет со мной назад. Поехали отсюда быстрее.

Руфус нечасто испытывал страх. Он гордился своим спокойствием, хладнокровием. Но тогда он испугался, страх спазмом скрутил желудок. Он выскочил из машины и захлопнул дверь.

— Ты с ума сошла? — Он знал, что она действительно сошла с ума. Это не было вопросом. — Отведи мальчика назад. Почему тебе его отдали? Нет, не отвечай. Меня это не интересует. Просто отведи его обратно. Заведи внутрь и оставь у дверей.

— Я хочу, чтобы он был моим. Его зовут Эндрю. Он сказал, что его зовут Эндрю. Он повторял, что Эндрю хочет к маме, поэтому я вошла и сказала: «Вот я, твоя мама, Эндрю, что с тобой случилось?» Я сказала: «Пошли со мной». Они меня не остановили, ничего не спросили, а мальчик пошел со мной. Смотри, он похож на меня. Мы отвезем его в Отсемондо, и он будет жить с нами.

С самого начала Руфус постоянно помнил о своей будущей карьере, о том, что у него должны быть чистые руки. Или чтобы хотя бы казалось, что у него чистые руки. Он руководил им, этот принцип, удерживал от крайностей. Шива тоже придерживался этого принципа, но он был неудачником, Шиве недоставало безжалостности, поэтому его неизбежно ждало поражение. Иногда Руфусу снились кошмары, в которых то, что он делал или что происходило, рушило его перспективы и уничтожало навсегда то, что могло стать его перспективой. То были ночные кошмары, но они случались и днем, когда его сознание бодрствовало.

— Отведи его назад!

Ребенок — до того момента он, вероятно, был слишком потрясен своим несчастьем — начал плакать. Руфус поднял его и посадил к себе на плечи. Его сердце едва не выпрыгивало из груди, он в буквальном смысле задыхался, его тошнило. Однако, несмотря на все это, он побежал. Ребенок уже орал во все горло. Влетев через двойные стеклянные двери в торговый центр, он вбежал в ближайший магазин — это оказался обувной — сунул мальчишку в руки продавщице и закричал:

— Этот мальчик потерялся, его зовут Эндрю. Объявляли по громкой связи…

Продавщица чуть не уронила ребенка. Его вопли раскалывали воздух. Руфус выбежал на улицу, прыгнул в машину. Обливаясь потом, он ругался на чем свет стоит, то и дело грозил Зоси, что прикончит ее, называл сумасшедшей. Она плакала, лежа на заднем сиденье. Руфус поспешно выехал со стоянки, крутя руль дрожащими руками. Даже сейчас от этого воспоминания у него сердце ушло в пятки. Он взял официальную порцию — ту, что стояла на столике рядом, — и поднес стакан ко рту. Водка согрелась и стала сладкой. Но это не помешало ему насладиться первым глотком.

Они долго ехали в молчании, которое нарушалось всхлипами Зоси. Вот дурак, расслабился, не учел очевидного. Он же видел отметины на ее теле, голубоватые — и, следовательно, недавно появившиеся — растяжки. Он видел, как она отреагировала на картину, а теперь украла ребенка. Что случилось с ее собственным ребенком? Руфус не спросил, он вообще не произнес ни слова. Они опаздывали к Вивьен, и, как это ни странно кажется сейчас, опоздание волновало его сильнее, чем история с Зоси, чем то, что она натворила или могла натворить. Действительно, он не задумывался над тем, что она могла натворить.

Количество машин увеличивалось, так как время приближалось к часу пик. Он ехал по Эйлмер-роуд и по Арчуэй-роуд до Норт-Хилла, постоянно останавливаясь на светофорах. Эти остановки давали ему возможность повернуться к Зоси, приказать ей заткнуться и взять себя в руки. Их никто не преследовал. Естественно, погони не было. А чего он ожидал? Полицейские машины с мигалками? Толпы блюстителей порядка, размахивающих дубинками? Вероятно, был сделан вывод: он, Руфус, увидел, что ребенок, который потерялся во второй раз, бродит по магазину, и позаботился о его безопасности.

Зоси лежала, уткнувшись лицом в обивку и подтянув ноги к животу. В общем, в позе эмбриона. Плакать она перестала. Руфус повернул на Вью-роуд и увидел впереди Вивьен, которая пристроилась на цоколе изгороди и ждала. Ее бирюзовое платье ярко выделялось на фоне зеленого и серого, выбеленного солнцем неба и потускневших лужаек.

Она села рядом с ним, оглянулась на Зоси и тут же отвернулась.

— Ну, как у тебя все прошло?

— Я виделась с его сестрой, а не с женой. Жена умерла во время родов, у нее была эмболия или что-то в этом роде.

— Такое редко, но случается, — сказал Руфус.

Он поехал по направлению к Северной кольцевой.

Зоси подняла голову.

— Что такое эмболия?

— Пузырек воздуха в вене; если он доберется до сердца или до мозга, человек умрет. Правильно, Руфус?

— Более-менее, — ответил он. Уже тогда ему не нравилось обсуждать эти сложные вопросы с непрофессионалами. — Так ты получила место или пока ничего не ясно?

— Они мне сообщат. Эта сестра встретится еще с несколькими претендентками, прежде чем вернуться в Америку. Она там живет. Сейчас у Николя — она совсем малышка — и другой девочки, Наоми, есть няня, но она увольняется, так как выходит замуж.

Зоси спросила:

— А сколько малышке?

— Девять месяцев.

— Какая она? Красивая?

— Да, конечно. Просто очаровательная. — Вивьен колебалась. Она легонько дотронулась до руки Руфуса. — Знаешь, мне кажется, я сделала глупость. Она сказала, что напишет мне, и я в качестве адреса дала Отсемондо, Нунз, Суффолк. То место действительно так называется?

— Оно называется Уайвис-холл, — ответил Руфус, рассмеявшись. — Тебе придется позвонить им и дать правильный адрес.

— Или выждать две недели и позвонить. Она сказала, что сообщит мне примерно через две недели.

Вспоминая это, Руфус подумал, что полиции не удастся через почту узнать, проживала ли мисс Вивьен Голдман в Уайвис-холле в июле 1976 года. Хорошо, хоть так. Даже самый услужливый и обладающий отменной памятью работник почты не вспомнит про конверт. И та милая почтальонша не вспомнит, что доставляла к входной двери или бросала в ящик у поворота на проселок письмо от Робина Татиана. Письмо было написано и отправлено в Отсемондо, но потом, вероятно, вернулось к отправителю с пометкой «Адресат неизвестен».

Только Эдам получал письма, пока они жили там: то уведомление по налогам и, в последний день, счет за электричество. Правда, иногда Руфус поднимал крышку на большом деревянном почтовом ящике, который стоял у дороги со стороны хвойного леса, и заглядывал внутрь. Сделал он так и в тот день, когда они вернулись из Лондона, и нашел там экземпляр приходского журнала Нунза, а на нем — высохший лист.

На проселке, на полпути к дому, они встретили Эдама и Шиву, которые шли смотреть кладбище домашних животных, обнаруженное Шивой. Он остановил «Юхалазавр», и вот тогда Зоси показала, что еще ей удалось своровать — маленький бытовой фотоаппарат. Они все вылезли из машины и последовали за Эдамом и Шивой в хвойный лес. Вивьен принялась по-матерински отчитывать Зоси, называя ее «маленькой воровкой». Руфус хорошо помнил, как та угрюмо смотрела на Вивьен, как шла танцующей походкой и размахивала руками. Он помнил, как лес был пронизан косыми лучами солнца, как приглушенно щебетали птицы, готовясь к ночи.

— Хочешь еще порцию? — спросила Мериголд.

Руфус помотал головой. Она выключила телевизор, взяла пустой стакан, на мгновение прикоснулась к его плечу, тем самым обозначая ласку, и вышла из комнаты. Руфус достал свою «тайную порцию». Интересно, подумал он, знает ли жена о ней. Вполне возможно, что она давно знает, только тактично молчит. Раз или два он забывал убрать и помыть стакан, однако на следующее утро его на месте не оказывалось.

Зазвонил телефон.

Руфус поднял трубку, сказал «Алло». Незнакомый голос, обычный голос молодой женщины произнес:

— Руфус, это Мери Пассант, то есть Мери Гейдж.

Глава 13

Гештальт-молитва на стене в кухне служила для Шивы ежедневным напоминанием о том, что Руфус и Эдам пришли в этот мир не для того, чтобы оправдать его надежды. Они бездельничали, редко вставали раньше полудня. Они баловались наркотиками, а Руфус еще и много пил. Шива же мечтал вести дискуссии о природе существования, о будущем мира, о многообразии религий и других аспектах моральной философии, но Руфус и Эдам, хотя и обладали достаточным багажом знаний, чтобы иметь свои взгляды на эти вопросы, разговаривали только о пустяках — о еде и выпивке, о местах, где они побывали, о фильмах, которые посмотрели, о людях, которых знали; они занимались непостижимым обменом репликами, которые, по идее, следовало считать остроумными.

У Шивы возникли сложности с времяпрепровождением. Он занимался математикой, помогал Вивьен на кухне и при этом возмущался, что другие ребята не помогают, хотя и принадлежат к менее патриархальной культуре, чем он. Шива пытался увлечь Руфуса разговорами о медицине и врачебной профессии, о различных медицинских школах и вероятности его поступления в одну из них, но Руфус не проявлял особого энтузиазма. Оставаясь доброжелательным и любезным, он, как ни странно, демонстрировал полное равнодушие к этой теме. При этом Руфус придерживался удивительной позиции, что в медицинский вуз может поступить любой, если он или она этого захочет.

Шива находил разные способы провести время, и одним из них было исследование окрестностей, хотя он редко выходил к дорогам. Дорог достаточно дома. Он гулял по полям, там, где гулять было запрещено, только он об этом не знал. В те дни механизации сельского хозяйства никто не предупреждал его об этом. Иногда Шива шел прямо по посевам желтеющего ячменя или пшеницы, но благодаря легкой походке и гибкости не причинял им вреда. Названий растений и деревьев молодой человек не знал — он не смог бы отличить одуванчик от шиповника, — но именно по той причине, что эти растения были для него тайной за семью печатями, они вызывали у него небывалый восторг и изумление. Шива гулял по берегу речушки, разглядывая похожие на волосы зеленые водоросли, которые струились по течению у самой поверхности. Иногда ему удавалось увидеть, как стрекозы скользят по воде. Один раз он наблюдал за зимородком; тот был такого же цвета, что и платье Вивьен, только более яркий и блестящий, как будто у него под перьями горел огонек. Небо над головой было синим и ясным, лишь изредка на нем появлялись тонкие перистые облака. Каждый день солнце вновь поднималось к зениту, жаркое, мощное и, как казалось, неизменное.

Шива обнаружил кладбище в хвойном лесу через две недели после их с Вивьен приезда в Отсемондо. Вивьен и Зоси вместе с Руфусом поехали в Лондон — Вивьен было назначено собеседование с одним архитектором, жившим в собственном доме в Хайгейте. Эдам лежал на террасе и читал какую-то низкопробную книжонку девятнадцатого века — раньше она принадлежала его двоюродному деду. Время перевалило за полдень, а может, уже близился вечер, хотя солнце палило, как днем; а Шива, как он помнил, пообещал Вивьен набрать хвороста, чтобы она могла разжечь кухонную плиту и испечь хлеб.

Вообще-то мысль о том, чтобы в такую жару разжигать плиту, от которой в доме станет еще жарче, наводила ужас, но Шива взял на конюшне неглубокую корзину — Вивьен назвала ее «пещуром» — и двинулся в путь. Идя по проселку, по длинному, с почти непроницаемой крышей тоннелю, он вдруг вспомнил, что у северной границы леса видел поваленное дерево.

Сначала все деревья были лиственными — дубы, ясени, березы и липы. Хвойные росли ближе к дороге, на холме. Чем выше он поднимался, тем сильнее становился запах, и он напоминал ему запах пены для ванны. Сложив два и два, но при этом руководствуясь мощной интуицией, Шива сделал вывод, что хвоя, которая дает аромат пене для ванны, — это то, что растет вон на тех деревьях, и взглянул на них другими глазами. Они были темно-зелеными, почти черными, хвоя располагалась плотными пучками. Между пучками росли длинные конические бледно-зеленые молодые шишки, однако шишки, лежавшие на земле, на коричневом ковре из миллионов и миллионов опавших иголок, были тоже коричневыми и блестящими, как будто каждую из них вырезали из цельного куска дерева, подогнали по форме к ананасу и отполировали. Сосны росли густо, почти вплотную друг к другу и ровными рядами, поэтому лес, по мнению склонного к буйным фантазиям Шивы, напоминал древний зал с колоннами и крышей из неприветливого мрака.

Ему пришло в голову, что шишки более пригодны для розжига, чем хворост, и он начал собирать их и складывать в корзину. Однако ему все время казалось, что лучшие шишки лежат глубже в лесу, и он потихоньку продвигался все дальше и дальше, пока не обнаружил, что нужно протискиваться между сосновыми ветками — так плотно друг к другу росли деревья. В лесу было сухо, тихо и довольно душно. И напрочь отсутствовало какое-либо движение. Лес был не очень большим — он знал это, когда, возвращаясь из Хадли, видел его с вершины одного из холмов из окна машины Руфуса, — так что заблудиться там он просто не мог. Еще с вершины холма он разглядел узкую просеку, врезавшуюся в лес с севера на юг — вероятно, ее прорубили, чтобы вывозить бревна. Очень скоро, подумал Шива, он дойдет до этой просеки; и действительно, ярдов через пятьдесят, продолжая собирать шишки, он увидел, что впереди деревья поредели, а свет стал ярче. Над его головой в ветках висело птичье гнездо; оно по форме напоминало крохотную корзинку, но Шива увидел корольков, пару крохотных желтых щебечущих птиц, только когда добрался до просеки и вышел на открытое пространство.

Оказавшись на просеке, он понял, что она тянется на юг до самого луга, который разделяет хвойный и лиственный леса. Вот туда он и пойдет, чтобы на обратном пути не блуждать между деревьями-колоннами и не продираться сквозь ветки. Шива огляделся. На противоположной стороне просеки, чуть правее, ровная линия деревьев нарушалась: там сосны образовывали три стороны квадрата, заросшего такой же травой, какая росла по краям просеки. Даже издали было видно, что земля в квадрате не ровная, а испещрена холмиками. Он насчитал двенадцать или пятнадцать. Все это очень напоминало гряду зеленых холмов в стране лилипутов, на которые смотришь из лилипутского самолета, или заросшие травой кротовые кочки. Кое-где виднелись предметы, по очертаниям похожие на надгробия. Шива подошел поближе.

Оказалось, что это кладбище. Надгробия были большей частью деревянными, серыми, как камень, или зелеными от лишайника. Одни упали и лежали на земле, другие покосились. Изредка попадались надгробия из мрамора — розового, серого с прожилками, белого. На белом он прочитал имя Александр и даты 1901–1909. На другом надгробии была высечена стихотворная строка, смысла которой Шива постичь не смог, зато его тронули другие, более простые надписи: «Ушел от нас после трех коротких лет» и «Какой поток бурливый отторгнул тебя, Пинто…» Люди, покоящиеся здесь, прожили короткие жизни; самым старым был Блейз, скончавшийся в 1957 году в возрасте пятнадцати лет. Шива почти не сомневался, что набрел на детское кладбище, что на этом древнем погосте похоронены отпрыски семейства Верн-Смитов. Самое раннее захоронение датировалось 1867 годом; самое позднее, если не считать Блейза, — 1912-м. Шива знал, что в тот период детская смертность в Англии приобрела ужасающие размеры, и у него сжалось сердце. Надо же, какие утраты, один умер трехлетним, Александр — восьмилетним. Двинувшись по просеке в обратный путь, он слегка приободрился, сообразив, что теперь у него есть что рассказать остальным, впервые он донесет до них нечто интересное. Эдам наверняка об этом ничего не знает, решил Шива. Эдам же говорил, что никогда не бывал в хвойном лесу.

Предвкушая всеобщее удивление, Шива сказал Эдаму только то, что хочет ему кое-что показать. То же самое он сказал и остальным, когда они с Эдамом встретили их на проселке — те как раз возвращались из Лондона. Позже он радовался, что не объявил о своей находке — о том, что он обнаружил детское кладбище. Было бы трудно загладить свою оплошность.

Вивьен тоже ничего не поняла. Хотя они с ней вышли из разных социальных групп, все же были ближе друг к другу, чем к Руфусу или к Эдаму. Что до Зоси, она просто стояла и смотрела, зажав кулачком рот. У англичан есть давние традиции, вернее, собрание мифов, и Шива никогда не сможет их понять, как не смог понять его отец, несмотря на его хваленую любовь к Англии и восхищение всем английским.

Эдам расхохотался, когда Вивьен отреагировала так же, как Шива — нет, не как Шива, а более эмоционально: горестным вскриком она выразила свое сочувствие опечаленным родителям, претерпевшим такие муки.

— Это все собаки и кошки, — пояснил Эдам. — Кажется, здесь есть и козел с попугаем, но главным образом собаки и кошки.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю, — ответил Эдам, а Руфус кивнул. Он тоже просто знал. — Для людей типа Берлендов — это родственники моей двоюродной бабки — вполне естественно хоронить животных на кладбищах.

Вивьен сказала:

— А я еще подумала: как же мало пожили эти несчастные малыши.

— А на самом деле они долгожители, правда? Старый Блейз прожил целых сто пять человеческих лет.

Шива заметил, что глаза Зоси покраснели, как будто она плакала, да и выглядела девушка так, будто вот-вот снова заплачет.

Зоси заговорила тоненьким, детским голоском — эта манера появлялась у нее всегда, когда она расстраивалась.

— Как вы думаете, здесь кого-нибудь еще похоронят?

— Если под «кем-нибудь» ты подразумеваешь животных, то вряд ли. Не могу представить себя в роли хозяина кошки.

— Как же так, Эдам? Неужели ты никого не пустишь в дом? Разве я не смогу завести собаку, если захочу? Или кошку?

Эдам обнял ее, но промолчал. Не исключено, что у Зоси замедленное умственное развитие, думал Шива, когда они шли обратно. Он никогда не видел, чтобы люди вели себя так, как она. То, что она, приехав в Отсемонде в качестве девушки Руфуса — он догадался об этом, — потом перелезла в постель к Эдаму, шокировало его. Не по летам рано погрязшая в пороке девочка-проститутка — вот как он ее воспринимал. Он практически ни разу с ней не общался и, когда они случайно оказывались вдвоем, не знал, о чем говорить.

* * *

— У нее был ребенок, — сказал он Лили. — У этого ребенка родился малыш. Он родился, когда ей еще не исполнилось семнадцати.

— Как печально, Шива. — В голосе жены слышалось легкое осуждение.

— Ну, для малыша все сложилось совсем не печально. Его усыновили. Господи, сейчас ему, наверное, десять. Даже больше. Видишь ли, она была страшной врушкой. Один раз она сказала Вивьен, что отцом ребенка был отчим, а другой — что то ли мальчик из ее школы, то ли учитель из ее школы. Кто знает, где правда? Она разоткровенничалась с Вивьен, которая была как мать для нее и Эдама.

— А разве люди откровенничают с матерями? Я своей никогда не изливала душу.

— Это просто оборот речи, Лили. По сути, она не изливала душу, если половина из сказанного была ложью, правильно? Но было ясно, что она бросила школу, потому что забеременела, а после родов поселилась там, где со своими младенцами живут незамужние девочки до тех пор, пока ребенка не усыновят. Она не вернулась к матери, хотя и собиралась, правда, позже. До того момента, когда Руфус подобрал ее на дороге, она считала, что со временем ей придется жить с матерью, потому что у той больше никого нет.

— Она была больной на голову, — сказала Лили. — Ты всегда говорил, что у нее с головой не все в порядке.

— С некоторыми женщинами случается такое после рождения ребенка, верно?

Лили отвела взгляд.

— Существует послеродовая депрессия.

— То была не депрессия. Зоси не страдала депрессией. Она была несчастна, причем настолько, что помешалась от этого. Она была убита горем. Руфус знал. Он уже тогда был почти врачом. Но они поощряли ее, Руфус и Эдам, подбивали на воровство. Они так развлекались. А она воровала любовь, как сказал бы психиатр.

Пожав плечами, Лили произнесла:

— У нее были родители, во всяком случае, мать. Она любила ее?

— Зоси рассказала Вивьен, что ее мать пришла в крайнее замешательство, когда узнала, что дочь беременна. Заметь: не разозлилась, не расстроилась, а пришла в замешательство. Ее волновало, что скажут знакомые.

— Почему Зоси не сделала аборт?

— Вивьен пояснила, что она была к нему не готова. Зоси делала вид, будто ничего нет. Но когда рассказала матери, было уже поздно. Ее мать смогла придумать только один выход: отдать ребенка на усыновление. Ей повезло — матери, я имею в виду, — что они с мужем переезжали в новый дом как раз тогда, когда Зоси пришло время рожать, то есть старые соседи ни о чем не узнают, а новые ничего не выяснят. Поэтому было решено, что после рождения ребенка Зоси поедет в тот хостел для матерей-одиночек.

— Обычно таких девочек называют незамужними мамашами. Знаешь об этом? Я читала в романе.

— Некоторые из них слишком юны, чтобы выходить замуж. И Зоси была такой. Она родила ребенка в одной из лондонских больниц, провела там пять дней, выписалась и поехала в хостел. Через неделю она отдала ребенка органам опеки, и тот отправился к своим новым родителям.

— Это был мальчик или девочка?

— Не знаю, — ответил Шива. — Я не спрашивал, а Вивьен не рассказывала.

— Вообще-то это важно.

— Зоси не могла оставаться там без ребенка. И не могла вернуться в школу. Ее мать и отчим переехали, но у нее, естественно, был их адрес. Ее мать была не так уж плоха. Вероятно, она ожидала, что Зоси вернется домой — ну, по новому адресу. И Зоси туда поехала, потому что ей просто больше ничего не оставалось. Ей больше некуда было деваться, да и денег у нее не было.

Шива остановился и снова взял газету. Именно заметка на внутренней стороне листа и послужила поводом для этого разговора. Там было сказано, что новые факты дают полиции все основания считать, что очень скоро опознание останков, найденных на кладбище домашних животных в Уайвис-холле, закончится положительным результатом. И все. Шива внимательно перечитал ее.

— Тебя не в чем винить, — сказала Лили. — К тебе это не имеет отношения. Просто ты случайно оказался там.

— Нет, все гораздо серьезнее. Мне следовало бы уехать. Когда я увидел, как складывается ситуация, я должен был уехать. А я вместо этого уговорил Вивьен остаться. Когда она узнала, что получила работу у Робина Татиана, она собралась вернуться в Лондон, в тот скват. Жизнь в Отсемонде шла не так, как она рассчитывала. Все бездельничали, делами занималась только она. Они не выполняли свою долю обязанностей, а то, что делала Вивьен, воспринимали как должное — точно так же ты воспринимаешь то, что делает мать. «Шива, ты можешь оставаться, — сказала она. — Тебе не обязательно уезжать из-за меня». Вот тогда я понял: между нами все кончено… Лили, ты не против, что я рассказываю об этом?

Женщина помотала головой и посмотрела на него со слабой улыбкой.

— Я так и думал. У тебя нет повода. Нас с ней никогда не связывала большая любовь, это скорее была дружба. В Отсемонде мы спали в одной кровати, но друг к другу не прикасались. Думаю, уже тогда Вивьен начала понимать, что в ее жизни нет места сексу, да и времени, как это ни забавно, на него не было. Я часто просыпался ночью и видел, как она сидит в углу комнаты с включенной лампой и читает Гиту. Оно вызывало у меня странное чувство, это чтение, — ведь я индус, а Гиту не читал.

Я уговорил ее остаться. Остальные… остальные сторонились меня. Буду честен. Я боготворил их. И даже немного боялся. Но не Зоси, ее я не имею в виду. Я говорю о ребятах. Я уже сказал, что Вивьен была как мать для Зоси и Эдама, но и для меня, если признаться, она стала матерью. Она как бы защищала меня, стояла щитом между мною и ими. Я сказал ей: «Пожалуйста, останься до того момента, когда наступит срок выходить на работу, не покидай меня». И она ответила: «Ладно, останусь». Думаю, Вивьен не хотелось, но она применяла на практике то, что проповедовала; видишь ли, она старалась быть хорошей.

А потом она поблагодарила меня за то, что я индус. Мы с Вивьен никогда не говорили об индуизме, я вообще о нем мало знаю, но она сказала, что для ее целей достаточно того, что я индус, что это указывает ей путь. Я так и не понял, что она имела в виду…

Шива замолчал. Лили ждала, глядя на него, потом взяла книгу, которую читала до разговора. Перевернув страницу, она устремила взгляд в текст, но Шива сомневался, что жена читает. Он вышел в холл и нашел телефон Эдама в синем разделе телефонного справочника, а Руфуса — в розовом. Не то чтобы Шива боялся звонить кому-то из них, он просто не знал, что сказать. О чем говорить? Не называй мое имя, не говори, что я там был? Они либо назовут, либо нет, и его мольбы ничего не изменят.

Закрыв справочник, Шива выключил свет. Здесь, на Пятой авеню, экономят электричество. Он выглянул в окно на полутемную улицу. На противоположной стороне из дома выехали жильцы, последняя белая семья, обитавшая в этой части Пятой авеню, молодая пара с двумя детьми. Табличка «Продается» простояла много месяцев, и наконец дом продали. На пять тысяч дешевле, чем запрашивали, как говорила Лили, а пять тысяч — это большая часть для тех цен, что установились здесь. Весь день у дома простоял грузовик, и вот он уехал. С тех пор в дом никто не въехал, на окнах не появились занавески. Если новые обитатели еще немного затянут с переездом, подумал Шива, в доме поселятся скваттеры и побьют все окна.

Две линии припаркованных машин тянулись вверх по холму, бесцветных в свете уличных фонарей, с блестящими крышами. Окна паба светились оранжевым, как будто внутри горел огонь. Не было видно ни одного посетителя. В этой городской пустоте было нечто зловещее и угрожающее. По улице должны ходить люди, но в данном случае это признак общества, в котором они живут, подумал Шива. Он радовался, что улица пуста, он испытывал облегчение и был благодарен за ту безопасность, которую несет с собой отсутствие людей на улице.

* * *

Сколь ни бесчисленны живые существа,

клянусь, я перевезу их на другой берег.

Сколь ни бесчисленны мои заблуждения,

клянусь, я искореню их все.

Сколь ни безгранично учение,

клянусь, я буду изучать и применять его.

Путь долог, клянусь, я пройду его до конца.[75]

Шива не знал, откуда эти слова, наверное, из какой-нибудь индуистской или буддийской книги. Они все такие, во всех для верующих ставятся недостижимые цели. Вивьен переписала эти слова на листок, и он лежал в их комнате на столе под картиной с умершим ребенком, родителями и доктором. Он лежал там, прижатый бутылочкой с сандаловым маслом, все время, пока они жили в Отсемонде. Сейчас он вспомнил их, потому что шесть недель — столько они жили там — ежедневно читал их.

Вивьен, выросшая в детдоме, была одинока в этом мире. Шива помнил, как она рассказывала, что у ее матери было много детей, но на нее ни времени, ни места не хватило. Ее отдали в детский дом, так как мать заболела и не могла справляться с большой семьей. Когда она выздоровела и устроила свою жизнь, выйдя замуж за человека, с которым долго жила, о Вивьен и одном из ее братьев, тоже обитавшем в детском доме, почему-то не вспомнили. Ни один из них так и не вернулся домой, а однажды Вивьен выяснила, что ее по-настоящему бросили: уже год, как мать с остальной частью семейства переехала на другой конец страны.

Такой поворот судьбы вызвал у Вивьен не жалость к самой себе, а размышления о том, сколько детей нужно иметь. Зоси была рядом и внимательно слушала, поставив локти на стол и обхватив бледное личико ладонями.

— Меня мама тоже бросила, — произнесла она.

Тогда Зоси еще не рассказала Вивьен о ребенке. Была девочкой-тайной, появившейся из ниоткуда.

— Мама не знает, где я, — продолжала она. — Но ее же это не интересует, правда? Она не искала меня, не заявляла в полицию. Я пропала, а ей плевать.

— Откуда ты знаешь? — спросил Руфус. — Ведь это ты убежала от нее, а не она от тебя. Ведь так получается. Так откуда ты знаешь, что мама не переживает?

— Мы каждый день слушаем радио, и там ничего не говорят. Когда мы были в Лондоне, я купила газету. Я просматривала все газеты, когда мы бывали в Садбери, и там не было ни слова. Ей плевать, она рада, что я пропала.

— И что? — сказал рассудительный Руфус. — Разве не этого ты хотела? Кажется, ты говорила, что меньше всего тебе хочется домой. Что ты не хочешь, чтобы твоя мать приставала к тебе по пустякам, не так ли?

Шива считал, что тогда он все понял. Вот Вивьен точно поняла. Она заметила, что одно дело, когда юная девчонка убегает из дома и наслаждается тем, что оказалась без родителей, и совсем другое, когда она обнаруживает, что родителей обрадовало ее исчезновение. А Зоси сказала:

— Как вы не видите, что это ужасно? Я пропала из дома, а маму это не волнует. А вдруг меня убили? Господи, да мне же всего семнадцать.

Она расплакалась, горько всхлипывая. Вивьен села рядом, обняла ее за плечи, а потом развернула лицом к себе и прижала к груди. Позже тем же днем Зоси рассказала Вивьен все или почти все. Во всяком случае — о ребенке. И об Эдаме. Что тот признался ей, что влюблен, что сходит по ней с ума. Шива без труда поверил в это, видя, как Эдам смотрит на нее, буквально пожирает глазами. Что Зоси чувствовала к Эдаму, отвечала ему взаимностью или нет, Вивьен она не рассказала, а может, и рассказала, только Вивьен не пересказала. Но Зоси призналась Вивьен и еще кое в чем, и это признание было очень важным.

— Если бы я знала заранее, я могла бы оставить ребенка.

Вивьен спросила, что она имеет в виду.

— Он хочет, чтобы я была с ним. Он хочет, чтобы я всегда жила с ним здесь. Вот что он говорит. Он не собирается возвращаться в Лондон, говорит, что бросит университет. Это навсегда станет моим домом, говорит он. А я все думаю: жаль, что я не знала этого раньше, до того, как отдала своего ребенка. Он жил бы здесь со мной, мы жили бы здесь втроем, как настоящая семья. И мне невыносимо при мысли, что все могло бы быть иначе, если бы я знала заранее.

* * *

Те несколько строчек о перспективах опознания костей из Уайвис-холла Эдам прочитал случайно, пока сидел в полиции. Ожидая, когда его пригласят писать заявление, он просматривал вечернюю газету, которую купил по дороге. Эдаму тут же показалось, что все взгляды устремлены на него, что полицейские, стоявшие за стойкой, и двое или трое простых граждан, тоже ожидавших чего-то, отлично знают, где именно на полосе расположена заметка, знают, о чем она, и уже прикидывают, какова степень его виновности. Он быстро, как можно небрежнее сложил газету. И только после этого осознал всю важность прочитанного. Сердце бешено заколотилось.

Через пять минут он уже был в маленьком невзрачном кабинете, где сидел тот, кого звали сержант Фуллер. Эдам, нервничая, все убеждал и убеждал себя, что он уже сказал все, что хотел, Стреттону и Уиндеру. Ведь именно они au fait[76] этого дела. А этот Фуллер ничего не знает, он простой служащий, чье место здесь определяется рангом или просто его способностями; он всего лишь приемщик заявлений. Поэтому, повторив все, что было сказано Уиндеру, и увидев, что женщина-полицейский, печатая на машинке, записывает каждое его слово, он опешил, когда Фуллер обыденным тоном произнес:

— Кстати, для протокола: где на самом деле вы провели оставшуюся часть тех летних месяцев? Каникул, так вы их называете? Вы были дома, с родителями, или уехали куда-то?

— Я поехал в Грецию, — сказал Эдам.

— Один, не так ли?

— Я не понимаю, какое отношение это имеет к Уайвис-Холлу. Меня там не было, и мне кажется, это все, что имеет значение.

— Все, что имеет значение? — повторил сержант Фуллер. — Тогда получился бы очень длинный список, вы не думаете? Все, что имеет значение, — что бы то ни было.

Эдам боялся сказать, что ездил в Грецию один, так как была велика вероятность, что отец уже рассказал, что он ездил с Руфусом. Почему Эдам не спросил, что он им рассказал?

— У меня много дел, — проговорил Эдам. — Если мы закончили…

— Нужно все это подписать, мистер Верн-Смит.

Эдам подписал.

— Вам придется сказать мне, с кем вы ездили в Грецию, — не унимался Фуллер.

— Я ездил с другом, его зовут Руфус Флетчер. Сейчас он доктор Флетчер.

— Надеюсь, мистер Верн-Смит, вы дадите мне адрес доктора Флетчера.

Эдам сразу же пожалел о том, что сделал.

— Он есть в телефонном справочнике.

Фуллер ничего не сказал, но сурово посмотрел на Эдама, и тот понял, что полицейский, скорее всего, подумал: «Если это твой друг, откуда ты знаешь, что его номер телефона есть в справочнике? Ты бы либо запомнил его номер, либо записал у себя в книжке. А не означает ли это, что он когда-то был твоим другом, а сейчас вы уже не дружите, и ты знаешь, что его номер есть в справочнике, потому что сам его искал, чтобы позвонить ему и предупредить, или обсудить это дело, или заготовить алиби? И если все обстоит именно так, мистер Верн-Смит, это дает повод к различным интересным предположениям…»

Надо предупредить Руфуса. Они наверняка захотят, чтобы тот подтвердил его слова. Эдам почувствовал усталость, он был слегка оглушен, как будто его стукнули по голове, но не настолько сильно, чтобы вырубить. Обычно в это время, возвращаясь домой, он начинал предвкушать радость от встречи с Эбигаль, но сейчас мысли о ребенке наполняли его отчаянием. Что до Энн, как он понял сейчас, то их прошлое было сплошным обманом, потому что он жил с ней только из-за Эбигаль. В своей жизни Эдам любил только двоих человек — Зоси и Эбигаль, — и в своих воспоминания он видел Зоси почти такой же юной, крохотной и беспомощной, как его дочь.

Голубоватые метки на ее животе он сначала принял за особенность кожи, за то, что Руфус назвал бы идиопатией. Кожа у Зоси была пастельно-коричневой, и беловатые, похожие на перышки, отметины не напоминали шрамы и выглядели довольно пикантно. Однажды днем он спросил, что это такое. Она лежала на боку — в характерной для нее позе, — и смотрела на картину, где святой Себастьян стоял перед римскими лучниками.

— Меня расстреляли из луков.

— Ладно тебе, Зоси, рассказывай.

— Моя кожа растягивалась и растягивалась, а когда растягивание закончилось, она не смогла вернуться в прежнее состояние. Как с куском шелка. Смотри. — Она спрыгнула с кровати, подняла нижний край старой, выцветшей розовой шелковой шторы и натянула ткань на кулак. Раздался треск. — Ой, боже, он такой старый, весь истлел. А я молодая, поэтому не лопаюсь.

Эдам сказал ей:

— Зоси, Зоси, о чем ты?

— Рассказать тебе? Рассказать прямо сейчас?

Он развел в стороны руки, и она упала к нему в объятия, прижалась всем телом и зашептала в плечо. Забавно, на него это не произвело особого впечатления. Семнадцатилетняя девчонка родила ребенка; отдала его на усыновление; сбежала из хостела; не пройдя обязательное в послеродовом периоде обследование и не пользуясь контрацептивами, переспала с одним мужиком, потом с другим — по идее, все это должно было бы шокировать его и вызвать негодование. Однако Эдам смотрел на все это иначе. О контрацепции или ее отсутствии он вообще не задумывался, эти мысли ему даже в голову не приходили. В те дни он не знал, что в течение шести недель после родов женщине не рекомендуется вести половую жизнь. Кроме этого, он не придавал никакого значения ни рождению ребенка, ни чувствам, которые может испытывать к младенцу Зоси. Сейчас, когда Эдам вспоминал все это, его охватывал стыд. Просто в девятнадцать он воспринимал ребенка как обузу, от которой любая незамужняя девушка стремится избавиться либо через роды, либо, загодя, через аборт. Поэтому, когда она рассказала, что голубоватые отметины — это растяжки, оставшиеся после беременности, Эдам выразил ей то сочувствие, на которое, как он считал, она и рассчитывала:

— Они совсем не портят тебя, Зоси, дорогая моя, они совсем не страшные. Они даже милые, просто прелесть.

Девушка вся содрогнулась, и у нее набухли соски, но не от желания, а от этой дрожи. Эдам мечтал, чтобы она желала его так же, как он желает ее, потому что его не покидали подозрения, что она вообще его не хочет. Но почему так, он не понимал и считал, что у него не хватает опыта и изобретательности, чтобы продлевать их соитие. Ему ни разу не пришла в голову мысль, что, вероятно, у нее развилась послеродовая фригидность. Он вообще ничего не знал о таких вещах. То была ситуация безнадежного недопонимания, думал сейчас Эдам. Не раз и не два в том июле и августе он объяснял грусть Зоси тем, что она разлучена с ребенком, или предполагал, что ее иногда странное поведение является формой послеродового психоза. Так как она спала с ним и позволяла ему заниматься с ней любовью когда ему вздумается, — то есть как минимум один раз в день, а часто два или три раза, — Эдам допускал, что она тоже хочет этого. Зоси не была пассивной, вялой и бесчувственной, она двигалась, стонала и корчилась, и в те жаркие ночи бусинки пота сверкали на ней, как настоящие бриллианты, испарина выступала на ее острых грудях, на животе с голубоватыми отметинами и на бедрах. Откуда он мог знать? Откуда вообще мужчина может такое знать? Темный лес — эта сфера женской реакции. Как мужчина может понять, где настоящее, а где притворство ради ее собственных нужд, хотя только одному Господу известно, в чем состоят эти нужды…

А кончала ли со мной хоть одна женщина, спросил себя Эдам. Не знаю. Я женат, но все равно не знаю. Знаю только то, что они говорили. А Зоси вообще ничего не говорила. Иногда плакала, иногда смеялась каким-то диким смехом, иногда сжимала меня там, внутри, иногда закидывала на меня ноги, — и я никогда не знал, является ли это платой, делается ли все это ради того, чтобы я позволил ей остаться. Как будто я мог ее прогнать! Но я ничего не знал, я ничего не понимал. Она сказала мне:

— Если бы я знала, что ты живешь здесь и хочешь, чтобы я жила с тобой, мне не пришлось бы отдавать своего ребенка, я могла бы оставить его себе. Эдам, почему все случается в обратном порядке?

— Зоси, а что бы мы здесь делали с ребенком? — тогда спросил Эдам. — Он превратился бы для нас в страшную обузу, мы не могли бы отлучиться ни на минуту.

Эдам присутствовал при родах, когда на свет появлялась Эбигаль, и чувствовал себя такой же матерью, как Энн. Роды были стремительными, и акушерка, улыбаясь Энн и Эдаму, которые от умиления обливались слезами, торжествующе подняла Эбигаль вверх, чтобы та сделала первый вдох. Позже Энн упрекнула его за слезы, заявив, что, по ее мнению, Верн-Смитам (твоим чертовым Верн-Смитам) чужды эмоции. Однако же он плакал, потому что видел, как рождается ребенок. Ей невозможно было объяснить, что он плакал от радости, от счастья снова кого-то полюбить, стать родителем — ведь для него это было чудом. Позже, увидев малышку чистенькой, одетой, сосущей грудь на руках у Энн, Эдам вспомнил Зоси и впервые за все время посочувствовал ей, да так сильно, что его сердце превратилось в кровоточащую рану.

Родить ребенка в ранней юности, а потом оказаться в ситуации, когда его у тебя отбирают, — такое может довести человека до крайности, даже на какое-то время свести с ума, превратить в клептомана и в провидца, наделить способностью видеть привидения. Он никогда не боялся за Зоси, думал Эдам, он боялся ее саму, того, что она могла натворить. Опасение, что она сворует что-нибудь в одном из магазинов, вынуждало его оставлять ее в «Юхалазавре», а это, в свою очередь, открывало ей путь к преступлению, более страшному, чем простая кража…

Примерно за месяц до этого, когда она, Руфус и Вивьен ездили в Лондон, Зоси своровала фотоаппарат. Вечером они все в первый раз отправились на кладбище домашних животных. Вивьен ругала ее за кражу, убеждала, что фотоаппарат нужно вернуть, а Зоси то хмурилась, то хихикала. Должно быть, она стащила и пленку, или пленку купил Руфус, — короче, он стал фотографировать кладбище, а потом дом. Он стоял на траве перед кедром, чьи ветки раскачивал вечерний бриз, и фотографировал. Потом на террасе позировала Зоси, изображая Джульетту на балконе, потом Эдам позировал на лужайке под террасой в роли Ромео, а Руфус продолжал снимать. Что с теми фотографиями? Наверное, они все еще у Руфуса, но если возникнет опасность, тот их уничтожит.

Не та ли это была ночь, когда сильно похолодало? Эдаму казалось, что он точно помнит: это произошло в последнюю ночь июля. Стемнело, Зоси шла по коридору — она поднялась на второй этаж по черной лестнице, — когда увидела впереди Хилберта и маленькую собачку по имени Блейз, бегающую вокруг него и подпрыгивающую. Только то, что она видела какого-то старика и какую-то собаку, не совсем соответствовало фактам. Потому что Зоси упомянула собаку лишь после того, как они увидели могилу Блейза на кладбище, и это сделало ее заявление еще более неправдоподобным.

Ночь была холодной, и они все наслаждались теплом нагретой плиты. Закончилась хорошая погода, так они все думали. Однако на следующий день потеплело, почти на весь август установилась такая же жара. В ту холодную ночь Зоси, закутавшись в свой серый свитер, спросила у Эдама, можно ли ей завести котенка, и он ответил, да, но позже, когда остальные уедут и они останутся вдвоем, кошку, собаку, овечку, пони — все равно кого.

— А дома мне не разрешали. Да я бы и не решилась. Клифф убивает животных.

— Кто такой Клифф? — спросил Эдам.

— Мой отчим. — Зоси сидела рядом и по-детски обнимала его, уткнувшись лицом ему в шею. — Клифф убивает маленьких зверушек, у него нет жалости.

— То есть охотится и стреляет в животных?

— Он их отлавливает. Но меня он не преследовал. Может, он не знает, откуда начинать охоту, у него нет нюха. — И она рассмеялась, а потом стала чмокать его в шею, как ребенок, сосущий грудь.

То была одна из немногих ночей, когда он мог обнимать ее, не обливаясь по́том от жары…

Придя домой значительно позже, чем обычно, Эдам сразу поднялся наверх. По плеску и взвизгиваниям в ванной он понял, что купают Эбигаль. Дверь в ванную была открыта. Он известил Энн о своем приходе, но внутрь не заглянул, чтобы вид очаровательной Эбигаль в окружении плавающих дельфинчиков, уточки и надувной рыбы не отвлек его от поставленной задачи. Он прошел в свободную спальню, где хранил дробовик Хилберта, тот самый, двенадцатого калибра. Эдам считал крайне неблагоразумным продолжать и дальше держать оружие в доме. Его ни в коей мере не удивило бы появление полицейских с ордером.

Дробовик так и лежал в той сумке для гольфовых клюшек, в которой он привез его из Отсемонда. Интересно, он все еще стреляет? Или его нужно сначала почистить и смазать? Неся его вниз мимо ванной, откуда доносились звуки невинного веселья, Эдам впервые задумался о том, что стоит ли применить дробовик к самому себе, о мире, который наступит, и о том, что закончится пытка беспокойством. «Устав душою, я призвал бы смерть, любовь свою оставить силы нет».[77] Ведь есть еще Эбигаль…

Несколько раз за последние дни ему в голову приходила одна очень грустная мысль. Зоси могла бы вернуть ребенка, она могла бы привезти его туда, и они жили бы вместе, все трое жили бы в Отсемонде, в счастливом раю, который находился в одном месте, прочитанном задом наперед. Только уже было поздно говорить «нет» процессу усыновления, но она тогда об этом не знала, и он тоже не знал.

Эдам поднял крышку багажника и положил туда дробовик, потом прикрыл его пластмассовой защитой лобового стекла ото льда.

Глава 14

Мери Гейдж была замужем второй раз, как она рассказала Руфусу, и, хотя прямо она ничего не говорила, по ее словам он понял, что этот брак оказался не более успешным, чем первый. Она прочитала газеты, когда прилетела в Лондон. Здесь она ненадолго. Еще пять дней, и она вернется в Рио. Почему-то у нее возникло ощущение, что надо ему позвонить. Конечно, на самом деле она не думает, что могила, найденная на кладбище домашних животных, имеет какое-то отношение к нему и Эдаму…

— Я вообще не помню никакого кладбища, — сказала она.

В комнату по дороге в ванную вошла Мериголд и посмотрела на мужа, вопросительно изогнув брови. Руфус прикрыл трубку ладонью.

— Мери Пассант, — сказал он.

Естественно, Мериголд не знает, кто это такая, но то, что он не таясь назвал имя и фамилию, успокоит все возможные подозрения с ее стороны. А позже Руфус все объяснит. Он будет вести себя как честный, искренний муж, который доверяет своей жене и ждет ответного доверия, который, следовательно, может рассказать своей второй половине, что ему звонит бывшая подружка, вернувшаяся домой всего на десять дней.

— С кем ты разговариваешь? — спросила Мери Гейдж.

— С женой.

Мериголд, вероятно, тоже услышала ответ, прежде чем закрыла дверь.

Мери тихо вздохнула.

— Значит, ты ничего не знаешь? Да и откуда тебе знать?

— Действительно, откуда? Мы с Эдамом уехали вскоре после твоего отъезда.

— Значит, та девчонка, Белла, так и не нашла никого, кто захотел бы жить с вами коммуной?

— Ну, Мери, у тебя и память, — в характерной для него шутливой манере сказал Руфус, а внутри ощутил неприятный холодок. Прошло десять лет, а она помнит, как звали Беллу. Он испытал огромное облегчение, когда услышал:

— Ой, я вспомнила только потому, что вчера мне сообщили, что она умерла. Она скончалась от какой-то жути, ей было всего тридцать.

Руфусу вдруг стало весело, его охватило ликование. Белла умерла, значит, полиция никогда не найдет ее, и та им не расскажет, как пятнадцатого июля 1976 года отправила в Отсемондо Вивьен и Шиву.

— А когда ты уезжаешь? — спросил он.

— Через пять дней, нет, через четыре. То есть во вторник, причем рано утром.

Чем раньше, тем лучше, подумал он. Нет повода опасаться, что Мери все расскажет полиции, если только на нее не выйдут, а как они смогут это сделать?

— Между прочим, мы не разговаривали с тех пор, как ты привез меня на вокзал в Колчестере и я села на электричку до Лондона.

— Точно, — сказал Руфус.

Он смирился с тем, что нужно поддерживать разговор. Было хорошо слышно, как из ванной, где принимала душ Мериголд, по канализационным трубам стекает вода. Он дотянулся до «секретной порции» и выпил. Водка выдохлась, была теплой и противной.

— Ты пьешь? — спросила она. — Господи, судя по всему, ты не сильно изменился.

Еще минута — и у них иссякнут темы для разговора. Руфус довольно сердечно пожелал ей счастливого пути и попрощался. По идее, он должен радоваться, что она позвонила. Мери принесла добрую весть — лучше не бывает. Нить, ведущая к Вивьен, оборвалась. Руфус закурил сигарету, последнюю на сегодняшний день, и глубоко затянулся. И если Эдам не сможет вспомнить фамилию Шивы — это тоже к лучшему. То, что нельзя вспомнить, нельзя рассказать в полиции. Если у него хватит мозгов, он ничего не расскажет и о Зоси, бедной, маленькой, обреченной, похожей на мышку Зоси. Странно, любое воспоминание о ней вызывает желание сравнить ее с каким-нибудь крохотным, милым зверьком, чья жизнь коротка, а уязвимость велика. Например, с зайцем — когда она настороженно прислушивалась, с мышкой — когда ее серые глаза расширялись и округлялись, с кошкой — когда она спала, ни на мгновение не расслабляясь. Она была так напугана, доведена до такого отчаяния…

Руфус поднялся наверх, в спальню. О Мери Гейдж он уже забыл, все его мысли были только об Отсемонде.

* * *

Из-за того, что Зоси украла серебряный браслет, а потом продала его, они лишились возможности сдавать серебро и всякие безделушки в магазины Садбери. Эдам считал — и, по-видимому, правильно, — что владельцы двух соответствующих магазинов воспылали гневом и подняли на ноги остальных, и теперь все антиквары и старьевщики города из профессиональной солидарности затаились и ждут, когда они заявятся со своим товаром. Если все было именно так, могла ли весть об их мошенничестве и их приметах дойти до Лонг-Мелфорда, до Лавенхема и даже до Колчестера?

В глубине длинного, глубокого ящика в кухонном столе Вивьен нашла две большие тяжелые ложки. Они лежали в задней части ящика, передняя же часть была отведена под ножи, вилки и оселок. Однажды Руфус видел пару таких же ложек на столе во время ужина, посвященного встрече бывших сослуживцев одного полка; его на эту встречу взял отец.

— Это гарнирные ложки, — пояснил тогда отец. — Чтобы доставать из курицы то, чем она нафарширована.

Эдам сказал, что они выглядят старыми и ценными.

— Кажется, эта каемочка из крохотных шариков типично георгианская.

Проблема заключалась в том, что они боялись продавать их в окрестных городках. По той же причине они боялись продавать дюжину ликерных рюмок, два шестиугольных подноса и кувшин с носиком в виде маски — то есть все то, что они приготовили для дальнейших продаж. Деньги заканчивались. Зоси сказала, что будет воровать для них продукты и бутылки с вином, но Эдам остановил ее. Он опасался, что ее поймают и он ее потеряет.

— Я могу продать свое кольцо, — сказала Зоси.

Она носила его на мизинце левой руки. Пальчики у Зоси были маленькими и изящными, и Руфус искренне сомневался, что кольцо подойдет кому-нибудь, кроме ребенка. Оно было золотым и состояло из нескольких ниточек, тоненьких, как проволока, заплетенных в сложные косички. Зоси стала носить его только недавно. Первые недели после ее приезда украшение пролежало у нее в рюкзаке вместе со свитером, ботинками и ремнем с заклепками. У нее под кольцом темнеет кожа, говорила девушка, у нее какие-то проблемы с кожей: золото оставляет на ней черный след. Она тщательно осматривала руку, проверяя, не появляется ли чернота. Но все, кажется, было в порядке.

— Я не хочу, чтобы ты продавала кольцо, — сказал Эдам, обнимая ее за плечи.

Шива взглянул на украшение.

— К тому же на кого оно налезет? Возможно, на индуску. У англичанок более толстые пальцы. И я сомневаюсь, что ты много выручишь за него, золотое оно или нет.

Это рассердило Эдама.

— Я считаю, оно может стоить не меньше пятидесяти фунтов, но я просто не хочу, чтобы она его продавала. Мне претит мысль об этом. Есть другие способы раздобыть деньги. Может, нужно все это отвезти в Лондон. Например, на Арчуэй-роуд полно мест, где предлагают хорошие деньги за серебро.

Они были коммуной только в одном аспекте, но отнюдь не маловажном. Они делились всем, что имели. Естественно, главным образом получалось так, что делился Эдам, однако и Руфус сделал кое-какой вклад. Он отнес в ломбард свою золотую цепочку. Строго говоря, цепочка была не его, а материна. Руфус очень нравился себе в распахнутой до талии рубашке, с золотой цепочкой на шее и подвеской, ярко выделяющейся на фоне загорелой груди. Мать никогда не носила цепочку, поэтому он ее просто взял. Юноша ничего не сказал остальным о том, что заложил цепочку. Он тогда не знал, можно ли закладывать вещи, или подобная практика прекратила свое существование. Руфус поехал в Колчестер в ломбард на Прайори-стрит, сомневаясь в ценности и значимости своего товара, но все обошлось, трудностей не возникло, ломбарды процветали, и хозяин одного из них дал ему сто фунтов за цепочку.

Вспоминая те последние недели августа, Руфус впервые подумал, что он так и не выкупил ту цепочку. Возможно, она все еще там. И стоит, наверное, фунтов пятьсот. Родителей уже нет на свете, они оба умерли в течение одного года пять лет назад. Они были немолоды, приближались к сороковнику, когда родились он и его брат. Если мать и расстроилась из-за цепочки, она ему об этом не сказала.

Деньги он отдал Эдаму и Вивьен, но с условием, что какая-то сумма будет потрачена на вино. Зато Зоси сохранила свое кольцо. Через день или два на пальце появилась чернота, и она стала снимать его, когда мыла руки. Кольцо часто находили на краю кухонной раковины, или в ванной, или еще где-то, чаще всего на кухне среди прочей утвари.

Руфус попытался вспомнить, когда Эдам вместе с Зоси поехал в Лондон продавать гарнирные ложки, ликерные рюмки и кувшин с маской. Не тогда, а ближе к концу августа — Эдам отказывался ехать в Лондон из-за дикого страха случайно столкнуться с родителями. Руфус говорил, что он ведет себя как «антипод»,[78] который просит своего соседа, уезжающего в отпуск в Лондон, передать привет его кузине или подруге, если он случайно встретит их на улице. Но доводы о том, что в Лондоне живет почти девять миллионов человек, что он поедет в Хайгейт, а родители живут в Эджваре, на Эдама не действовали. Он хотел поехать, ему нужны были деньги, однако он постоянно откладывал поездку. Руфус не позволял себе заниматься тем, что отец называл «переделками». Глупо было сожалеть и говорить себе: «Ах, если бы я не поехал».

Путешествие в Лондон со всеми его последствиями состоялось значительно позже, почти в конце августа.

* * *

Руфус дергался и нервничал, он не доверял Эдаму. Эдам был одним из тех, кто при стрессе разваливается на куски. В экстренной ситуации такие люди бесполезны. Достаточно взглянуть на то, что произошло в последнее утро, когда пришла почтальонша. Эдам уже был в панике — он вообразил, будто перед рассветом слышал у дома шаги, как будто кто-то ходил вокруг, и, вооружившись заряженным дробовиком, стал преследовать этого невидимку. Ружье снова оказалось у него в руках, когда в окне промелькнула красная рама велосипеда, и крышка почтового ящика дважды клацнула. Он паниковал. Истерика пузырилась в нем и выплескивалась наружу.

Руфус велел себе сохранять спокойствие — во всяком случае, он не принадлежал к тем, кто в страхе подпрыгивает, когда звонит телефон. А вот сегодня подпрыгнул. Его регистраторша тщательно отбирала звонки, которые можно переводить на него, когда идет прием, но если Эдам стал упрашивать ее, убеждая, что дело срочное…

Эдам никогда не отличался самостоятельностью, не мог в одиночестве противостоять чему-то, просто не был способен на это. Он нуждался в постоянной поддержке, а потом отворачивался. А еще ему не хватало терпения. Какой он со своей дочерью? Руфус не мог представить; он видел того Эдама, каким тот был в девятнадцать, когда в Отсемонде тащил по лестнице люльку, даже ни разу не заглянув в нее; того Эдама, который любил Зоси и мог спокойно слушать, как она рассказывает, будто он хочет жить с ней здесь, в Райском саду, а потом заорать на нее, если она начинала плакать:

— Заткнись, иначе я прикончу тебя!

Руфус держал себя в руках, он уговаривал себя сохранять спокойствие и хладнокровие, быть оптимистом; только вот полностью контролировать эмоции ему не удавалось. Он перепутал карты и собрался сообщить миссис Хитченс, что у нее все симптомы менопаузы, но потом поднял голову и обнаружил, что разговаривает с девушкой не старше двадцати восьми.

Эдам позвонил около часу, и к этому моменту Руфус уже перестал надеяться, что день пройдет удачно.

— Сожалею, но мне пришлось сказать им, что я ездил в Грецию с тобой. Они хотели знать, где и с кем я был, раз меня не было в Уайвис-холле. Мне пришлось сказать. Я просто ничего не мог придумать.

— Большое тебе спасибо, — произнес Руфус.

— Ирония в том, что после того как я написал заявление, я позвонил отцу и спросил, что именно он рассказывал обо мне в полиции. Оказалось, он не говорил о том, что я был в Греции.

— Ты это называешь иронией, да? — Сестра уходила на обед. Руфус подождал, когда за ней закроется дверь. — Ты без малейшей необходимости втянул меня в это дело. Почему, черт побери, ты раньше не позвонил отцу?

— Я об этом не подумал, поэтому и не позвонил. И почему бы тебя не втянуть, в конце концов? Я не понимаю, почему должен один нести это бремя.

— Ты ее пристрелил, вот почему. Ты выстрелил из проклятого ружья.

Руфус с грохотом опустил трубку на рычаги. В висках стучало. Он сел и заставил себя несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, потом стал говорить себе, что худшее — это если полиция попросит его подтвердить, что он действительно был вместе с Эдамом Верн-Смитом в Греции в июле — августе 1976 года. Если рассуждать здраво, доказать, что он там не был, они не могут. У паспорта, который у него был в то время, закончился срок действия, он давно уже получил новый, но если они попросят показать старый, что ж, можно его и показать — очень часто пограничники на паспортном контроле не утруждали себя тем, чтобы ставить штамп в паспорта других европейцев.

«В маленьком местечке под названием Отсемондо, — можно сказать, если они попросят точно указать место. — Оно крохотное и малоизвестное. Вы не найдете его на карте».

Естественно, он не будет говорить ничего такого рискованного. Сильнее всего тревожит то, что на Эдама нельзя положиться, он сломается. Если Эдам выложил имя Руфуса, едва у него спросили, с кем он путешествовал, сможет ли он умолчать о главном, если у них на самом деле возникнут подозрения? Если, предположим, ему скажут, что антиквар с валлийской фамилией, или человек-коипу, или фермер с фермы «Питл» — все они готовы поклясться, что Эдам с приятелями жил в Уайвис-холле, и там с ними были две девушки? Или что их видели местные сборщики мусора? И правда, они регулярно забирали их мусор — главным образом, винные бутылки — у поворота на проселок, приезжали по вторникам или средам, потому что так установил, как сказал Эдам, Хилберт. Кто-то из этих людей мог вспомнить, что мусорные мешки с этого места собирались из недели в неделю. Что скажет Эдам, если полиция поставит его перед этим фактом? Вероятнее всего, сломается и во всем признается. Правильнее было бы, если бы он отказался отвечать, когда его спросили, где он был. Он имел право отказаться, такое право есть у всех. Руфус, который раньше, скорее всего, отказался бы, понял, что сейчас отказаться не может, потому что своим отказом подставит Эдама и, следовательно, всех остальных.

* * *

Так как Эдам разрешил себе думать о ней, он теперь думал о ней постоянно. Она приходила в его сны, причем в самых необычных видах. Один раз пришла в бело-голубом халате сиделки, чтобы сообщить ему о смерти Эбигаль. Она, Зоси, очень заботилась об Эбигаль, не отходила от нее, сидела у кроватки и любила ее, но та все равно умерла. Уткнулась лицом в подушку и умерла. Из этого сна он вынырнул в дикой истерике, молотя руками по воздуху. Энн сказала:

— Ты болен, у тебя с головой не в порядке. Сходи, ради бога, к врачу.

Он встал и в два ночи поехал на Хайгейт-Вест-Хилл. Свернул на Мертон-лейн, бросил машину и пошел пешком, взял с собой дробовик Хилберта — после многих раздумий он завернул его сначала в тряпки, потом в часть старой коричневой шторы, которой закрывали мебель на время ремонта. Сверток не походил на дробовик. Под тряпками, рассудил он, трудно будет распознать оружие.

Вокруг никого не было. В темноте горели уличные фонари. Он подошел к прудам и струсил. Если он просто положит ружье на мелководье у берега, его скоро найдут. Бросать же на середину пруда он не решился: нетрудно представить, какой громкий получится всплеск. А вокруг слишком много частных домов и квартир. Он вернулся домой.

Энн сидела в кровати с включенным светом.

— Где ты был?

— Не у доктора, — ответил Эдам.

На следующее утро — а это было воскресенье — он ездил на машине, пока к северу от Северной кольцевой не нашел огромную автомобильную свалку, целую гору порванного, искореженного, ржавого, гниющего металла. Свалка выглядела заброшенной, оставленной без присмотра. Сваленные тут машины не подлежали восстановлению. Будущее их было незавидно: либо эти жуткие развалины навечно останутся гнить здесь, как бельмо на глазу, либо каждую из них вытащат из груды и раскатают в плоский лист, либо с помощь какой-нибудь волшебной машины, умеющей делать такие вещи, превратят в маленький металлический кубоид.

Эдам шел между горами металла. Здесь ничего не росло, земля была твердой и похожей на пыль. Горы высились по обеим сторонам от центрального прохода. В них превалировали синие, красные и кремовые цвета, но иногда на поверхность выходили пласты черной резины, серебристого хрома и сверкающего на солнце стекла. В воздухе стоял густой запах моторного масла с примесью металлических опилок — неестественный, горький.

Эдам сунул ружье через разбитое заднее стекло в нечто, что когда-то было «Лансией Бета». Маловероятно, что его там найдут, а если и так, то нашедший вряд ли понесет его в полицию. Скорее всего, когда наступит срок, ружье вместе с останками машины отправится под пресс.

Идя к своему автомобилю, Эдам обнаружил, что не может вспомнить, зачем вообще забрал ружье из Отсемонда. Почему они не закопали его в Маленьком лесу вместе с другим дробовиком, четырнадцатого калибра? Неужели он думал, что придет время и он снова воспользуется им?

Эдам не имел представления о том, как чистить и смазывать оружие, но двенадцатого августа он зашел в оружейную и снял вот этот дробовик со стены, переломил его и принялся чистить. В конце концов, чистка есть чистка. Ее можно выполнить только одним способом. Вошла Зоси и стала наблюдать за ним.

— Сегодня знаменитое двенадцатое, — сказал он.

— Не знаю, что это значит.

— Так называется день, когда начинается охота на гусей. Это происходит двенадцатого августа, то есть сегодня, и называется этот день «знаменитое двенадцатое».

— Я бы и не поняла, что это гусь, увидь я его перед собой, — произнесла Зоси.

— Здесь их нет. Сомневаюсь, что они есть где-нибудь к югу от Йоркшира. Как бы то ни было, я не собираюсь стрелять гусей. Может, стрельну в фазана, или в голубя, или еще в кого-нибудь. Или в зайца. Тогда Вивьен приготовит жаркое из зайца.

Руфус сказал, что до начала октября охотиться на фазанов нельзя.

— То есть, по-твоему, по всем лесам прячутся егеря и только и думают, как бы остановить меня?

— Точно. Никогда не знаешь наверняка, — сказал Руфус и рассмеялся.

Но Вивьен возмутила сама мысль о том, что он убьет зайца. Она устроила еще больший шум, чем Мери Гейдж, когда пришел человек-коипу. Поэтому Эдам пообещал стрелять только птиц и действительно подстрелил двух голубей, которых они и съели, хотя буро-коричневое мясо оказалось жестким. Юноше понравилось ощущать в руках ружье, и он стал брать его каждый день и стрелять в белок и голубей или просто в стволы деревьев. Он представлял себя английским помещиком, землевладельцем, как они живут здесь вместе с Зоси. Через пару недель уедет Вивьен, а с нею и Шива. Еще через неделю отбудет в Лондон и Руфус. Эдам не мог дождаться этого момента. Беспокоили его только деньги. На что они с Зоси будут жить? У них же ничего нет.

— Придется найти работу, — сказал он ей, когда они лежали в кровати в Комнате игольницы. Окна были открыты, в ярком, насыщенном оттенками фиолетово-розовом предвечернем небе плавали многочисленные крохотные облачка, похожие на перышки фламинго. — Нам обоим придется работать.

— Я ничего не умею, — сказала Зоси. — Что мне делать?

— Ты печатать умеешь?

Она помотала головой, при этом ее шелковистые волосы защекотали его руки на сгибе локтя.

— Ты могла бы работать в магазине.

— Я плохо считаю, — сказала она. — Все время ошибаюсь. Мне лучше всего удается воровство, честное слово. Я не умею делать честные дела. Я говорила тебе, что мне следует выйти за богатого. Знаешь, как мама называет меня? Ну, называла. Она называла меня Леди Мак,[79] потому что я бездельничаю, но люблю дорогие вещи. Ну почему, Эдам, мама не приезжает за мной?

— Она не знает, где ты.

— Да, но она и не пыталась искать меня, верно? Я же совсем маленькая. Эдам, как ты думаешь, она переживает, а? Почему она меня не любит?

— Я тебя люблю, — сказал Эдам.

— Ты любишь спать со мной.

— Да, люблю. Но я и тебя люблю, Зоси. Я обожаю тебя. Я люблю тебя всей душой. Ты не веришь мне? Скажи, ты веришь мне?

— Не знаю. Все так быстро. Вот если через год ты будешь говорить то же самое…

— Я буду говорить то же самое и через пятьдесят лет.

Девушка повернулась к нему. Ее губы дрожали, щеки были мокрыми от слез, для которых, как он считал, не существовало никаких объяснимых причин. Он овладел ею в этом розоватом сумеречном свете. Было жарко и влажно, он ощущал солоноватый привкус слез и пота. Потом Зоси села и сказала:

— Я не буду прятаться на полу, когда мы поедем в «Юхалазавре».

Эдам улыбнулся и притянул ее к себе, радуясь признакам разумного поведения.

— Нам нужно решить с работой. Мы должны подумать о деньгах.

— Знаешь, в школе всегда зачитывают отрывок из Библии, где говорится, что птицы небесные не сеют и не пашут, потому что их кормит Отец Небесный. Только ведь он не кормит, правда? Птицы умирают, умирают и люди, а он ничего не делает. Я этого не понимаю.

— Никто не понимает, сладкая моя, — произнес Эдам.

* * *

Однажды вечером в одном из пабов Колчестера Руфус познакомился с девчонкой, которая была замужем за солдатом действующей армии. Солдат учился на каких-то курсах. Кто-то сказал Руфусу, что Колчестер — самый уникальный из английских городов, так как там есть одновременно и порт, и гарнизон, и университет, и, вероятно, вследствие этого здесь самая высокая степень заболеваемости венерическими болезнями в стране. Руфус пересказал это девчонке, потому что такой факт позабавил его. Позже они вернулись в ее дом, который находился в квартале для семейных. Сейчас он не мог вспомнить, как ее звали — то ли Дженет, то ли Дженис.

Зато насчет того, возил он ее в Отсемондо или нет, у него сомнений не было. Не возил. Они встречались раз шесть, и ночи он проводил в ее доме. Руфус не возражал против того, что остальные знают, где он проводит время и чем занимается. Его amour propre,[80] его мужское начало страдало из-за недостатка общения с женщинами, у других же ребят (менее привлекательных, считал он, и пользующихся меньшим успехом, чем он) были подружки. Эдама, казалось, обрадовала его связь, он то и дело порывался поздравить его. Руфус догадался, что он чувствовал себя виноватым из-за Зоси, как будто украл ее, хотя на самом деле Руфус сам, добровольно отказался от девушки. А вот Шива был шокирован. Это, вспоминал Руфус, принесло хоть какую-то пользу: Шива прекратил донимать его вопросами о том, каковы его шансы поступления на медицинский факультет. Он наконец-то определился и разослал заявления во все клиники, которые они сообща отобрали — адреса нашли в публичной библиотеке в Садбери. Время от времени он бросал на Руфуса такие же взгляды, как любой человек — на антихриста, выпади на его долю несчастье увидеть его.

В том августе, семнадцатого числа, Руфус праздновал свой двадцать третий день рождения. Десять лет и два месяца назад. Тот двадцать третий день рождения был первым, который не радовал его тем, что он стал на год старше. Тогда он думал, что гораздо приятнее оставаться двадцатидвухлетним.

— Еще на год старше и глубже в долгах, — утром в день рождения сказал Эдам, несомненно цитируя что-то. И это было правдой. От денег из ломбарда не осталось и целой десятки.

В тот вечер, когда они праздновали день рождения, было жарче, чем всегда. Сначала они отправились в китайский ресторан в Садбери, потом прошлись по пабам, где, насколько помнил Руфус, он отказался пить вино и пил бренди. Напиток для героев, сказал Эдам, снова кого-то цитируя. Чтобы найти деньги на эту пирушку, он продал человеку по фамилии Оуэнс или Эванс настенную тарелку с рисунком из «Флора Даника»,[81] и Руфус был ему за это благодарен. Они вместе поехали в Хадли, в магазин, и сейчас, холодея, Руфус вспоминал, как старик сказал:

— Значит, поселились в Уайвис-холле, да?

А Эдам даже с некоторым энтузиазмом ответил, что он там счастлив, что собирается и дальше жить в поместье. Неужели Эдам забыл об этом? Неужели он забыл, что дальше сказал старик — бойкий и энергичный, он был не таким уж старым, лет шестьдесят с хвостиком, — что через недельку-две он заедет:

— Попробую выкрутить тебе руки, чтобы ты продал мне тот буфет, что я приглядел.

Буфет из столовой, с арочным рисунком на дверцах, с «арочными филенчатыми фасадами», как он выразился. Эдам не хотел продавать его — ни раньше, ни тогда.

— Между прочим, я дам за него триста фунтов, и не говори, что предложение не соблазнительное.

Предложение не соблазнило Эдама. А почему? Что такого было в обладании всей этой старой мебелью? Почему она так много значила для него? «Синдром лорда манора, — думал Руфус, — наверное, он распространен довольно широко. Вместо того чтобы продать Оуэнсу или Эвансу старый буфет, который он не замечал неделями, он предпочел сделать ту жуткую глупость, что навлекло на них всех кару и что не принесло ему ни пенса».

Естественно, Эдам сделал это не ради денег — он сделал это ради Зоси, потому что был ее рабом. Идея о деньгах принадлежала Шиве. Десять тысяч фунтов. Сейчас эта сумма не кажется большой, но с тех пор многое изменилось, и он сам изменился, и обстоятельства. Тогда это было сказочное богатство, несбыточная мечта, а Эванс или Оуэнс предлагал какие-то три сотни — жалкие бумажки, которые можно зажать в кулаке.

Бодрый маленький дядька с неявным валлийским акцентом — он так от него и не избавился, хотя всю жизнь прожил в Суффолке. Он ходил по дому с таким видом, будто имел на это право, будто их безденежье и его относительное богатство и опыт давали ему такое преимущество. В магазине он подержал в руках тарелку от «Ройял Копенгаген»,[82] оглядел ее, а потом посмотрел на них так, словно мечтал завладеть ею и в тоже время презирал их за то, что они продают ее.

Наверное, это сумасшествие, подумал Руфус, но я туда съезжу, я обязательно туда съезжу. Я должен кое-что выяснить. Слава богу, сегодня суббота.

И спасибо Господу за женщину, которая не знает его, которая не чувствует его настроение, не ощущает его нервозности. Случись у него любовная связь или нервный срыв — она бы все равно ни о чем не догадалась. То, что приходится платить за это целой жизнью недопонимания, он считал честной сделкой.

Ему понадобилось время, чтобы придумать убедительную ложь. Его частную пациентку привезли по «Скорой» в больницу Колчестера, сказал он Мериголд. Естественно, у него нет желания ехать туда и осматривать ее, но деваться-то некуда. Он очень удивился бы, если бы Мериголд задала хоть один вопрос, и в то же время ему показалось странным, что она ни о чем не спросила. Было бы вполне естественно, если бы жена после всего трех лет брака не захотела оставаться одна в субботу.

Она также не сказала, как проведет этот день. На ней был новый свитер от Эдины Роней, и Руфус обратил внимание, что за последнее время она сильно отрастила свои светлые волосы. Красивые, густые, блестящие, они ниспадали ниже плеч. Весть о том, что он едет в Колчестер, не обрадовала и не расстроила ее. И облегчения она тоже не испытала. Но все же, размышлял Руфус, если бы я остался, а она сказала бы мне, что едет к матери или к кому-то в гости выпить чашку кофе, или нашла бы другой предлог, чтобы уйти из дома, я бы ничего не заподозрил, я бы спокойно это принял. Зато сейчас ей не надо придумывать никакой предлог. Вполне возможно, она рада, что я уезжаю, — не надо уходить из дома.

Руфус понимал, что не следует забивать себе голову подобными мелочами. Пропасть, через которую они перекидывали мосты словами «дорогой» и «дорогая», немного расширилась, вот и все. К десяти он был на шоссе, выезд на которое находился всего в четверти мили от его дома.

* * *

Огромное здание желтого кирпича у вокзала в Колчестере, которое было то ли больницей, то ли детским домом, то ли специальным заведением для умственно отсталых, исчезло, и теперь стройка была обнесена высоким забором. Вон там, прямо за мостом, он и подобрал Зоси. Впервые Руфус в полной мере осознал разницу между ним самим нынешним и Руфусом тех лет. Казалось, этих двоих разделяет целая жизнь, а не какие-то десять лет. Грохочущая развалюха, наркотики под задним сиденьем, длинные космы, недельная щетина, голый торс, руки в пятнах никотина, хищническое отношение к женщинам. Он чувствовал себя лет на сто старше, он всегда казался самому себе старше своих лет. «Мерседес» с автоматической коробкой плавно, без рывков, скользил по шоссе, тихо урчал двигатель. Он непроизвольно прижал ладонь к лицу, ощутил гладкость кожи и одновременно нащупал глубокую складку, шедшую от носа ко рту.

Наверное, Нунз изменился, но он этого не понял, не был в этом уверен. Он не умел замечать подобные вещи. Может, тот дом построили недавно, а этот надстроили. Вот время года другое, везде осенняя серость, в воздухе кружат листья, а те, что уже опали, образовывают плотный ковер. Объявление на столбе у церкви просило жертвовать деньги на ремонт крыши. Он проехал мимо «Пихты» и телефонной будки, до которой подвозил Вивьен, когда ей надо было позвонить Робину Татиану. Тогда у будки стояла полицейская машина, разрисованный зелено-белыми прямоугольниками автомобильчик, и они оба если не испугались, то очень встревожились при виде него. Естественно, его присутствие не имело к ним никакого отношения, но они одновременно подумали о Зоси — ведь она может числиться среди пропавших без вести — и о вещах, которые она стащила.

Однако он все же припарковал «Юхалазавр» позади полицейской машины, в которой не было ни водителя, ни пассажира, и Вивьен вошла в будку, вот в эту самую будку, а потом вернулась и сказала, что телефон не работает. Они поехали дальше и нашли другой телефон-автомат у коттеджа, переоборудованного под приемную врачей-хирургов. Тогда на воротах была табличка, как помнил Руфус; вот она, все та же, хотя кто-то из прежних врачей уволился, и на их место пришли новые. Вон там, на обочине, он сидел и ждал Вивьен — в машине было слишком жарко; сейчас там растет трава, а раньше была сухая, голая земля. Мимо прошли люди и посмотрели на него — две женщины и стайка детишек с собакой. Руфус радовался, что в те времена не поддался диктату моды и не разрисовал «Юхалазавр» звездами, цветочками и иероглифами.

Он сбросил скорость, остановился и сверился с картой, хотя надобности в этом не было. Просто он хотел, чтобы прохожие видели, как он сверяется с картой. Только прохожих не было. Когда за окном унылый октябрь, жители провинции предпочитают сидеть дома и обедать в полдень. Он поднял голову и устремил взгляд на красную телефонную будку, выделяющуюся ярким пятном на фоне увитой плющом кирпичной стены.

Вивьен вернулась и отдала ему остатки мелочи, две монетки по два пенса. Она была страшно щепетильной в отношении денег, сверхчестной. А еще она сказала, что Робин Татиан оказался дома и сам взял трубку. Да, конечно, он берет ее на работу, он же написал ей. Разве она не получила его письмо? Вивьен не хотела лгать, даже себе во благо, и честно призналась, что нечаянно дала ему неправильный адрес. Руфус не спросил, дала ли она ему правильный. Спрашивать смысла не было, никто не считал нужным соблюдать осторожность, кроме Эдама, который тут же настораживался, едва Оуэнс или Эванс начинал допытываться, надолго ли он приехал в Уайвис-холл. Вполне возможно, размышлял Руфус, что именно сейчас Робин Татиан читает в газете о положительных результатах опознания, видит названия Уайвис-холл и Нунз, вспоминает няню своих детей…

— Я поработаю год, — сказала она. — За год я накоплю достаточно, чтобы поехать в Индию, а когда я окажусь там… в общем, если мне придется голодать в Индии, я буду не одинока, верно? Больше всего я боюсь, что полюблю детишек.

— Детишек?

— Детишек Татиана, Наоми и Николя. Может случиться, что я полюблю их — в некотором роде я надеюсь на это, — но тогда мне будет трудно с ними расстаться.

— Это же просто работа, разве не так? — Руфус не испытывал особых чувств к детям, ни тогда, ни сейчас. — Ведь ты смотришь на это как на обычную работу?

Вивьен бросила на него странный взгляд.

— Ты думаешь, это так легко?

Руфус понял ее неправильно.

— Я не говорю, что легко. Платят мало, работа тяжелая, но это твой выбор.

— Руфус, я имела в виду другое. Я боюсь, что всем сердцем полюблю этих маленьких девчушек. Ведь я женщина, и мне присуще все женское. А еще я боюсь, что они тоже меня полюбят и будут сильно переживать, когда нам придется расстаться. Я опасаюсь, что, когда наступит время, у меня не хватит духу уехать от них. Ты хоть раз задумывался, что представляет собой жизнь няни? Это череда утрат, радость, за которой следует потеря.

— Ты преувеличиваешь, — сказал Руфус.

Вивьен ему никогда не нравилась. С ней было скучно и неуютно. Он не помнил, чтобы она когда-либо смеялась; улыбка на ее лице появлялась не от веселья, а от вида птички или цветочка, от любования пейзажем или закатом. В общем, эти стремления ее никуда не привели, они разбились, разрушились. Руфус тогда без труда представлял, как Вивьен сидит у ног какого-нибудь грязного тощего факира, как она просит милостыню, протягивая кружку для подаяний, или ходит в монашеском платье. Жизнь складывается не так, как мы ожидаем, хотя у него сложилась именно так.

Если он хочет ехать в Хадли, надо поторапливаться. Насколько он помнит, после обеда по субботам в Хадли все закрывается, по магазинам никто не ходит. Руфус проехал мимо почты, мимо «Садовой окраины Хемпстеда», решив навести справки потом. Он очень надеялся, что магазина, которым владел Оуэнс или Эванс, магазина, чье расположение на Хай-стрит он очень хорошо помнил, уже не существует, а его место заняла парикмахерская или цветочный. И что хозяин цветочного магазина расскажет ему, что старик умер, а детей у него не было, так что свой бизнес он никому не передал.

Казалось, они все выстроились перед его мысленным взором, все те люди, которые могли помнить компанию из Уайвис-холла. Как только один из них отбрасывался — в данном случае Белла, — возникал новый, не менее грозный, не менее опасный. Руфус видел нечто подобное в спектакле, череду опасных людей — кажется, королей — в неисчислимом количестве, но никак не мог вспомнить, что это за пьеса. Вот Эдам наверняка знает. Белла умерла, но возникли местные мусорщики, еженедельно забиравшие мешки, которые они оставляли у поворота на проселок. Кто-то еще приходил снимать показания счетчиков, пусть и в дом их не пускали…

Хадли изменился; он выглядел древним городом, о котором заботятся, который берегут и ценят. На подъезде появились светофоры — насколько помнил Руфус, раньше их не было. Он проехал по мосту. Вон там дальше, справа, за винным магазином, но перед мясной лавкой, к двери вели вниз две ступеньки…

Магазин был на месте.

Руфус припарковался напротив, рядом с ветеринарной лечебницей, перешел улицу и пошел по тротуару. У магазина он остановился и сквозь запыленное стекло витрины увидел элегантную мебель, свободно расставленную в зале, фарфорового леопарда с подведенными золотой глазурью коричневыми пятнами, который лежал в центре круглого стола красного дерева, и очень молодого мужчину, почти юношу, который стоял за прилавком и разговаривал с покупательницей.

Руфус спустился по ступенькам и вошел в магазин. Женщина собралась уходить, его появление только поторопило ее. Он сказал:

— Как я вижу, магазин перешел к другому хозяину. Когда-то он принадлежал некоему Оуэнсу…

— Верно, только не Оуэнсу, а мистеру Эвану. Это мой отец. А почему вы решили, что магазин перешел к другому владельцу? То есть это, конечно, не важно, но мне очень любопытно.

Прежде чем Руфус успел ответить, через дверь, ведущую в подсобные помещения, в зал вошел сам Эван. Он улыбался, был бодр и оживлен и выглядел абсолютно таким же, как десять лет назад.

Глава 15

Утренние газеты были посвящены главным образом вчерашним бунтам на двух восточных окраинах. Все началось с того, что полиция пришла в один дом на Уайтмэн-роуд, чтобы арестовать подозреваемого в разбое; завязалась драка, и одну женщину оглушили ударом по голове. В доме жили черные, а один из полицейских был индусом, и оба эти фактора внесли свою лепту во всеобщую ожесточенность. На фотографии четко читалось название улицы, которое само по себе было иронией.[83] На Форест-роуд принялись переворачивать машины, во всем квартале между Мерси-роуд и станцией «Блекхорс-роуд» не осталось почти ни одного целого стекла. На одной из улиц начался пожар.

Энн, которой нравилось делать покупки в этом районе, в субботу утром побоялась туда ехать, поэтому Эдам поехал один. Разрушения были настолько сильными, что часть улиц закрыли для проезда. Так Эдам оказался в Хорнси и проехал мимо Старой церкви, по маршруту, который подсознательно избегал, так как этой дорогой он с Зоси въехал в Лондон.

На этот раз, конечно, он ехал в плотном потоке в противоположном направлении, и именно церковь напомнила ему, где он находится. Церковь, походившая на здание Викторианской эпохи в готическом стиле, но на самом деле являвшаяся одинокой средневековой башней, как бы нажала кнопку в его памяти и открыла доступ в файл с теми последними днями. Здесь — церковь впереди и слева от него — он едва не повернул налево и не поехал к Холлоуэю в Айлингтоне, к окраинам Сити. У Зоси на коленях лежал атлас.

— Не знаю, — сказал он, — почему я забрал так далеко к западу. Было бы лучше ехать через Холлоуэй.

А она сказала:

— Ну так и езжай. Тебе лучше знать. Я никогда здесь не бывала.

А он:

— Но тогда надо было повернуть на Севен-Систерс-роуд.

В общем, Эдам поехал дальше и тем самым изменил все будущее. Если бы он повернул налево, они с Зоси поженились бы и до сих пор жили бы в Отсемонде. А почему бы нет? И никто не стал бы копать могилу на кладбище, а ружья так и висели бы в оружейной; Эбигаль не родилась бы, но появились бы на свет другие дети, и он не был бы убийцей, каждый день ожидающим ареста.

Эдам добрался до торгового центра и припарковал машину. Ему казалось, что список, составленный Энн, он положил в карман, однако там он его не нашел. Придется делать покупки по памяти, только память в настоящий момент допускает его только в документы прошлого. Вечером на ужин придут родители Энн. Они не были у них с прошлого Рождества, так что деваться некуда. Тогда они устроили большой прием, пригласив в том числе его родителей, сестру и сестру Энн. Всех попросили прибыть вовремя, к церемонии вручения подарков, перед обедом. Отец Энн подарил ее матери кувшин с маской. Она собирает викторианский фарфор. Отец Энн не разбирался в антиквариате и хвастался этим. Он сказал, что продавщица в магазине поручилась за подлинность и ценность кувшина, и добавил, что и сам ручается за это, если судить по той сумме, которую он за него заплатил. Кувшин был из кремового и желтого фарфора и имел носик в виде человеческой головы с золотыми волосами, как бы разлетающимися по краю горловины.

— Это называется кувшин с маской, — сказал отец Эдама. — Вот, взгляните, у него носик в виде маски.

Все это уже знали. И видели. Но отец продолжил свою лекцию, забрал кувшин у матери Энн, поднес его к свету и принялся вертеть во все стороны. Эдам обливался потом от страха, что он уронит его. Это был второй кувшин с маской, виденный им за всю жизнь.

— У моего дядьки, того, который имел великолепный дом в Суффолке, настоящий особняк, был такой кувшин. Белый с золотом. — Потом он вспомнил, что Эдам унаследовал его вместе с остальным содержимым Уайвис-холла. — Интересно, что с ним стало? Он же остался в доме, да? Или ты его продал вместе с остальными бесценными раритетами?

— Не знаю, — пробормотал Эдам, — не помню.

Но он помнил, отлично помнил. В то время он еще мог выходить из мыслей об Отсемонде или отменять их. Вот и в то Рождество он ловко выполнил все процедуры. Даже если бы Эдам попытался, он бы все равно не вспомнил форму кувшина. Сейчас же трудностей с этим не было. Кувшин буквально стоял перед глазами: тридцать сантиметров в высоту, тугоплавкая глазурь, носик в виде губы улыбающегося Силена, откинутые назад пряди волос слегка позолочены, на почти круглом корпусе кувшина золотом нарисован лист папоротника. Зоси завернула его в ткань, которой был выстлан ящик буфета, а потом в газету. Где бы они ни оказывались, она всегда покупала газеты, чтобы узнать, заявила ли мать о ней в полицию и приступили ли к ее поискам. Таких газет собралась уже целая стопка. Из этой стопки они взяли еще несколько, чтобы завернуть гарнирные ложки и изящные фужеры с вытравленным на них меандром.

Вивьен нашла картонную коробку, одну из тех, что Руфус приносил из винных магазинов. Руфус собирался поехать с ними, вспоминал Эдам. Что его остановило? Свидание с той девчонкой, замужней, вот что. Это был их последний шанс увидеться перед возвращением мужа.

— Он поступает дурно, — сказал Шива Вивьен, а Эдам услышал: — Как твой царь Давид.

— Руфус не отправлял ее старика на передовую, — сказал Эдам. — Он уехал всего лишь на курсы по орудийной стрельбе.

— А как бы чувствовал себя Руфус, если бы его убили?

— Ужасно, я думаю; только вот шанс уж слишком мал, тебе не кажется?

Так что Руфус остался, хотя свидание было назначено на половину девятого. Все пошло бы по-другому, если бы он поехал. А если бы он сам задержался дома до начала девятого, все тоже могло бы пойти по-другому. Речи о том, что с ними поедут Вивьен и Шива, не было. Шива собирался отправиться на свои естественно-научные прогулки, а Вивьен всегда по понедельникам пекла хлеб. Незадолго до их отъезда она уже начала готовиться — выставила весы, широкую глиняную миску, мерный стакан, большую пачку цельнозерновой муки, выложила палочку дрожжей. Она насыпала муку в миску, а когда принялась резать дрожжи и бросать их в теплую воду, обнаружила кольцо Зоси, которое приклеилось к дрожжам. Это маленькое колечко из тоненьких золотых косичек валялось повсюду, поэтому его могли замесить в тесто, выбросить вместе с очистками или просто смыть в раковину.

После этого Зоси сделала странную вещь, хотя, возможно, и не такую уж странную, если знать ее. Она надела кольцо на мизинец, обхватила Вивьен за шею и крепко стиснула ее в объятиях. Вивьен тоже обняла ее, и от ее испачканных в муке рук на бледно-голубой майке Зоси остались следы.

— В чем дело, солнышко?

— Не знаю, просто я иногда так забавно себя чувствую, будто я не человек, будто я тень или опавший лепесток, который скоро выметут. Когда я надела кольцо, я ощутила себя более реальной; я стала человеком, который носит кольцо.

Эдам ненавидел ее за такие разговоры. Он казался самому себе брошенным — ведь Зоси повисла на шее у Вивьен, а не у него.

— Считается, — сказал он, — кольца делают того, кто их носит, невидимым, они не обнаруживают его.

Зоси будто съежилась. Она отстранилась от Вивьен, опустила руки, собрала кисти в некое подобие кулачков, как животное, которое втягивает когти.

— Я же не невидимая, правда? — Она переводила взгляд, неясный и странный, с Эдама на Вивьен и обратно. — Вы же видите меня, да? Скажите, что видите.

— Не дури, — грубо бросил Эдам. — Естественно, мы тебя видим.

Вивьен произнесла его имя с предостережением в голосе.

— Зоси, любимая… — начал он.

— Я твоя любимая?

Его смутило, что она вот так разговаривает с ним на глазах у Вивьен. Получалось, как в присутствии его матери.

— Ты же знаешь, что да.

— Если бы я ушла, ты бы заявил в полицию? Ты бы искал меня?

Зоси всегда возвращалась к этой теме.

— Если бы ты рассказала мне, где живет твоя чертова мать, мы бы поехали туда, нашли бы ее и выяснили правду.

— Когда-нибудь я так и сделаю, обязательно сделаю.

— А пока, — сказал он, — мы поедем в Лондон. Уже начало второго, и если мы сейчас не выедем, то опоздаем.

— Я готова, — произнесла она, — уже иду.

Эдам как сейчас видел это крохотное колечко на ее крохотном пальчике, золотую «косичку». Наверное, это кольцо детское, тогда сказал он ей, наверное, его сделали для ребенка.

— Все верно. Его заказали для меня, когда я была маленькой. Я его носила на больших пальцах.

Мысль о том, что у нее могут быть большие пальцы, рассмешила его. Она сняла кольцо и показала ему выгравированную на внутренней стороне «З».

— Значит, тебя действительно так зовут? А я-то сомневался.

Зоси села рядом с Эдамом, обеими руками обняла его за шею и положила голову ему на плечо. Это было прекрасно («И если нам повезет встретить друг друга — это прекрасно; если же нет — ничего не поделаешь»), только он не очень хорошо водил машину, поэтому не мог отвлекаться. Правую руку она положила между ним и спинкой сиденья, ему на шею, другую, с кольцом, — к себе на колени. Именно на колени, потому что она была в юбке, он впервые видел ее в юбке. Юбка была с запахом, в бело-голубую клетку. Наверное, это была не юбка, а занавеска, найденная ею где-то. В этом наряде она выглядела старше и совсем не походила на симпатичного мальчишку. Эдам занимался с нею любовью всего два часа назад, но ее гладкие коричневые бедра, ее пальцы в его волосах вызвали у него желание съехать на поле и затащить ее в заросли, туда, где цвел клематис и где уже отцвел высокий тростник.

Стояла жара, изнуряющая, но не такая, как раньше. Эта жара была влажной, от нее на теле тут же выступал пот и становилось тяжело дышать. Вокруг масса воздуха, а тебе его не хватает, ты глотаешь его открытым ртом. Горизонт терялся в туманной голубизне. Не надо было обладать квалификацией метеоролога, чтобы предсказать, что продолжительная ясная и сухая погода заканчивается. Все окна «Юхалазавра» были открыты, но густая жара все равно обступала со всех сторон. Когда ее рука соскользнула с его шеи, он понял, что она заснула. Как же она доверяет ему, подумал Эдам. А вот он не смог бы никому доверить управление машиной и заснуть рядышком, на пассажирском сиденье.

Эдам выехал на А13, а Зоси все спала, и дыхание у нее было по-детски легким и нежным. На мгновение он задумался о словах, о двух словах, которые никто не может правильно написать — десикантный и иризирующий, даже самые грамотные не могут написать их, — а потом его мысли снова вернулись к Зоси, и он, как часто бывало, задался вопросом: а любит ли она его? Нравится ли ей быть с ним или, отвечая ему, она преследует какую-то тайную цель? Как это понять? Интересно, спросил себя Эдам, возможно ли, чтобы Зоси играла в эту игру, потому что хочет, чтобы он продолжал любить ее, хотя сама не испытывает к нему никакой любви?

Эдам въехал в Лондон по Форест-роуд, через Уолтемстоу и Тоттенхем. В воздухе пахло маслом, копотью и стоячей водой. К этому моменту Зоси уже проснулась и, глядя в окно, сказала, что никогда раньше не бывала на этих уродливых северо-восточных окраинах. В те дни о бунтах и слыхом не слыхивали, были только давние проблемы Ноттинг-Хилла да периодические драки на футбольных матчах. У Зоси на коленях лежал открытый дорожный атлас, и она недоумевала, куда подевались все водохранилища (она называла их озерами), парки и открытые площадки, обозначенные на карте, ведь за окном только здания, окутанные серой дымкой.

Около Старой церкви Хорнси он поехал прямо, вверх по Масуэлл-Хилл в сторону Хайгейт-Вуд. Если бы в ту поездку они оказались поблизости от Арчдьюк-авеню, где он живет сейчас, потом ему и в голову не пришло бы покупать там дом. Но они не оказались, — поэтому ни дом, ни улица, на которой он стоит, не напоминали ему о той поездке. О ней напомнила только серая каменная башня и новость о бунтах вдоль пути, по которому они тогда следовали.

Эдам взял тележку, вошел в магазин и с отстраненным видом побрел между полками.

* * *

То был не их Эван, а его младший брат. Их Эван умер. Руфусу казалось, что его противники быстрым потоком исчезают в никуда — сначала Белла, теперь старый антиквар.

— Я всегда был рядом, — вежливо сказал он Руфусу. — Мы были партнерами. Вряд ли мы с вами встречались; дело в том, что именно мой брат ездил по округе и скупал вещи, а я занимался магазином.

Руфус вернулся в Нунз, как это ни абсурдно, испытывая облегчение и мечтая выпить. Естественно, о выпивке не может быть и речи — ему еще ехать домой, а это семьдесят или восемьдесят миль. Он закурил. На месте этих людей, подумал он, на месте человека-коипу, инспектора по счетчикам, фермера или почтальонши он пошел бы в полицию и добровольно выложил бы всю имеющуюся у него информацию. Руфус считал бы это своим долгом и радовался бы, что исполняет его. Впервые он увидел себя, Эдама, Шиву, Вивьен и Зоси такими, какими, вероятно, их видели местные — сумасбродными, безответственными, странно одетыми или полураздетыми, гоняющими на грязной развалюхе, обкуренными, чуть ли не хиппи. Рассказать о таких полиции — милое дело. Если они помнят. Если они увидели связь.

На той стороне деревни, что была ближе к Хадли, стояли четыре дома «Садовой окраины Хемпстеда». Сейчас они казались значительно меньше, чем тогда. Десять лет назад он не заметил названия маленького переулка — Фер-Клоуз. От улицы его отделял полукруглый газон, на котором росли четыре или пять чахлых деревца, практически палки без ветвей. Руфус поехал по Фер-Клоуз и обнаружил, что не может вспомнить, перед каким из гаражей на площадке они видели машину «Вермстроя». Перед одним из тех двух в центре, решил он, но перед каким именно не знал. Не смог он вспомнить, и как выглядел человек-коипу. Руфус видел его только раз, причем мельком, когда лежал на террасе, а человек-коипу шел вдоль дальнего берега озера; их разделяло расстояние ярдов в двести.

— Похож на разбойника, — сказал тогда Эдам. — Свирепый, с черным родимым пятном. — Но у Эдама было слишком живое воображение.

Из одного из домов вышла женщина. Руфус быстро опустил стекло и спросил у нее, где находилась станция по контролю за численностью сельскохозяйственных вредителей. Он сразу понял, что она не понимает, о чем он спрашивает.

— Я живу здесь всего два года, — сказала она. — Жильцы крайнего дома имели какое-то отношение к какой-то фирме, занимавшейся оборудованием в Садбери. Может, это они? Мужчина из соседнего дома покончил жизнь самоубийством, но это было еще до нашего приезда сюда. Его жена куда-то переехала. Говорите, белая машина? У людей в крайнем доме была белая машина, но это скорее фургон на колесах.

У них не было никаких оснований считать, что человек-коипу там живет. Это было всего лишь допущением, сделанным на основании непроверенных фактов и каким-то образом ставшим частью мифологии Отсемонда. Руфус успел на почту за десять минут до того, как она закрылась бы до утра понедельника.

* * *

Десять лет назад почта была не здесь. Она находилась в сборном домике, и никто из них тогда в него не заходил. Ведь они не покупали марки, не отсылали письма. Сейчас же почта занимала часть цокольного этажа дома, стоявшего напротив «Пихты». Руфус уже успел отметить, что нынешний хозяин «Пихты» — не тот человек, который владел им десять лет назад, когда он познакомился там то ли с Дженет, то ли с Дженис. Табличка с фамилией хозяина висела над дверью в общий бар, и Руфус понял, что она другая, хотя не помнил, какая была старая.

Он вошел на почту, не имея готовой легенды, полагаясь на вдохновение. В кабинке с решетчатыми стенками сидел мужчина средних лет в очках и сосредоточенно выполнял некие таинственные операции с бланками, полосками бумаги и канцелярскими резинками — то есть занимался тем, на что тратят время все почтальоны по всему миру. Довольно молодая женщина, полная и улыбчивая, с утомленным взглядом, сидела позади прилавка с конфетами, газетами и открытками. Руфус взял «Дейли Миррор». Других газет не осталось, а возможно, их и не было.

— Вы могли бы порекомендовать мне место, где можно пообедать?

Она заколебалась, глядя на почтальона.

— Вряд ли стоит идти в «Пихту», правда, Том? — У нее был очень сильный суффолкский акцент с твердыми приступами и тем, что когда-то Эдам назвал «выпуклостью гласных звуков». — Нет, я бы его не порекомендовала. Лучшее место — это «Медведь» в Синдоне.

— Он не знает, где это, — произнес Том тоном отставного армейского офицера.

— Я очень давно здесь не был, — быстро сказал Руфус. — Очень давно, много лет. Вы были знакомы с мистером Хилбертом Верн-Смитом из поместья под названием Уайвис-холл?

— Все его знали, — сказала женщина. — Он был вашим другом, да? Мой дядя ухаживал за его садом, приходил туда дважды в неделю из года в год. Но молодой парень, унаследовавший дом, племянник, отказался от его услуг и, рассчитав, прогнал.

Руфус тут же вспомнил старика с носовым платком, завязанным по углам, на голове.

— Он умер?

— Мистер Верн-Смит? Он умер лет десять-одиннадцать назад, не так ли? Я сказала, что имение перешло к его племяннику.

— Я имел в виду вашего дядю.

— Умер? Нет, он сейчас в Уолнат-Три, ему нужно немного подлечиться, но вообще у него крепкое здоровье.

Видя, что Руфус озадачен, Том пояснил:

— Гериатрическое отделение в Садбери.

— А, ясно.

— Он больше туда не возвращался, — сказала женщина. — Ноги его там не было. Он сильно переживал. Нет, однажды он туда вернулся, чтобы забрать свои инструменты, старую лопату и лункоделатель. Он отправился туда в пять утра, чтобы не тревожить обитателей, и осмотрел сад — его сад, как он говорил. Сад был погублен, все выгорело, сорняки цвели пышным цветом, лужайка превратилась в луг. Между прочим, это было в то жаркое лето, кажется, в 1976 году.

«Чтобы не тревожить обитателей», — мысленно повторил Руфус. Теперь он понял, чьи шаги слышал Эдам в то последнее утро. К тому же во дворе стоял «Юхалазавр», на веревке сушилось белье, выстиранное Вивьен. Он в гериатрическом отделении, старый садовник, но здоровье у него крепкое.

— «Медведь» в Синдоне, говорите?

Путаясь, женщина принялась объяснять дорогу туда. Руфус смотрел на нее, пока она, перегнувшись через прилавок, указательным пальцем рисовала схему на обложке «Радио Таймс». Нечто знакомое в ее движениях вызвало в его памяти красный велосипед, взбирающийся вверх по проселку, крепкие ноги, крутящие педали… Он так и не смог придумать, как выяснить у нее, она ли работала той почтальоншей, которая приносила налоговые уведомления и счета за электричество, а не выяснив, он не мог быть уверен.

Ехать в Синдон и искать там ресторанчик, чтобы пообедать, Руфус не собирался. Аппетита не было. Его не покидало ощущение, что он ничего не добился. Проблем только прибавилось. Проезжая мимо фермы «Питл», он подумал, что фермер, возможно, уже сходил в полицию. Они наверняка побывали у него, когда началось расследование. «Чтобы не тревожить обитателей», — эта фраза все вертелась у него в голове. Она превращала его в полнейшего простака, у которого хватало ума хоть на секунду предположить, что они могли прожить там два с половиной месяца незамеченными.

Сюда.

Руфус остановился у поворота на проселок. На указателе, на дубовой доске латинским шрифтом было написано «Уайвис-холл», а ниже — «Частная дорога». Неожиданно Руфус сообразил, что ни Эваны, отец и сын, ни женщина на Фер-Клоуз, ни почтальон, ни женщина, которая могла быть той молоденькой почтальоншей, в разговоре с ним ни разу не упомянули о кладбище домашних животных, о том, что там было найдено, и о полиции. Интересно, почему, спросил он себя, но ответа не нашел.

Примитивный страх помешал ему повернуть на проселок и поехать к дому. Не обладая от природы богатым воображением, Руфус вдруг живо представил, как его там ждет комитет по торжественной встрече в лице нынешних владельцев — Чипстэды, такая, кажется, у них фамилия? — полиции, естественно, той самой почтальонши, все еще восемнадцатилетней, инспектора по счетчикам, фермера, человека-коипу…

Через некоторое время Руфус поехал домой. Начался дождь, как и в тот последний день, день изгнания из рая. Он был точно такой же — сильный, с ожесточенными порывами ветра. Тот унылый дождь лил целыми днями после его возвращения домой, не давал выйти на улицу и вынуждал затаиться и молчать, не общаться ни с родителями, ни с братом и ждать, когда что-нибудь произойдет.

Как и сейчас, Руфус тогда ежедневно внимательно читал газеты, читал все, что было написано о младенце. Его напряжение росло, когда в газетах говорилось, что у полиции есть улика, а когда обнаруживалось, что они еще дальше от разгадки, его охватывало позорное облегчение. Руфус часто просыпался по ночам и спрашивал себя, вернется ли он на медицинский факультет, дадут ли ему такую возможность. Ведь на самом деле он ничего не совершил, он просто был там; однако он никогда не пытался обмануть себя и убедить в том, что его доли в общей вине, в общей ответственности нет. Ему никогда не приходило в голову нарушить ту клятву, что они дали друг другу, и увидеться с кем-то из них. Руфус не хотел их видеть, он хотел навсегда избавиться от них.

В то время Руфус даже не пошел на встречу класса из школы в Хайгейте. Он вообще стал избегать Хайгейта, иногда придумывал сложные маршруты объезда, чтобы не приближаться к Арчуэй-роуд, Норт-Хиллу и хайгейтскому полицейскому участку на углу Черч-роуд.

* * *

Эдам и Зоси ехали по Масуэлл-Хилл-роуд, которая, то понимаясь на холм, то спускаясь вниз, вилась между Квинс-Вуд и Хайгейт-Вуд. На перекрестке, где Арчуэй-роуд изгибается на север и превращается в магистраль А1, он повернул направо и стал искать, где припарковать «Юхалазавр». Найти место на Арчуэй-роуд оказалось нереально. Эдам не был здесь больше года, с тех пор как окончил школу, но маленький магазинчик антиквариата и подержанных вещей стоял там же, и в витрине он увидел объявление, предлагающее клиентам приносить на продажу свое серебро.

Эдам повернул налево, на Черч-роуд. Можно было бы свернуть на любую другую улицу, подумалось ему потом, но он предпочел Черч-роуд, причем несмотря на то, что сказала Зоси:

— На углу отделение полиции. Ты же не будешь парковать машину прямо напротив них!

— А почему бы нет? Мы не делаем ничего противозаконного. Ей-богу…

— Проезжай чуть-чуть вперед.

Эдам переехал на другую сторону перекрестка с Талбот-роуд. Он не хотел, чтобы Зоси шла с ним. В идеале он предпочел бы, чтобы она осталась в машине и ждала. В то время Эдам уже начал понимать, что больше всего хотел бы сохранить ее исключительно для себя, спрятать от всего мира и выпускать только в свое собственное общество, сделать Альбертиной для его Марселя.

Зоси подняла на него глаза, огромные, ясные и золотистые, детские и невинные.

— Знаешь что? Вон там Вью-роуд. За перекрестком с — как его там? — с Норт-Хиллом. — До этого она изучала автомобильный атлас. — Там Вивьен будет работать няней. Мы возили ее сюда, Вуф-Вуф и я.

— Да? — произнес Эдам, не заинтересовавшись.

Вот-вот, он не заинтересовался. Он радовался, что Вивьен уезжает, не мог дождаться, когда посмотрит вслед ей и Шиве, а вот куда Вивьен после этого поедет, его не заботило.

— Меня не будет полчаса, — сказал Эдам. — Может, чуть больше. Минут сорок пять.

Девушка кивнула и снова уткнулась в атлас. Он вылез из машины, взял коробку, в которой лежали ликерные рюмки, кувшин с маской и гарнирные ложки. Именно в этот момент он услышал первые раскаты грома, далекие и приглушенные.

* * *

— Ты мне не рассказывал, — сказала Лили Шиве, — как они похитили ребенка. Хотя, думаю, подробностей ты не знаешь.

Тему подняла не она, а он. Машины заворачивали на Пятую авеню, подальше от Форест-роуд, и Шива стоял, наблюдая за потоком и радуясь, что его улица безопасна и расположена в стороне от опасных районов. Все окна здесь остались целы, вчерашняя ночь была спокойной, и даже закрытие «Боксера» прошло без эксцессов. И вдруг, сам не зная почему, он отвернулся, сделал несколько шагов к Лили, одетой в розовое сари и кардиган из «Маркс и Спенсер», и сказал, что хочет поговорить о тех временах, об Отсемонде.

Шива покачал головой.

— Я все отлично знаю. Господи, знаю. Но понял все потом, не с самого начала. Видишь ли, когда они вернулись домой, мы подумали, что малышка — это ребенок Зоси. Звучит немного дико, скажешь ты, но мы знали, что у Зоси был ребенок; мы знали, что она жалеет, что не оставила его себе, и когда они вернулись с малышкой, мы восприняли как само собой разумеющееся, что ребенок — ее. Ну, Вивьен и я. Руфуса не было. Он был с той женщиной, что обманывала своего мужа-солдата. Здорово, правда? Руфус был плохим человеком, прогнившим насквозь; сомневаюсь, что он обладал хоть одним положительным качеством.

— Забудь о Руфусе, Шива. Ты хочешь сказать, что они просто вошли с ребенком, и вы спокойно это восприняли? Вот так просто?

— Ты не понимаешь, что Зоси была полна тайн. Мы о ней очень многого не знали, и все время появлялись новые загадки. Когда они вернулись домой, мы с Вивьен только что поужинали, и я сидел на террасе и читал, а она что-то делала в огороде. Она расчистила кусок земли и высадила травы, их надо было поливать каждый вечер, иначе они бы засохли. Мы услышали шум двигателя, или я услышал, а чуть позже раздался детский плач. Вивьен вышла из-за дома с лейкой в руках и спросила, что за звук. Я сказал, что это детский плач. Потом появилась Зоси. В доме есть молоко? Молоко ей понадобилось для ребенка. У нее в руке была бутылочка, и она… в общем, она прямо-таки светилась от счастья и радости. Вот поэтому мы и подумали — уверен, мы оба так подумали, — что это ее ребенок.

— Она поехала в Лондон специально, чтобы похитить его?

— Вовсе нет, — ответил Шива. — Все получилось случайно, стечение обстоятельств. Дело было так — вернее, они так рассказывали. Они добрались туда примерно в половине четвертого, и Эдам припарковал машину в окрестностях Арчуэй-роуд. Он нашел место на улице, которая была продолжением той улицы, где предстояло работать Вивьен. Один раз я туда ездил, через несколько месяцев, меня что-то тянуло в это место, хотя и было страшно, я хотел взглянуть своими глазами. Когда я приехал, то увидел, что случайное стечение обстоятельств тут ни при чем. Если едешь в магазин на Арчуэл-роуд, то и парковаться будешь там, на одной из боковых улочек, больше негде.

— Значит, Эдам оставил ее в машине. Почему она не пошла с ним?

— Он не хотел, чтобы Зоси ходила с ним по тем магазинам. Ты же понимаешь почему. Эдам боялся, что она что-нибудь стащит. «Незаметные пустячки», как он называл такие вещи. Эдам боялся, что Зоси не устоит против искушения «умыкнуть» что-нибудь — его слово. У него, видишь ли, из головы не выходил тот случай в Садбери. Как бы то ни было, он взял коробку с вещами и отправился искать магазин, в витрине которого висело объявление о высоких ценах на сдаваемое серебро. Зоси он оставил в машине. Девушка сказала, что, может, немного прогуляется. Сидеть в машине было слишком жарко.

Зоси была сумасшедшей. У нее было своего рода послеродовое безумие. Мыслительный процесс протекал у нее не так, как у других людей, она не могла рассуждать.

— Шива, ты хочешь сказать, что большинство людей может?

Он молчал, вспоминая вчерашнюю ночь, шум, звон стекла, крики и звериный рев — какофонию, сопровождавшую разрушение, которое, казалось, длилось бесконечно. Громкий, но монотонный и бессмысленный треск, отразившийся эхом звук уничтожения — это перевернули машину. Скрип тормозов, топот бегущих ног, отдаленный взрыв. Нет, люди не умеют рассуждать.

— Нет, у них собственное представление о реальности, — не без доли сомнения в голосе сказал он. — Свое понятие. Зоси воспринимала ребенка как куклу, которая утешит ее. Нет, не совсем так. Скорее, она считала, что поступила не хуже — или практически так же, — чем, скажем, ребенок, укравший куклу у другого ребенка. При этом Зоси не бросила ребенка на произвол судьбы. Она любила его.

— Маленькие девочки любят куклы, но быстро устают от них, им становится скучно, и они складывают их на полку.

— Зоси так не сделала. Она не забывала о ребенке. Просто у нее, естественно, не было возможности проявить себя.

— Так как ей удалось похитить его?

— Ее, — сказал Шива. — Это была девочка. Зоси пошла прогуляться, видишь ли. Захотела размять ноги и пошла к дому, где предстояло работать Вивьен. Она была там раньше. Полагаю, в тот момент Зоси не думала похитить ребенка мистера Татиана, но знала, что в доме живет ребенок. Дом выглядел пустым, как будто там никого нет. Не забывай, стояла страшная жара, однако все окна были закрыты. Она прошла до Хайгейтского гольф-клуба и вернулась назад. У нее не было часов, но она прикинула, что с ухода Эдама прошло больше получаса.

Теперь все окна на верхнем этаже дома мистера Татиана были открыты, и Зоси увидела, как из парадного выходит женщина с такой штукой, в которых носят детей — как она называется?

— Переносная люлька?

— Точно, люлька. Зоси сказала, что женщина не смотрела на нее, что она не видела ее. Женщина поставила люльку на заднее сиденье машины и оставила дверь открытой — из-за жары, наверное. В общем, она вернулась в дом, вошла через парадную дверь и не закрыла ее за собой. Как будто она что-то забыла, рассказывала Зоси, или пошла что-то проверить.

Зоси сказала, что не смогла с собой справиться. Она не отдавала себе отчет в своих действиях. Во всяком случае, об опасности она точно не думала. Зоси чувствовала, что должна взять малышку, — и взяла ее. Все получилось так же, как с мальчиком в торговом центре, только на этот раз рядом не было Руфуса, чтобы остановить ее. Не было никого, кто мог бы это сделать. Зоси вытащила из машины люльку и пошла по улице. Ребенок спал. Она оказалась на удивление тихой девочкой, настоящей соней, хотя я плохо разбираюсь в детях. — Шива посмотрел на Лили и быстро отвел взгляд. — Из-за светофора на Норт-Хилл образовалась пробка, сказала она, движение стояло. Зоси прошла до конца Вью-роуд и вышла на Черч-роуд. Она никого не встретила. Думаю, водители стоявших машин наверняка видели ее, но если кто и видел девушку в голубой юбке с переносной люлькой в руке, в полицию никто не заявил. Она поставила люльку на заднее сиденье машины, сама села вперед, на пассажирское, а через несколько секунд вернулся Эдам.

Он сел на водительское сиденье и сказал ей: «Это была пустая трата времени», завел двигатель, повернул на Норт-Хилл и поехал в сторону Финчли и Северной кольцевой. На перекрестке Зоси бросила взгляд на Вью-роуд. Машина так и стояла с открытой задней дверью. Она увидела ту женщину — она возвращалась.

— То есть Эдам не знал? Он не знал, что в машине ребенок?

— Он узнал, только когда они были в районе Энфилда. Они остановились на каком-то светофоре, ребенок проснулся и заплакал.

Глава 16

Знак, указывавший направление на гарнизон, напомнил Руфусу о той девушке, с которой он общался несколько дней или пару недель — в общем, какое-то время, и чье имя всплывало у него в памяти исключительно в двух вариантах. Ее звали Дженет или Дженис? Примерно такая же ситуация, что с Эдамом, который не мог запомнить, как звали антиквара — Эвансом или Оуэнсом. А оказалось, что Эваном, так что девушка Руфуса вполне может быть Джанин или Джанеттой.

Он никогда не вспомнит. В те времена она красила свои рыжие волосы и была очень худенькой, ему же нравились женщины пополнее. Руфус точно не давал ей свой адрес в Нунзе, телефон у них не работал, так что она не могла звонить. Он точно не привозил ее в Отсемондо. В общем, маловероятно, что она пойдет в полицию и расскажет историю десятилетней давности, особенно если предположить, что она все еще замужем за тем солдатом и, возможно, имеет детей.

Почему-то она ассоциировалась у него с поездкой домой на такси. И с тем единственным разом, когда он пешком шел в Нунз, чтобы встретиться с ней в «Пихте», и случайно прочитал фамилию хозяина — которая теперь была другой — над дверью в общий бар. Но почему он шел пешком, когда у него был «Юхалазавр»?

На то последнее свидание Дженет или Дженис (Джанин или Джанетта) тогда приехала на своей машине, или на мужниной, а Руфус пришел пешком, злясь, что вынужден заниматься этим немужским делом, но при этом, вспоминал он, делая все, чтобы она не узнала, где он живет. Руфус, вполне вероятно, опасался, что она в минуту откровенности или совестливости признается своему мужу, и солдат станет охотиться за ним.

Ах, точно, именно так — он не поехал на свидание на «Юхалазавре», потому что Эдам и Зоси отправились на нем в Лондон. Как раз в тот вечер они привезли ребенка. Руфуса не было дома, он не видел, как они приехали, так как проводил время с Дженет или Дженис в «Пихте», а потом в другом пабе или ресторане, где они здорово поругались; у Руфуса имелась лишь та десятка, что осталась от ломбарда, и он ясно дал понять, что ждет, что дальше за выпивку и еду платить будет она.

Потом они помирились и вскоре оказались в ее двуспальной кровати; фотография солдата была уложена лицом вниз на прикроватную тумбочку. Без сожаления распрощавшись с ней на следующее утро, Руфус надеялся, что он испытывает гораздо большее облегчение от расставания, чем она. Девушка не предложила подвезти его в Нунз. По сути, она дошла до того, что заявила, что у нее нет денег на бензин, а пройти предстояло целых двадцать четыре мили. Вот поэтому Руфус и взял такси, теперь все понятно, и когда они добрались до Отсемонда, он попросил водителя подождать с включенным счетчиком, а сам забежал в дом и взял деньги у Эдама. Вернее, внутрь он не заходил, а только переступил порог, потому что Эдам был то ли в холле, то ли на террасе. Тот стал жаловаться, что его поездка на Арчуэй-роуд успеха не принесла. Он выручил меньше сотни за гарнирные ложки и кувшин с маской. Никому такие ложки не нужны, вот что ему сказали. Какая от них сейчас польза? А ликерные рюмки даже обсуждать не стали. Руфус с трудом вытянул из него четыре фунта на такси, но все же вытянул.

Вспомнит ли таксист? Он был молодым, не старше Руфуса. Это было ошибкой — позволить таксисту довезти его до дома, но деваться было некуда. Ведь не стал бы он ждать денег у поворота на проселок.

Естественно, в ту неделю таксист возил многих клиентов, в том числе и из поселков. И вряд ли в той поездке по извилистой лесной дороге в Отсемондо было что-то запоминающееся. Если только он не слышал крик ребенка…

Нет, это невозможно. Он сам услышал его только после того, как такси скрылось из виду. Пусть таксист был молод и наблюдателен, но он не смог бы опознать Руфуса через десять лет и тем более Эдама, который стоял на террасе и выглядел, выражаясь в стиле тех времен, «отстегнутым». Руфус даже тогда подумал, что он обкурился, только этого не могло быть, потому что у них не было денег на это.

— Ты в порядке? — спросил Руфус, когда такси скрылось в туннеле из деревьев. — Или у тебя просто сильное похмелье? (Как же мы любим судить о других по себе.)

Эдам не ответил. Они прошли к входной двери, которая так и осталась открытой. Именно тогда в первый раз он услышал плач ребенка. Жалобный, противоестественный для этого дома в той же степени, что и рев льва. Или нет…

— Боже, — произнес Эдам.

— Как я понимаю, Зоси привезла сюда своего ребенка.

— Ты говоришь об этом с таким ледяным спокойствием, — сказал Эдам. — Именно так и написали бы в романе — «ледяным».

— В плохом романе. — Плач прекратился. — Наступит время, и кое у кого будут собственные дети, и он будет обязан мириться с такими вещами, но для меня это перебор. Как бы то ни было, это твой дом.

Сразу Эдам ничего не сказал, а потом проговорил:

— Я хотел объяснить все позже. Вернее, не хотел, а мне пришлось бы.

Жестким и надменным, вот каким был тогда Руфус.

— Меня это не касается.

— Кстати, как ты узнал, что у Зоси был ребенок?

— А ты как думаешь? — ответил Руфус. — Это моя работа — знать такие вещи, во всяком случае, скоро будет.

Кажется, Руфус увидел ребенка ближе к вечеру. Эдам, нервный и дерганый, рассказывал о своих попытках продать ложки, когда на террасу вышла Зоси со свертком на руках. Она жила в Отсемонде уже почти два месяца, а ребенок у нее родился примерно за месяц до ее появления там. Вот так он рассуждал в тот день. В складках красной шали Вивьен лицо ребенка разглядеть было трудно, но Руфус увидел достаточно, чтобы понять — это младенец, очень маленький, месяцев трех от роду. Вслед за Зоси из дома вышла Вивьен с бутылочкой и полотенцами, расшитыми монограммами Лилиан Верн-Смит, в руке. За ней вышел Шива, и вид у него был таинственный. М-да, целая процессия.

Естественно, все они (кроме Эдама) думали, что ребенок Зоси. А что еще они могли думать? И что за амнезия и даже афазия овладела Эдамом, если он не подумал, что означает поддержка Вивьен, ни о чем не подозревавшей? Хотя какая разница, ведь похищенный ребенок — это похищенный ребенок.

* * *

Пока Эдам считал, что покончил с полицией. Или что полиция покончила с ним. Он ответил на их вопросы и написал заявление. Конечно, он допускал, что стражи порядка могут снова прийти в дом, на этот раз чтобы арестовать его. Эта мысль была с ним постоянно, она преследовала его, однако Эдам никогда не предполагал, что они могут просто позвонить.

Он был дома, и вечерняя газета, которую он купил, но не прочитал, лежала на подлокотнике кресла рядом с ним. Эдам не находил в себе сил развернуть ее и поискать маленькую заметку с новостями, в которой простым шрифтом, возможно, будет написано, что кости взрослого человека, найденные в могиле, опознаны. Чутье, или fingerspitzengefьhl,[84] подсказывало ему, что новость в газете есть, и пока он не узнает наверняка, что ее там нет, и что предстоит ждать еще двенадцать часов или даже сутки, можно чувствовать себя свободным. В общем, Эдам не мог заставить себя заглянуть в газету. Вот-вот должны были прийти тесть с тещей, он помнил, по какому поводу Энн пригласила их, но все его существо противилось необходимости что-то скрывать, находиться среди людей, от которых надо еще что-то скрывать, нести тяжелый груз и при этом сохранять обыденное выражение лица.

Когда зазвонил телефон, Эдам был один в комнате, Энн готовила Эбигаль ко сну и еще не принесла ее к папе. Эдам подумал, что звонит Руфус, он не сомневался в этом. Руфус звонит, чтобы сказать, что был в полиции и подтвердил рассказ о путешествии в Грецию, что они, судя по всему, полностью удовлетворены и даже сказали, что вряд ли когда-либо свяжутся с ним…

Он взял трубку. Это был полицейский по имени Уиндер. Эдам похолодел, горло сдавил спазм.

— Мистер Верн-Смит, всего несколько вопросов, я надолго вас не задержу.

Голос Эдама прозвучал так, будто у него тяжелая простуда.

— Все в порядке, — проговорил он, одновременно думая, какой же это дурацкий и бессмысленный ответ.

— Очень важно, чтобы вы вспомнили. Прошло много времени.

— О чем? — спросил Эдам.

— Когда вы летом 1976-го жили в Уайвис-холле…

— Я уже говорил вам, что не жил там, — сказал Эдам. — Я был там один раз. И провел там неделю.

— Ну, жил, был — все это просто манера речи. Я хотел спросить у вас следующее: вы можете вспомнить, приходили ли к вам люди из фирмы по уничтожению сельскохозяйственных вредителей под названием «Вермстрой»?

Вот и все. Человек-коипу все вспомнил. Вспомнил Эдама, как он открыл ему заднюю дверь, Руфуса на террасе, Мери Гейдж, бегущую за его машиной и выкрикивающую угрозы.

Но Эдам ответил:

— Нет, не помню.

Затаив дыхание, он ждал, что Уиндер сейчас скажет, будто у них теперь есть доказательство тому, что Эдам жил там не один, что там с ним был еще один молодой человек и девушка, хотя их он заверял, что никакой девушки не было. Что ему остается, кроме как отрицать это? Он и будет отрицать, никогда не признается.

Уиндер же не отставал, хотя двинулся не в том направлении, что предполагал Эдам.

— Крупный, темноволосый мужчина с усами? Не вспомнили? Как мы понимаем, он периодически уничтожал вредителей у вашего… дедушки, да? Дяди?

— Двоюродного деда.

— Ах, да. У вашего двоюродного деда. Крыс и кротов, как я думаю. А еще этих странных зверьков — как же они называются?

Эдам понял, что Уиндер хочет, чтобы он подсказал, но не собирался попадаться на такую уловку.

— Не берите в голову. Это неважно. В общем, мистер Верн-Смит, не можете нам помочь, так не можете. Вас наверняка обрадует то, что наше расследование почти закончено. Простите, что побеспокоил вас. До свидания.

Эдам опустился в кресло, не выпустив трубки из руки и слушая частые гудки. Через пару секунд он все же положил ее на рычаг. Наверное, они думают, что та девушка, которую видел человек-коипу, была Вивьен. Он представил, как человек-коипу добровольно приходит к ним и выкладывает информацию.

«Он спросил у меня, а не акро-… — не помню, как дальше, — ли это, а я сказал, что это крыса. Там еще был парень, он спал на террасе, и девушка, которая бежала за моей машиной. Конец июня, июль, примерно в это время…»

Наверное, он приезжал и в другие дни, позже. Кто знает? А еще был счет от фирмы с адресом в Ипсвиче. Он ходил в лес и наверняка видел кладбище, так что может дать показание, что в то время дерн был целым и невредимым. Возможно и то, что он вернулся в сентябре и увидел свежую могилу, участок поврежденного дерна. Флиттермус, оттермус, миопотамус… Каким же юным я был, подумал Эдам, каким беспечным, каким легкомысленным, придумывая эти стишки. А сейчас я такой же?

Эдам понимал, что надо позвонить Руфусу и рассказать о разговоре, но у него не хватало воли и решимости сделать это. Для него звонок Уиндера стал шоком, он высосал из него силы. Шок был почти таким же, как в аэропорту, когда его приехал встречать отец, или как в тот вечер, когда они с Зоси возвращались в Суффолк из Хайгейта.

Эдам позволил воспоминаниям подняться на поверхность сознания. Первыми в память вплыли жара, стоявшая в тот вечер, густой воздух, которым было невозможно дышать, его потные руки, скользившие по рулю, испарина, блестевшая на лбу и верхней губе Зоси, пот, стекавший у него по спине и намочивший обивку сиденья. Он как бы заново переживал то, что было тогда, вспоминая, и при этом мысленно отодвигал момент, когда спокойствие бесповоротно разрушил тот шокирующий звук.

Эдам едва не врезался в машину впереди. Крик прозвучал внезапно, без предваряющих бормотаний или шепота. Он как раз начал переключать передачу с нейтральной на пониженную. От неожиданности его рука дернула ручку, а нога надавила на педаль газа. Им повезло, что желтый на светофоре предварял красный свет, и водитель машины впереди поспешил проскочить перекресток.

«Юхалазавр» рванул вперед. Эдам ударил по тормозам, Зоси вылетела с сиденья и едва при этом не ударилась лбом о ветровое стекло.

— Господи, боже мой, — произнес Эдам.

— Пожалуйста, не сердись. Не надо сердиться.

Он посмотрел назад и увидел люльку и крохотную поднятую ручку. Эдам как сейчас видит эту ручку. С растопыренными, как лучи у морской звезды, пальчиками. В тот момент он еще не понял всей правды, не понял, что она натворила. Как и остальные потом, в тот момент он решил, что это родной ребенок Зоси. Только его заблуждение было кратким. Однако в течение некоторого времени, съехав к тротуару, Эдам думал, что за те сорок минут его отсутствия Зоси каким-то образом ухитрилась вернуть себе своего ребенка.

Она устремила на него испуганный взгляд, тот самый мышиный взгляд, мечущийся то к нему, то от него. Ее округлившиеся глаза блестели, в них было отчаяние, собранные в трубочку губы еще больше усилили сходство с мышью. Зоси выскочила из машины с таким видом, будто собиралась бежать прочь, кричать и звать на помощь. Но вместо этого она лишь открыла заднюю дверь и вытащила люльку. А потом достала оттуда ребенка. Он был крохотным, слишком маленьким, чтобы так громко кричать.

Зоси говорила уверенные слова, но произносила их нервно.

— Повезло, что у нее в люльке было вот это. — Она помахала бутылочкой, наполовину заполненной молоком. — Иначе пришлось бы заезжать в магазин и покупать. А потом я разберусь со всем остальным, понадобится много чего.

Закрыв глаза, Эдам подумал, что, вероятно, именно такое состояние и имеют в виду люди, когда говорят, что чувствуют дурноту.

— Что ты имеешь в виду под «повезло»? — спросил он. — Что ты имеешь в виду под «у нее в люльке»?

— Я взяла и люльку. Я забрала ее вместе с люлькой. Девочка лежала в ней. На заднем сиденье в машине мистера Татиана.

Теперь Эдам все понял. Во всяком случае, подумал, что понял.

— Зоси, мы должны его вернуть. Мы должны развернуться и отвезти ребенка туда, где ты его взяла.

— Ее. Это девочка. Ее зовут Николя. Вивьен сказала, что ее зовут Николя.

— Пусть так, но все равно мы разворачиваемся и отвозим туда, где ты ее нашла.

Зоси заплакала. Она с ребенком на руках села на переднее сиденье и громко зарыдала. Ее слезы падали на детское лицо. Эдам не мог видеть, как она плачет. У него сердце разрывалось на части. Господи, а он-то оставил ее в машине из опасения, что она стащит что-нибудь в магазине. Уж лучше бы было так!

— Мы должны вернуть его — ее — назад. Представь, как взбесятся ее родители. Зоси, прошу тебя, не плачь. Пожалуйста, не надо, я не вынесу. Зоси, ты можешь родить своего ребенка. Мы с тобой заведем нашего ребенка.

Эдам вспоминал, как умолял ее, как давал всяческие обещания, и его коробило. Тогда он едва не плакал. Они были детьми, в сумме им обоим было не больше тридцати шести, а жизнь проявилась в своих самых страшных аспектах, и они не могли противостоять. Эдаму казалось, будто его раздирают на части. Он любил Зоси, он желал ей счастья, но от страха едва не впадал в истерику.

— Я ее не отдам, — кричала ему Зоси. — Если ты повернешь назад, я на ходу выпрыгну из машины. И брошусь под колеса грузовика.

— Зоси…

— Она нужна мне, я ее люблю. Я ее забрала и не отдам. — Владевшие Зоси эмоции буквально изуродовали ее, превратили в оскалившуюся тигрицу. — Как ты не понимаешь, что я хочу, чтобы и она любила меня? Если я буду заботиться о ней, она неизбежно полюбит меня. Разве ты не знаешь, как важно быть самым главным для кого-то?

— Я люблю тебя, — сказал он. Рамки в его сознании разрушились, опустились вниз, в некую бездонную пропасть. — Ты для меня самая главная. — Он говорил сдавленным голосом, с хрипом выталкивая слова. — Я буду любить тебя всегда, я никогда не изменюсь, обещаю, Зоси, но пожалуйста, ради бога…

Как же получилось, что Эдам сдался, поддержал Зоси в том, на чем она настаивала, и поехал дальше? Он все равно не знает, хотя уже давно не тот юнец, каким был тогда. С тех пор его характер покрылся коркой жесткости, усталого безразличия. Возможно, на него подействовали не ее мольбы, а страх перед возвращением, перед тем, что ждало любого, кто заявился бы с их легендой — с какой легендой? Поэтому Эдам завел двигатель и поехал вперед, медленно, по крайней левой полосе, так как у него тряслись руки. Зоси, вымотанная, откинулась на спинку; ребенок лежал у нее на коленях, на юбке из голубой занавески, и сосал из бутылочки, а потом заснул. Лицо Зоси поражало красотой и удивительной зрелостью, материнским умиротворением. Слезы на ее щеках высохли, после них остались только соленые следы.

Тяжелый жаркий день перетек в душный вечер. В небе собирались похожие на горы огромные облака, и между ними плыла луна, напоминая белый галеон, пробирающийся между вулканическими островами. Облака разгоняли порывы теплого ветра. Перед домом кедр, будто живой, размахивал своими черными руками. «Он напоминает ведьму в черной юбке», — сказала Зоси. То была последняя ночь в его жизни, когда он был счастлив, подумал Эдам, последний раз, когда он радовался.

Естественно, все не так. Это преувеличение. Наверняка с тех пор он испытывал счастье, всепоглощающее, эйфористическое, наверняка испытывал, но он не может вспомнить ни одного такого случая. А вот конкретно ту ночь он помнит, причем во всех необычных подробностях. Эдам помнит, как они ехали по проселку к дому, как ветер качал ветки деревьев в тоннеле, как Зоси с ребенком на руках вбежала в дом, как он сам вошел, неся люльку. Они были похожи на молодых родителей, на людей, которые привезли из роддома своего первенца и плохо представляют, что делать дальше и как сложится жизнь. А вот когда все это произошло в его собственной жизни, когда Эбигаль привезли домой, он был на работе, в роддом ездила мать Энн.

Ребенок издал один резкий крик, и его, вероятно, услышала Вивьен. Она в тот момент поливала свои посадки, нянчилась с жалкой порослью петрушки и кинзы, однако пришла в дом и помогла Зоси приготовить бутылочку с едой. Зоси отнесла ребенка наверх, в их комнату, и вытащила из орехового комода ящик, чтобы сделать из него кроватку. На дно в качестве матраса она положила большую прямоугольную подушку из гостиной, а ребенка укрыла собственной простыней и красной шалью Вивьен. Одно из полотенец она порвала на подгузники. Эдам едва поверил своим ушам, когда услышал, как Зоси сказала, что собирается искупать ребенка. И ведь она искупала его в ванной, в тазу для стирки. А после этого заколола на девочке полосу от полотенца и снова одела ее в костюмчик от фирмы «Бебигро», сокрушаясь при этом, что у малышки нет чистой одежды. Ребенок плакал, но не горестно. Зоси покачала его на руках и покормила молоком.

Эдам сходил вниз за молоком для них обоих и за хлебом, испеченным Вивьен, сыром и яблоками из собственного сада, сорта «Красавица Бата», с красными полосками на желтой кожуре. Они сидели на кровати и ели, а ребенок спал в ящике. На какое-то время Эдаму удалось забыть весь ужас того, что они натворили, не думать о горе, которое может принести им это похищение, о страданиях и панике. Ветер прекратился, выдул себя полностью, пурпурное небо очистилось, только кое-где вдали виднелись облака-лепестки. Он открыл окно в погибший, выжженный сад. У озера стоял Шива, держал в руке книгу, хотя было слишком темно, чтобы читать, и смотрел на звезды. Времени было не больше десяти, совсем не поздно. Они никогда не ложились спать так рано. Теперь же они родители, сказала Зоси, а родители должны ложиться рано, потому что ребенок разбудит их на рассвете. Она была сумасшедшей, и Эдам знал, что она сумасшедшая, но его это не заботило.

Эдам обнял ее, овладел ею, и впервые — в первый и последний раз, в единственный — Зоси отдалась ему, ответила на его ласки. Она была страстной и похотливой, влажной и податливой, и от мятых простыней пахло соляными пластами и свежевыловленной рыбой. Ее язык напоминал маленькую юркую рыбку, а внутри нее было теплое море с водорослями, которые обхватили его и выбросили на берег, когда он начал тонуть. Зоси зажала его сильно, почти до боли, и Эдам закричал, закрыл глаза и откинулся назад, а потом рухнул на нее и забился в судорогах, ловя ртом воздух. Он поднял голову и увидел, что она смотрит на него с улыбкой и явным удовлетворением.

Или нет? Была ли она удовлетворена? Откуда ему знать? Как вообще мужчина может это понять? Это сейчас он знает, что именно ребенок, обладание ребенком подтолкнуло ее к нему, а не он сам. Ребенок быстро, за какие-то четыре-пять часов, стал значить для нее больше, чем он. А тогда Эдам снова овладел ею, в нем опять вспыхнуло возбуждение, и он пробудил желание в ней. Он овладел ею и в третий раз, глубокой ночью, и еще раз, перед рассветом. Эдам был молод, он думал, что так будет всегда, в любом возрасте. И верил, что любовь вечна и он будет любить ее всегда.

* * *

Эдам сидел с Энн и ее родителями, которые пили кофе с виски. Тошнотворная смесь, думал он. В голове вертелись вопросы Уиндера и его коварные, колкие комментарии. В разговоре Эдам участия не принимал, молчал, укрепляя репутацию «немногословного». В подобных ситуациях ему всегда хотелось, чтобы вдруг проснулась Эбигаль, — тогда бы у него был повод подняться наверх и успокоить ее. Однако те времена, когда она просыпалась ни с того ни с сего, уже давно прошли, и сейчас она спокойно спала, пребывая в замечательной, бесшумной безмятежности. С тем же ребенком все было по-другому: во сне он присвистывал, а иногда издавал тихие щелчки. Может, поэтому его раздражает щелканье Энн?

Щелчки учащались и сопровождались бурчанием и постаныванием, перед тем как она просыпалась. А еще ребенок плакал. Этот плач лишал Эдама самообладания, вгонял в панику, примерно такую же, как сейчас. Он начинал лихорадочно соображать, что это было и где он находится. Впервые это случилось на следующее утро. Эдам открыл глаза и увидел небо, красное, как зарево от сильнейшего пожара. Понадобилось несколько секунд, чтобы понять: это рассвет.

— У меня эозофобия, — однажды сказал он. — Противоречащая здравому смыслу боязнь рассвета.

Зоси сходила вниз за молоком. Она поменяла ребенку подгузник — девушка умела это делать, ее научили в хостеле; она меняла подгузники собственному ребенку, хотя знала, что скоро его заберут на усыновление. Они снова заснули, все трое. А снаружи мир сходил с ума, разыскивая этого ребенка, снаружи заколдованного круга с центром в Отсемонде, за пределами невидимых стен, возведенных с помощью затворяющего заклинания.

К тому моменту, когда они встали, в ведре, которое Зоси принесла с кухни, было уже четыре подгузника. Вивьен выстирала их, потому что стирала свое бирюзовое платье. Она разговаривала с ребенком, протягивала ему свой палец, за который он тут же хватался крохотной ручкой, но не задавала вопросы — в общем, вела себя как заботливая и понимающая мать. И даже тогда Эдам ни разу не задумался над тем, что все это значит, почему Вивьен с таким одобрением это воспринимает.

У них не было газет, а если бы имелось радио, никто все равно не слушал бы новости. А если бы Вивьен, придя на работу, услышала разговоры о пропавшем ребенке, сопоставила бы она одно с другим? Она и Руфус верили, что ребенок Зоси; вероятно, они пришли к выводу, что ей удалось отклонить ордер на усыновление на основании того, что теперь у нее есть свой дом и свой мужчина.

В тот день Эдам испугался только чуть-чуть. Когда на проселке появилась машина с огоньком на крыше — желтым, а не синим, — он на мгновение подумал, что это полиция. Оказалось, что это всего лишь Руфус, у которого нет денег, чтобы рассчитаться с таксистом. А еще на него как-то странно действовала погода. Дико так говорить, но она пугала его, потому что менялась. Ночью похолодало, температура упала с более чем девяноста градусов — тогда они еще пользовались шкалой Фаренгейта — до менее чем шестидесяти.[85] И он не мог не увидеть в этом предзнаменования перемен, конца хороших времен и приближения беды.

Что еще они делали в тот день? Ничего особенного. Оглядываясь назад, Эдам вспоминал, что Зоси была неразлучна с ребенком, качала его, кормила, меняла ему подгузники, а он сам нервничал и не находил себе места, радовался, что наступает ночь, что можно рано лечь спать. Ребенок просыпался и плакал, и Эдам думал: «Господи, какой ужас, неужели у меня вся жизнь будет такой?»

Похолодание сделало его раздражительным. Утро было мрачным и ветреным. Зоси прижимала к себе ребенка и что-то ему говорила, и он вдруг понял, что ребенка нужно обязательно вернуть. Заставить ее вернуть. Как он мог хоть на минуту поверить, что им удастся оставить себе похищенную девочку, что их не найдут?

Эдам задумался над тем, как урезонить Зоси — бессмысленная задача даже в самые счастливые моменты. Он не может просто взять ребенка и самостоятельно отвезти в Лондон. Нужна помощь остальных, хотя остальные ничего не знают.

Но скоро они узнают. Как только Шива даст ему шанс, он не будет молчать. Даже ради Зоси. К тому же это надо сделать именно ради Зоси, ей же будет лучше, если вернуть ребенка — во всяком случае, Эдам так думал, он не умел заглядывать наперед, дальше холодного, чрезвычайно тревожного настоящего.

Шива задал вопрос:

— Зоси, чей это ребенок? Твой?

Вивьен улыбнулась и кивнула. Руфуса не было, он лежал на террасе, которая когда-то была залита солнцем. Шива сидел на кухне за столом и переводил взгляд с одной на другую. Эдаму был дан шанс, и он им воспользовался.

— Нет, не Зоси, — произнес он. — Это чужой ребенок.

— Она моя, — сказала Зоси.

— Только в том смысле, — возразил Эдам, педант до мозга костей, — что в настоящий момент она находится на твоем попечении.

Шива проговорил:

— Не понимаю, о чем ты.

Зоси, гревшая молоко в кастрюльке, отошла от плиты. Она сгорбилась, взгляд стал как у мышки, загнанной в угол. Ребенок был на руках у Вивьен. Она и Зоси превратились в жриц секты материнства, они вместе исполняли ритуалы этого древнейшего культа, и Вивьен с улыбкой поддерживала Зоси в ее материнстве. В итоге Вивьен оказалась обманутой. После слов Эдама она попятилась, крепко прижимая к себе ребенка, на ее лице отразился шок. Эдам тогда подумал, что кто другой, услышь он такое заявление, уронил бы ребенка; Вивьен же только крепче ухватила малыша, как будто ему грозила опасность от самих произнесенных слов и он настоятельно нуждался в ее особой защите.

Он говорил твердо, без эмоций:

— Это ребенок, которого Зоси забрала из чужой машины, когда мы были в Лондоне. Она, если хотите, похитила его.

— Она просто вытащила ребенка из машины? И никто не видел, как она это делает?

— Очевидно, нет. Послушайте, мы уже сто раз это обсуждали. Я сыт по горло. Знаю, что это плохо, ужасно и все такое. Знаю. Я не придурок. Я знаю, что ребенка надо вернуть, и чем скорее, тем лучше.

Заговорила Вивьен. Она все еще держала ребенка на руках. И не хотела его выпускать.

— Это дурной поступок, порочный. Думаю, вы кретины, оба, вот кто вы такие. Этого ребенка нужно вернуть родителям, немедленно. Езжайте в Лондон и отдайте его.

— Я полностью согласен, — устало сказал Эдам.

— Тебе известно, кто ее родители? Полагаю, что нет. Ты говоришь, что вытащила ее из чьей-то машины? Ты совершенно сумасшедшая, у тебя плохо с головой.

— Ой, заткнись.

— Надо рассказать Руфусу. Он тоже должен участвовать в принятии решения.

Вероятно, то был первый раз, когда Вивьен сделала шаг навстречу Руфусу. Не выпуская ребенка из рук, она высунулась из окна и позвала его:

— Руфус, ты не мог бы прийти сюда?

Зоси наполнила бутылочку и подержала ее под холодной водой, чтобы слегка остудить. Затем она вытерла ее полотенцем и подошла к Вивьен, выставив вперед руки. На мгновение показалось, что Вивьен не отдаст ребенка: она подняла левую руку, как бы прикрывая лицо и голову от Зоси.

— Ты же украла живое существо, — не без удивления проговорила она. — Это человек, а не животное или игрушка. Ты хоть понимаешь это? Ты хоть немного задумывалась над этим?

При виде еды, маячившей в ярде от нее, девочка разразилась громкими воплями. Вивьен сказала:

— Я думала, она твоя, что это твой собственный ребенок, которого тебе каким-то образом удалось вернуть.

— Пожалуйста, Вивьен, отдай ее.

Руфус, с сигаретой в зубах, вошел именно в тот момент, когда происходила передача, когда Вивьен, отвернув голову, перекладывала ребенка на руки Зоси. Шива начал смеяться, не хохотать, а тихо, горестно посмеиваться, сокрушенно качая головой. Руфус сказал:

— Что происходит?

— Вчера днем Зоси похитила ребенка из чьей-то машины. Она сумасшедшая, это точно. Считает, что можно так просто похитить ребенка. Я знаю, ты думал, что это ее ребенок, мы все так думали, а оказывается, что нет, это чужой ребенок. Они даже не знают чей, не знают, кто его родители.

— Ой, да знаем мы. Татиан, тот мужик, у которого ты собираешься работать.

Вивьен посмотрела на Эдама и прижала ладони к лицу, вдруг ставшему таким же бледным, как ее платье. Ребенок на руках у Зоси сосал молоко, крохотными пальчиками с розовыми ноготками сжимая бутылку. Вивьен сделала шаг к Зоси, при этом вид у нее был угрожающим, как показалось Эдаму, он даже привстал, однако она лишь внимательно взглянула на лицо ребенка.

— Ты утверждаешь, что этот ребенок — Николя Татиан? Ты это имеешь в виду? Николя девять месяцев, она уже большая и может ползать. Я знаю, я видела ее. Одному Богу известно, чей это ребенок, одному Богу. Почему ты решила, что берешь ребенка Робина Татиана?

Зоси не ответила. Ей плевать, подумал Эдам, ей плевать, чей это ребенок, сейчас он ее, и только это имеет значение.

— Он был в машине у его дома. Зоси вполне естественно решила, что и ребенок его.

Шива, который до этого нервно хихикал, замолчал, но продолжал качать головой. Зато кухню огласил пронзительный хохот Руфуса. Он так сильно сотрясался от этого хохота, что ему пришлось сесть за стол.

— Включи радио, — сказала Вивьен. — Не выключайте, пока не услышим какие-нибудь новости. Наверняка об этом что-то скажут. Что ты ржешь, а? — набросилась она на Руфуса. — Тебе все это кажется забавным? Тебе бы даже убийство показалось забавным?

— Может быть, — сказал он, тряхнув головой. — Может быть.

Но когда пришел срок, ему так не показалось.

Шива включил радио, и всех оглушил рок. Почти одновременно в отдалении прогрохотал гром, как будто груда камней скатилась в яму. Затем музыка прекратилась, и мужской голос стал зачитывать сводку новостей.

* * *

Его тесть говорил об Уайвис-холле. Эдам, погруженный в воспоминания, на время отключился и упустил тот момент, когда разговор перешел на эту тему. Однако он догадывался, что толчком послужила новость, прочитанная или услышанная тестем, какая-то новая подробность, которую удалось раздобыть СМИ, и пока одна его часть жаждала узнать, о чем речь, другая шарахалась от этого, готова была отдать все, чтобы не знать, закрывала глаза и затыкала уши. Не хотел Эдам и отвечать на вопросы, которые ему сейчас задавались — о том, как он стал владельцем поместья, что собой представлял дом, какова была площадь участка, какие люди жили по соседству.

Но Эдам отвечал, хотя и рассеянно, думая о том, что нужно узнать у отца Энн, с чего начался разговор — то ли со статьи в вечерней газете, в которую он боялся заглядывать, то ли с новости по телевизору. Однако он не спросил. Вместо этого вдруг заявил, что тема неприятная, что ему не хочется говорить об этом. Энн, прищурившись, с подозрением посмотрела на мужа — кажется, в последнее время подобный взгляд стал для нее обычным. И неожиданно Эдам подумал: мой брак этого не переживет, мы разбежимся. В каком-то смысле это будет меньшим из зол. Если единственным результатом всего этого станет крах его семейной жизни, можно будет сказать, что он легко отделался. Только вот единственным результатом это не будет, потому что сейчас на сцене появился человек-коипу и дает свои показания.

* * *

Эдам вспомнил молнию, яркую вспышку, осветившую кухню. Только тогда они сообразили, что уже стемнело. Возникла иллюзия, что наступила ночь, но ночь еще не пришла, даже вечер еще не наступил, была просто вторая половина дня. Эдам подошел к окну и посмотрел на серо-фиолетовое небо с тучами, которые собрались в горные хребты со снежными шапками на вершинах. Как Гималаи, где в предгорьях тепло и душно, а на пиках ясно и холодно. На синем горизонте снова появилось дерево молнии, его ветки пронзили тучи, и за этой вспышкой последовал гром, похожий на выстрел.

Он слушал голос, доносившийся из радиоприемника, они все слушали, даже Руфус. «Ребенок, похищенный в Хайгейте» — так, а не по имени этот голос называл ребенка, которого Зоси держала на руках. Зоси гладила малыша по спинке, его головка была у ее шеи. Она стояла склонив голову набок и слушала слова, которые диктор произносил угрожающим тоном. Она не воспринимала их так, будто они относятся к ней лично; это сообщение интересовало ее в той же мере, что землетрясение, случившееся на другом краю света.

Зоси принялась менять ребенку подгузник — на эти цели было порвано еще одно полотенце. Шива тут же скривился, наморщил нос и отошел в сторону.

— Пожалуйста, давайте съездим в Садбери, я хотела бы купить ей кое-какую одежду. Понадобится еще один комбинезончик, а еще распашонки и все прочее. А еще нужны нормальные подгузники.

«Интересно, — спросил себя Эдам, — что это напоминает? — Он прикрыл глаза. — Ах да, конечно, о Бриджит, когда ей было семь или восемь: на день рождения ей подарили куклу, и она какое-то время была просто одержима ею».

— Ты не поедешь в Садбери, — сказала Вивьен. — Ты поедешь в Лондон, чтобы вернуть ребенка.

Она была матерью и несла ответственность, поэтому и тон у нее был властным. Только это больше не работало. А Руфус наверняка был отцом. «Зачем нам нужны эти роли, — спрашивал себя Эдам тогда и сейчас, — почему мы сами в них входим?»

— Есть одна маленькая сложность, — произнес Руфус. — Мы так и не знаем, чей он.

— Это есть в газетах. В сегодняшней утренней. — Эдам уже начал понимать, что он должен сделать. — Я отвезу Зоси в Садбери, куплю газету, и мы выясним, чей он.

— Не понимаю, зачем выяснять, — сказала Зоси, — если я не собираюсь ее возвращать.

Эдам обнял девушку. Он обнял ее вместе с ребенком, и тот оказался между ними, разделяя их. У Эдама было немало причин, чтобы избавиться от него.

Шива, — он молчал все это время, и, казалось, только внимательно слушал с видом человека, который плохо понимает английский, но которому нужно понять каждое слово, — медленно произнес:

— Вы хоть понимаете, что вам повезло, что вы не похитили ребенка мистера Татиана? Вас бы уже давно нашли, полиция уже давно разыскала бы вас.

Все посмотрели на него. То было первое упоминание полиции.

— Потому что они будут допрашивать всех, кто как-то связан с семьей Татиана. Мистер Татиан наверняка рассказал бы, что в четверг к ним приезжала новая няня для его детей, что ему почти ничего не известно о ней, так как собеседование проводила его свояченица. Он сказал бы, что у нее странный адрес, что она дала ему ложный адрес. Такого места, как Отсемондо, не существует, но не исключено, что она действительно живет в Нунзе в Суффолке. И что бы, по-вашему, они тогда сделали? Они бы уже сейчас были здесь, они разыскали бы нас, они бы обошли все дома.

— Поздравляю, — сказал Руфус. — В один прекрасный день ты станешь великим детективом, будешь иметь большой вес.

Оливковое лицо Шивы залила краска.

— Но ведь все именно так, не правда ли?

— Меня оберегает мой ангел-хранитель, — сказала Зоси.

— А как насчет ангела-хранителя матери этого ребенка? Он был в отпуске, да?

— Я думала, Руфус, ты на моей стороне.

По радио играла музыка, рок, не очень громкий. Руфус выключил его и закурил сигарету.

— А знаете что? — сказал он, оценивающе глядя на Зоси, как будто вдруг увидев в ней удивительное существо. — Я скажу вам, на чьей я стороне, — Руфуса. И так будет всегда.

У Эдама возникло тревожное ощущение, будто приехали взрослые. Он посмотрел на Руфуса. Он нуждался в нем, нуждался в его руководстве, ждал от него указаний. И то, что Руфус сказал в следующий момент, подействовало на него как удар в солнечное сплетение.

— Если честно, то здесь для меня нет места. Больше нет. Пора мне уезжать. — Он улыбнулся Эдаму, но не по-доброму, не по-дружески. — Так что прошу меня простить, но утром я отбываю на своей машине.

Эдаму пришлось хотя бы внешне сохранять хладнокровие. Ему пришлось пожать плечами.

— Как хочешь. Это твое решение.

— Верно. Но боюсь, что мне придется лишить вас средства передвижения. — Он сказал «средства передвижения», а не «Юхалазавра», и Эдаму показалось, будто в него воткнули нож и еще провернули. — Так что если хотите купить газеты и одежду для ребенка, предлагаю ехать в Садбери сейчас, пока движение свободное.

Очень уж спокоен был Руфус, холоден, как огурец, с режущими нотками в голосе. Ему даже не пришлось облекать все это в слова. И так было ясно, что он думает: «Я студент-медик, прохожу обучение в шикарной клинике, передо мной открыто будущее. Я молодец, я и дальше буду молодцом, я добьюсь успеха. Мне осталось два года до диплома. Я пойду далеко, я взберусь по лестнице вверх, и плевать мне, что будет с вами. Я не стану рисковать своей карьерой ради сумасшедшей девки с клептоманией, причем с особым видом клептомании, когда воруют детей, а не вещи».

Откуда-то — кто его знает откуда, Эдам не догадывался, что у него есть заначка, — Руфус достал большую квадратную бутылку джина, налил себе немалую порцию и выпил до дна. Ничего не говоря, он вместе с бутылкой удалился в глубины дома. Как только Руфус ушел, Зоси принялась рассказывать им о маленьком мальчике, которого она пыталась похитить из торгового центра, когда они с Руфусом и Вивьен ездили в Лондон. Эдам впервые услышал об этом и похолодел. Ребенка обязательно нужно вернуть. Пусть Руфус уезжает, он уже объявил о своем отъезде. Эдам мечтал только об одном: остаться вдвоем с Зоси. Без ребенка. Позже, если ему удастся отвлечь ее, если она уйдет спать, он отвезет ребенка. Как это отразится на их отношениях? А во что превратятся их отношения, если ребенок останется?

Переносная люлька стояла на заднем сиденье «Юхалазавра». Зоси сидела с ребенком на руках, он был завернут в шаль Вивьен. По-детски маленькой рукой, на которой поблескивало то самое золотое колечко, она гладила ребенка по голове, ерошила его тоненькие, как паутинка, волосы, нежно прикасалась к пухлым щечкам с атласной кожей. На ее лице отражался восторг, и ангел-хранитель прикрывал ее своими крылами. Она уже напоминала Эдаму не его сестру, а тех молодых женщин, что он видел на картинах, мадонн эпохи Возрождения, чьи горящие взгляды и страстные выражения на лицах никак не вязались с набожностью.

Как маленькое, испытавшее на себе жестокость животное начинает доверять первому человеку, проявившему к нему доброту, первому, кто не ударил его и не бросил, так и Зоси доверяла Эдаму. Она не боялась оставить ребенка на его попечение. По идее, это должно было бы льстить ему, и ведь отчасти льстило. И еще радовало, потому что означало, что он сможет сделать то, что должен. Но сначала он оставил с ребенком ее, когда пошел в газетный киоск и купил «Дейли Телеграф». Большая статья о похищенном ребенке была напечатана на первой странице. И в ней было названо имя. Девочку, сейчас спавшую в люльке на заднем сиденье «Юхалазавра», звали Кэтрин, фамилия у нее была Ремарк, ее родители, чей ангел-хранитель оказался в отпуске, жили на другой стороне Хайгейта, в районе под названием Милтонс.

Прижимая к груди свертки, с большим полным бумажным пакетом на локте, Зоси возвращалась из магазина. Она шла приплясывая, несмотря на немалую ношу. Ее покупки, должно быть, проделали огромную дыру в деньгах от кувшина с маской и гарнирных ложек.

— Кэтрин, — повторила Зоси, когда он ей все рассказал. — Кэтрин мне нравится больше, чем Николя.

Ребенок, кажется, улыбался ей. Он вел себя очень тихо, просто спокойно таращил глазки. Большие, голубые, они не двигались из стороны в сторону, их взгляд был устремлен на лицо Зоси. Эдам вслух зачитал подробное описание люльки — кремовая с белым, кремовая клетчатая подкладка, льняное бело-розовое одеяльце и выполненный в лоскутной технике пастельных тонов матрас. Интересно, спросил он себя, почему все, кто проходит мимо, не заглядывают в машину, не видят люльку и не бегут в полицию.

Упало несколько капель дождя, очень редких, каждая с большую монету. Они восприняли этот редкий дождь с удивлением, даже с любопытством. Дождей давно не было, и сейчас он казался необычным явлением.

— Тут написано, что ей чуть больше трех месяцев, — сказал Эдам, когда они тронулись в обратный путь.

— Очень мало, правда? Трудно представить себя трехмесячным. — Зоси сидела на заднем сиденье вместе с Кэтрин. Она достала ее из люльки и держала на руках. — У меня родилась маленькая девочка. Я не говорила тебе об этом, а? Самое забавное, что я к ней чувствую то же самое, что и к моей маленькой девочке, абсолютно то же самое, без какой-либо разницы. Знаешь, Эдам, пройдет немного времени, и мы забудем, что она не наша.

Эдам ничего не сказал. Было бы гораздо лучше, если бы газета дала побольше информации, а вот плохо было то, что там говорилось об «общенациональных поисках» Кэтрин Ремарк. Ему совсем не понравилось, как это прозвучало. Нигде не упоминался водитель, который остановился у тротуара и посадил к себе в машину девушку в голубой майке и бело-голубой клетчатой юбке, после того как эта девушка, неся в руке люльку, перешла по пешеходному переходу Норт-Хилл. Наверное, никто ничего не видел.

В Отсемонде их ждала Вивьен. Она стояла на крыльце и ждала. Дождь так и не пошел, хотя небо все еще представляло собой движущуюся массу туч и в отдалении ворчал гром. Поднялся ветер и стал раскачивать и трясти деревья. Они еще не вошли в дверь, как она уже начала убеждать их, что ребенка надо вернуть, что его нельзя заносить в дом, что его нужно немедленно везти в Лондон.

Эдам был в полной мере согласен, однако знал, что, если он хочет осуществить задуманное, нельзя показывать свое согласие. Сердито глянув на Вивьен, он молча обошел ее. Руфуса нигде не было; наверное, он сидел в Кентавровой комнате. Так как ребенок разбудил Зоси на рассвете, а после она лишь немного вздремнула, девушка была сонной, зевала и по-детски кулачками терла глаза. Было около пяти, но казалось, будто уже стемнело. В комнатах царил почти зимний угрюмый полумрак, хотя было жарко и душно. Днем они закрыли все окна, испугавшись надвигающейся грозы, и сейчас Эдам отправился их открывать.

Наверху в Комнате игольницы он нашел Зоси. Она крепко спала, вытянувшись на кровати, а рядом с ней, не в люльке, а на матрасе и головой на ее ладони, лежала малютка Кэтрин Ремарк и тоже спала. Эдам наклонился и осторожно поцеловал Зоси в лоб. Он словно хотел разбудить ее, таким вот способом помешать самому себе предать ее. Но она не проснулась. Однако поцелуй помог ему в достижении цели, потому что он потревожил девушку; она тихо захныкала, повернулась к стене и убрала руку из-под головы ребенка.

Эдам взял малышку, положил ее в люльку и понес по коридору к Кентавровой комнате. Никто из них никогда не заходил в комнаты других. Странно, почему так сложилось? С их стороны это было своего рода благонравным, старомодным и неожиданным уважением к уединенности. Эдам не знал, следует ему постучаться или нет; ему надо было поговорить с Руфусом, попросить у него разрешения взять «Юхалазавр», чтобы отвезти ребенка в Лондон. Было бы здорово, если бы Руфус сам отвез его и ребенка. Так, держа люльку, он нерешительно топтался у двери. Потом все же постучал, но ответа не последовало. Он открыл дверь и заглянул внутрь. Комната была пуста, постельное белье валялось на полу, окна были распахнуты.

Эдам посмотрел на репродукцию картины Беклина, на «Кентавра в кузнице», и впервые заметил, что в толпе любопытных зевак, сбежавшихся поглазеть на человека-лошадь, которому нужно подковать копыта, стоит женщина с младенцем на руках. Он отвернулся. Надо искать Руфуса, причем быстро. Может оказаться, что тот отправился в паб.

Он шел по коридору, прикидывая, куда бы отвезти ребенка. Лучше всего оставить его на ступеньках церкви или какого-то другого общественного здания. Естественно, если не начнется гроза. Нет, надо придумать, как бы оставить его в укрытии.

Насколько он помнил, в это время дня в доме никогда не было так темно. Хотя Эдам бывал здесь зимой, и тогда было значительно темнее. Ему вдруг стало неуютно при мысли, что вот тут, у черной лестницы, Зоси видела призрак Хилберта… ну, говорила, что видела. Конечно, никакого призрака не было — была Вивьен, которая распахнула дверь Комнаты смертного ложа и снова набросилась на него.

— Ладно, сегодня вечером ребенок едет обратно, — сказал он. — Только не приставай ко мне. Мне нужно придумать, как это сделать.

Куда она потом делась? Как получилось, что он пришел на кухню один и нашел там Шиву, который сидел за круглым столом и сосредоточенно читал историю похищения Кэтрин Ремарк? Эдам не помнил. Не получилось у него, как он ни старался, пока прощался с тещей и тестем, пока готовился к объяснениям с Энн по поводу его молчания и «грубости», вспомнить, где был Руфус. На «Юхалазавре» он не уезжал, так как в кухонное окно было видно машину, припаркованную перед домом. Наверное, сидел в гостиной, где пил, как он выражался, «порцию льготного времени», а еще и «секретную порцию», о которой, как он думал (по какой-то совершенно дикой наивности), никто не знает.

Шива поднял голову, увидел люльку и в очень простой форме изложил Эдаму свою идею. При этом он улыбался, а вид у него был проказливый.

— Мы не можем так поступить, — сказал Эдам.

— Почему? У тебя есть фамилия, адрес, все. Для них это будет как гора с плеч, облегчением.

— Не знаю, — проговорил он. — Не знаю.

Но он знал.

Эбигаль проснулась и заплакала, когда Эдам уже ложился в кровать. Он встал, поменял ей подгузник, напоил ее из бутылочки апельсиновым соком, хотя Энн всегда говорила, что это неправильно, что тем самым он поощряет плохие привычки, что это вредит зубам, но у нее сейчас только один зубик. Все это время он думал о том, что случаи, когда он исполняет эти простые родительские обязанности, немногочисленны, их можно по пальцам пересчитать. Укладывая ее обратно в кроватку, Эдам вдруг увидел личико Кэтрин — младенческое, крохотное, хрупкое, с остекленевшими глазами. Он быстро отвернулся, зажмурился. Открыв глаза, увидел собственного ребенка, который мгновение мрачно смотрел на него, а потом одарил лучезарной улыбкой.

* * *

В ночи, которая на окраинах никогда не бывает темной, он выслушивался в ровное дыхание Энн и тихое неравномерное пощелкивание. Все это больше не раздражало Эдама. Вероятно, этими звуками его наказывали за то, что он согласился на предложение Шивы. В ту ночь все нереальные идеи свелись к одной. В такой поздний час легко поверить, что эти тихие звуки издает душа мертвого ребенка. Или, если у человека есть представление о вине и страхе, что Энн никогда не издавала эти звуки, что это были вообще не звуки, что они не существовали, что его напуганное воображение оживило их в памяти после той ночи десять лет назад, когда наконец-то пошел дождь и похолодало. Когда Эдам лежал и слушал шум дождя, который то ослабевал, то усиливался, а потом — дыхание ребенка, периодические, довольно громкие пощелкивания, хныканье, казавшееся преддверием плача, который так и не начинался.

Эдам вспоминал и не спал. Он знал, что не заснет. Сейчас тоже шел дождь, мерзкая зимняя морось. В памяти возник шепот того дождя. В ту ночь они забыли закрыть окно, а утром обнаружили лужу на широком дубовом подоконнике. Обнаружили они не только это.

Воскресные газеты приносили рано, и Эдам встал и спустился вниз, чтобы взять ее, мысленно молясь и стуча по дереву — по перилам, по входной двери, по архитраву входной двери. Заплакала Эбигаль, но на этот раз он предоставил Энн заниматься ею.

Страница с местными новостями. Его руки тряслись. Увидев статью, предваряемую заголовком, он отвел взгляд и закрыл глаза. Открыв их, он уставился в газету, не понимая, что читает, и думая о том, что из-за нервотрепки повредился в рассудке. Кости, найденные в могиле в Уайвис-холле, опознаны как принадлежащие жительнице Нунза и ее новорожденной дочери; опознала останки миссис Рита Пирсон из Феликсстоу.

И все.

Глава 17

Наверное, за ним пришла полиция, подумал Шива, когда в понедельник незадолго до закрытия в аптеку вошли двое мужчин, и один из них выставил на раскрытой ладони удостоверение. Он тоже видел статью в газете; вернее, он узнал эту новость еще вчера утром, когда Лили сама показала ему заметку, опубликованную в «Санди Экспресс». Заметка не лишила его сна, потому что Шива больше не нервничал. Он смирился. Лили ушла от мужа, для нее все это было слишком, причем она предупреждала его, что такое может произойти. Если он скажет что-то лишнее, это может разрушить ее чувства к нему. Шива и сказал лишнее. Им больше не о чем было говорить, они все время обсуждали только это, и он сказал жене то самое, что окончательно оттолкнуло ее.

Но полиция пришла не за ним. Им нужен был фармацевт. Они хотели поговорить с ним, проверить полученные из конфиденциальных источников (как догадался Шива) сведения и выяснить, правда ли, что Кишан покупал лекарства у подозрительных лиц, заново упаковывал их и продавал по завышенным ценам. Шива допускал, что именно так и было дело, но не вмешивался. Он повесил на двери табличку «Закрыто», попрощался и пошел домой.

Домой, где его ждет — а ждет ли? — Лили. В ее взгляде больше нет нежности, он больше не дождется от нее поддержки и утешения. В последний раз он имел все это прошлой ночью, до того как признался ей.

— Ты не виноват, — сказала она. — Ты случайно оказался там. Надеюсь, ты не собираешься идти с этим в полицию?

— Нет, не собираюсь. Я виноват. Если бы я не настоял на своей идее, Эдам отвез бы ребенка, и все закончилось бы. Он нашел бы Руфуса и отвез бы малышку в Лондон, и если бы он отвез ее, она осталась бы жива.

— Так он собирался отвезти ее?

— Да, он готов был ехать. Он уже собирался сесть в машину, но я его остановил.

Лили ничего не сказала, но выражение ее лица изменилось. Не двинувшись с места, жена, казалось, отшатнулась от него. Как будто ее дух, душа, сознание или что там еще съежилось и спряталось где-то внутри. На ней было платье из индийского хлопка, расшитое симметричным рисунком, совсем не похожее на то, что он когда-то взял у отца и подарил Вивьен. Знает ли Лили, что индийские женщины никогда не носят такую одежду? Он вдруг обнаружил, что его очень интересует ответ на этот не имеющий отношения к разговору вопрос. Она поднесла руку к лицу с типично австрийской бледной кожей и потерла щеку.

— Когда ты рассказывал мне об этом раньше, ты этого не говорил.

— Да.

— Шива, ты действительно так поступил?

— Мне это казалось безобидным. Клянусь, я думал, что это никак не навредит. Это никому не причинит вред, думал я, не добавит нервотрепки. Родители хотя бы будут знать, что ребенок жив. Моего интереса в этом не было, Лили, я планировал уехать. Вместе с Вивьен, как только она соберется. Я хотел домой. Я думал, что уже пришли ответы с медицинских факультетов, куда я подавал заявления. Клянусь, я предложил это не ради себя. Эдаму нужны были деньги, и я подумал, что так он их раздобудет.

— Ты все время подлизывался к этим двоим. Ты готов был на все ради того, чтобы понравиться им. Но они презирали тебя.

— Не знаю. Может быть. Они из тех англичан, которые всегда ставят себя выше таких, как я. Подобные люди ничего не могут с этим поделать, это у них в крови.

Идя к автобусной остановке, он вдруг обнаружил, что кивает своим мыслям. Эдам видел его в Хитроу, но намеренно сделал вид, будто не узнал. Конечно, все это можно оправдать. Они договорились не узнавать друг друга, причем договорились до того, как началась вся эта шумиха в газетах. (Шива воспринимал все как «шумиху в газетах», хотя отлично знал, что за печатными строчками стоит реальность, последовательность физических явлений.) Однако он чувствовал, что договоренность не общаться уже нарушена, что Эдам и Руфус отслеживают события вместе. Он представил, как один звонит другому, как они встречаются, как, возможно, ежедневно устраивают коллоквиумы. Но ни один из них не связался с ним. Манджусри — необычная фамилия, Шива и его семья — единственные в телефонном справочнике Лондона. Так что найти его несложно. Просто они считают, что на их совещаниях он стал бы маловажным, несущественным, ненужным третьим. Шива чувствовал себя очень одиноким и знал: конец его одиночеству не наступит, когда он придет домой.

Лили была абсолютно права: он пытался завоевать внимание Эдама. За все время, проведенное в Отсемонде, Шива ни разу не ощущал себя таким брошенным, как за час или около того до появления на кухне Эдама с люлькой. Всю информацию, связанную с похищением ребенка, он получал из вторых рук, от Вивьен, или узнавал сам, из разговоров. Никто ничего ему не объяснял и тем более не советовался с ним. Шива завладел газетой, которую Эдам и Зоси привезли из Садбери, и, сидя за столом, читал ее и узнавал факты. В кухню вошел Эдам и спросил, где Руфус. А спрашивал ли он об этом? Обратился ли он к нему вообще? Эдам всегда ходил и спрашивал, где Руфус, поэтому вполне возможно, что этот вопрос просто наложился на тот момент, а на самом деле Эдам ничего не говорил, даже не посмотрел на него, когда через кухню шел к задней двери с люлькой в руке.

— Начался дождь, — рассказывал он Лили, — и Вивьен вышла на террасу, чтобы убрать пледы. Терраса была вся застлана пледами, как большая кровать. Вивьен была снаружи, а Руфус сидел в кабинете, слушал радио и пил джин.

— Что сказал Эдам?

— Когда я предложил потребовать выкуп? Сначала он сказал, что так не сделает, потом сказал, что не знает, а потом — как все это провернуть. Эдам поставил люльку на пол и сел за стол. Я подумал, что они могут отследить, откуда произведен телефонный звонок, хотя у нас не было номера Ремарков и мы не могли выяснить его по справочной. Так что я предложил отправить письмо, вырезать буквы из газеты и приклеить их на бумагу. Эдам сказал, что много просить нельзя. Я не имел в виду крупную сумму. Он сказал, что нужно попросить десять тысяч фунтов, потому что любой семье среднего класса по силам ее заплатить.

— Значит, как я понимаю, мы не принадлежим к среднему классу? — спросила Лили.

— Эдам снова отнес малышку наверх. Мы вырезали буквы из газеты в нашей спальне, моей и Вивьен. В Комнате смертного ложа. Так ее называл Эдам из-за картины с мертвым ребенком и рыдающими родителями. Когда мы сделали письмо с требованием о выкупе, Эдам снял со стены картину и сказал, что собирается вынуть ее из рамы и сжечь. Но он не сжег. Тогда. Сжег потом.

Мы решили отправить письмо в Лондоне, но это можно было сделать только на следующий день. Эдам сказал, что попросит Руфуса отправить его, так как тот едет в Лондон. Он был уверен, что Руфус это сделает, что для него это будет что-то вроде развлечения. Лили, я просто цитирую, что он говорил. Но Эдам не смог рассказать ему, потому что Руфус уехал, он отправился на своем «Юхалазавре» в паб.

Вивьен стояла перед плитой и сушилась. Платье, что на ней, было мокрым, а другое, бирюзовое, тоже намокло, так как висело на веревке. Эдам сказал ей, что собирается тем же вечером отвезти ребенка.

То, что случилось потом, объяснить невозможно. Вивьен, кажется, не знала, что Руфус уехал. Она поднялась наверх, чтобы помыться, а когда спустилась, я уже сидел один — как обычно. Эдам и Зоси были где-то в доме, возможно, в своей комнате. Я прямым текстом не сказал Вивьен, что Эдам и Руфус поехали отвозить ребенка, но позволил ей так подумать. Она спросила меня, уехали ли они, а я, видишь ли, ответил, что, кажется, да, хотя письмо с требованием о выкупе лежало у меня в кармане, а ребенок спал наверху. Не знаю, предполагал ли я, что случится, если ребенок заплачет, вряд ли я об этом думал. Об этом не думаешь, когда не привык иметь дело с детьми.

— Вероятно, да, — согласилась Лили.

— Вивьен какое-то время, сидя за столом, сортировала свои лекарственные растения, а потом рано пошла спать. Мы все рано легли спать — кроме Руфуса. Видишь ли, все то время, пока мы там жили, ярко светило солнце и стояла жара, и вдруг солнце и жара исчезли. Мы не знали, чем себя занять. Ребенок не плакал, а если и плакал, мы не слышали. Зоси спустилась в кухню за молоком как раз в тот момент, когда я встал, чтобы идти спать. Она вела себя как настоящая молодая мать, сильно изменилась, выглядела счастливой, сосредоточенной и усталой. Я долго лежал без сна, да и Вивьен тоже. Мы разговаривали, и она повторяла, что для нее большое облегчение, что ребенка отвезли назад. Ей хотелось знать, куда его повезли, какой у ребят план. Надеюсь, они оставят ее в безопасном месте, да? А они догадаются позвонить родителям, чтобы известить их? И дальше в таком роде. Она говорила и говорила, а потом, ближе к полуночи или еще позже, мы услышали, как подъехал «Юхалазавр».

Руфус предпочитал ездить в пабы, где не соблюдались часы продажи спиртного, они обычно работали до часу или до двух ночи, а посетители, видишь ли, изображали из себя личных гостей хозяина. Руфуса не волновало, что это противозаконно. Вивьен думала, что Эдам с ним, она решила, что они вернулись из Лондона, а я ее не разубеждал. Я хотел спать и думал, что утром все само разрешится.

— Ну, все и разрешилось, — сказала Лили. — А сейчас ты винишь себя из-за того, что предложил идею с выкупом. Не будь ее, они отвезли бы ребенка в Лондон и спокойно вернулись обратно.

— Да.

— Думаю, ты правильно винишь себя, — сказала Лили.

Он рассчитывал, что она смирится с этим, обнимет его, но она не обняла. А позже сказала, что вряд ли пойдет спать, что он может ложиться, а она еще немного посидит, потому что не устала. Та ночь была очень спокойной, род людской и стихия угомонились. Шива лежал в этой тишине, вспоминая шум, звуки возвращения Руфуса — хруст гравия под его ногами, хлопанье входной двери. Вивьен повернулась на бок, вздохнула, пробормотала: спокойной ночи, Шива — и сразу заснула, ее дыхание стало ровным и неслышным. Все ночи, за исключением одной прохладной, были теплыми, с лунным светом и звездами, синими бархатными ночами с раздвинутыми шторами и распахнутыми окнами. Эта же ночь была холодной, и время от времени в окно начинал стучать дождь…

Дождь, такой мелкий, что он не падал, а висел в воздухе, затянул Пятую авеню. Шива шел по пустынной улице. После позавчерашних волнений все окна в домах на Форест-роуд были забиты щитами, и от этого улица выглядела странно, как будто все здания были приготовлены к сносу. Никто с ним не заговаривал, никто, как бывало, не освистывал его. Но когда он проходил мимо «Боксера» и собирался перейти дорогу, ему в щеку влетел камень, маленький, не крупнее гравия. Удар получился болезненно острым, как укус осы, и Шива прижал руку к щеке.

Еще один камень, по какой-то дикой случайности похожий на костяшки кулака, ударился в тыльную сторону его руки. Шива резко повернулся. Где-то в дождливой дымке хлопнула дверь. Улица была пуста, но он чувствовал — или воображал — что за ним наблюдает множество глаз. Хорошо еще, что это случилось с ним, а не с Лили. Он остановился у своего дома и уставился на ограду.

Выполненная аэрозольным баллончиком в стиле граффити надпись гласила: «Убирайся домой в Пакистан». Губы Шивы растянулись в горькой усмешке. Он вспомнил, что ненависть к самому названию «Пакистан» у его предков, его деда и отца с дядькой, была сильнее, чем у любого выходца с Ямайки из Уолтемстоу или ирландца. Завтра надо попытаться счистить все это, может быть, даже закрасить; надо подумать, как лучше сделать. Расстраивало то, что надпись останется здесь на ночь, что дом еще на целую ночь будет заклеймен, а они с Лили будут помечены как враги-жертвы или потенциальные жертвы.

Шива вошел в дом, тихо закрыл за собой дверь. Письмо, готовое к отправке и адресованное теще в Зальцбург, лежало на полке рядом с телефоном, там, куда Лили клала перчатки. Когда женщины бросают своих мужей, подумал он, они едут к матерям; они пишут матерям и спрашивают, можно ли приехать домой. О какой же чепухе он думает, сказал Шива себе, переходя из комнаты в комнату своего маленького домика в поисках жены.

* * *

В тот вечер Эдам не рассказал Руфусу о письме с требованием выкупа. А не рассказал потому, что еще не придумал, как уговорить Руфуса отправить письмо, не посвящая его во всю затею. Руфуса не интересовало, кто родители ребенка, он даже не заглянул в газету, насколько помнил Эдам; теперь же газета стала для него недоступна, так как они с Шивой вырезали из нее слова для письма, а обрезки выбросили в мусор.

Однако Руфус может поинтересоваться, зачем Эдам написал фамилию и адрес на конверте печатными буквами, причем какими-то пьяным, с обратным наклоном. Глупо надеяться, что Руфус не удосужится взглянуть на конверт. Наверняка взглянет — ведь ему придется купить марку. Ни у Шивы, ни у Эдама марок не было. Эдам думал, что Руфус, возможно, не захочет впутываться — пусть и опосредованно — в то, что, по сути, является преступлением. Когда Эдам думал об этом именно в таком ключе, его начинало подташнивать, все казалось нереальным; ему не верилось, что он сам может быть втянут в это, только не он. С другой стороны, они все же отдадут ребенка, пусть и с риском для себя; так почему бы не получить плату за риск?

В ту ночь Эдам долго лежал без сна под шум дождя и гром, тихо ворчавший, как зверь, ворочающийся во сне, слушая легкое дыхание ребенка и периодическое пощелкивание у него в горле. Было гораздо холоднее, чем за все время их жизни в Отсемонде, поэтому пришлось укрыться пледами, и в первый раз Эдам смог обнять спящую Зоси, притянуть ее к себе, прижаться головой к ее хрупкому плечику. И в последний. Если бы Эдам знал, он погрузился бы с головой в это наслаждение, в полной мере отдался бы радости обладания ею, вместо того чтобы дергаться из-за Руфуса, марок и печатных букв на конверте.

Сейчас, десять лет спустя, он не помнил, что было написано в письме. Наверняка оно содержало указания для Ремарков, как с ним связаться, или в нем говорилось, что он сам свяжется с ними. Наверное, в нем были инструкции и грозное требование не заявлять в полицию, а еще называлось место встречи для передачи денег. Из того письма Эдам помнил только названную сумму: десять тысяч фунтов.

Они с Зоси смогли бы прожить на эти деньги два года, считал Эдам. Как же он был наивен, как неопытен! Почему-то Эдам верил, что этих денег ему хватит, что, если ему удастся удержать ее в Отсемонде два года, то о лучшем и мечтать не надо, что потом он вернется в реальный мир, продаст дом и продолжит учебу в колледже. Ему казалось невозможным вместе с остальными уехать, бросить дом, снова стать студентом, а все потому, что он чувствовал: их отношения с Зоси, его любовь к ней не выживут под резкими огнями города и сохранятся только здесь, в стране грез Отсемондо.

Эдам прижал девушку к себе, она устроилась у него в объятиях, будто сидя на его коленях. Он взял ее правую руку в свою и ощутил под пальцами тоненькое золотое колечко. Скоро они останутся одни, все уедут, и ребенок, возможно, тоже. У них будет собственный малыш, если Зоси захочет — а почему бы нет? Не исключено, что Зоси уже беременна его ребенком. Ведь он не делал ничего, чтобы помешать этому.

Внизу хлопнула входная дверь. Это вернулся Руфус. Эдам услышал, как тот поднялся по лестнице и вошел в Кентаврову комнату. Через некоторое время прекратился дождь. Единственным звуком, который нарушал тишину, было мерное кап-кап-кап с водосточного желоба на углу дома. Вскоре это «кап-кап» стало реже, а потом и вообще прекратилось. Землю и небо окутало глубокое безмолвие, промытый воздух было напоен ароматами. В ночном мраке выделялся дымчато-серый, слегка светящийся прямоугольный проем окна. У Эдама затекли ноги и левая рука, но он знал, что если решит перевернуться, то придется выпустить Зоси, но надежды на то, что она тоже перевернется и обнимет его, практически нет. Не так ли проверяется любовь? Если ты во сне инстинктивно переворачиваешься, чтобы обнять любимого человека, может это служить доказательством? Эдам не пришел ни к какому выводу, но перевернулся на другой бок. Зоси же, насколько он помнит, не перевернулась вместе с ним, чтобы обнять его.

На правом боку Эдам быстро заснул. Римляне — или греки? — заставляли своих рабов спать на правом боку, чтобы отдыхало сердце. Было нечто успокаивающее и умиротворяющее в ночной тишине, которую не нарушал даже ребенок, спавший в ящике.

* * *

Старый «Моррис Майнор» остановился на светофоре перед Руфусом. Он, на «Мерседесе», встал за ним. Машинка была такой же темно-зеленой, как «Юхалазавр», и того же года выпуска, судя по номерам, то есть очень старой. Молодчина, еще бегает, подумал Руфус, наверное, о нем заботятся; а вот «Юхалазавр» уже давно канул в вечность. С ним всегда была куча неприятностей даже в те дни.

Так как машина и раньше вела себя неустойчиво и дребезжала, и так как Руфус — будем смотреть фактам в лицо — был здорово пьян, он не заметил никаких неполадок, когда ехал домой из паба. На проселке ему показалось, что она трясется сильнее, чем обычно, но «Юхалазавр» никогда не отличался плавностью хода. На следующее утро Руфус проснулся около десяти со страшной сухостью во рту и гудящей головой, хотя сейчас после такого же количества выпитого у него не бывает столь сильного похмелья. Молодой человек оделся и собрал вещи, чтобы отнести их в «Юхалазавр» — он планировал уехать в обед. К тому моменту, воспоминал он, ему уже не терпелось вернуться в Лондон, где гораздо уютнее в мрачную и дождливую погоду. Спущенное колесо было мелочью по сравнению с большей бедой. По счастливой случайности во время того июньского «Большого ТО» он заменил старую запаску на новую. Руфус стоял и уговаривал себя приступить к замене колеса, когда появился Шива с конвертом.

Он вышел через парадную дверь, одетый слишком официально для обитателя Отсемонда — в серые фланелевые брюки, бело-серую полосатую рубашку и черную кожаную куртку. В руке у него был зонтик.

— «А дождь лил каждый вечер»,[86] — почти похоже на Эдама произнес Шива.

На ручке зонтика блестел золотой ободок. Скорее всего, то был зонтик Хилберта, как и серый свитер фирмы «Прингл»,[87] который Руфус нашел в ящике и надел поверх своей майки. Он взял конверт, прочитал адрес.

— Что это?

Дождь усилился, и Шива выставил зонтик так, чтобы тот защищал и Руфуса.

— Эдам хочет, чтобы ты отправил его, когда будешь в Лондоне.

— Хочет, говоришь? Это что, нечто вроде требования о выкупе?

То было всего лишь догадкой, и, задавая свой вопрос, Руфус не верил, что в конверте требование денег. Он не мог поверить, что Эдам способен на такое. И не потому, что считал его человеком высоких моральных принципов. Просто Руфус не мог допустить, что кто-то, кого он знает так хорошо, как Эдама, способен на такое безрассудство. Он даже не очень верил в ту версию истории с похищением ребенка, что ему рассказали. За всем этим есть нечто большее, или меньшее. Очень сильный инстинкт самосохранения гнал его в тот день домой, в безопасное окружение, однако в тот момент он не верил, что ему или кому-то из них угрожает опасность. Все это были игры, игры, правил которых он не знал и знать не стремился. Если бы Руфусу была известна вся правда, он не спал бы прошлой ночью, а он спал как убитый. Если бы ему было известно, что случилось на самом деле и что задумали Эдам и Шива, он не стал бы ждать до утра и уехал бы еще вечером. Во всяком случае, попытался бы.

— У тебя спустило колесо, — сказал Шива.

— Да, знаю.

— Я тебе помогу.

— Но не в таком же наряде, — произнес Руфус. — Кто такие мистер и миссис Ремарк и почему адрес написан печатными буквами?

Шива все объяснил. И не забыл упомянуть, что идея с выкупом принадлежит ему, — он, видимо, гордился этим. Руфус сказал:

— Пошли в дом.

Они прошли в гостиную, потому что на кухне находилась Вивьен. У нее было включено радио, и музыка и мужской голос разносились по всему дому.

— Что в письме?

— Эдам просит десять тысяч фунтов. Мать должна принести их на железнодорожный вокзал «Ливерпуль-стрит» и оставить пакет в ста ярдах от начала двенадцатой платформы. Через час она найдет ребенка в комнате матери и ребенка вокзала.

— Просто не верится!

— Руфус, никто не пострадает. Эдам не причинит вреда ребенку, если они не заплатят. А если они заплатят, что в этом плохого? Чем выкуп хуже похищения? Я не понимаю, почему ты считаешь, что Эдам поступает хуже, чем Зоси, когда она украла серебряный браслет или фотоаппарат. Просто в данном случае денег будет больше.

— Я не желаю иметь к этому отношения, — сказал Руфус. — И тебе не советую, если хочешь знать мое мнение. О чем вы думаете? Ты хочешь сделать медицину своей профессией, так? Тогда зачем ты позволил втянуть себя в это дерьмо?

— Руфус, я не возьму из этих денег ни гроша.

— Господи, да не получите вы никаких денег. Придет женщина-полицейский, в одной руке у нее будет чемоданчик с нарезанной бумагой, а в другой — сумка для ребенка.

— Руфус, если ты так думаешь, скажи об этом Эдаму. Но поверь мне, он ухватился за эту идею.

— Я ничего не буду ему говорить, — сказал Руфус. — Я поставлю запаску и уберусь подальше от всего этого.

Но они успели только выйти в холл, когда вниз спустился Эдам, белый как полотно, с расширенными глазами и дергающимся лицом. Сверху раздался длинный горестный вой.

* * *

СВДС,[88] как хорошо знал Руфус, считается самой частой после порока развития причиной смерти младенцев. Обычно он поражает детей в возрасте от двух недель до года, но пик заболеваемости приходится на период от двух до четырех месяцев. Ему подвержены младенцы всех общественных классов, хотя существует статистическая зависимость между неудовлетворительными жилищными условиями и степенью пренебрежения родительскими обязанностями или просто отсутствием заботы. Ежегодно в Англии от СВДС умирает тысяча двести детей.

Все это Руфус узнал, еще будучи студентом, но никогда не сталкивался с подобным явлением на практике. Кэтрин Ремарк была первым случаем, и когда он два года спустя, уже работая штатным врачом в одной из больниц Ист-энда, увидел второй, то благодаря ей смог сразу его диагностировать. Но при этом у него тряслись руки и пересохло во рту.

В тот день, в тот первый раз, Руфус взбежал наверх, перепрыгивая через две ступеньки, влетел в Комнату игольницы и резким движением вынул ребенка из ящика, который Зоси переделала под кроватку. Зоси, голая, сидела на кровати и качалась взад-вперед, из ее закрытого рта вырывался неземной, нечеловеческий звук — тонкое, похожее на кошачье завывание. Тело ребенка было прохладным, но еще не остыло, личико стало восковым, но не посинело; из голубых глаз малышки, открытых и ясных, ушла жизненная сила. Руфус перевернул ее на спину и принялся большим пальцем давить ей на грудную клетку. Он делал ей искусственное дыхание, прижимаясь ртом к ее холодным губкам.

— Она лежала лицом вниз, — повторял Эдам. — Она лежала лицом вниз.

Завывание Зоси стало выше на целую октаву.

— Пусть она заткнется, — сказал Руфус. — Уведи ее.

Зоси не пожелала уходить, она вцепилась в столбик от кровати. Руфус продолжал работать над ребенком, но знал, что малышка мертва, что все тщетно, бесполезно, что она умерла задолго до того, как он начал делать искусственное дыхание. Руфус чувствовал, как остатки тепла, сохранившегося в крохотном тельце, тают под его руками.

— Что это? Что с ней случилось?

Руфус даже тогда не остановился и не стал смотреть на Эдама.

— СВДС, — сказал он. — Внезапная смерть грудного ребенка, чтобы ты понял.

Глава 18

Они были неопытными родителями. Они ничего не знали о младенцах, о том, что обычно те не дают спать до десяти или одиннадцати утра. Тогда Эдам об этом даже не думал. Он бы очень удивился и разозлился, если бы ребенок разбудил его ночью или очень рано утром. Однако он не тревожился по поводу подобных вещей, потому что они не случались. Через девять лет, когда Эдам женился и родилась Эбигаль, он практически не спал, ему было очень страшно, и стоило ему, вымотанному донельзя, провалиться в сон, он просыпался как от толчка, объятый ужасом, уверенный, что Эбигаль умерла во сне. Почти три месяца, пока Эбигаль не переросла Кэтрин Ремарк, Эдам заставлял Энн по очереди с ним дежурить у кроватки. Вернее, он пытался заставить Энн, и именно то, что она соглашалась с явным нежеланием и абсолютно без энтузиазма, что она высмеивала его страхи, нанесло огромный урон их браку. Между ними пролегла пропасть, только Эдам знал, что причина образования трещины — в его личном опыте, в том, что он сталкивался с подобным случаем.

В ту ночь он заснул, когда еще было темно, за два-три часа до рассвета. Перед пробуждением ему снился сон, как он с ружьем Хилберта идет по лесу, и вдруг между деревьями вдали появляется крупный зверь. Эдам увидел, хотя ни капли не удивился, что это львица, красивый зверь с шерстью бледно-соломенного цвета. Он поднял ружье и прицелился, но прежде чем успел выстрелить, кто-то схватил его. Эдам проснулся и обнаружил, что его трясет Зоси.

— Ты ужасно шумел. Ты храпел.

Комната была залита прозрачным серым светом. День уже наступил, но впервые за несколько месяцев не вышло солнце. Он обнял Зоси, и она легла рядом.

— Какая Кэтрин молодец, правда? Спит и спит. Должно быть, ей здесь нравится, должно быть, она полюбила нас.

— Сейчас еще рано. Наверное, около шести. Давай, досыпай.

— Я уже выспалась, — сказала Зоси. — Я так счастлива. А ты счастлив?

— Естественно.

— Я бы с радостью показала ее своей маме. Только вряд ли смогу.

— Не думай об этом. — Его сознание стали заполнять проблемы предстоящего дня, и сон как рукой сняло. Руфус уезжает, значит, они лишаются транспорта. Он не помнил, куда дел письмо, взял с собой или отдал Шиве. Он пошарил на тумбочке у кровати, предположив, что мог оставить конверт там, но нащупал только свои часы. — Ты права, — сказал он Зоси. — Уже десять минут двенадцатого.

Она села, потом спрыгнула с кровати и поспешила в другой конец комнаты.

— Бедняжка Кэтрин! Ей же пора завтракать!

Какими же глупцами они были, какими детьми! Они не знали, что если здоровый ребенок хочет завтракать, он криком требует еды. Он не лежит спокойно и не ждет, как пожилые пациенты в больнице. Зоси встала на колени возле ящика, склонилась над малышкой, ошарашенно ахнула, а потом издала долгий высокий вопль. Эдам никогда не забудет ни этот крик, ни то, как выглядел ребенок. Девочка лежала в ящике, уткнувшись лицом в подушку, ее тело было неподвижно, на ощупь кожа казалась холодной и будто покрытой воском.

То ли они позвали Руфуса, то ли он сам прибежал. Зоси сидела на кровати, обхватив себя руками, качалась взад-вперед и по-кошачьи завывала. Эдам хотел все объяснить Руфусу, но произнести мог только одно: «Она лежала лицом вниз, она лежала лицом вниз».

Руфус перевернул ребенка на спину, стал массировать ему грудную клетку и делать искусственное дыхание. Ребенок умер задолго до того, как он пришел в Комнату игольницы, до того как они проснулись, возможно, еще до рассвета. Если бы он, Эдам, хоть раз взглянул на девочку, когда лежал без сна и слушал, как шумит дождь и капает вода с крыши, удалось бы ее спасти? Он понял, что это внезапная смерть грудного ребенка, до того, как это объявил Руфус.

Эдам попытался вывести Зоси из комнаты, но она с криком оттолкнула его, рухнула перед Руфусом на колени, обняла его ноги и слабым, тоненьким голоском сказала, что девочка умерла из-за того, что проглотила ее кольцо.

— Что она сделала?

— Она не проглотила твое кольцо, — сказал ей Эдам. — Вот оно, у тебя на пальце.

На ней ничего, кроме кольца, не было. Он сдернул с кровати простыню и накинул на Зоси. Она снова принялась причитать, протяжно повторяя: «Я надела на нее свое кольцо, но у нее слишком тоненькие пальчики».

— Кольцо тут ни при чем, — сказал Руфус. — Никто не знает, что является причиной внезапной смерти грудных детей, но это, возможно, как-то связано с тем центром в мозгу, который контролирует дыхание.

Эдам всеми силами пытался подавить собственное желание закричать.

— От чего это бывает? — запинаясь произнес он.

— Может, какая-то инфекция, или она поперхнулась едой — в данном случае я имею в виду молоко. Возможно, она простудилась. Она хрипела?

Эдам не мог вспомнить. Он беспомощно спросил:

— Что нам делать?

Руфус не ответил ему. Он сказал нечто, и Эдам понял, что сказанное им он никогда не забудет, что это будет вечно преследовать его, как бы ни закончилась нынешняя ситуация. Руфус намеренно был жесток.

— Есть теория, что внезапная смерть у грудничков может быть вызвана страхом. Ребенок оказался в непривычной для себя среде. Был нарушен установившийся режим. Она привыкла, просыпаясь, видеть лицо матери, а тут вдруг чужое лицо.

Эдам содрогнулся. Ему казалось, что он съежился от боли. Они оба смотрели на помешавшуюся девушку, которая раскачивалась взад-вперед и, закидывая голову, издавала животные звуки. Слова Руфуса не дошли до нее. Она их не слышала.

— Я знаю, что ей дать, у меня есть. — Руфус имел в виду снотворное. — И надо заставить ее выпить чего-нибудь горячего.

Именно в этот момент Эдам заметил, что у Руфуса из кармана торчит конверт с адресом Ремарков, написанным печатными буквами. Он вскрикнул, как от боли, и прижал ладонь ко рту.

— Боже, — сказал он, — это проклятое письмо.

— Сейчас это уже не важно.

— Ты серьезно? Это правда? Ну, то, что ребенок испугался при виде чужого лица?

— Я слышал об этом. Где-то читал об этой теории.

— Значит, она умерла от страха?

— Я этого не говорил. Это всего лишь теория. Никто этого не доказал. Знаешь, как животные изображают из себя мертвых? Притворяются мертвыми, чтобы обмануть хищника? Теория утверждает, что грудные младенцы поступают примерно так же и умирают на самом деле.

Эдам отвернулся.

— Легче мне не стало.

— Я говорю это не для того, чтобы тебе стало легче, — грубо заявил Руфус. — Я просто высказываю тебе свое мнение насчет того, что могло стать причиной. Ясно?

— Руфус, не уезжай, а? — по-детски взмолился Эдам. — Ради бога, не уезжай, не оставляй меня со всем этим.

— Не уеду, — ответил Руфус.

Зоси запихнула в рот край простыни. Она сидела, согнувшись пополам и свесив голову ниже колен. Издаваемые ею звуки походили на крики человека с кляпом во рту.

— Что нам делать? — снова спросил Эдам.

— Сидеть здесь. Я ей что-нибудь дам.

Эдам попытался обнять Зоси и вытащить простыню из ее рта. Издаваемые девушкой звуки превратились в визгливые сдавленные вопли, приглушенные простыней. Эдам отвернулся, сложил руки на груди, потом сплел пальцы и зажал их между коленями. Он смотрел на мертвую маленькую девочку со смесью ужаса, жалости и недоверия. Она лежала на спине с открытыми глазками, ее обескровленная кожа побледнела и приобрела цвет слоновой кости. Вспомнив о чем-то, что он прочитал или увидел в кино, Эдам взял красную шаль Вивьен и накрыл ею крохотное личико.

Вернулся Руфус. В руке у него была кружка с чем-то горячим. Он где-то раздобыл барбитураты; наверное, это «депрессанты», которые он купил у Чака, подумал Эдам. Зоси оттолкнула кружку, и Руфус едва не выронил ее; чай расплескался во все стороны. В конечном итоге ему все же удалось успокоить Зоси, вытащить простыню изо рта. При этом Руфус что-то тихо говорил ей, не утешал, а убеждал, что крики и слезы не помогут и только ухудшат дело. Он протянул ей на раскрытой ладони две красных и одну черную капсулы и подал кружку с остатками чая. Зоси, замолкшая, бледная и объятая ужасом, взяла капсулы и запила их. Чай она глотала сквозь всхлипы, но допила его до конца.

Наблюдая за каждым движением Руфуса, Эдам понял, что полностью переложил все проблемы на него. Руфус их спасет, Руфус станет для них опорой, прочной, как скала.

— Пожалуйста, не спрашивай меня, что нам делать, — сказал Руфус. — Не спрашивай меня об этом в сотый раз. Я пока не знаю.

— Мы сможем утаить это от остальных?

— Шива знает, — сказал Руфус.

Зоси заснула очень быстро. Вчера она проспала почти двенадцать часов, но это не помешало ей заснуть сейчас.

— Если она их раньше никогда не принимала, — удовлетворенно произнес Руфус, — то проспит целый день и еще половину ночи.

* * *

Они ему ничего не сказали. Шива расстроился из-за этого больше, чем из-за смерти ребенка. Во всяком случает, в тот момент. Угрызения совести пришли позже. В то же время его отстранение от событий, от трагедии, разыгравшейся в Отсемонде, значило для него все.

Они с Руфусом обсуждали письмо с требованием о выкупе, и Шива был настроен покладисто и предупредительно. Руфусу предстояло менять колесо, и он, Шива, собирался предложить свою помощь и тем самым — да, он не скрывал этого от себя, — вернуть себе благосклонность Руфуса. До того момента он продолжал лелеять мечту, что Руфус скажет: «Дай знать, когда тебя примут на медицинский факультет. Позвони мне. Может, мы встретимся и выпьем по стаканчику». Но тут прибежал Эдам и заявил, что ему нужен Руфус, что, как ему кажется, ребенок умер и Руфус должен срочно пойти проверить.

Шива так и остался стоять в холле. Потом он прошел через весь дом на кухню и принялся заваривать чай. Его движения были механическими, он делал это только ради того, чтобы чем-то занять себя. Кроме того, Шиве очень хотелось выпить горячего крепкого чая. Тогда он думал, что Эдам — или Зоси — каким-то образом убили ребенка. Шива решил, что расскажет Вивьен — наверное, в отместку им.

Через некоторое время пришел Руфус, увидел чайник на плите и сказал:

— Налей мне чашку чаю, а? — Холодный, бесстрастный, как врач, безразличный.

— Что случилось? — спросил Шива.

— Ты же слышал, что сказал Эдам, разве нет? Ребенок умер.

Руфус достал письмо из своего кармана, открыл заслонку плиты и швырнул его в огонь, на горящий уголь. Не сказав больше ни слова, он с кружкой в руке ушел тем же путем, что пришел. Шива отправился в сад на поиски Вивьен.

Вчера вечером, еще до того, как Шива сделал признание, он все это рассказал Лили — как хотел найти Вивьен и поставить ее в известность. Они вдвоем могли бы пойти в полицию и заявить о случившемся. Письмо о выкупе казалось несущественным, чем-то безотносительным. К тому же самого письма уже не было, оно сгорело и, возможно, вообще никогда не существовало.

А потом, идя по лужайке мимо террасы, мимо скульптур, которые всегда считал уродливыми и неэротичными, он вдруг сообразил, что Вивьен спросит, почему Эдам вчера вечером не отвез ребенка, как планировал, и ему, Шиве, придется объяснять, что именно он остановил его. Первые проблески ненависти к самому себе появились именно в тот момент. Шива резко остановился, прижал руку ко лбу, огляделся по сторонам, осмотрел сад.

— Если бы меня спросили, — сказал он, — я бы ответил, что сад полон красок, полон цветов, но в действительности к тому времени цветов там уже не было. Они закончились, отцвели или высохли. В то утро я оглядел сад, оглядел по-новому, и увидел запустение, чуть ли не пустыню. Дождь пришел слишком поздно. Деревья умерли, и на них дрожали последние листья; растения высохли и превратились в солому. Яблоки были съедены осами, а в сливах, которые собирала Вивьен, копошились червяки.

Мы сидели на кухне и резали сливы для жаркого — вернее, вырезали червяков. После такой тошнотворной работы ничего есть не захочешь. Я знал, что не буду есть жаркое, но продолжал резать сливы, чисто механически. Мне хотелось убежать. Убежать и спрятаться, отрезать себя от этого места и от остальных ребят. Это было ужасно — сидеть на кухне с Вивьен и слушать, как она так… ну, наивно рассуждает. Руфус сказал ей, что ребенка отвезли родителям, что они отвезли его вместе с Эдамом, и она испытывала что-то вроде мрачного облегчения. Она сказала мне, что теперь, наверное, не сможет пойти работать к мистеру Татиану. Что она не вправе занять это место после того, как все узнала, ведь Татиан, знаешь ли, знаком с Ремарками. Это было бы неправильно, это было бы обманом.

Вивьен отличалась огромной щепетильностью во всех аспектах своей жизни. Она целыми днями анализировала свои мотивы и действия, все это имело для нее большое значение. Лгать она не хотела, однако подумывала о том, чтобы позвонить мистеру Татиану и сказать, что по не зависящим от нее обстоятельствам она не может занять это место. Как-никак это было правдой. Вивьен переживала из-за того, что подводит его в последний момент, но, на ее взгляд, у нее не было выбора. И то, что ей будет негде и не на что жить, никак не влияло на ее решение. Вивьен все решила и собиралась попросить Эдама или Руфуса, чтобы ее отвезли в деревню, откуда можно было бы позвонить.

Я чувствовал себя ответственным за нее, хотя и не хотел этой ответственности. Я смотрел на все это как на дополнительную проблему. Если она не уедет на следующий день, что будет делать Эдам? Кроме того, я все время боялся, что вот-вот приедет полиция.

В середине дня я упаковал две сумки — те, что привез с собой. Вещей у меня было немного, и сумки получились нетяжелыми. Я решил дойти пешком до Колчестера. До него было двенадцать миль, но я знал, что легко пройду эти двенадцать миль, так как за последнее время здорово окреп. В общем, я был в хорошей форме. Может, какой-нибудь водитель подберет меня по дороге и довезет до Колчестера, думал я.

— А как же ответственность за Вивьен? — спросила Лили.

— Я пытался отговорить ее от звонка мистеру Татиану, пытался убедить ее в том, что иногда надо ставить на первое место свои интересы. Все было бесполезно. И я уже не был для нее так хорош, как прежде. Вивьен связалась со мной главным образом потому, что я индус, она почему-то считала людей нашей расы загадочными, что они могут предложить ей нечто особенное, что они более цивилизованные, чем другие народы. Но потом она обнаружила, что я обычный, такой же, как все люди, только кожа у меня коричневая. Что я не пророк, не поэт и не святой.

Я сказал Вивьен, что уезжаю, это не было трусливым бегством. Руфуса я найти не смог, он заперся в Кентавровой комнате. Мои доводы на нее не подействовали; думаю, она радовалась тому, что я уезжаю. Я шел по проселку с сумками в руках и на полдороге встретил Эдама, вышедшего из леса. Он просил меня не уезжать, умолял. Мне льстило, что наконец-то я кому-то понадобился. Он рассчитывает, что я увезу Вивьен, сказал Эдам. Если разрешить ей сделать то, что она хочет, если позволить ей позвонить мистеру Татиану и отказаться от места, она останется в Отсемонде, и он уже никогда от нее не избавится. Поэтому я вернулся в дом вместе с Эдамом. Я сдался.

— Ты пытался увезти Вивьен?

— А куда мне было ее везти? В том-то и была вся проблема. Нам некуда было ехать, только к нашим родителям. Мы могли либо оставаться там, либо возвращаться в семьи. А у Зоси даже семьи не было… во всяком случае, мы так думали. В конечном итоге Руфус отвез Вивьен в деревню, она позвонила мистеру Татиану, но там трубку не взяли. Ей ничего не оставалось, как попытаться еще раз на следующий день. А что произошло на следующий день, ты знаешь. Я тебе рассказывал.

— Я знаю, что произошло, — сказала Лили.

— А после этого я сразу вернулся домой и тут же заболел. Как они сказали, это что-то вроде нервного срыва. Я болел целый год и за это время отказался от идеи стать врачом. И фармацевтику я тоже бросил. Видишь ли, я так и не смог заставить себя взглянуть на это как на неизбежность, на нечто, чему я был не состоянии помешать. Если бы я с самого начала принял точку зрения Вивьен, Руфус наверняка бы поддержал нас. Если бы я сказал, что ребенка надо вернуть, мы бы нашли способ отвезти ее в Лондон.

— И Руфус — да и Эдам — возможно, зауважал бы тебя.

Шива пожал плечами.

— Не исключено, что ребенок не умер бы. Руфус считал, что не умер бы, если бы он был дома или с людьми, которые умеют ухаживать за грудными детьми. Эдам и Зоси плохо заботились о малышке, хотя и делали это не нарочно. Они просто не умели, были полнейшими профанами.

Я мог бы отвезти Вивьен к тете. Был бы скандал, пришлось бы много чего объяснять, но я все равно отвез бы ее. Но тогда мне казалось, что проще убедить ее пойти работать к мистеру Татиану, как она и собиралась. Я считал, что смогу уговорить ее. И думал, что можно подождать еще день, вреда от этого не будет…

* * *

Вечер был холодным и ветреным, периодически шел дождь. Из всех только Вивьен ничего не знала и была абсолютно спокойна. Она готовила какое-то блюдо из чечевицы и резала салат. Сливы уже превратились в нечто вроде мусса. Пока готовилась еда, Вивьен на кухне гладила свое бирюзовое платье. А наверху, одурманенная барбитуратами Руфуса, спала Зоси.

Эдам очень хорошо помнил, как разбил радиоприемник. Днем он взял его с собой в лес, разбил увесистым камнем и похоронил осколки под толстым слоем мягкой земли. На обратном пути он встретил Шиву, который трусливо бежал прочь, и вынудил его остаться. Закончив гладить, Вивьен принялась искать приемник. Она хотела послушать, как Ремарки отреагировали на возвращение ребенка; ей хочется порадоваться вместе с ними, сказала она. Эдам поднялся наверх проведать Зоси. Он заглядывал к ней каждые пять минут. Девушка все еще спала, и это тревожило его; несмотря на заверения Руфуса, ему не нравилось, что она спит и спит, невосприимчивая к внешнему миру.

Вивьен решила, что Зоси не спускается, потому что расстроена разлукой с ребенком. Вивьен сказала, что зайдет к ней, чтобы поговорить, и захватит кое-что из эссенций Баха, но когда Эдам возразил, что нет, не надо этого делать, она спросила:

— Эдам, ты не против, если я еще немного поживу здесь, пока не найду работу?

— У тебя есть работа, — сказал Шива. — Почему бы тебе не работать на том месте, куда тебя взяли?

— Я уже объясняла. Это будет неправильно. Это будет обманом. Миссис Ремарк может прийти к нему с малышкой, а мне придется лгать, даже если я никому ничего не скажу.

— Жизнь слишком коротка для такой щепетильности.

— Откуда ты знаешь, Эдам? Ты не старше меня, ты вообще младше меня, так откуда ты знаешь? А я думаю, что жизнь слишком длинна, чтобы делать то, что считаешь неправильным.

Вивьен одновременно ревностно и смиренно, без агрессии, отстаивала свое мнение; тихим глубоким голосом она говорила серьезные вещи, причем без доли шутки, совершенно искренне. Эдам видел в ней одного из тех инкубов, которые появляются на жизненном пути, вцепляются в тебя и проникают внутрь, которых совершенно невозможно стряхнуть с себя.

— Ты не можешь оставаться тут, — коротко, уверенно произнес Эдам, глядя в тарелку с едой, приготовленной ею.

Вивьен была ошарашена. Она ожидала совсем другого.

— Я имела в виду недельку или две.

— Я остаюсь здесь вдвоем с Зоси, и это окончательно.

Вивьен смотрела на него, прижав руку ко рту.

— Ладно, ты считаешь меня неблагодарным. Ты ошибаешься. Спасибо тебе за все, что ты сделала. Но все кончено, ясно? Вечеринка закончилась, лето закончилось. Шива уезжает, Руфус тоже; боюсь, что и тебе придется уехать. А теперь извини, мне надо идти.

Эдам пошел в ванную. Он наклонился над умывальником, и его начало рвать. «Mal au cњur»[89] — так французы называют то состояние, когда тошнит, и они правы, именно боль в сердце он и чувствует. Зоси спала в Комнате игольницы, она лежала на спине и мерно дышала. А вдруг, подумал он, она не спит, а вдруг это кома? Но он должен доверять Руфусу, он и будет ему доверять.

В Комнате смертного ложа, где на дверце шкафа на плечиках висело отглаженное бирюзовое платье, Эдам снял со стены картину и, прижав ее к груди лицевой стороной, отнес вниз, в сад. Он собирался запалить костер.

Место для этого он выбрал у стены огорода. Эдам никогда прежде не устраивал торжественных сожжений и надеялся, что в этом ему поможет керосин. Канистру он нашел в конюшне. Сильный ветер сдул с больших деревьев сухую листву и обломал мертвые ветки. Эдам принялся собирать все это, то и дело оглядывая погубленный сад. Его потерянный рай. Он бросил в огонь картину, даже не вынув ее из рамы. Горела она легко и неугрожающе. Язык пламени, пожиравшего шеллак, которым была покрыта рама, спрыгнул на стекло. Оно лопнуло, и полотно мгновенно загорелось. Люлька горела не так легко. Наверняка она была сделана из какого-то негорючего материала.

Позже — ему претила мысль о том, чтобы спать и тем более находится в той же комнате, — он перенес ящик с его содержимым в Комнату диковинки. Эдам уже не помнил, почему дал ей такое название, ведь там не было никаких диковинок, кроме винтовой лестницы, по которой можно было из стенного шкафа попасть на чердак. Комната находилась по другую сторону коридора от Комнаты смертного ложа и выходила на север, поэтому в ней всегда было сумрачно.

Эдам не сразу лег под бок к Зоси, погруженной в тяжелый сон. Костер все еще горел. Он развел его слишком близко к стене, и кирпичи покрылись черной копотью. Это было видно из окна, света от последних всполохов огня хватало. Ночь стояла темная, то и дело поднимался сильный ветер и качал ветки деревьев на фоне чуть более светлого неба. Прежде чем все разошлись по комнатам, он сказал Руфусу, что, по идеальной справедливости, огонь должен был бы перекинуться на дом и сжечь его дотла. И это разрушение Отсемонда поставило бы логическую точку.

На лужайке появился луч света. Кто-то шел с фонарем. Эдам увидел, что это Шива, который решил проверить костер. Чужое вмешательство вызвало у него в душе неясное сожаление. Однако он ничего не предпринял, только стоял и наблюдал, как Шива, подняв с земли ветку, принялся ворошить угли. В воздух тут же поднялся сноп искр, похожий на маленький салют.

* * *

Лили оставила Шиве записку. Он испугался этого послания, увидев белый, сложенный пополам листок, прислоненный к стоявшей на столе маленькой вазе с двумя хризантемами. Записка оказалась другого рода, самой обыденной — одной-двумя строчками Лили сообщала, что ушла на урок по бенгальскому.

Шива достал какую-то еду из холодильника и попытался смотреть телевизор. Об Уайвис-холле там ничего не было, но после того первого раза в телевизионных новостях об этом вообще больше не говорили. Что до вечерней газеты, то за ней придется идти через всю улицу, а эта идея ему совсем не улыбалась. По приходе домой он не подходил к зеркалу, а вот сейчас решил посмотреть на себя и увидел глубокую царапину на правой щеке с запекшейся струйкой крови.

Лили вернется домой к девяти. Шива решил встретить ее. На это решение его натолкнуло граффити на ограде, хотя он не знал, как Лили его примет, оттолкнет или нет. Эта мысль привела его в смятение, и если бы он не сжал кулаки и не стиснул зубы, им завладела бы паника. Шива снова включил телевизор и заставил себя смотреть викторину. Без четверти девять он вышел в холл и взял письмо, адресованное Сабине Шнитцлер. Марки на конверте не было. Зато у Шивы была марка в бумажнике, причем не одна, а несколько, по тринадцать и восемнадцать пенсов. Для письма в Австрию одной марки одного или другого достоинства будет мало, нужно две по тринадцать. Он приклеил две тринадцатипенсовых марки на конверт и подумал, а вдруг жена в этом письме спрашивает, можно ли ей приехать домой после того, как она бросит его; и тогда получается, что он собственноручно передает палачу свой смертный приговор. Но он все равно взял с собой письмо и бросил его в почтовый ящик по дороге к дому подруги Лили на Третьей авеню.

Шива подгадал так, чтобы подойти в тот момент, когда она появилась на крыльце и стала по ступенькам спускаться вниз. В этот вечер Лили опять оделась в розовые шелковые шаровары и камизу, а поверх накинула твидовое зимнее пальто. В темноте ее бледное лицо не выделялось светлым пятном. «Если она возьмет меня за руку, — подумал Шива, — значит, все хорошо». Она взяла его за руку, но сделала это как-то безжизненно, поэтому он ничего не понял. Супруги молча шли к дому, и в них не летели камни, их не освистывали. На улице вообще не было других прохожих, кроме них.

Шива вспомнил о граффити, только когда они повернули на Пятую авеню, но решил не показывать надпись Лили. Может, с этой стороны она ее и не увидит. Завтра-то, конечно, увидит, но при дневном свете все выглядит по-другому. Они подошли к дому. Лили не смотрела вправо и надписи не увидела. Шива услышал отдаленное гиканье, потом кто-то наподдал ногой алюминиевую банку, и она задребезжала по асфальту. Он поспешил увести Лили в дом и закрыл входную дверь на все замки.

Когда они укладывались спать, Шива сделал над собой усилие и спросил, простила ли она его.

— Думаю, не мне прощать тебя, ведь мне ты ничего не сделал, — ответила Лили, вполне резонно.

— Ясно. А забыть ты сможешь?

— Не знаю, — ответила она. — Я еще не забыла. — Больше она ничего не сказала.

Шива лежал в кровати рядом с женой — во всяком случае, сегодня она не стала засиживаться допоздна под предлогом, что будто бы не устала, — и думал, что только дурак может просить о забвении, когда еще ничего, по сути, и не началось, когда нарастающие силы только приступают к свершению возмездия. Ей просто не позволят забыть, подумал он.

Шиву разбудил топот бегущих ног. Бежали от того конца Пятой авеню, где она пересекается с Форест-роуд. По звуку он определил, что бегут двое. Голосов слышно не было. И это было странно, потому что эти люди никогда не умеряют свой голос и не стесняются в выражениях, когда на дворе глубокая ночь и все спят. Бег замедлился, как показалось, у его дома, и он вдруг подумал, что они, вполне вероятно, пишут еще какую-то гадость на ограде. Однако дважды звякнула металлическая крышка почтовой щели на входной двери, и Шива догадался, что ночные гости что-то бросили в дом — что бы это ни было. Оставалось надеяться, что это не какая-нибудь мерзость. Опять раздался топот, хлопнула калитка. Однажды он таким же образом уже получал посылку, но не открыл ее, а по размеру, весу и запаху определил, что там чьи-то внутренности, возможно, куриные потроха.

Опять наподдали банку. По издаваемому ею грохоту, который разбудил Лили, можно было сказать: банку не просто наподдали, по ней сильно ударили ногой и перебросили ее на другую сторону улицы. Шива включил лампу у кровати. Хоть и объятый страхом, он все же обрадовался, что жена инстинктивно прижалась к нему, схватила за руку, заглянула в глаза.

— Что-то бросили в щель, — произнес он. — Я спущусь вниз.

— Не спускайся.

Банка продолжала грохотать, звук удалился, но все же был слышен. Они приоткрыли на ночь окно, и штора колыхалась.

— Дождемся утра, — сказал он. — Я не уйду, не беспокойся.

Шива выключил свет. Он ощутил, как напряжение медленно отпускает ее, и понял, что как только она успокоится, тут же заснет. Супруги лежали, слегка касаясь друг друга спинами, и Шива радовался, что Лили не отодвигается. Глубокая тишина, наступившая после грохота банки, проникла в комнату и наполнила ее покоем. Он воцарился и у Шивы в голове, он стал засыпать, погружаться в дрему, которая предваряла переход в бессознательное состояние.

Из дремы в бодрствование его резко выдернул запах. В первое мгновение он подумал, что запах идет от посылки. В некотором роде так и было.

По дому прокатился громкий треск, потом какое-то необъяснимое дребезжание. Шива выпрыгнул из кровати. Дым был настолько густым, что он закашлялся, начал задыхаться, стал судорожно хватать ртом воздух. Пробежав через комнату, он открыл дверь и увидел, что холл первого этажа объят огнем. Выпрыгивая вверх, мощные языки пламени, казалось, поедают дом.

Шива закричал, и его крик потонул в реве огня. Пламя уже подобралось к лестнице и пожирало перила. Сквозь дым он не смог разглядеть дверь гостиной, оставленную открытой, через которую уже прорвался огонь. Над горящей лестницей снопами поднимались вверх искры. Шива вернулся в спальню, плотно закрыл за собой дверь и обеими руками зажал рот.

Подвывая, вскрикивая, окликая Лили, он открыл окно, и в следующее мгновение вверх взмыл огромный язык пламени, вырвавшийся из окна первого этажа. Шиве опалило лицо, и он, отгораживаясь поднятыми руками, попятился, а в окно вползла длинная, извивающаяся, стреляющая искрами змея огня.

Плохо соображая, Шива вернулся к кровати и взял на руки рыдающую Лили.

Глава 19

Мрачная фотография сгоревшего дома, сообщение о вчерашнем пожаре и о поисках поджигателей напомнили Эдаму только о последней ночи в Отсемонде. Он вспомнил, как надеялся, что его собственный дом сгорит, и одновременно страшился этого. В той лачуге, стоявшей в ряду таких же лачуг, притиснутых друг к другу, на востоке Лондона жил какой-то индус с женой. Они оба погибли: мужчина умер, пытаясь спасти жену, она же прожила час или два после того, как «Скорая» доставила женщину в больницу. Преднамеренное преступление, совершенное расистами, сказал по телевизору один из полицейских. Эдам не расслышал фамилию погибшей пары и не стал читать о пожаре в газете.

Эдаму показалось, что ночью он слышал вой пожарных сирен. Но разве пожарным машинам разрешено включать сирены в такой поздний час? Он не знал. Возможно, Эдам все вообразил, точно так же, как десять лет назад в ту последнюю ночь вообразил звук шагов у дома, или они ему просто приснились.

Иногда Эдам думал, что именно тогда лишился способности крепко спать. С тех пор его сон стал легким, чутким. Шаги прошли под его окном, остановились, завернули за угол дома под Кентавровой комнатой, где спал Руфус, и направились к конюшне. Небо светлело, приближался рассвет. Кричали птицы — эти звуки нельзя было назвать пением.

Чего он боялся? Что выследили похитителей ребенка? Если так, тогда то, что он сделал, было полнейшим безрассудством. Однако Эдам не отдавал себе отчета в своих действиях; им овладел инстинкт самосохранения, этот инстинкт и вел его. Эдам сбежал вниз, в оружейную и снял со стены дробовик Хилберта. Затем зарядил ружье, прошел в столовую, осторожно приблизился к окну и спрятался за шторой.

Снаружи никого не было. Молодой человек вышел в холл и прислушался. Птицы уже вступили в общий хор, но теперь сад оглашало не весеннее пение, а осенний щебет. Других звуков не было. Он открыл парадную дверь и вышел с ружьем на изготовку. Эдам, наверное, помешался. А если бы снаружи оказалась полиция — кто еще мог искать Кэтрин Ремарк?

Отсемондо был сер и бесплоден в сером свете утра. От холодного, влажного воздуха бросало в дрожь, пахло застоялым дымом. Не опуская ружье, Эдам отправился к вчерашнему костру. Огонь погас, на полусгоревшей ветке покачивалась металлическая рама от люльки. Он вдруг понял, что вокруг стоит жуткая тишина, глубокая предрассветная тишина, характерная для сельской местности. Даже крики птиц не умаляли этого ощущения жути; казалось, они кричат где-то еще, на другом уровне восприятия.

Неужели эти шаги ему приснились? Вероятнее всего. У Эдама не было желания возвращаться в кровать, поэтому он прошел в оружейную и повалился в виндзорское кресло, а ружье поставил рядом с собой. Наверное, он задремал, потому что проснулся от пронизывающего холода, от которого не спасала старая охотничья куртка Хилберта. Эдам услышал, как по кухне ходит Вивьен и напевает. Возможно, она всегда пела по утрам. Просто раньше он был слишком далеко и не слышал. Девушка пела «Все преодолеем»,[90] гимн сопротивления, и дух этого гимна, его самонадеянность и наивность взбесили его.

Эдам поднялся наверх. Зоси наконец проснулась. При виде него она издала какой-то невнятный звук и разрыдалась, прижимаясь к нему, всхлипывая ему в плечо. То, что произошло с ним за последние сутки, было странным и шокирующим. Эдам утратил свою любовь к ней. Любовь исчезла за одну ночь. Он-то думал, что его чувства вечны, глубоки, что они вносят смысл в его существование, превращают его и ее в единое целое, в две половинки, нашедшие друг друга и существующие в собственном мире, за пределами мира реального. Сутки назад Эдам хотел только одного: жить с Зоси в Отсемонде, вместе с нею после отъезда остальных блаженствовать в уединении. Зоси для него была олицетворением чувственности, он видел в ней богиню. Сейчас же Эдам с горечью понял, что держит в объятиях маленькую испуганную девочку, инфантильное создание, не очень умное и даже не очень привлекательное.

— Прекрати плакать, — сказал он. — Пожалуйста. Попытайся взять себя в руки.

Зоси всхлипнула, ее передернуло.

— Где Кэтрин?

— В нашей комнате. В другой комнате. Она будет жить там, ты, Зоси, должна оставить ее там. Послушай, мы сегодня должны увезти Кэтрин, мы должны спрятать ее где-нибудь. Пожалуйста, перестань… — Она в знак протеста опять расплакалась. — Зоси, она умерла. Ты знаешь, что она умерла. Она уже не малышка, ее здесь нет. Ты же не хочешь, чтобы тебя посадили в тюрьму, правда? Ты же не хочешь, чтобы нас всех посадили в тюрьму?

Эдам собирался сказать, что они будут делать то, что должны, что скоро они начнут все забывать, что они вернутся сюда, они двое, и начнут забывать. Но он не смог сказать все это, потому что сам не хотел всего этого. У него больше не было желания жить вдвоем с Зоси здесь. И вообще жить с ней вдвоем и иметь общего ребенка…

Лицо девушки опухло от слез, стало почти уродливым. И пахло от нее потом. Эдаму захотелось хорошенько встряхнуть ее, так, чтобы клацнули зубы. Это ты виновата, хотелось кричать ему, это из-за тебя все случилось, из-за твоей клептомании, твоего вранья. Но он лишь отстранил Зоси от себя, вытер ей слезы углом простыни и помог одеться, подавая вещи одну за другой.

— Эдам, я не создана для того, чтобы иметь детей. Почему их всех забирают у меня?

Он уже терял терпение.

— Он не твой. Ты к нему не имеешь отношения.

— Она. Она была человеком. — Зоси через голову натянула серый свитер, пальцами расчесала свои тонкие светлые волосы. — Где ее вещи? А ее одежда?

— Я их сжег. Я развел костер и все сжег.

Снова взглянув на фотографию, на остов дома, на почерневшие балки, Эдам будто наяву услышал ее вой, печальный крик, увидел, как Зоси потрясает сжатыми кулаками. Рама от люльки в некоторой степени напоминала тот сгоревший дом, фоном ей тоже служили кучи пепла и закопченная стена.

Вивьен, одетая в кремовое платье, заваривала на кухне чай в большом коричневом чайнике, который, как помнил Эдам, очень любила тетя Лилиан. Шива и Руфус сидели на противоположных концах стола, Руфус нарезал посыпанный маком каравай серого хлеба, испеченного Вивьен. Утро было таким же, как в любой другой день, только все происходило чуть раньше обычного. Снаружи моросил дождь, он то и дело ударялся в стекла, подброшенный порывами ветра. Эдам усадил Зоси за стол, поставил перед ней еду — кружку с чаем, кусок хлеба с медом и маслом. Девушка принялась сковыривать с хлеба мак и класть его на язык. Она сумасшедшая, подумал Эдам, у нее плохо с головой.

Где-то в доме забили часы. Эдам вздрогнул и поежился. За все время, что они здесь, никто ни разу не заводил часы Хилберта.

— Что это, черт побери?

— Я завел дедушкины часы, — сказал Руфус. — Просто так, захотелось.

— Чтоб тебя, — произнес Эдам, дрожа. — Что ты лезешь не в свое дело?

Часы пробили десять раз. На прошлой неделе он и не догадывался, что существует такое время — десять утра. Вивьен поставила перед ним кружку с чаем.

— Выпей, Эдам, тебе станет лучше.

Зоси походила на едва не утонувшего котенка, на несчастное создание, которое спасли в последний момент, когда оно уже утратило надежду. Опустив один уголок рта, она сосала указательный палец. Вивьен спросила:

— Кто-нибудь из вас может отвезти меня в деревню? Мне нужно позвонить мистеру Татиану.

Шива вспылил.

— Ты продолжаешь настаивать? Ты хоть понимаешь, что подводишь беднягу, а? Он положился на тебя, ждет, что ты будешь сидеть с детьми. Что теперь ему делать? Ты подумала об этом?

— Это невозможно, — сказала Вивьен. — Я не могу работать у него. Все лучше, чем это делать.

— Тогда завтра я уезжаю без тебя. Может, тебе и безразлично твое будущее, а меня мое волнует.

Эдам чувствовал: Вивьен ждет, что он предложит ей остаться, но он не собирался предлагать. Они ели хлеб, испеченный ею. Благодаря Вивьен в доме царила чистота, хозяйство было четко налажено. Она так грамотно и умело управляла домом, что практически избавила Эдама от необходимости продавать мебель. Однако он все равно не мог предложить ей остаться. После слов о часах Руфус отвернулся от него, а сейчас посмотрел, и Эдам многое прочитал в этом взгляде, а потом все это подтвердилось, когда Руфус обратился к Вивьен:

— Если хочешь, я могу захватить тебя с собой в Лондон. Если ты собираешься вернуться в тот скват, я отвезу тебя на Хаммерсмит.

А как же Кэтрин Ремарк? Что Руфус имеет в виду? Что он заберет крохотное тельце с собой или что ему, Эдаму, придется в одиночестве прятать его?

Руфус сказал:

— Ну что, едешь в деревню?

— Чем быстрее, тем лучше. — У Вивьен был озабоченный вид. Эдам видел: она принимает решение действовать вопреки собственным желаниям. Вивьен, как и сотни раз до этого, руководствовалась какими-то абстрактными принципами. Это озадачивало и раздражало его. — Я только поднимусь наверх и возьму шаль, — сказала девушка. — Здорово похолодало. Мы уже и забыли, что бывает холодно.

Именно в этот момент появилась почтальонша. Шива первым услышал ее. Он вдруг замер, повернув голову.

— Что это, черт побери? — произнес Эдам.

Все, даже Руфус, подумали, что это полиция. Он встал и прошел один-два ярда к окну. Крышка почтовой щели на входной двери дважды звякнула, но прежде Эдам уже успел метнуться в оружейную и вернуться с дробовиком Хилберта. Шива вскочил.

— Господи!

Под окном проехал красный велосипед, на мгновение промелькнуло что-то красно-серебристое. Это вполне могло быть пролетевшей птицей или цветком ириса, который раскачивает ветер. Руфус вернулся из холла с письмом в руке.

— Принесли почту, — сказал он. — Счет. Ты в своем уме?

— Боже мой, — сказал Эдам. — Я думал, это легавые.

— Мы все подумали, что это легавые. А что бы ты сделал, если бы это на самом деле были они? Убил бы их?

— Не знаю. Тебя видели?

— Это опять была девчонка. Откуда мне знать, видела она меня или нет? — Руфус перевел взгляд на ружье, которое Эдам держал, направляя в стол. Сникшая, бледная Зоси расширившимися глазами апатично смотрела на дуло. — Опусти эту чертову штуковину. Господи, чем скорее я уберусь из этого дурдома, тем лучше.

Сверху, как бы издалека, раздался странный, растянутый крик Вивьен. Не вопль и не вой, а протяжное «О», крик горя.

Они поняли, что случилось, что именно она обнаружила. Девушка пошла искать шаль. Эдам слишком поздно сообразил, где находится шаль, что ею укрыто тело, лежащее в ящике от комода. Не найдя шаль в своей комнате, Вивьен отправилась на поиски по дому и наверняка вспомнила, что одолжила ее Зоси для малышки.

Они вдруг непроизвольно придвинулись друг к другу, стали плечом к плечу у края стола. Зоси тоже встала и вцепилась в Эдама. На кухне повисла тишина, но тут Шива нервно закашлялся. Эдам подумал о почтальонше, она ушла недалеко, наверняка катит рядом с собой велосипед вверх по проселку…

Послышались шаги Вивьен; она бежала, сначала по коридору, потом по лестнице. Зоси начала хныкать.

— Заткнись, — сказал Эдам. — Заткнись, а не то я убью тебя.

Вивьен открыла дверь и влетела на кухню, ее загорелое лицо выбелилось и стало желтым, как при гепатите. Она так таращила глаза, что сверху и снизу радужек виднелись белки. Ее руки покрылись гусиной кожей, волоски на предплечьях топорщились. Эдам почувствовал, что у него волосы зашевелились на затылке.

Вивьен ни с того ни с сего спросила:

— Зачем тебе ружье? — А затем: — Тебе мало того, что ты натворил?

— Вивьен, это была внезапная смерть. — Руфус шагнул к ней, но девушка попятилась. — Никто не виноват. Такое случается. Это могло бы произойти, даже если бы ребенок был дома.

— Я тебе не верю.

— А зачем мне тебе врать? Мы все к этому причастны. Нет смысла строить из себя целку.

— Один раз ты мне уже соврал. Ты сказал, что отвез ребенка.

Сказать на это было нечего.

— Ладно, — произнес Эдам, — мы соврали тебе, но сейчас не лжем. — Он жалел, что его голос дрожит, что не может управлять мышцами лица и горла. — Ты думаешь, Зоси могла причинить вред малышке? Она любила ее, и ты это знаешь.

Эдам сделал ошибку, упомянув об этом. Зоси взвыла и, бросившись к двери черного хода, стала бить по ней кулаками. Если людям разрешено применять оружие — при крайней необходимости или когда им угрожает какая-либо опасность, — рано или поздно люди применят его. Эдам читал об этом, но никогда прежде не проверял на практике. Он вдруг поймал себя на том, что поднимает ружье и целится в Зоси.

— Опусти, — сказал Руфус.

Он проявил отвагу, не прореагировав на окрик Эдама не лезть не в свое дело и держаться отсюда подальше. Руфус просто отобрал ружье и положил его на стол. Вивьен подошла к Зоси, повернула ее лицом к себе и обняла, а потом подвела к столу, усадила и сама села рядом. Эдам услышал свой собственный выдох, долгий-долгий.

— Ты должна быть сильной, Зоси, — сказала Вивьен. — Мы пойдем в полицию и все им расскажем. Ты же понимаешь, что так надо, правда? Сейчас главное — прямо и честно рассказать им обо всем: как ты похитила малышку, потому что была не в себе из-за разлуки с собственным ребенком. Они не станут на тебя ругаться, да и я буду рядом. Мы все будем рядом. Мы расскажем им, как хорошо ты ухаживала за ребенком, как заботилась о девочке, но она все равно умерла. Руфус подтвердит, что смерть была внезапной, и они будут верить ему, потому что он разбирается в медицине.

— Ты, наверное, шутишь, — сказал Руфус.

Вивьен накапала, считая, капли в маленькую пиалу. Это была ее любимая «первая помощь» из эссенций Баха.

— А нам, Руфус, больше ничего не остается, — тихо заметила Вивьен. — Нам придется так поступить. Нужно немедленно поехать в деревню и позвонить в полицию, а еще лучше поехать в ближайший город. Да, так точно будет лучше. — Зоси в страхе смотрела на Вивьен. А она улыбнулась ей, подала пиалу с бесцветной жидкостью, с панацеей, универсальным средством, которое, по идее, восстанавливает силы у людей в экстренной ситуации. — Они нам ничего плохого не сделают — ну, может, назначат нам пробацию,[91] это худшее, что может быть. Еще Зоси могут назначить лечение, и все. Остальное не в их власти. Видишь ли, мы не намеревались причинить вред, никто из нас. Худшее из всего то, что вы трое поддержали Зоси в ее желании оставить ребенка, вот и все.

Руфус с пренебрежением и отвращением наблюдал, как Вивьен отмеряла «первую помощь».

— Меня вышибут с медицинского факультета, вот и все. Я смогу распрощаться со всеми своими перспективами.

Шива качал головой и нервно сглатывал — видимо, ему было трудно говорить, но он все же это сделал, предварительно ухватив голову так, будто собирался отделить ее от тела.

— А как же я? А мой отец? Меня должны были взять в клинику.

— Ты действительно считаешь, что все это важнее того, что случилось здесь? Это же был чей-то ребенок, чей-то любимый ребенок, а теперь он умер.

— Они решат, что мы с ней что-то сделали. Нас могут посадить в тюрьму, — безжизненным голосом сказал Эдам.

Руфус пожал плечами.

— Ладно вам. Ситуация такая же, как была полчаса назад, только Вивьен все узнала. Так что делаем все по плану. Сейчас Шива и Вивьен собираются, и я отвожу их на вокзал в Колчестер. Так?

Вивьен отказывалась принимать такой вариант. Она твердо стояла на своем.

— Нет, не так. Руфус, я не могу быть замешана во все это. Я не могу действовать заодно со всеми вами. Если никто со мной не поедет, я поеду одна. В Синдоне есть отделение полиции.

— Вивьен, тебя некому везти, — сказал Руфус. Высокий, сильный, раза в два тяжелее девушки, он подошел к ней и взял за руку.

Вивьен выдернула руку.

— Я пойду пешком.

— Боюсь, не пойдешь. Нас четверо против тебя одной. Мы не выпустим тебя отсюда, даже если придется применить силу.

Ужасным в этом было то, что Вивьен больше не говорила о том, чтобы пойти в полицию, рассказать обо всем. Она заявила о своем намерении, но после того как Руфус сказал о применении силы, не упоминала о нем. Возможно, Вивьен изменила свое решение и никуда бы не пошла. Эдаму было тяжело вспоминать об этом, даже сейчас. А тогда он думал только о том, что ее нельзя отпускать — если он вообще был способен думать в тот момент. Вполне возможно, что она не пошла бы в полицию. Хотя ей и претило то, что они сделали, или то, что, как она считала, они сделали, Вивьен вряд ли сдала бы их полиции, она осталась бы на их стороне. В одиночку она не могла противостоять.

С другой стороны, у Вивьен не было с собой сумки. Так что, уходя из дома, она не собиралась сбегать в Лондон. Ее одежда и ковровая сумка оставались наверху, коробка с цветочными настойками стояла на столе. Однако Вивьен оттолкнула руку Зоси, которая пыталась поймать ее за платье, она отпихнула Руфуса. Ее глаза задержались на Шиве — она просто посмотрела на него без всякого выражения, — и тот вздрогнул от этого пустого взгляда. Вивьен резким движением сорвала со стены «гештальт-молитву». Не выпуская из руки рваный листок, она открыла дверь черного хода, и все это без единого слова, без какого-либо упоминания о том, чтобы идти в полицию.

Каким-то образом Шива оказался между Вивьен и Руфусом, поэтому последнему, чтобы дотянуться до нее, пришлось бы оттолкнуть Шиву. Он и не дотянулся, даже на фут не приблизился к ней. В кухню ворвался холодный влажный воздух, и Вивьен побежала по мощенной плитняком дорожке…

* * *

Новости из Уайвис-холла куда-то исчезли. С воскресенья не было ничего. Эдам подумал, что такое уже случалось раньше в процессе расследования другого убийства — или в процессе той доли расследования, что становилась достоянием гласности. Изо дня в день в газетах появлялись маленькие фотографии или сообщения в несколько строчек, а потом наступало зловещее затишье. Проходила неделя, и читатели забывали о деле, полностью выбрасывали его из головы. А потом вдруг появлялась коротенькая статейка о мужчине, помогающем полиции в расследовании, и на следующий день печаталось объявление об аресте, о начале судебных слушаний.

Позвонил Руфус и сказал, что полиция не приходила к нему и не связывалась. Эдам пришел в ужас, узнав о поездке в Нунз. Он чувствовал, что никогда бы не решился приблизиться к Уайвис-холлу или к той невидимой стене, что окружала его. Что до полиции, то не стоит ждать, что она будет искать подтверждения, потому что там все равно не поверили в его историю. Их интересует человек-коипу. Эдам представил, как Уиндер, или Стреттон, или они вдвоем долгими часами допрашивают человека-коипу, или почтальоншу, или фермера, или таксиста, везшего Руфуса, — и все эти люди рассказывают им об обитателях Уайвис-холла, двух девушках и троих юношах, о звуках выстрелов, о детском плаче, об окончательном и бесповоротном увольнении садовника, о винных бутылках, о десятках бутылок в мешках, которые еженедельно забирали мусорщики, о поспешном отъезде, о вскопанной земле на прогалине в хвойном лесу…

В четверг в газетах ничего не появилось. Был день рождения Энн, и они собирались поужинать в ресторане. Жена попросила его родителей посидеть с Эбигаль, потому что, по ее словам, не смогла никого найти. У Эдама это вызвало раздражение. Он не хотел никуда идти, так как боялся вернуться и обнаружить, что дома его ждет полиция.

Льюис сказал:

— Забавно, кажется, это дело о Уайвис-холле умерло своей смертью. — В его голосе слышалось разочарование.

— Чего не скажешь о людях в могиле, — добавила его жена.

— Точно. Ты права. Думаю, мы не услышим, чем все закончилось.

Он сказал, что Эдам мог бы предложить ему хереса, очень сухого, если можно, а если такого нет, то сойдет и амонтильядо.[92] На бокале для хереса не было меандра по краю, но Льюис все равно поинтересовался, «а это случайно не бокалы ли моего бедного дядюшки».

Эдам не ответил.

— Плохо дело. Вряд ли то маленькое кладбище восстановят. Знаешь, Энн, у нас была собачка, вест-хайленд-терьер, Блейз, мы устроили ему самые настоящие похороны, помнишь, Берил? Мне почему-то кажется, что мы и тебя, Эдам, взяли с собой, только ты был маленьким, еще не умел ходить. Твоя тетя Лилиан прочитала отрывок из стихотворения — что-то из Уитмана — о том, как хорошо жить с животными, и мы закопали беднягу в землю. Твоя тетя Лилиан была странной женщиной.

— Почему ты называешь ее моей тетей? Если она и была чьей-то тетей, то только твоей.

Льюис продолжал, как будто сын ничего не говорил:

— Кто мог вообразить на той грустной и в то же время милой церемонии, что кладбище используют для таких целей?

Эдам вдруг опрометчиво ляпнул:

— Одна моя знакомая видела призрак этой собаки на черной лестнице.

Энн устремила на него полный отвращения взгляд. На этот раз Льюис отреагировал:

— Абсолютная чепуха. Несусветная чушь. Какая знакомая?

— Поехали, — сказал Эдам Энн. — Нам пора.

В машине жена спросила его:

— Ты теряешь рассудок или в этом есть какая-то цель? — В ответ она получила лишь невнятное пожатие плечами. — Зачем мы идем в ресторан вдвоем? Это фарс.

— Мы празднуем твой день рождения ссорой, но не дома, а в ресторане.

— Я ненавижу тебя, — произнесла Энн.

То же самое сказала ему и Зоси. Он уже забыл или думал, что забыл, но эти слова стали кнопкой, которая при нажатии открыла самый последний файл.

— Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя… — Она висла на нем, цеплялась за одежду, а он отпихивал ее.

Эдам припарковал машину, выключил двигатель. Он сидел с закрытыми глазами, держа руки на руле. Потом сделал над собой огромное усилие. Он не хотел ничего вспоминать, стремился убежать от всего этого. Энн уже вылезла из машины и в сердцах хлопнула дверцей. Эдам тоже вылез, холодный ветер сыпанул ему в лицо горсть мороси.

Он больше всего боялся почтальонши на велосипеде, что она не уехала или уехала недалеко, что она сегодня поджидает неподалеку, преисполненная сострадания, готовая выступить в качестве свидетеля…

Но никого не было. Эдам никого не увидел. По пустому проселку под серым небом свободно гулял ветер. Не было никого, кроме фигуры в бледном хлопчатобумажном платье, бежавшей по мощеному двору. И громкие голоса, и похожий на вой крик Зоси. Следуя за Энн к дверям ресторана, он обнаружил, что клавиша «Выход» не срабатывает, из прошлого вырваться не удается, а настоящее куда-то затерялось. Эдам вскинул ружье, прижал приклад к плечу, приготовился к отдаче и выстрелил. Вивьен закричала, и он выстрелил снова, и на этот раз она резко повернулась, получив полный заряд стрел. Брызнула кровь; она фонтанами извергалась из маленького тела, заливая алым кремовое платье.

Сейчас, как и тогда, Эдам оступился, но успел ухватиться за перемычку двери. В темной передней ресторана он встряхнулся, открыл глаза и растянул губы в улыбке. Тогда после третьего выстрела он упал, и так и лежал, распластавшись на каменных плитах, крича:

— Стой, стой, стой!

Глава 20

Когда Руфус вернулся из Нунза, или от пациентки, оказавшейся в больнице Колчестера, он обнаружил, что Мериголд дома и ждет его. Вопросов она не задавала. Он тоже не стал спрашивать, как она провела день, хотя понимал, что такое поведение противоестественно для их отношений. Это был прецедент, он ясно это понимал. Отныне жена не будет задавать ему вопросы, и он не станет ее ни о чем спрашивать, и у них войдет в привычку раздельно делать свои тайные дела. При этом они будут вежливы друг с другом, улыбаться друг другу и гораздо чаще, чем того требовала бы искренность чувств, называть друг друга «дорогой» и «дорогая». Но в тот вечер, ужиная с друзьями, такой же молодой семейной парой, он не мог избавиться от ощущения, что Мериголд держится как-то скованно с мужем подруги. Они ведут себя, думал Руфус, так, будто хотят казаться безразличными друг к другу, хотя в последний раз, когда они вчетвером куда-то ходили, она с ним флиртовала. Вполне вероятно, что он все это вообразил.

Шли дни, и Руфус позвонил Эдаму. Он, как и Эдам, ждал новостей из Уайвис-холла. Как только он увидел фамилию на первой странице «Стандарда», сразу понял, что это фамилия Шивы. Манджусри. Теперь он ее вспомнил. Сгорел дом Шивы, и именно Шива погиб, пытаясь спасти свою жену. Некий продавец из магазина, как его назвали в газете, но это был он. Руфус, с «секретной порцией» в руке, просматривал газету — у него уже вошло в привычку каждое утро и каждый вечер пробегать глазами все страницы, — и ничего не находил. Но это вопрос времени, теперь он в этом не сомневался. Появилось слишком много свидетелей, так что глупо и дальше верить в возможность выйти сухим из воды. Руфус не начинал строить планы на экстренный случай, потому что таких планов просто быть не могло: для врача, консультанта, который оказался замешан в убийстве, утаивании двух смертей и сокрытии тел, выбора просто нет. Ему остается только психологически подготовиться к их приходу, чтобы суметь сохранить хладнокровие и внешние приличия. Однако Руфус уже не чувствовал облегчения от смерти или исчезновения свидетелей, от отъезда Мери Гейдж, от смерти Беллы и Эвана. В отношении Шивы, еще раз взглянув на фотографию, он испытал нечто чуждое его натуре — жалость, смешанную с ужасом. И все же для Шивы было лучше умереть, чем проходить через то неизбежное, через что проходит сейчас Руфус. Потому что Шива был замешан больше, чем он. Шива подал идею с выкупом, и идея закопать тела на лесном кладбище тоже принадлежала ему. Молча сидя с газетой на коленях, Руфус размышлял об этом. Его молчание было слишком необычным, и то, что Мериголд с готовностью принимала его, действовало на нервы. Поддавшись слабости, Руфус вдруг предался абсурдным мечтаниям о том, как рассказывает ей все, как рыдает у нее на груди, и она рыдает вместе с ним о любви и верности, однако тут же осадил себя. Это не то, чего он всегда хотел, и точно не то, что он получит. Лучше размышлять о бедном Шиве, чем о другой жизни, которой у него нет и никогда не будет…

— Мы можем похоронить их среди детей — то есть среди животных, — произнес Шива. — Никому не придет в голову заглядывать туда, там их никто не найдет. — Он был безмерно рад — рад в тот момент — тому, что все его слушают и соглашаются.

Вернее, Руфус и Зоси. Эдам лежал на плитах под дождем. Лежал до тех пор, пока Руфус не потряс его и не сказал: «Вставай, возьми себя в руки». Руфус поставил его на ноги, и он спрятал лицо в ладонях. Именно Шива отнес тело в дом, накрыл его одной из тех нелепых, тяжелых, жестких простыней с монограммой. Дождь уже смыл кровь с плит. Руфус приволок Эдама в дом, усадил за стол и налил ему джина. Естественно, у него была заначка — приземистая квадратная бутылка джина, купленная на те деньги от цепочки.

Никто не спросил у Эдама, зачем он это сделал, ни тогда, ни потом. Он сделал это, и спрашивать смысла не было. А остальные уже смотрели на это сквозь пальцы, уже сплотились, чтобы все скрыть, и придумывали, как выжить. «Я никогда не чувствовал себя виноватым, — думал Руфус, — только боялся, что все выяснится. И сейчас чувствую то же самое. А Зоси, которая похитила ребенка, Шива, который пытался получить за него выкуп, Эдам, который выстрелил из того ружья, — что они чувствуют? Хотя Шива мертв».

По лицу Эдама текли слезы. Он не пытался остановить их; казалось, он совсем не стыдится их. Долго они сидели тогда на кухне, Эдам, он и Шива? Несколько часов, минут, полчаса? В ретроспективе кажется, что долго, будто бы они ждали чего-то, и возможно, они действительно чего-то ждали, возможно, ждали, что Зоси спустится с ребенком.

Она сняла кольцо из золотых косичек с буквой «З» на внутренней поверхности и надела на палец ребенку. На большой палец, потому что оно было велико для остальных крохотных пальчиков, а для большого — почти впору. Забавно, на ее пальце осталась темная полоса от кольца. Этот акт был элементарным и бессмысленным проявлением сентиментальности, он ничего не менял для ребенка, не обозначал ее отношения с ним, каковыми они бы ни были. Руфуса охватило нетерпение.

— Давайте покончим с этим.

Дождь слегка ослабел. Они короткой вереницей отправились в хвойный лес, отказавшись от идеи взять старую, тяжелую деревянную тачку, стоявшую в конюшне. Руфус нес на плече Вивьен, Зоси — на руках ребенка. Эдам и Шива несли тяжелую лопату и вилы; легкую лопату они брали, чтобы похоронить коипу в Маленьком лесу, и она исчезла каким-то необъяснимым образом. Или тогда ее исчезновение было для них необъяснимо. Сейчас же Руфус знал, что ее забрал садовник — это он приходил в Уайвис-холл на рассвете, и это его шаги заставили Эдама бежать в оружейную и хвататься за ружье, так что он отчасти виновен в том, что Эдам воспользовался дробовиком.

* * *

В четверг утром Эдам проснулся очень рано, около пяти. Перед пробуждением ему приснился сон, в котором Хилберт и Лилиан в сопровождении его самого, Бриджит и родителей хоронят тело своего единственного ребенка на кладбище в хвойном лесу. Тела не видно, так как оно лежит в крохотном гробике с интарсией[93] из ореха в виде языков пламени. Хилберт и Лилиан совсем не похожи на себя — скорее на родителей с той картины. Эдам знал, что этот сон приснился ему после рассказа отца о похоронах Блейза. Он лежал в темноте и гадал, не сегодня ли наступит конец его мира. У него уже вошло в привычку задавать себе этот вопрос каждое утро.

Во сне Хилберт и Лилиан копали сами, они выбрали место рядом с могилой Блейза. Копали глубоко и вырыли могилу больше своего роста, так что даже их макушек видно не было. А когда копали они — сначала Шива и Руфус, потом Эдам сменил Шиву, — они не были так предусмотрительны: углубились всего на три фута. Если бы они копали глубже, думал Эдам, если бы они выкопали могилу на полагающиеся шесть футов, ничего бы не случилось…

Но они выкопали на три, а не на шесть. И даже для этого им потребовалось много времени. Худшее наступило, когда пришла пора закапывать могилу. Земля ручейками стекала по складкам одежды, по волосам. Эх, если бы могила была глубокой настолько, чтобы в ней в полный рост мог встать высокий человек — например, Руфус, — и чтобы его макушка не торчала над краем… Но они были объяты страхом, было холодно и шел дождь, они замерзли и спешили побыстрее покончить с этим. То было утро конца лета и конца мира…

Слышался шум проезжавших мимо редких машин, один раз простучали лошадиные копыта. Прежде чем копать, Шива аккуратными квадратами срезал дерн и отнес их в сторону, чтобы потом уложить на свежую могилу. Дождь, который то начинался, то заканчивался, пока они работали, вдруг превратился в ливень. Казалось, будто он встал на их сторону и принялся поливать могилу, чтобы прижился срезанный дерн.

Они укрылись от дождя в хвойном лесу, среди черных стволов деревьев. Там было сухо, темно и душно, пахло смолой. Дождь был слышен, но не чувствовался. Они будто все вдруг онемели, казалось, прошли часы, прежде чем кто-то заговорил. Эдам обратился к Зоси:

— Ты в порядке?

Она выскользнула из его объятий.

— Да.

Они уложили дерн и притоптали его. Небо было затянуто тучами, вершины деревьев раскачивались. Когда они вернулись из леса и подошли к дому, кедр исполнял свой ведьмин танец, размахивая черными ветками.

Шива отнес вилы в конюшню к остальным инструментам, Эдам же продолжал держать лопату. Он прошел в дом, в оружейную, где стояла черепаха и из стены выпрыгивала лисица, взял дробовик четырнадцатого калибра — тот самый, дамский — и вместе с Зоси отправился в Маленький лес. Там они похоронили ружье рядом с коипу. Он собирался похоронить оба ружья, легкий дробовик и более тяжелый помповый, тот, из которого он стрелял, но когда дошло до дела, он испугался.

На кладбище Эдам ничего не говорил, заметил лишь, что идет дождь, а значит, погода на их стороне. А вот Руфус сказал:

— Нужно как можно быстрее разъезжаться, каждый своей дорогой. Нужно побыстрее собрать вещи и уехать.

— У меня нет своей дороги, — сказала Зоси. Она сделала это наверху, когда вместе с Эдамом собирала вещи в сумки, и Эдам сунул ружье в сумку для гольфовых клюшек Хилберта. Зоси завернула ремень с заклепками в розовую майку и положила его, а еще джинсы, которые она превратила в шорты, и остальную одежду в рюкзак. — Я поеду к маме.

— А как ты поедешь? Где твоя мать?

Зоси робко покосилась на него — маленькая испуганная кошечка, зайчик, ощутивший, как по земле отдается стук палки.

— Здесь, — ответила она. — В Нунзе.

— В Нунзе?

— Они перебрались сюда из Ипсвича за неделю до того, как я приехала.

— Зоси, ты ехала в Нунз, когда Руфус подобрал тебя у вокзала?

— Да, естественно. Я сказала ему, что еду в Нунз, хотя мне туда не хотелось. Я боялась. Я знала, что они не обрадуются мне. Ну, что не может быть так, чтобы они обрадовались. Ты же видишь, что они даже не искали меня.

Эдам снова ощутил ту самую дурноту, — она была следствием того, что ужас, владевший им, опять вырывался из-под контроля. Он прижал ко лбу холодные пальцы. Послышался кашель, потом стук, и вошел Шива. Он принес ковровую сумку Вивьен.

— Что мне с этим делать?

— Не знаю. Бог ее знает.

— Руфус сможет отвезти меня к маме? — спросила Зоси.

Эдам понимал, что это невозможно. Он попытался объяснить почему. Их будущая безопасность зависит от того, чтобы никто не знал, что они знакомы друг с другом и что вообще были здесь. Но Зоси придется все рассказать. Что она скажет, когда спросят, где она была? Объясняя все это, он чувствовал, что все равно несет ответственность за нее. Следует ли ему отказаться от девушки? И куда она пойдет? У Зоси ничего и никого нет. У нее есть меньше, чем у Вивьен; у той хотя бы было то выселенное здание и работа у Татиана…

Эдам спустился вниз, Шива за ним. Эдам налил в стакан воды и выпил, надеясь, что это уймет дурноту. Он знал, что пустота в желудке не остановит приступ рвоты.

Руфус сел за стол. Его вещи были собраны, ключи от машины лежали на столе перед ним. Он уже вытащил продукты из холодильника, упаковал их в коробку, вытащил вилку из розетки и открыл дверцу. Кто-то успел помыть посуду, оставшуюся после завтрака. Наверное, Шива. Он же собрал эссенции Вивьен в ковровую сумку. С завтрака никто ничего не ел. Пройдет еще немало времени, прежде чем кто-либо из них сможет нормально есть, подумал Эдам.

Он сказал:

— Послушай, Руфус, что нам делать с Татианом? Он сегодня будет ждать Вивьен. Она не придет, и он станет ее разыскивать, так? То есть вряд ли он решит, что Вивьен передумала.

— Но и в полицию он не обратится, — произнес Руфус.

— Вполне возможно, что в полицию он обратится. — Еще утром кожа на его лице приобрела болезненный желтоватый оттенок. Он выглядел так, будто приходил в себя после болезни или заболевал. — Ведь это у его друзей пропал ребенок. Если Вивьен не придет, они могут связать ее с похищением.

Эдам сел напротив Руфуса. Он чувствовал себя слабым и опустошенным. В окно, как плети, ударили струи дождя, и от неожиданности он издал звук, похожий на всхлип.

— Успокойся, — сказал ему Руфус вполне доброжелательно.

— Я в порядке. Со мной все будет в порядке.

— Не сомневаюсь. Придется звонить Татиану.

— Господи, нет!

— Я сам позвоню, — поспешно сказал Руфус. — А что еще можно сделать? Придется сказать ему, что Вивьен заболела или что-нибудь в этом роде. Он, видишь ли, знает, где она живет.

— Он знает, где она живет?

— Она дала ему адрес: Отсемондо, Нунз, Суффолк. Он тут же его вспомнит, когда она не появится, а так как в полиции, когда его допрашивали, его наверняка попросили сообщать обо всем странном и необычном, он наверняка расскажет о Вивьен. И полицейские примутся обходить местные дома. А домов в Нунзе — раз-два и обчелся, поэтому много времени на это им не понадобится.

— Так я и говорил, — сказал Шива. — Я говорил, что его будут допрашивать.

Руфус изогнул обе брови.

— Ты действительно говорил.

— Кто будет звонить?

— Не ты, — сказал Эдам. — У тебя акцент. У тебя речь, как у индуса или у валлийца. Он сразу заподозрит что-то неладное.

— Эй, я позвоню, — сказал Руфус.

— А ты не мог бы… ну, это вообще реально, чтобы Зоси вернулась домой? Она хочет вернуться к родителям в Нунз.

— В Нунз?

— Да, знаю. Она спрашивала, не смог бы ты отвезти ее домой. Я сказал ей, что это невозможно, но какая у нас есть альтернатива?

Зоси нашла эту альтернативу сама, когда, одетая в бирюзовое платье Вивьен, тихо вошла на кухню и остановилась на пороге.

* * *

Едва услышав Эбигаль, Эдам вскочил с кровати, прошел в ее комнату и взял девочку на руки. Он приготовил для нее апельсиновый сок, поменял подгузник. Ему нравилось все это делать, и сейчас Эдам спрашивал себя, сколько еще дней у него будет такая возможность.

Принесли газету. Он услышал, как она шлепнулась на коврик у двери, при этом дважды звякнула крышка. Точно так же, как тогда, когда почтальонша принесла счет за свет и налоговое уведомление. Мелькание красного за окном, звяканье крышки почтового ящика…

Держа Эбигаль одной рукой, другой Эдам поднял газету. Желудок скрутил спазм, сердце показало ему, что оно есть в грудной клетке. Отныне все эти ощущения он испытывал каждое утро. Эдам открыл газету на развороте с местными новостями, пробежал обе страницы глазами. Ничего, опять ничего. Ничего нет с воскресенья.

Письма его не интересовали. Ему их на дом не доставляли, они хранились на почте. На дом приносили только счета, какие-то открытки и прочий мусор. В это утро именно Энн забрала с почты письма и молча, с ледяным выражением на лице, положила конверт рядом с его тарелкой. Он как раз кормил завтраком Эбигаль, поэтому распечатал письмо только через десять минут.

* * *

Руфус как раз жал руку миссис Шоу, которая выражала восторг по поводу успеха замещающей гормональной терапии, когда появился курьер. Адрес на конверте был написан небрежно, но Руфус сразу узнал почерк Эдама, хотя и не видел его десять лет. От него потребовалось все самообладание, чтобы продолжить дружескую беседу, и он продолжил ее. Его губы будто парализовало в улыбке, лицо превратилось в маску. Наконец она расплатилась и ушла, и он смог вернуться с конвертом — и его содержимым, что бы там ни было — в свой кабинет. До следующей пациентки оставалось десять минут.

Нельзя отмахиваться от того, что тебе угрожает, из-за того, что ты этого боишься. Руфус стал придерживаться этого правила после Отсемонда. Заставляя себя делать мерные вдохи и выдохи, он разрезал конверт ножом для бумаги. Увидев внутри газетную вырезку, испугался, но все же достал ее и развернул. Над текстом дрожащей рукой было написано: «Человек-коипу».

* * *

Руфус увидел Эдама, который сидел в углу, помахал ему и прошел к бару, а потом вернулся, неся два стакана. Миновала почти неделя. Манеры Руфуса стали доверительными, и это проявлялось в отсутствии приветствия или каких-либо формальных вопросов, а еще в крайней небрежности.

— Я могу выпить оба, если ты не хочешь, — сказал он.

— О, я ничего против выпивки не имею, — возразил Эдам.

Руфус поднял свой стакан.

— За отсутствующих друзей!

Этот тост показался Эдаму верхом безвкусицы. Он не повторил его. И сказал:

— Большая часть всего этого была у нас в головах, правда? Газеты никогда много не писали — так, крохотные сообщения в пару строчек. Да, еще по телевизору показали один репортаж — я тогда был в отпуске, — но это все. Думаю, в полиции с самого начала поняли, как все было. По сути, они не подозревали ни нас, ни моего двоюродного деда, ни Лангана. Они с самого начала знали, что это человек-коипу.

Руфус странно посмотрел на него.

— Но ведь это не он.

Качая головой так, будто прогоняя иллюзию, Эдам продолжил:

— Я не об этом. Я о том, что все их вопросы сводились к тому, чтобы собрать информацию не обо мне, а о человеке-коипу. А я воспринимал их задом наперед. — Он тихо добавил: — Чувство вины заставило меня воспринимать их задом наперед.

Выглядит он ужасно, подумал Руфус, зная, что сам выглядит отлично. Только сегодня утром миссис Лльюэллин (полипы и частичный пролапс) сказала ему, что он выглядит слишком молодо для консультанта с Уимпол-стрит. Эдам сильно похудел, у него запали глаза, кожа стала серой. И он постоянно дергался. Вместо того чтобы расслабиться после известия о том, что все кончено, он переставлял стакан по столу, оставляя за собой влажные окружности, которые сплетались в ту самую цепочку.

Руфус достал из бумажника вырезку из «Ист Энглиэн Дейли Таймс», развернул ее и положил на стол. Его взгляд выхватил несколько ключевых слов, которые он успел выучить наизусть: «Зое Джейн Сигроув…», «…несовершеннолетняя дочь…», «…отчим Клиффорд Уильям Пирсон, скончавшийся в ноябре 1976 года. Следствие пришло к заключению, что это было самоубийство, вызванное несбалансированным состоянием его рассудка. Представитель полиции заявил, что дело по Уайвис-холлу закрыто, и дальнейшие следственные действия проводиться не будут».

— Тебе ее вернуть?

— Нет. Не знаю, кто ее мне прислал, но наверняка тот, кто знал, что она вызовет у меня… интерес, мягко сказано, да? Думаю, это Шива. В конверте ничего не было, только вырезка. — Руфус ничего не сказал, хотя знал, что это не Шива; у него не было желания гадать, кто это мог быть. — Что, по-твоему, убедило ее мать в том, что в могиле — Зоси? — спросил Эдам.

— Наверняка кольцо. Ведь она надела его ребенку на руку.

— Да.

— В земле должна остаться дробь. Но даже если они ее нашли, вряд ли она наведет их на какие-то мысли, в тех лесах полно дроби. А возможно, они решат, что Пирсон застрелил ее.

Эдам тихим голосом проговорил:

— Однажды Зоси сказала мне: «Он убивает маленьких зверушек, у него нет жалости». Она наверняка всегда знала, что тот, кого мы зовем «человек-коипу», — ее отчим. Возможно, она боялась, что он вернется и увидит ее, претворит в жизнь свою угрозу и что-нибудь сделает с ней, настроит против нее мать. Может, он был ее… любовником? Отцом ее ребенка?

— Кто знает? — отмахнулся Руфус. — Интересно то, что история не попала в национальные газеты, не пошла дальше местных изданий. Ее не сочли важной.

Эдаму это не казалось интересным.

— Все, что имело отношение к Зоси, было ложью, верно? Ведь ее звали Зое Джейн.

— Звали? — спросил Руфус.

Потягивая из стакана нечто сладкое, холодное и с лимонным привкусом, Эдам гадал, есть ли там джин или водка. Он был полным профаном в напитках. Его уже слегка повело от этой смеси. Хорошо, что он не поехал на машине, хотя и подумывал об этом, ведь до родительского дома так далеко. Некоторое время, пока не найдет квартиру, он поживет у них.

— В некотором смысле, — сказал Эдам, — я забыл, что в могиле не Зоси, а Вивьен. Я забыл, что умерла не Зоси. Интересно, что с ней стало?

— А раньше ты интересовался?

— Не очень. Не хотел знать. Я обычно отключался от всего этого, вычищал свое сознание.

— Думаю, Зоси написала своей матери или, вероятнее всего, позвонила ей, сказала, что родила ребенка, и спросила, можно ли приехать. Если помнишь, она переживала из-за того, что мать уделяет ей мало внимания. Однако к матери Зоси не поехала. Наверное, боялась Пирсона или не могла объявиться без ребенка. Когда она не приехала, мать заявила в полицию. Мы ничего не знаем о Пирсоне и его отношениях с Зоси, а вот полиция знает. Они знают, что бизнес у него шел плохо, возможно, он угрожал самоубийством, не исключено, что он был не в себе. Он покончил с собой через пару месяцев, но когда были обнаружены кости и кольцо…

— Как ты думаешь, где она сейчас?

— Она человек-катастрофа, — сказал Руфус, думая о миссис Хардинг и ее дочери. — У нее нестойкий характер. Наверное, сидит сейчас на тяжелых наркотиках. Или мотает срок в тюрьме. Помнишь фотоаппарат и браслет? А однажды она даже пыталась украсть маленького мальчика. Ты об этом знал?

Эдам кивнул и отодвинул пустой стакан.

— Ну как, еще по одной?

— О крепких напитках так говорить нельзя, — возразил Эдам. — То есть о пиве можно, а о крепких — нельзя. Мы же не из кружек пьем.

Руфус засмеялся.

— А старина Верн-Смит не изменился, все такой же. Помнишь греческий глагол «тереть»? Я этого никогда не забуду, буду помнить до последнего дня.

— Да, ты уже говорил.

— От этого та история не становится менее правдивой.

— Да, не становится. Вообще-то пить мне больше не хочется.

— А я ожидал, что у тебя будет… ну, эйфория, что ли. Неужели ты не испытываешь облегчения от того, что сорвался с крючка? Может, ты еще не осознал, а? Ведь это же конец всему. Все закончилось. Никакого наказания. На этот раз обществу не удалось отомстить.

— О, я все осознал. Я вышел сухим из воды. — Эдам взял их стаканы. — За мной выпивка, я тебе сейчас принесу. Просто я, кажется, не думал об этом, вот и все.

Руфус наблюдал, как он идет между столиками к бару. Чудной он — сам не пьет и не догадывается, что у других может возникнуть желание выпить. Руфус пришел к выводу, что Эдам не знает о гибели Шивы, что он не связал человека, погибшего в пожаре, и того индуса, которого знал в Отсемонде. Наверное, нет смысла ставить его в известность. Это может привести, не без омерзения размышлял Руфус, к квазифилософским рассуждениям о природе возмездия или даже о том, что Бог поругаем не бывает.[94] Нет, он ничего не расскажет.

Перед ним появилась водка с тоником. Себе же Эдам взял нечто, подозрительно напоминавшее простую «Перрье».

— Мы выпили море вина в Отсемонде, — сказал Руфус. — Причем пили всякую дрянь. Пойло. Но совершенно очевидно, что вреда оно нам не принесло.

Эдам поднял голову и заговорил агрессивным тоном:

— Исаак Динесен[95] сказал, что жизнь — это всего лишь процесс превращения здоровых молодых щенков в старых шелудивых собак, а человек — совершенный инструмент по переработке красного «шираза» в мочу.

Руфус хохотнул.

— Господи, да что это с тобой?

Эдам буркнул что-то насчет произвольного доступа, но Руфус не стал развивать эту тему и заговорил о своих планах переехать в отдельный дом, о коттедже, присмотренном Мериголд на Фласк-уок, который им совсем не по средствам, но который они, наверное, купят, если сильно ужмутся в расходах. Эйфория наполняла Руфуса энтузиазмом и лишала сдержанности. Он уже пять дней был, как он это называл, под «кайфом» и изо всех сил пытался сохранить это состояние, потому что мерзкий внутренний голосок шептал ему, что как только он спустится вниз, ему придется задуматься о жене, о муже подруги жены и об истинном смысле покупки дома за такую астрономическую цену — чтобы доставить удовольствие жене или чтобы просто купить ее. Поэтому он совершенно неискренне сказал Эдаму:

— Нам нельзя терять друг друга из виду. Ну, то есть теперь мы не обязаны терять связь друг с другом. Мы все можем снова встречаться. Я попрошу Мериголд, чтобы она подарила твоей жене какое-нибудь кольцо, ладно?

В какой-то момент у Эдама возникло желание объясниться. Ему захотелось открыться Руфусу, но момент прошел, а может, ему помешала веселость Руфуса. Поэтому он кивнул и сказал: «Ладно». Не зная, что делать дальше, он протянул руку, и Руфус пожал ее. Он предложил подвезти, но Эдам отказался, поблагодарил и добавил, что доедет на метро.

Мериголд может позвонить Энн, думал он, идя к «Тоттенхем-Корт-роуд», а в ответ ей будет сказано то, что положит конец всем возможным совместным посиделкам. Эдам и Энн уже не вместе. Она ушла от него, вернее, попросила его уйти, чтобы ей остаться жить с Эбигаль в доме Эбигаль. Только слепой мог не увидеть, что это был единственный возможный выход. Эдам шел к метро, чтобы по Северной линии доехать до станции «Эджвар», где жили его родители.

Именно замечание Руфуса о том, что нет никакого наказания и обществу не удалось отомстить, вот что доконало его. Какая ирония, размышлял Эдам, все то время, пока он боялся, его волновало только то, что его могут изолировать от Эбигаль, но он никогда не задумывался о том, что ее могут изолировать от него. Ничего, им обязательно назначат совместную опеку, и он будет забирать дочку по воскресеньям…

Глава 21

Прогалина в хвойном лесу выглядела так, как должна выглядеть прогалина; заросшая травой земля была идеально ровной, как на крокетной лужайке. Мег Чипстэд стояла на просеке, издали смотрела на прогалину — ей все еще не хотелось подходить к ней — и не в первый раз размышляла о том, что, вероятно, следовало бы установить надгробия на прежние места. У нее вызывало сожаление, что такая историческая достопримечательность, сельская диковинка будет уничтожена из-за ужасной находки. Надгробия были сложены в две аккуратные стопки в конюшне: Пинто, Блейз, Сэл, Александр и остальные. Конечно, теперь точно определить, где стояли надгробия, невозможно, за исключением могилы Блейза. Тут уж не забудешь, где она.

Мег позвала: «Сэм, Сэм!», и из кустов выбежала маленькая собачка, джек-рассел-терьер, взятый на смену Фреду. Ни одна собака не рискнула бы соваться в хвойный лес — во всяком случае, Фред не рисковал. Вообще-то теперь, когда они решили уехать отсюда, нет смысла ставить надгробия обратно. Пусть ими занимается новый владелец. Мег и Алек договорились, что все расскажут новым хозяевам, кем бы они ни были. Потому что те и так все узнают.

Стоял май, уже расцвели колокольчики. Пятна этих ярких цветов между деревьями напоминали туман, опустившийся на землю, лоскутки неба. Бледно-зеленые листья берез еще полностью не распустились и походили на шелковые коконы. Ветерок раскачивал столбы солнечного света, или казалось, что он их раскачивает, когда неровные круги метались по листве, опавшей прошлой осенью. Прошлой осенью… Когда бы Мег ни вспоминала о прошлой осени, она приходила к одному и тому же выводу: они будут сожалеть, что продали этот дом, здесь очень красиво. Ей никогда не забыть те дни, когда раскапывали могилу и проводили следственные мероприятия, когда были нарушены святость и покой этого места.

Мег повернулась и пошла к дому; собачка по пути рыскала между кустами ежевики и в зарослях еще не развернувшего свои листья папоротника, а потом перебежала через проселок, идя по следу белки. Мег позвала: «Сэм, Сэм!», потому что услышала, что приближается машина. Наверняка это покупатели, получившие смотровой ордер. В поле зрения появился «Рейнджровер» зелено-оливкового цвета, более темный, чем молодая листва, и въехал в туннель под кронами деревьев.

Мег помахала, давая понять, что ждет их, что они приехали куда надо, и в ответ из окна ей отсалютовали поднятой рукой. Сэм отреагировал на появление чужих лаем.

— Замолчи, — приказала Мег. — Беги к дому.

Чтобы подогнать собаку, она бросила палку. Обычно он бежал за палкой и приносил ее в зубах. На этот раз Сэм забыл о палке и принялся тявкать на людей, вылезавших из машины перед домом. Мег бегом пересекла лужайку с кедром. Парадная дверь открылась, на крыльцо вышел Алек, протягивая руку для рукопожатия.

Сколько же их! Мег пришла в ужас. Как у той старушки, что жила в дырявом башмаке,[96] подумала она, когда с заднего сиденья «Рейнджровера» стали один за другим выпрыгивать дети. Поток детей, как сказала бы ее мама. Вообще-то детей было пятеро. Молодая женщина, жена, была беременна. Она выглядела лет на двадцать младше своего мужа, довольно высокого, худого, утомленного, уже начавшего седеть мужчины.

По телефону Мег не расслышала их фамилию — то ли Латом, то ли Хейшем, то ли Пейшенс — и не собиралась выяснять ее сейчас. Она лишь пожала руки и выслушала восторженную реплику: честное слово, кто бы мог подумать, что дом так красив!

Жена называла его Робом. Это была невысокая пухленькая женщина примерно на шестом месяце беременности, достаточно молодая, чтобы делать немыслимые прически из закрученных в кольца светлых и ярко-розовых прядей. Двум старшим детям, девочкам, она явно матерью не приходилась. Старшей из них было как минимум пятнадцать.

— Роб, давай оставим команду снаружи, а? — предложила женщина. — День такой замечательный, ну, то есть они могли бы погулять по саду, если мистер и миссис Чипстэд не возражают.

— О, пожалуйста, — сказала Мег. — Пусть ходят где хотят. Внутри им, конечно, будет скучно. — Она обратилась к детям, к младшим, которые с любопытством разглядывали ее: — Только будьте осторожны у озера, ладно? Не подходите к воде.

— Я возьму с собой малыша, если вы не против. — На лице женщины промелькнула эмоция, не поддающаяся четкому определению. — Я не люблю оставлять его одного, он еще маленький.

«Малышом» оказался крупный мальчик полутора лет, который уже умел ходить, правда, неуверенно. Мать усадила его к себе на бедро и замотала головой, когда отец попытался забрать у нее сына. Они прошли в дом, где после яркого и жаркого солнца их встретили сумрак и холод.

Однако это ощущение длилось всего мгновение. Дом раскрылся перед ними во всей своей элегантности восемнадцатого века. Через гостиную, где было выражено восхищение розовыми мраморными колоннами и камином, они прошли в кабинет Алека, который был скорее библиотекой. Чипстэды вдоль всех стен установили книжные стеллажи, а при выборе обстановки ограничились дубом и кожей. Мег гордилась тем видом, что открывался из окна в сад, на сложенную из песчаника стенку огорода, на зеленый склон, спускавшийся к озеру, где цвели калужницы и желтые ирисы. Две девочки и два маленьких мальчика сидели на корточках у воды и уговаривали утку подплыть к ним.

Их отец постучал по стеклу, и когда старшая девочка повернула на звук голову, он укоризненно покачал головой. Если они решат купить Уайвис-холл, сказал он Алеку, придется что-то делать с озером, возможно, ставить ограждение.

— Или учить их плавать, — сказала его жена. — Я бы тоже могла поучиться на тот случай, если вдруг свалюсь в воду.

Он посмотрел на нее с улыбкой — снисходительной, нежной и даже чувственной. Это привело Мег в легкое замешательство. Чтобы скрыть свое смущение от того, что ей невольно на мгновение пришлось заглянуть в их частную жизнь, она спросила, собираются ли они переехать за город на постоянное жительство.

— О нет, мы не можем отказываться от лондонского дома. Моя компания находится в Лондоне. Я не могу ежедневно тратить три часа на дорогу туда и обратно, хотя знаю людей, которые так делают.

На лестнице женщина передала мальчика мужу, остановилась, чтобы отдышаться, и прижала руку к округлившемуся животу.

— Все время крутится. Только что здорово пнул бедняжку Дена. Неудивительно, что он попросился к тебе.

Хозяйская спальня, розовая комната, лиловая комната, затем en suite[97] ванные. Вскоре после переезда сюда Алек и Мег оборудовали еще две новые ванные. Иметь на такой дом всего одну ванную комнату — это нелепо. Отец выглянул в окно бирюзовой комнаты (зеленый ковер, переливчатые, как павлиньи перья, обои, сине-зеленое полосатое покрывало), посмотрел, как там дети, и крикнул старшей:

— Наоми, отведи младших в лес!

— И наберите колокольчиков, если хотите, — крикнула Мег.

— Как вы добры! Вы такая милая!

Пухлые руки с ямочками исчезли в переплетении желтых и розовых колец из волос, причем не очень чистых, с удивлением отметила Мег. На пальце под обручальным кольцом четко выделялась черная полоса. Все с изумлением уставились на женщину, когда она сказала:

— А в этом шкафу есть лестница, которая ведет на чердак.

— Абсолютно верно, — подтвердил Алекс. — Там есть лестница.

Мег открыла дверцу шкафа.

— Так удобнее, чем с люком и откидной лестницей. Но откуда вы знаете?

— До того, как мы поженились, моя жена некоторое время жила в этих краях. Но ведь ты не была в этом доме, правда, Вив?

Женщина с нервным, как показалось Мег, удивлением оглядела очаровательные зеленые шелковые шторы, репродукцию картины Климта.[98]

— В этом доме — нет.

— Хотите чаю, давайте я заварю чай? У нас есть яблочный сок для детей.

— Большое вам спасибо, но нет, нам пора ехать. Сегодня, слава богу, наша няня возвращается из отпуска. Нам нравится дом. Мы увидели объявление о продаже в «Ист Энглиэн Дейли Таймс». Мы его берем. У моей компании есть офис в Ипсвиче. Как я понимаю, теперь нам предстоит иметь дело с агентом? Еще раз повторю: дом нам очень нравится.

— Мы полюбили его, — сказала его жена.

Вбежали дети, в кулачках они сжимали букеты колокольчиков, сорванных в лесу. Младший мальчик вручил свой букет матери.

— Хочу предупредить вас, — сказала она, — что мы знаем о тех страшных находках, обнаруженных в лесу. — Женщина улыбнулась, протянула вперед руки. Ее тело резко изменилось под свободной пышной юбкой, оно уже не казалось детским, оно вдруг наполнилось мощной, властной силой. — И нас это совершенно не беспокоит.

Примечания

1

Старейшая английская фирма, специализирующаяся на производстве одежды из водоотталкивающего материала. Известный дорогой мировой бренд.

2

Уолт Уитмен. «Песня о себе».

3

Эдгар Аллан По. «К той, которая в раю».

4

«Господь меня простит. Это его работа» (фр.). (Здесь и далее прим. пер.).

5

Иностранка, которая работает за квартиру и стол и одновременно обучается языку (фр.).

6

Башня Глоккентурм в крепости Хоэнзальцбург в Зальцбурге (нем.).

7

Интеллект.

8

Используемое в Капской провинции ЮАР современное название потомков рабов, завезенных в Южную Африку голландскими поселенцами, а также других групп населения, произошедшего от смешанных браков.

9

Карри из ягнятины со шпинатом.

10

Блюда индийской кухни с чечевицей и другими бобовыми.

11

Легендарный дизайнер нижнего белья, вошедшая в историю моды как изобретательница бюстгальтера «no bra» в 60-х годах XX века.

12

Район Лондона.

13

«Валькирия», опера Рихарда Вагнера.

14

Омофоны — слова, близкие по звучанию, но различные по написанию и по значению.

15

Нараян Разипурам Кришнасвами — индийский романист.

16

Вид бактерий, возбудителей газовой гангрены и токсикоинфекций человека (лат.).

17

Персонаж из сказки Л. Кэрролла «Алиса в стране чудес».

18

Лица, самовольно захватывающие землю или поселяющиеся в чужом доме.

19

Горькая настойка, сделанная на природных травах и специях, носит название одного из городов Венесуэлы.

20

Окраины Большого Лондона.

21

Престижный район Лондона.

22

Виды бабочек.

23

Герой романа Алена Фурнье «Большой Мольн».

24

Национальное картографическое агентство Великобритании.

25

Период молодежной субкультуры в 1960-х годах, которая характеризовалась отказом от традиционных ценностей, гедонизмом и оптимизмом.

26

Небольшая пешеходная улица в Лондоне вблизи Оксфорд-стрит и Риджент-стрит. В 1960-х была центром «свингующего Лондона».

27

Известная улица в Челси, в западной части Лондона, прославившаяся в период «свингующего Лондона».

28

Нетитулованный дворянин.

29

В Великобритании титул детей пэров и некоторых сановников.

30

Мауэрлат — элемент кровельной системы здания. Представляет собой брус или бревно, уложенное сверху по периметру наружной стены. Служит крайней нижней опорой для стропил.

31

Специалист по медицине, медицинский уполномоченный по программе планирования семьи.

32

Перестановка букв, посредством которой из одного слова составляется другое.

33

Фраза, построенная так, что ее можно читать и справа, и слева, сохраняя смысл.

34

Центральное тело трубчатой кости, расположенное между эпифизами.

35

Целиком, в целом (лат.).

36

Мастерская по производству фарфора, находящаяся в Дерби, Англия.

37

«Фанни Хилл. Мемуары женщины для утех» Джона Клеланда. Считается энциклопедией проституции и сексуальных упражнений.

38

Зевгма — термин античной стилистики, обозначающий оборот речи, когда, например, сказуемое, которое должно быть повторено несколько раз, ставится один раз, а в других местах только подразумевается. Силлепсис — термин античной стилистики, обозначащий соединение одного сказуемого с несколькими подлежащими.

39

Исковерканная цитата из произведения В.Шекспира «Буря».

40

Стихотворение Руперта Брука «Старый приход. Грантчестер».

41

Аббревиатура, образованная от начальных букв слов или словосочетаний.

42

Взимаются в Англии с владельцев недвижимости.

43

Газета, выходившая два раза в месяц, была основана в Англии в 1972 году.

44

Ошо Бхагван Шри Раджниш — индийский религиозный реформатор и проповедник, основал собственную секту.

45

Одно из пяти племен североамериканских индейцев, входящих в Ирокезскую конфедерацию на территории штата Нью-Йорк.

46

Имеется в виду «Уолден, или Жизнь в лесу» Генри Дэвида Торо. Автор поставил эксперимент по изоляции от общества и поселился в построенной им хижине на берегу Уолденского пруда.

47

«Игден» — утопия в одноименном романе С. Батлера.

48

Установление или восстановление дружественных отношений, в основном между государствами (фр.).

49

Арнольд Беклин — швейцарский живописец, представитель символизма и стиля модерн.

50

Независимая школа для мальчиков, основана в 1834 году.

51

Пустующий дом, в который вселяются без разрешения владельца. Отсюда и «скваттеры».

52

Речь идет о Бхагване Раджнише.

53

Город в Северной Индии.

54

Эдвард Бах — английский врач-гомеопат, разработал теорию лечения телесных недугов путем приема определенных цветочных настоев.

55

«Бхагавад-Гита» — древнеиндийская религиозно-философская поэма.

56

Труд, написанный, по всеобщему мнению, Фомой Кемпийским в 1418 году.

57

Наиболее распространенное на Западе название буддийского текста «Бардо Тодол», описывающего этапы, через которые проходит сознание человека.

58

Китайская «Книга перемен», используется для гадания. При гадании определяют, в какой рисунок легли подброшенные веточки, и толкуют его по 64 гексаграммам.

59

Индийская женская одежда в виде короткого платья с боковыми разрезами почти до талии. Носится с шароварами.

60

Индийская большая шаль.

61

Солнце, которое в геральдике изображается в виде лица с расходящимися лучами.

62

Торговое название амилобарбитона, барбитурата.

63

Имеется в виду «Юлий Цезарь» В. Шекспира.

64

Приятное ничегонеделание (ит.).

65

Имеется в виду «Исповедь англичанина, любителя опиума» Томаса де Квинси.

66

Сандалии на веревочной подошве.

67

Марка сигарет.

68

Речь идет о романе Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы».

69

Гештальт-терапиия — направление психотерапии, фокусирует внимание человека на процессах, протекающих «здесь и сейчас», в каждый момент настоящего времени.

70

Имеется в виду фильм Д.В. Гриффита «Сироты шторма».

71

Имеется в виду комедийный фильм Г. Мьюира «Детки в лесу».

72

В. Шекспир «Ромео и Джульетта» (пер. Б. Пастернака).

73

Так в индуизме и индийской культуре называют аскетов, святых и йогинов.

74

Британский дизайнер одежды.

75

Четыре клятвы Бодхисаттвы.

76

В курсе, хорошо информированный (фр.).

77

В. Шекспир, сонет 66.

78

Так в Англии изредка называют австралийцев.

79

Английский термин, обозначающий женщину с претензией на аристократичность.

80

Самолюбие, гордость, чувство собственного достоинства (фр.).

81

Детальный ботанический атлас, включающий полное графическое описание дикорастущей флоры Датского королевства на 1874 год.

82

«Королевский фарфоровый завод», основанный в Копенгагене в 1775 году.

83

Уайтмэн-роуд — дословно «Улица белого человека».

84

Осязание, тонкое чутье (нем.).

85

С 32 градусов до 15 градусов по шкале Цельсия.

86

У. Шекспир. «Двенадцатая ночь» (пер. Э. Линецкой).

87

«Pringle of Scotland» — основанная в 1815 году первая в мире марка трикотажной одежды высшего качества.

88

Синдром внезапной детской смерти.

89

Сердечная боль (фр.).

90

Гимн «We shall overcome» американского движения за права человека.

91

Пробация (англ. probation) — в уголовном праве США, Англии и ряда других стран вид условного осуждения, при котором осужденный помещается на время испытательного срока, установленного судом, под надзор специальных органов; возможен и ряд дополнительных ограничений.

92

Выдержанный сухой херес.

93

Вид инкрустации по дереву, когда фигурные изображения из пластинок дерева врезаются в поверхность предмета.

94

Гал. 6:7.

95

Датская писательница Карен Бликсен, писала также и на английском языке под псевдонимом Исаак Динесен.

96

Имеется в виду детский стишок «Жила-была старушка в дырявом башмаке. И было у нее ребят, что пескарей в реке!» (пер. С.Я. Маршака).

97

Соседний, смежный (фр.).

98

Густав Климт — австрийский художник, основоположник модерна в австрийской живописи.

Content

Барбара Вайн
Роковая перестановка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Примечания