Татьяна Вагнер

Холодные игры. Живыми не брать!

…ночь темна и полна ужаса.

Дж. Мартин

1

Вертолет завис в небе, как большая недобрая птица, но его тень продолжала скользить по снегу. Кажется, она продолжает гнаться за нами и вот-вот настигнет. Мы так и застыли, задрав головы вверх: на боку вертолета эмблема войск Самообороны и Охраны Порядка – глобус, перечеркнутый мечом. Значит, нас упорно продолжают искать.

…Мне хочется забыть об Игре и больше никогда не вспоминать ее! Я превратилась в игрока и отправилась на Полигон по чужой воле. На моем месте мог оказаться любой парень или девушка, чье имя участвует в игровой лотерее, не важно, где он живет, как выглядит и каких успехов добился. Игры устраивает Всемирный Энергетический Совет, они помогают распределять энергетические ресурсы между населенными территориями. Энергоресурсы становятся дешевле для секторов, из которых вышли победители.

Так слепой случай свел нас – пятерых игроков – в одну команду и забросил на суровый северный Остров. Только шансов на победу большинству игроков оставили слишком мало – с нами играли нечестно! Но мы сумели остаться в живых, вырваться с Полигона, добраться до кромки материка и сейчас стоим здесь – продрогшие, измученные и голодные, – уставившись в небо, разглядываем вертолет, и стараемся не думать, что нас ждет дальше…

Вертолет какое-то время наблюдал за нами, а потом разочарованно развернулся и начал стремительно удаляться. Неудивительно! Яркие и аккуратные форменные куртки, в которых нас десантировали на Полигон, изорвались и обтрепались, сейчас мы выглядим как оборванцы – до самых глаз замотаны разномастным тряпьем вперемешку с вывернутыми звериными шкурами. Нам удалось выменять эти шкуры у старенького местного жителя вместе с десятком собак и ветхими санями. Собаки вертятся рядом с нами и поскуливают от нетерпения – им хочется бежать по снежным равнинам. В такой компании нас немудрено принять за коренных обитателей Севера.

Вениамин проводил вертолет взглядом и неуверенно заметил:

– Надо было дать знак… Рукой помахать, или типа того… Пусть бы нас забрали отсюда. Вы ни в чем не виноваты, а я вообще – пострадавшая сторона!

Веник – наш шестой попутчик. Он не участвовал в Игре, а просто работал на Полигоне в компьютерном центре.

– Может, ты и пострадавшая сторона, а нам рассчитывать не на что…

– Мы весь Полигон разнесли в клочья, – вздыхает Никита. – Сорвали всю Игру! В тренировочный центр нам возвращаться нельзя, нельзя даже близко подходить.

– Сорвать Игру невозможно, – поджал губы многоопытный Веник. – Финал всегда можно смонтировать из огрызков старых записей или вообще отснять с приглашенными актерами. Игра – это всего лишь зрелище, как любой фильм или новости. Вы хоть раз видели победителей Игры вживую?

– Нет! – дружно ответили мы.

– Вот. Не воображайте о себе слишком много! Подумаешь, игроки – не велики птицы, кому вы нужны…

– Именно – никому не нужны! Мы знаем, что Игра – сплошное надувательство, этого достаточно, чтобы самооборона нас перестреляла без долгих разговоров…

Парни вяло переругивались, а собаки продолжали тащить сани по белой равнине, только снег поскрипывал под полозьями. Карты материка у нас нет, но Никита уверен, что к востоку от Тренировочного центра, в котором нас готовили к Игре, видел железную дорогу. Мысленно я пожалела, что не расспросила местного старичка – хоть и не знаю его языка, можно было что-то придумать. Например, нарисовать рельсы на снегу…

Железная дорога – наш единственный шанс спастись. Рельсы рано или поздно приведут в город! Мы все родились и выросли среди скучных городских улиц, груд битого кирпича, мусора, бетона и асфальта, откуда нам знать, как выжить в холодной пустыне?

Темная тень снова перечеркнула снег прямо перед нами – тревога непривычно остро кольнула меня ледяной иглой. Я подняла голову – но увидала в небе самую настоящую, а не винтокрылую птицу. Она похожа на ворона, только очень крупная и абсолютно черная, летит немного впереди нашей упряжки.

Собаки учинили гвалт и со всех ног бросились за тенью птицы. Пытаюсь натянуть шлейку, чтобы остановить их, но руки меня не слушаются, в голове пусто, как внутри воздушного шарика. Собаки бегут все быстрее и быстрее – я качнулась в санях, зевнула и потерла глаза, перед ними расплывались разноцветные круги. До чего же хочется спать! Но если я усну – рискую вывалиться из саней и превратиться в ледышку раньше, чем заметят мое отсутствие. Парни тоже притихли и сонно клюют носами.

Нужно сделать привал хоть на пару часов.

Оглядываюсь кругом: среди снега мелькают валуны, прогалины, покрытые мхом, голубоватые лужицы воды, серые растения, похожие на мочалку, чахлые, засыпанные снегом кустики и скрюченные низкорослые деревца. Попадаются даже алые крупинки ягод. Кто знает, можно их есть или нет?

Я опустила руку к самой земле, на ходу поймала несколько штук и разглядывала, не решаясь попробовать. В небе прямо надо мной хрипло каркнул ворон – я испуганно разжала пальцы, и ягоды посыпались на снег, похожие на капельки крови.

Небо заволакивают тяжелые плотные облака, скоро повалит снег.

Собаки остановились. Впереди стояло островерхое деревянное сооружение, сложенное из бревен. Просто удивительно, что я заметила его только сейчас!

За долгие годы снега и ветра источили дерево, домишко обветшал и покосился, дерево почернело, крыша местами просела – похоже, здесь был пожар. На крыше сидела круглоголовая белая птица – филин. Он нехотя открыл один глаз, взглянул на нас и насупился. Собаки поскуливали и жались к ногам. Я потрепала одну по холке, выбралась из саней и повернулась к ребятам:

– Давайте остановимся здесь? Внутри нас не заметят с вертолета, что скажете? – Но Данила молчит – непривычно видеть его таким бледным и сонным. Обычно он резкий и злой, таким он был на Игре и вообще всегда, сколько я его знаю! Я встряхнула его за плечо. – Дан, что с тобой такое?

Он набрал в ладони снега и протер лицо:

– Слушай, точно надо поспать хоть пару часов – у меня сплошной туман в голове и перед глазами все качается… Затаскиваем туда сани и загоняем собак. Ник, посмотри, что там с малыми…

Никита тоже какой-то квелый: стоит и тупо смотрит перед собой. Мало нам двоих больных – сейчас еще остальные расхвораются! Уговариваю себя, что все мы просто устали, немного отдохнем и все придет в норму, и сама иду проведать больных. Каждый шаг мне дается с трудом, как будто я бреду по колено в густой маслянистой жиже. Что же такое с нами творится?

Наверное, это от голода. Я опустила руку в карман, чтобы найти и съесть запрятанный кусочек шоколадки, но нащупала только медвежий коготь – мой талисман с Игры. Сжала его в кулаке и сразу же почувствовала себя сильнее! Теперь откидываю край шкуры, в которую замотали замерзшего Лёшку, и трогаю его лоб. Кажется или кожа стала теплее? Собака тычет мокрым носом прямо в мою ладонью, потом лижет Лёшкину щеку, но вдруг резко вскидывается – на край саней медленно и плавно опускается ворон. Взмахивает крыльями и каркает!

Из клюва что-то падает, ворон снова взмывает вверх, потом камнем падает вниз – пикирует прямиком на белого филина, прогоняет бедолагу с насиженного места, собаки смотрят на птиц и заходятся от лая.

Я поправляю Иришке шарф – она больше не мечется в жару, а просто спит, и замечаю, что прямо рядом с нею поднимается тонкая ниточка дыма! Наверное, мне просто показалось, протягиваю руку к этой прозрачной струйке – пальцы обдает жаром.

Ворон! Это ворон бросил в сани горящий уголек!

Напрасно я пыталась засыпать разгорающийся огонь снегом. Пламя мигом расползается по пересушенному дереву, из которого сделаны сани.

Я едва успела вытолкнуть малых прямо на снег. Потом, собравшись с силами, оттащила их и усадила, прислонив спиной к почерневшей деревянной стене. Пока я возилась, весь наш небогатый скарб уже полыхал в огромном костре!

Мне едва хватило времени выхватить меч и перерубить шлейки, пока огонь не добрался до собак. Они бегом помчались прочь и очень быстро затерялись среди снега. Остался только один пес – тот, что тыкался мордой мне в ладонь. Он доверчиво прижимался к моим ногам, дрожал, жалобно поскуливал и оглядывался на колеблющуюся дымку, что затягивала горизонт.

Но мне не разглядеть, что так напугало собаку: языки пламени взлетают все выше, а мои спутники просто стоят и смотрят на огонь как завороженные.

– Дан! Никита! – я пытаюсь докричаться до них через стену огня.

Все без толку.

Я побежала к ним вокруг костра, но замерла и взвизгнула, почти как собака: из дрожащего марева, застилавшего горизонт, одна за другой выползают темные тени…

Тени устремились прямиком к нам. Их уже можно было разглядеть – я почувствовала, как волосы зашевелились у меня прямо под шапкой, а по шее за ворот стекла струйка холодного пота. Стая волков!

Хищники приближалась к нам неспешным уваренным шагом и брали нас в кольцо. Подбираются все ближе, теснят к бревенчатой стене. Вот самый крупный волк пригнул голову к земле, ощерил крупные желтые зубы, заворчал и бросился вперед, остальные устремились за ним – только один замер в стороне, выжидая. Шерсть на его холке поседела почти до белизны, а глаза прозрачные и холодные, как кусочки льда. От такого взгляда пробирает дрожью.

Где-то на донышке моей памяти мелькает мысль, что волки боятся огня, значит, надо швырнуть в самого матерого головней и попытаться укрыться за деревянными стенами. Но руки у меня бессильно повисли вдоль тела, а горло перехватило – я даже закричать не могу! – только молча наблюдаю, как громадный волчина, вожак стаи, в два прыжка оказывается рядом с Данилой.

Он взлетел над землей, сильные, мускулистые лапы зверя уперлись в его плечи, одним махом он повалил Дана на землю и хотел вцепиться ему в горло. Клочья одежды полетели во все стороны, а жертва только вздрагивала, как безвольная тряпичная кукла. По снегу расползлась алая лужа, вожак поднял вверх забрызганную кровью морду и зарычал, посылая собратьям знак начать атаку. Стая воронов уже кружила в небе, предвкушая скорую поживу.

Выхватив меч, я бросилась к Дану – но яростное неугасимое пламя встало между нами как стена! У меня осталась последняя возможность спасти его: отвлечь эту свору, пока волки не превратили его тело в груду окровавленных костей.

Поворачиваюсь к седому волку и резко выбрасываю вперед руку с мечом – слишком далеко. Еще один прыжок – и я снесу волчище голову!

Но я не успела. Прямо мне на голову уселся ворон – вцепляется в шапку, каркает и больно хлещет черными крыльями – по щекам, по глазам. Ору, трясу головой, стаскиваю шапку и чувствую, как когти птицы царапают кожу на голове – ворон отчаянно пытается удержаться, но шапка летит в снег, и ему приходится взлететь.

Мой меч взлетает в воздух вместе с ним и со свистом опускается: две половинки разрубленной злобной птицы падают к моим ногам. Я вложила в удар слишком много силы – не удержалась на ногах, падаю на колени и утыкаюсь в снег лицом. Сейчас зверь почует мою слабость и кинется на меня. Острые зубы вопьются в мою шею, хрустнут позвонки, в глазах потемнеет, и все закончится…

2

Пошел снег – пушистые хлопья тают на моей голой шее, значит, я все еще жива. Поежившись, осторожно поднимаю голову: седой волк так и не прыгнул!

Он повернулся и пошел прочь. Остальная стая нехотя потянулась за ним.

Я провожала их взглядом, пока отряхивала от снега и натягивала упавшую шапку. Надо подняться и подойти к Дану – я же не знаю, что с ним!

Данила неподвижно лежит на снегу и прижимает ладонь к горлу, кровь сочится сквозь пальцы. Он пытается мне что-то сказать, но вместо слов слышен только хрип. Я склоняюсь над ним, прижимаю пальцы к его губам и чувствую, как на них тают снежинки, шепчу:

– Лучше молчи, не надо ничего говорить! Волки ушли, все будет хорошо…

Ветра почти нет, снежные хлопья плавно опускаются на землю. Сегодня снег наш союзник, он убережет нас от погони по воздуху и заметет наши следы. Я оглядываюсь на бревенчатый домишко – одной мне не втащить Дана вовнутрь, окликаю Никиту:

– Ник? Помоги мне…

Они с Веником так и стоят как вкопанные, только глазами моргают, кажется, в их зрачках продолжают отражаться языки пламени. Пришлось потормошить их:

– Ник, давай передвинем его сюда, на шкуру!

Они движутся нескладно, как механические игрушки. Мне приходится по нескольку раз повторять, что им делать.

– Уложили? Теперь берите шкуру за углы, тащите сюда. – Я распахнула низкую дверь, болтавшуюся на скрипучих петлях, и добавила: – Осторожнее!

Застоявшийся воздух внутри пропах плесенью, через прорубленное в стене оконце сочился тусклый свет. Дана уложили у стены на низкую лавку, его кожа побледнела до голубизны. Глаза закрылись, пальцы разжались, рука соскользнула с шеи – ужас! Я отвернулась: рваные раны настолько глубокие, что, кажется, голова отвалится, если он пошевелится. Кровь продолжают сочиться…

Я не знаю, как быть дальше, просто оглядываю место, где мы оказались. На балке под самой крышей устроился белый филин, вертит головой, вглядывается в полумрак и подслеповато щурится. Хотя смотреть здесь особо не на что – даже печки нет. У дверей стоит большая бочка, наполовину полная затхлой воды, в углу свалены ветки и сухая трава, а на стенах и потолке – следы копоти. Похоже, здесь частенько разжигают костер прямо на земляном полу. Лезу в карман за зажигалкой, но сразу вспоминаю прожорливые языки пламени, за минуту проглотившие сани со всем нашим скарбом. С огнем надо вести себя осмотрительно, если я не хочу, чтобы этот домишко превратился в еще один высоченный костер!

Наверное, голова у меня закружилась: мне показалось, что куча хвороста шевелится, из нее раздаются шепот и стоны. Но собака, которую я пустила в дом, тоже что-то заметила, радостно тявкнула, свернула хвост озорным колечком, подбежала и стала разгребать ветки лапами. Она повизгивала и оглядывалась на меня, как будто искала помощи. Я неуверенным шагом двинулась к ней – пол покачивался под ногами.

Кажется, что я опять стою на льдине, плывущей по темной воде: потеряю равновесие, упаду и утону – пронеслось в голове. Но белый филин под крышей захлопал крыльями и недовольно заклекотал, не дав мне окончательно провалиться в забытье. Пес успел расшвырять сухие ветки по всему полу, и я увидела ржавое кольцо, прикрепленное к широкой, источенной жучком доске. Пес уселся прямо на эту доску и заливисто залаял.

Из-под пола ему ответили скрип и шуршание: филя… филя…

Пес улегся на доски и принялся скрести их лапами. Мне придется помочь новому спутнику: я потянула за ржавое кольцо. Не ожидала, что деревянная крышка такая тяжеленная! Мне пришлось просунуть в щелку ногу, чтобы наконец-то откинуть ее. Пес бесстрашно бросился в подпол. Во мраке что-то стонало и ворочалось.

Я свесилась вниз, щелкнула зажигалкой. Лепесток огня осветил мое лицо:

– Тетя, тетенька развяжите нас… – всхлипывали внизу.

– Не ешьте нас… отпустите…

В сырой яме копошились трое связанных детей!

Не раздумывая, я спрыгнула вниз, разрезала кожаные путы, стягивавшие их запястья и щиколотки, а ноги-то у них босые! Но это не помешало им быстро повыскакивать наверх, мы с собакой едва успели за ними следом. Я пихнула люк ногой и он захлопнулся.

– Ой! – самый маленький мальчик – лет трех-четырех – уткнулся мне в колени и всхлипнул: – Пойдем отсюда, тетенька… Отведи меня домой!

Я взяла малыша на руки и погладила его по белобрысым волосам:

– А где ты живешь, маленький?

– Он со Слободки, – ответил за него мальчик постарше и почесал за ушами довольного пса. – Филя, Филька, в подполе нашел нас, бродяга?

– Нельзя нам здесь, уходить отсюда надобно, – сказал третий паренек, с виду самый высокий и рассудительный. – Скоро Черный Меркит вернется и всех огнем спалит…

– Не могут они уйти, Влас, – перебил его тот, что помладше. – Сам посмотри, замороченные оне!

– Замороченные? Как это? – переспросила я и оглянулась на ребят: сидят кто на полу, кто на лавке точно так же, как я их усадила, и почти не шевелятся, как будто впали в сон. Только глаза у всех открыты и бессмысленно таращатся в пустоту.

– За мороком пути не видят, – объяснил мальчишка. Склонился к Никите, заглянул ему в лицо и уточнил: – Огонь им глаза застит.

– Огонь? – переспросила я и бессильно опустилась на лавку рядом с Данилой.

– Ща. Погоди… – Мальчишка пошлепал к бочке с водой, опустил в нее руку и трижды плеснул на пол, приговаривая:

Сговорился ворон с луной,

Ворон огонь распалил,

Чужой разум замутил —

Моя рука огонь залила,

Все пути открыли. Аминь!

Старший мальчик неодобрительно покачал головой:

– Фрол, мать тебя точно взгреет за такое…

– С чего вдруг? – отмахнулся Фрол. – Путникам помогать – благое дело.

Он поочередно брызнул на каждого водой. Никита встрепенулся, как человек, которого внезапно разбудили во сне, Веник испуганно огляделся и даже потрогал бревенчатую стену рукой, чтобы убедиться в реальности происходящего:

– Кошмар… Что это?

– Горелая часовня, – ответил Влас.

– Как мы сюда угодили?

– Черный Меркит вас сюда привел…

– КТО??! – ахнул Веник.

– Шаман здешний. Развернул вам путь, дяденька, – объяснил Фрол. Брызгать водой на Лёшку он не стал, только погладил устроившегося рядом с ним пса:

– Такой сам проснется. Филин ему душу уберег, а Филька-пес – отогреет.

Затем он присел на лавку рядом с Данилой, приложил руку к шее, склонился, что-то пошептал и вздохнул.

– Этого мне не разбудить. Кровь ему остановил, это не шутка. Худо, что душа уже рядом бродит и сама к нему не воротится.

– И барышню вашу долго лечить надобно… – вставил Влас. – Давайте мы вас к мамаше отведем. Она хоть и строга, но путников не прогонит.

Вениамин с сомнением наблюдал за нашими новыми знакомыми, потом наклонился к моему уху, шепнул:

– Странные какие-то ребята… Вдруг они клонированные?

Действительно – старшие мальчишки были разного возраста, но очень похожи между собой: голубоглазые, с одинаковыми уверенными подбородками, прямыми носами и непривычно светлыми густыми волосами. Острижены тоже одинаково, что еще больше увеличивало сходство. Одеты в вылинявшие штаны из грубой ткани и длинные меховые куртки. Куртки подпоясаны ремнями, а сзади болтается что-то вроде капюшонов с длинными широтами завязками, обмотанными вокруг шеи, – их называют «башлыками».

– Слушайте, ребята, вы откуда здесь взялись?

– Со Скита мы. Я – Власий, а Фролка мой меньший брат. Хотели рыбы наловить, ан Меркит не пустил, озлился и мление на нас наслал. Уходить надо. Фролка, чем заговоры городить, ты лучше наши валенки сыщи!

– Где ж их теперь сыскать? Попросим у тетеньки обувку. У них много чего в санях сбереглось. Им без надобности, а нам сгодятся.

– Так сани сгорели… – неуверенно ответила я.

– Куда там сгорели! Разве ж Меркит спалит столько добра? То не настоящий огонь был. Морок – привиделось вам высокое пламя!

– А волки видят этот морок?

– Нет, у зверя глаз другой. Только людей можно заморочить… – объяснил Фрол.

– Значит, волки не видели огня и поэтому напали? – догадалась я.

– Ага. Вам, тетенька, нельзя здесь долго рассиживать. Если огонь разведете, Меркит сразу унюхает дым. За своего ворона еще хуже озлится и вас на пепел спалит.

Меня пробрало дрожью, хотя в часовне успело стать душно от нашего дыхания. Но я вспомнила ледяные глаза седого волка, снова ощутила холод и смертельную тоску. Этот земляной пол, почерневшие стены вытягивают последние силы. Мальчишки правы – все равно куда, главное – быстрее уйти из этого темного, нехорошего места!

– Далеко отсюда до железной дороги? – неуверенно спросил Никита.

– Нет здесь никакой железной дороги.

– Гора Железная – есть, а дорог здесь нет и не было никогда!

Мы с Никитой переглянулись:

– Куда же нам идти?

– А куда хотите, лес большой. Главное – в болотах не увязнуть да в навь не соваться.

– Вы, тетенька, Фролку не слушайте, он только и думает, как с дома сбежать. Идемте лучше с нами, – предложил Влас. – Мы вас до матери отведем, она хоть и строга, но путникам поможет. Потому сказано: странников принимать – благое дело!

Фрол распахнул двери, бросил на снег шкуру и прямо босиком пошлепал по ней к саням. В комнатушку хлынул холодный, прозрачный воздух, дышать сразу стало легче, в голове прояснилось. Власий и Никита вышли следом за ним и теперь вместе копались в уцелевшем скарбе, я тоже подошла к дверям. Даже отсюда видно, что сани обгорели совсем немного. Веник потянул меня за рукав.

– Слушай, Аня, ты что, серьезно хочешь идти с этими ненормальными? Ты их разговоры слышала? Я половину слов вообще не понимаю. Несут какую-то ерунду то про шамана, то про духов… Наверняка сбежали из коррекционного центра для психов!

– Если они ненормальные, кто их, по-твоему, связал и засунул в подпол?

– В куда-куда засунул?

– В подпол. Они подвал так называют.

– Не знаю. Может, тебе про подвал приснилось?

Странно, но раньше ничего подобного мне в голову не приходило. Все, что случилось со мной за последние несколько дней, похоже на причудливый сон. Я до боли сдавила пальцами виски и приказала себе проснуться.

Но мир остался прежним: над моей головой захлопал крыльями филин, сорвался с места и вылетел в двери. Нет, все это происходит на самом деле. От шума проснулся Лёшка, сел, потер глаза кулаками и удивленно осмотрелся:

– Аня, а что мы здесь делаем? Откуда у нас собака? У кого мы в гостях?

– Не важно, Лёша, мы уже уходим. Ты сам сможешь идти?

– Я? Смогу, конечно!

Лёшка вскочил и принялся носиться наперегонки с псиной. Щеки у него раскраснелись, он выглядит вполне здоровым и жизнерадостным, а всего пару часов назад он лежал замерзший, похожий на кусок льда, замотанный тряпками, я перестала надеяться, что он выживет!

– Ань, а чья это собака?

– Это пес.

– Он тоже с нами пойдет? – Лёшка обнял собаку.

– Да, ждите нас на улице, мы сейчас подойдем…

Наклоняюсь к Даниле: глаза у него закрыты, как у спокойно спящего человека, кровь из раны больше не течет. Все, как сказали белобрысые братья, у меня нет причин им не верить. Хотя они и правда странные и очень отличаются от нас. Но нам самим, городским ребятам, без проводников среди лесов и топких болот не протянуть даже несколько дней. Я посмотрела на нашего попутчика и спросила:

– Веник, ты хоть раз был в лесу?

– Конечно, был прошлым летом. Ездил на целый день со съемочной группой…

– Значит, ты сможешь отличить съедобные ягоды от несъедобных?

– А нас по райдеру накормили – три раза! И вообще, ягоды я не люблю.

– Понятно. Значит, ты сам справишься.

– С чем я должен справляться?

– С лесом, с болотом или куда ты еще забредешь…

Компьютерный гений нервно потеребил бородку.

– Ладно, пойдем с ними. Может, у них хоть мать вменяемая и живет недалеко.

Сани пришлось оставить около горелой часовни. Фрол наклонился, наскреб горсточку мерзлой земли, сдул ее с ладони и пошептал ей вслед. Говорит, это нехитрое действо укроет наши следы от шамана Меркита.

Стараясь не отставать от братьев, мы двигаемся в путь и несколько часов бредем по скучной безрадостной местности. Кочки, низкие холмики, покрытые серой травой, тянутся во все стороны, сколько хватает взгляда, островки снега попадаются все реже. Зато попадаются не только кособокие кустики, но и настоящие невысокие деревья.

Под подошвами ботинок хлюпает вода, мы обходим голубоватые лужи и целые озерца, над которыми роятся мошки, перепрыгиваем тоненькие ручейки. Оказывается, это не так просто, если приходится поочередно тащить на себе больных – носилки нам удалось соорудить из палок и шкур.

Земля по сторонам почти невидимой тропинки совсем топкая. Лёшка умудрился оступиться, с усилием вытащил ногу – его ботинок едва не стал добычей вязкой жижи, прятавшейся под слоем болотного моха. Теперь мы стараемся идти за братьями след в след. Власу отдали ботинки Данилы, а ноги раненого укутали подвернувшимися тряпками, в носилках ему все равно. Фролу достались малопоношенные горные ботинки из рюкзака сгинувшего среди ледяных глыб Алекса; по размеру ему великоваты, но Фрол вышагивает в них уверенно и гордо.

Наконец братья остановились около дерева с разлапистыми, выпиравшими наружу корнями. Влас деловито запихнул за ремень свои вязаные рукавицы, похлопал ладонями по дереву и отсоединил от него два весла. Они были плотно привязаны к стволу бечевкой, прикрыты корой и мхом так, что постороннему не заметить!

Они уверенно опустили весла в ближайшее озерко, поддели ими веревку, уходившую в воду, затем пошарили по дну и, к нашему изумлению, извлекли из-под воды лодку, потом еще одну! Вылили из лодок воду, затем перевернули обе вверх дном:

– Хорошо, мы смекнули и лодки здесь попрятали, сюда шаману Меркиту хода нет. Пусть маленько подсохнут, а мы костер запалим, пожуем чего-нибудь… – Фрол вытащил из-под корней дерева закопченный котелок.

– А как вы узнаете, куда шаману ход есть, а куда нет? – спросил Лёшка.

– Да очень просто! – пожал плечами Фрол, разгреб руками сухую траву у самых корней. – Хочешь, сам посмотри…

Любознательный Лёшка заглянул, куда указали, испуганно взвизгнул и отскочил в сторону. Я не удержалась, подошла и тоже посмотрела вниз.

В глубокой ложбинке между корнями лежал человеческий череп!

3

Юркая змейка скользнула в пустую глазницу черепа, где-то неподалеку ухнул филин – я поежилась от холода и тревожных предчувствий, облизнула пересохшие губы:

– Что это?

– Знак. За него шаманам хода нет! – терпеливо растолковал Фрол.

Я сразу вспомнила рогатый череп, насаженный на палку, который мы увидели, как только выбрались на материк. Дан что-то знал про ту штуковину, но так и не успел рассказать нам. Потом мы встретили сморщенного старика в меховой одежде…

Меня как острым ножом полоснула догадка:

– Фрол, а как выглядит этот ваш шаман Меркит? Он старенький такой, весь в морщинах? Мы собак выменяли у одного странного типа…

Мальчишка закрыл глаза и сосредоточенно сдвинул брови:

– Собак у него взяли, а железо ему отдали?

Ну, два автомата, отданных старику за десяток ездовых собак и ветхие сани, наверное, можно считать «железом», я кивнула:

– Типа того.

– Что ж дивиться, вы сами Меркиту показались. Он вам своих собак дал, вот они и привезли вас прямиком к горелой часовне. Меркит хитрый, знал, что собаки обратно к нему вернутся. Нас тоже, гад, обдурил, не придется теперь ухи покушать… – Своего лица у Черного Меркита нет. Он сто чужих личин собрал и теперь их людям показывает, а какой Меркит на самом деле – никому неведомо.

– Как же его узнать? – забеспокоился Лёшка.

– На то верные приметы есть, только не всякому известны…

Влас, более рассудительный и практичный из братьев, успел насобирать сухой травы, разжечь маленький костерок, зачерпнуть котелком воды, закипятить в ней ягоды, кору и какие-то мелкие листочки. На вкус отвар получился горьковатым и терпким, но отбивал чувство голода и придавал силы, почти как кофе из контрабандных банок. Мы с Ником помогли мальчишкам перевернуть лодки, поставили туда носилки и побросали рюкзаки. Мальчишки ловко оттолкнули лодки веслами от берега.

С воды кажется, что низкорослые кустарники, покрытые алой листвой, расползлись по берегу как потеки крови, окончательно вытеснили снег. Сперва нехотя, а потом, набирая скорость, лодки заскользили по воде. Серые пичуги взлетали с прибрежных кочек, над водой роились целые тучи комаров, а на другом берегу озера уже был виден высокий серый лес и скалы из желтого камня.

– Куда мы поплывем дальше?

– Сперва через озеро, вниз по реке за Железную гору, там до Скита рукой подать.

Никита посмотрел на компас, потом на меня: Тренировочный центр, в котором нас готовили к Игре, остался к северу, скрытый за невысокой каменной грядой и туманной дымкой. Железная дорога тоже где-то там, значит, с каждым шагом, точнее с каждым гребком весел, мы удаляемся от спасительной магистрали!

Значит, рано или поздно нам придется туда вернуться.

Я привстала, махнула рукой в сторону туманной дымки и спросила:

– Влас, а что за теми горами?

– Не знаю. За большую топь ходить нам строго воспрещается!

Маленький мальчик, который, считай, всю дорогу мирно дремал, проснулся и расхныкался. Фрол быстро опустил руку в воду, поймал скользкую змейку и запросто сунул в руки малышу:

– Держи водяного ужика, только крепко. Смотри не упусти!

Мальчуган увлеченно возился с ужом, а Фрол бросил взгляд в сторону удалившейся дымки и добавил:

– Да. Там болота непроходимые: ни мхов не растет, ни осоки, ни ивового кустика. Все сплошь камышом поросло, да водяная трава плавает. Верный знак, что сплошная трясина. Затянет в один миг! Сами мы на большой топи не были, но сведущие люди рассказывают, что тянется она далеко – от края и до края, не обойти ее, не объехать.

Только птицы и духи могут через нее перебраться…

Да и незачем: там стоят ледяные горы, вершинами в самые облака упираются, не всякой птице их перелететь. Посреди тех гор Черный шаман Меркит выстроил себе холодный дворец из одного только льда. Колдовство его большую силу имеет – даже под самым ярким горячим солнцем лед сверкает, переливается, ан не тает!

Смертной душе туда не добраться, зверю не проползти, птице не долететь, а от чужих духов Меркит выстроил кругом своего дворца забор из железного волоса. Кто к тому волосу прикоснется – посыплются голубые искры – и помрет за один миг.

Если же нежить таки проберется за забор – ее тотчас разорвет огнем!

Страшное там место. Злое. Потому и пути туда нет.

Мы слушали Фрола как завороженные, даже забыли, что надо грести, но вода несла наши лодки из озера в узкую, быструю речушку. Лодки скользнули в каменный грот, нам пришлось пригнуть головы, чтобы беспрепятственно пройти через каменный коридор. Зато из сквозного грота мы вынырнули прямиком в другой мир! Деревья подступали к самой воде, голова кружилась от запахов хвои и зелени. Воздух был теплым и влажным, я расстегнула куртку и погрузилась в зеленоватую дымку сна, а проснулась от радостных криков Фрола:

– Во – сосна с зарубками! Наша примета. Скоро уже дома будем, в Скиту!

Вениамин снял шапку, пригладил волосы и приступил к подготовке встречи с цивилизацией:

– Послушайте, Влас, а ваш Скит – большой город?

– Город? Города у нас даже близко нету. Один Форпост – Слободка да Скит, в Скиту – только мы с матерью живем, и все.

– Как? – ахнул Веник. – Форпост – это муниципальное образование?

Братья переглянулись, Влас покачал головой.

– Нет, образования, дяденька, у нас нет никакого. Нам по вере не можно, а грамоте нас мать сама по старым дедовским книгам выучила.

Но Веник не собирался сдаваться:

– Ладно. Поставим вопрос иначе. Кто в этой местности самый главный?

Белобрысые переглянулись.

– Главный? В Слободке?

– Именно!

Фрол почесал белобрысый затылок:

– По всему выходит, что старцы.

– СТАРЦЫ?!! Что еще за старцы?

Власий подтянул лодку веслом к берегу, выпрыгнул на небольшую деревянную пристань, привязал лодку веревкой:

– Феодосий, Демид и Макарий – самые главные. Старцы явью да навью правят – считай, белым днем, и прозываются «белыми». А шаманы – правью и нежитью. Тьма ночная их самое время, оттого и зовут их «черными». Только нам без разницы, мы другой веры, мы в одного Бога веруем…

Веник в отчаянии взвился так, что лодка закачалась:

– Опять начинается – шаманы! Анечка! Ник, говорите с ним сами – я исчерпался!

Я едва успела подхватить его под локоть, чтобы он не свалился в воду, помогла выбраться на пристань и взвалить на спину рюкзак. Фрол поторопил нас. Пока мы брели по утоптанной тропинке, я услышала, как братья перешептываются между собой:

– Сейчас мать нам задаст трепки!

– Нет, Власий, мать не заругается. Убогим помогать – божье дело! У тетеньки волос на голове, считай, нету, жалко ее. Кто такую замуж возьмет? А дяденька – даром что бородатый, совсем блаженный, если ему по дворам побираться – каждый подаст…

Еще с тропинки мы увидели большое строение, нижняя часть которого была построена из камня, а верхние этажи сложены из бревен. Издали дом, украшенный резным деревом, выглядел непривычно, но вполне гостеприимно. Рядом стояло еще несколько деревянных сооружений, не тагах высоких и нарядных. Все постройки были обнесены низеньким заборчиком – тоже из деревянных жердей, а дальше стояла плотная стена леса. Рядом со мной ярким сполохом промелькнул мотылек, в траве у большой лужи расположилась стайка гусей, у воды копошились маленькие пушистые комочки – гусята. На деревянной лавке у стены дома лениво растянулась крупная пятнистая кошка.

Чуть поодаль, в низине, лежал целый городок, застроенный такими же деревянными домами, по улицам свободно бродили собаки, щипали траву козочки с острыми рожками.

– Здорово! – ахнул Лёшка, – Я такие домики видел в книжках про исторический уклад жизни, их строили лет двести назад, может, и больше…

– Реальная архаика! – недовольно бубнил Вениамин. – Как они здесь живут? Животные на самовыгуле, без ошейников. Куда смотрят их советники по экологическому контролю? Все сооружения пожароопасные, из дерева. Ни одного гидранта, ни одного огнетушителя! Антенн тоже не вижу – значит, связи нет. Нигде ни одного указателя, даже электрогенераторов не слышно – адский ад! Куда мы попали, не знаете?

– Мы провалились в хронодыру!

– Куда?

– Есть такие хронодыры, через которые люди попадают в прошлое, я читал…

– Лёшка, ты что издеваешься?

– Нет, я серьезно.

– Хронодыры – это фантастика, такого не бывает, – успокаивал их Никита.

– Но если это правда, Лёшка, я тебя удавлю перед тем, как сдохнуть!

Я посмотрела на Венчика и фыркнула. Фантастику я никогда не читала, у меня даже до учебников руки редко доходили, зато я хорошо видела, как мальчишки привязывают лодку потрепанной, но вполне современной веревкой из прочных полимерных волокон. В наших форменных комплектах во время Игры были очень похожие. Думаю, с хронодырой Лёшка поторопился. Но обитатели деревянных особняков, всю жизнь прожившие среди диких лесов и приземистых деревянных построек, не застрахованы от подобных ошибок.

Если им случится увидеть сооружение из сверкающего стекла вроде Тренировочного центра, они вполне могут принять его за ледяной дворец, а забор из проволоки под напряжением и минное поле – за магическую защиту от духов. Может, они и железную дорогу видели – просто не знают, как ее назвать и зачем она нужна. Надо бы расспросить братьев или взрослых обитателей этого поселения поподробнее.

Наверняка кто-то из «сведущих людей», о которых рассказывал Фрол, добирался из своей лесной глухомани до Тренировочного центра. Значит, это возможно! Я смогу это сделать. Больше некому.

Я сбавила шаг, поравнялась с мальчишками и стала выяснять их логику:

– Фрол, ты говоришь, ваша мама всегда путникам помогает, у вас, наверное, гости из разных мест часто останавливаются?

– Не особо, – наморщил лоб Фролка. – Мне больше двух раз и не припомнить.

– Нам по вере предписывается, мы сами со странников[1], хоть и живем оседло. Наш Скит многомудрые старцы поставили много лет допреж[2], чтобы путников встречать привечать, просто мало нас здесь таких осталось, кто во Христа Бога верует. Мать вам лучше, чем я, расскажет, если интересуетесь…

– Ясно. А почему Вениамин для вас «дяденька», а Никита – нет?

– Потому. У кого борода растет, тот – дяденька…

– Но у меня бороды нет, я вас старше года на два – не больше, чего вы меня решили в «тетеньки» записать? Называли бы просто Аня!

Влас засмущался, даже щеки покраснели, опустил глаз и пнул носком камешек:

– Да как-то неловко будет…

– Почему неловко?

– Сильна ты, тетенька Аня, кулаками махать, – вздохнул Фрол. – Тебе запросто здорового мужика приложить так, что не поднимется. Нас оттузишь за милую душу…

– Зачем мне вас бить, Фрол, сам подумай, вы же мне помогаете!

– Ну, хорошо. Будем тебе Анной называть, только скажи, как тебя по-батюшке? Ты ворона Меркита надвое разрубила, не можно с тобой говорить без уважения.

С трудом проглатываю приступ смеха – никому раньше не приходило в голову демонстрировать мне уважение таким способом. Фрол заторопился вперед предупредить о внезапных гостях родительницу. Уверил, что если мать все же «разогревается» – отведет ей глаза, и мы успеем разбежаться и спрятаться в лесу. Странный он все-таки, улучив момент, спрашиваю у Власа:

– Слушай, а как твой брат узнал, что я ворона убила, или еще раньше – что именно ворон огонь в санях разжег?

– Ничего он не знает, просто видит, – шепотом, чтобы брат не услышал, ответил мне Влас. – Меркиту служат волчьи духи, а Фролке – медвежьи. Он еще малым дитем в лесу заблудился, так медведи его в свою берлогу впустили. Три дня грели, кормили, обихаживали, пока мать его отыскала! Любого насмерть задрали бы, а Фрола – нет. Значит, учуяли в нем сродника[3], своего медвежьего духа. С тех пор и видит такое, что простым смертным не полагается.

Я вытащила из кармана коготь и показала Власу:

– Видишь, это медвежий…

Влас поднес коготь к глазам и изучил с разных сторон:

– Знатный был зверь, огромадный!

– Полярный, то есть белый медведь…

– Медведь сам тебе коготь отдал?

– Сомневаюсь, что сам. Его убили. Я к нему уже к мертвому подошла и отрезала коготь. Вот такая история.

– Ясно, – кивнул Влас, возвращая мне трофей, – потому тебя, тетенька, шаманов морок не взял. Ты этот коготь пуще глаза береги и всегда при себе держи: медвежий дух от всякого другого духа заступник, свою силу с тобой разделит. Только матери не говори, что я тебе про лесных духов сказывал – нам духов поминать строго возбраняется. Видишь, наша матушка, Настасья Васильевна, прямо сюда идет.

Действительно, Фрол за руку вел к нам высокую, худую женщину, через плечо у нее было переброшено двуствольное ружье…

4

Мама братьев Киреевых выглядит совсем молодой – даже не верится, что у нее сыновья-подростки. Но черный платок, надвинутый до самых бровей, длинная темная одежда, бледность и поджатые губы добавляли ей строгости. Женщина посмотрела на нас, оценивая, приподняла светлую бровь и указала на двери двухэтажного строения:

– Что стоите столбами? Идите в дом!

Фрол попытался было вывернуться и ускользнуть из-под материнской руки, но был пойман за воротник меховой куртки:

– До вас обоих тоже касается. Сейчас же в дом! Там будем разговаривать.

Мы двинулись через двор, приминая подошвами ботинок молодую зеленую травку. Влас распахнул перед нами двери дома, а Настасья Васильевна скомандовала:

– Несите барышню наверх, а этого… – Она склонилась к Дану, коснулась тыльной стороной ладони лба, провела ладонью над лицом, затем приподняла веко. – Пока в сенях оставьте!

От ее слов меня охватило беспокойство – затаившийся в груди холод растекся до самых кончиков пальцев, мне хотелось расспросить ее, что с Данилом, но язык как будто примерз к нёбу.

Прямо мне под ноги бросилась кошка – спрыгнула со скамьи и юркнула в дом, опередив и гостей, и хозяев. На зеленую полянку свалился белый филин, вид у него был удивленный и всклокоченный, прямиком на него из поднебесья спикировала грозная, хищная птица с когтистыми лапами.

– Ястреб! – крикнул Влас.

Выдрала пучок белых перьев и уже готовилась добить свою жертву, но я схватила деревянный чурбак – множество таких деревяшек было аккуратно сложено у стены дома, ими топят печь – и со всей силы швырнула в ястреба. Перья и кровь брызнули в разные стороны, птица шаром покатилась по двору, не в силах взлететь, и, припадая на лапу, заковыляла к лесу. Исчезла в кустарнике за забором. Настасья Васильевна подняла сложенные вместе указательный и средний пальцы, перекрестилась, пробормотала:

– Филин среди белого дня к большой беде! Но на все воля божия… – Она вздохнула, зачерпнула большим деревянным ковшом воды из стоявшей у дверей бочки, плеснула на траву, чтобы смыть кровавый след.

Филин, на которого упало несколько капель воды, отряхнулся и улетел прочь. Дверь за мною захлопнулась сама собой.

По короткой лестнице я поднялась на второй этаж следом за нашей хозяйкой. Настасья Васильевна проследила, как Влас с Никитой уложили больную на лоскутное одеяло. Потом своей рукой сдернула кружевное покрывало с пирамиды из подушек, громоздившейся на соседней кровати, устроила среди них уснувшего малыша, приложила ладони к его щекам, присела рядом и задумалась. Только потом сбросила верхнюю одежду, повязала холщовый передник и окликнула сына:

– Влас, поди сюда! Собери путникам обед, каша в печи, воды поставь нагреться, и вернешься сюда, поможешь с лечением, а брата сейчас пришли ко мне!

Мать сразу же вытолкнула Фрола из комнаты в боковой чуланчик, в сердцах хлопнула дверью. Низенькая дверца натужно скрипнула и приоткрылась, так что сквозь щель мне волей-неволей было слышно, как Настасья Васильевна отчитывает сына:

– Ах ты, гаденыш! Ты что с дитем сотворил? А?

– Прислал его немного, чтобы не хныкал в дороге… – нехотя признался Фрол.

– Прислал? Я тебе сколько раз запрещала такое делать? – Мать отвесила Фролу такой подзатыльник, что у менее крепкого мальчика голова уже отвалилась бы и каталась по полу, как футбольный мяч. – Дите холодное, как водяной змей! Невозможно его отдавать отцу в таком виде! Кто его теперь растормошит?

– Ну, я смогу его разбудить, если скажете.

Оба брата обращались к суровой Настасье Васильевне исключительно на «вы».

– Ты сегодня только одно сможешь – читать псалтырь с вечера до утра. Ясно?

– Угу. – Фрол шумно вздохнул. – Ладно, в Слободке его дед разбудит…

– Что? Какой он тебе дед? Чтобы я не слышала этого больше! Беда с тобой, Фролка. Собака, и та человеческое слово понимает, а ты – нет. Будешь коленями на горохе стоять!

Что-то с дробным стуком посыпалось на пол, я не выдержала, пододвинулась поближе к двери и заглянула в щелку. Настасья Васильевна действительно сыпала на пол из мешка самый настоящий горох! Сухие горошины раскатились по всему полу, понурый Фрол встал коленями прямо на них, взял с полки толстенную книгу в старинном кожаном окладе, открыл и приступил к чтению.

Я отскочила от двери и сделала вид, что копаюсь в рюкзаке – разбираю вещи. Некрасиво получится, если меня застанут за подслушиванием. Но мне надо срочно придумать, как избавить Фрола от наказания! Быстренько вытаскиваю из Иришкиного рюкзака зеркало, косметику и начинаю раскладывать по полочке – я не ошиблась! Настасья Васильевна действительно прямо от дверей шагнула ко мне, указала на зеркало, отвернулась и прикрыла глаза ладонью:

– Убери! Переверни сей же час! У нас здесь возбраняется зеркала держать. – Она протянула мне большой кусок тряпки. – Еще лучше заверни, а потом в реку выбросишь!

Сил выспрашивать или спорить у меня просто не осталось, я чувствую себя как воздушный шарик, из которого вдруг выпустили воздух! Из нижней части дома поднимались запахи еды, голова у меня закружилась, я опустилась на деревянную лавку у стены, Настасье Васильевне пришлось сунуть мне под нос пучок какой-то пряно пахнущей травы, чтобы я пришла в себя. Потом она сняла с полки большую бутыль из темного стекла, в которой плавали коренья, похожие на смешных пузатых человечков, накапала настоя в чашку с водой и сказала мне выпить. От этой мерзкой терпкой жидкости ко мне стали возвращаться силы и чувства. Я поняла, как сильно хочу поесть, смыть грязь с кожи и волос, выспаться – но больше всего остального хочу убраться из этого странного места, затерянного в лесах…

После обеда – нас угощали едой непривычной, но сытной – Настасья Васильевна поманила меня в сени и кивнула на Дана:

– Кем оне тебе доводятся?

Когда Дана укладывали в темных сенях, он был больше похож на труп, чем на живого человека. Сейчас шея у него аккуратно перевязана, губы, кожа и даже ногти выглядят совсем иначе – естественными и живыми. Но глаза по-прежнему закрыты, а руки безжизненно лежат поверх пестренького лоскутного одеяла.

– ОНЕ? – Я не сразу сообразила, что речь идет о Дане, который по возрасту уже заслужил обращение «вы». Действительно, кто? Я осторожно взяла его за руку: его веки чуть заметно вздрогнули. Нас связывает много разного, так много, что и слова подходящего не подобрать! Знакомый, друг, попутчик, парень – если я назову Дана любым из этих слов, получится неправильно. Но как объяснить человеку таких старообразных нравов, как Настасья Васильевна, что нас связывает, я тоже не знаю.

Целительница спрятала руки под передник, и вздохнула:

– Ему мне помочь нечем!

– Как?!

– Так. По вере мне должно помогать всякой божьей душе, что пребывает в пути. Любой путник, кто постучал в мои двери, получит помощь. Но этому мне помочь нечем, его я в дом не впускала. Черный Меркит неспроста послал за ним волка. Значит, его душа колдуну приглянулась: порченая она или проданная. Среди чистых ее не видно!

– Значит, он умрет?

– Как знать – на все божья воля. Тело зарастет, но душа не в моей власти.

В груди противно заныло, сейчас я разревусь, хотя не плакала уже очень-очень давно. Слезы уже текут по щекам, горячая, крупная капля плюхнулась мне на руку.

– Что же мне делать? Он мой брат! Старший, – пробормотала я сквозь всхлипы. – Есть хоть какое-то средство ему помочь? Что, что мне сделать…

Женщина намочила в кадушке с водой полотенце, протянула мне вытереть слезы, с сочувствием покачала головой:

– Ну, разве только если брат… Ты все же деток моих из часовни увела, нехорошо будет промолчать. Неправильно! – Она прикрыла двери в дом и понизила голос: – Пойди в Слободку и попроси старцев его душу в тело вернуть, им что за душа – без разницы. Они по своей родной вере живут, не единому Христу Богу, а своим духам кланяются. Мне с ними говорить не о чем, здесь я тебе не помощница. Сама в Слободку пойдешь?

– Пойду! – кивнула я, вытирая слезы.

– Ладно, научу тебя что делать. Дите, что вы с мальчишками принесли – сынишка старца Макария. Ты его отнесешь в Слободку, обскажешь его родителю, что и как было в Горелой часовне. Он перед тобой за свою кровиночку в долгу будет и спросит, чего хочешь? Тут уже ты плачь и проси его брату твоему душу вернуть. Макарий даром что старец, а человек незлобный. Он тебя отведет с таким прошением к самому старшему со всех старцев, к самому Феодосию, в чьей руке людские души, и сам за тебя попросит. Уяснила али повторить?

– Уяснила, – кивнула я.

– Иди одевайся. Сейчас дите принесу, его небось обыскались!

Одеться мне недолго, я взяла куртку и толкнула дверь, чтобы выйти во двор, но Настасья Васильевна удержала меня:

– Погоди! Ты что, к старцам прямо так собралась идти, в чем стоишь?

Пожимаю плечами. Другого гардероба у меня не припасено: я и так сменила перемазанные в дороге свитер и брюки на более-менее чистые, после того как вымылась.

– Надо подыскать тебе что-то из одежи…

– Спасибо, это лишнее! Не надо! – поспешно отказалась я, потому что уже наблюдала, как Настасья Васильевна извлекла из громадного сказочного сундука длинное платье с вышитым подолом и нарядила в него Иришку. Больной без разницы, в чем лежать на кровати, но я в таком долгополом одеянии не смогу пройти даже пяти шагов – запутаюсь и упаду.

– Ох, беда с тобой! Хотя… – Настасья Васильевна окинула меня взглядом. – Вид у тебя тощий и жалостный будет…

Судя по всему, обитатели Скита выбираются в Слободку нечасто – тропинка заросла высокой травой так, что не сразу найдешь. Я помахала рукой суровой женщине, замершей на крыльце, она тоже махнула мне в ответ и скрылась в доме, а я зашагала к Слободке. Но стоило мне обогнуть угол деревянной постройки на краю двора, как я услышала тихий свист, из-за поросли молодых кустиков возник Лёшка в надвинутом на глаза капюшоне и призывно махнул мне рукой, пришлось отклониться от маршрута:

– Лёшка, что у тебя случилось?

Мальчишка отодвинул капюшон с лица – я ахнула:

– Фрол??!

– Ага. Я тут спрятался за портомойней[4] и тебя дожидаюсь.

– Мать тебя ругать не будет, что ты из чулана сбежал?

– Ругать не будет, сразу выдерет вожжами. Но это если узнает, что я сбег.

– Думаешь, не узнает? – засомневалась я.

– Откуда ей узнать? Лёшка в моей одеже в чулане остался, псалтырь читает – ему даже интересно. И матери со двора видно, как чья-то голова в окне качается. Еще Влас в горнице сидеть оставлен, он барышне ко лбу примочки прикладывает. Если мать поднимется наверх и спросит, все ли ладно, он кивнет. Кивнуть – это не языком солгать, грех невелик. Мы с братом сговорились, что не можно тебя одну в Слободку пускать…

Фрол вытащил из кармана куртки кепку с козырьком и прозрачного леденцового петушка на палочке. Кепку протянул мне:

– Надевай! Волоса все спрячь под картуз, потому как старец Макарий красивых любит, а без волос – какая же красота?

Я отдала ему спящего малыша и стала запихивать волосы под кепку.

– Тяжеленный какой! Незачем его на руках таскать, избалуется! – Фрол уложил его на траву и звонко щелкнул пальцами. Мальчуган сел и удивленно повертел головой:

– На тебе леденчик, Кирюша! Пойдешь с тетенькой до своего папки?

Кирюша кивнул, взял меня за руку и бодро потащил по тропинке вперед.

Волосы никак не хотели меня слушаться – справиться с ними одной рукой оказалось непросто. По привычке я вытащила зеркало, посмотрела в стекло – но вместо своего лица увидела, как по сверкающей поверхности мелькнуло темное нечто, похожее на страшную звериную маску! Вскрикнула от неожиданности и выронила зеркало, оно упало и покатилось по траве, я наступила на него ногой, чтобы остановить:

– Ой!

– Дух! Дух болотный нас подслушивал! Погоди, сейчас его словим и выкупного заставим дать…

Мальчишка вытащил белую тряпицу, набросил на зеркало, аккуратно продел уголки вниз, связал и убрал себе за пазуху, а потом продолжал наставлять меня:

– Тетенька Аня, ты у старцев ничего не ешь и не пей – иначе они у тебя и путь, и память отберут. Ежели же старцы впадут в недовольство, и захотят тебя вожжами выдрать, ты отвечай, что, считай, замужняя. Вот. У слободских так заведено, что замужнюю никто, кроме мужа, наказать не может.

– Веселая у вас здесь жизнь – не выдерут, так на горох поставят!

– А ты думала! – рассмеялся Фрол. – Вроде бы у вас жизнь другая?

– Другая!

Я оглянулась на знакомый голос – нас догонял Никита.

– У нас, Фрол, все другое, и детей никто не бьет…

– Разве мы с тобой, Никита, дети? – солидно приосанился Фрол. – Мы уже и ожениться можем, если, конечно, невест подходящих найдем.

Я не выдержала и рассмеялась:

– Ник, ты откуда взялся? Тоже невесту ищешь?

Он нехотя улыбнулся:

– Аня, я беспокоился. Влас сказал, ты пошла в Слободку, я думал ты одна… Но все равно, давай я с вами пойду… Можно?

– Можно, – вместо меня ответил Фрол. – Только тебя к старцам в дом не впустят.

– Какая разница? Я подожду Аню на улице…

– Жалко, мне в Слободку через веру даже носа казать нельзя, – вздохнул Фрол. – Вы идите по самой широкой улице, к высокому дому с каменным подклетом. Видишь?

– Вижу. Придем туда и что?

– Да ничего. Няньки Кирилла в окна увидят и сами к вам повыбегут. Но ты, тетенька, смотри – дите никому не отдавай! Только самому Макарию с рук на руки.

– А как я узнаю, кто из них Макарий?

– Тебе незачем. Кирюша своего тятю сам узнает. Вот. Старцы тебя будут расспрашивать и непременно заходят узнать, как ты в Горелую часовню попала. Ты им так и говори – не помню! Вошли в туман – ан оглянулись, и стоим около часовни…

– Разве можно врать? – усомнился Никита.

– В чем вранье-то? Вы разве по туману не шли?

– Шли. Все правильно…

– А лишнего говорить незачем. Что захотят, они сами увидят – на то они и старцы. Но если совсем худо придется, позовешь меня. – Фрол приложил ладонь ко лбу, на секунду прикрыл глаза. – Не криком, просто подумай!

5

Чужаки редко появляются в Слободке.

Все время, пока мы шагали по широкой пыльной улице, взгляды летели в меня, как вражеские стрелы. Женщины, сплошь в длинной одежде и головных платках, оглядывали нас и торопливо уводили домой детишек.

Ребята постарше, наоборот, выбегали во дворы, висли на заборах и таращились на нас, как на диковинную рекламу. Волосы почти у всех были очень светлыми, а у девочек еще и очень длинными, собранными в толстенные косы. Почти за каждым мутным оконцем лица всплывали как белые пятна. Одна старушка высунулась, плюнула нам вслед и захлопнула расписные ставни. Кажется, даже козы перестали щипать траву, а куры копаться в мусоре и задирали головы, чтобы взглянуть на пришлых.

Мы не успели пройти и половины улицы, как из основательного дома выбежала заплаканная девочка лет двенадцати в одной шелковой блузке, бросилась нам навстречу. Следом за девочкой появилась грузная тетка с ее меховой курткой в руках и сухонькая бабулька в черном. Бабулька вытянула руки вперед и растопырила пальцы, как будто собиралась ловить огромный мяч. При виде родственниц маленький Кирюша решил разреветься в голос и ухватил меня за руку:

– А… а… не пойду к Ниловне, к бабке не пойду! С тобой останусь!

Мне не оставалось ничего другого, как подхватить мальчугана на руки:

– Кирюша! – закричала девочка, оглянулась на своих спутниц и насупила брови. – Что встали? Бежите за тятей скорее! Братик отыскался!

Девочка поманила меня за собой в дом:

– Идемте! Мы Кирюшу уже не чаяли, что найдем…

Меня провели в большую комнату. Пол был застелен ковриками, у стены имелась нарядная высокая печка. На подоконниках цвели красненькие цветочки в горшках. Еще имелось несколько сундуков, стулья с гнутыми спинками и круглый стол под кружевной скатеркой. В середине стола стояла тарелка с пряниками, а на краешке – плетеная корзинка с неоконченной вышивкой и мотками цветных ниток.

Я не решилась вторгнуться в этот чужой мир и остановилась у самых дверей. Долго ждать мне не пришлось – девочка возвратилась в комнату вместе с высоким мужчиной. Несмотря на светлую окладистую бородку, он никак не тянул на «старца», даже пожилым не выглядел. Сомневаюсь, стоит ли отдавать ему мальчугана, но Кирюша надулся, обнял меня и объявил:

– К тяте не хочу, они заругаются и налупят меня…

Я торопливо заступилась за Кирюшу:

– Его не за что наказывать! Ребенок не виноват, что потерялся и напугался!

Мужчина взял со стола тарелку с пряниками и протянул мальчугану:

– Сыночка, с чего ты такой переполошенный? Кто тебя ругает? Возьми пряничек, угости… – Он на секунду заколебался, разглядывая меня. – Тетеньку…

Пряники в форме маленьких лошадок, зверушек и сердечек выглядели аппетитными и замечательно сладко пахли. Кирюша схватил сразу два – один надкусил сам, а второй протянул мне. Я тоже готова была откусить, но меня ощутимо ткнули в спину. Оглядываюсь – никого! В этом враждебном месте чужакам надо каждую минуту помнить об осторожности. На всякий случай я переспросила:

– Это точно вы – старец Макарий?

– А что, не похож? – засмеялся мужчина, забирая у меня сыночку.

В комнату, обмахиваясь уголком платка, вкатилась грузная женщина и заохала:

– Ты погляди на него, Макарий! Никого с семьи дите не признает! Оне, путники, – чтобы им пусто было! – морок на него навели, точно тебе говорю…

Но бородатый только досадливо поморщился:

– Много ты об мороке понимаешь, Ниловна? Тебе только за курями бдеть, раз за ребятами уследить не можешь. Ты, Маша, держи братца, а ты, путница, идем со мной!

Макарий шагал по темному лабиринту из коридорчиков и переходов между комнатами так быстро, что мне пришлось почти бежать за ним. Я не успеваю запоминать дорогу и не смогу вернуться обратно!

Окна в стенах переходов прорублены крохотные, вместо привычных стекол затянуты какой-то мутной гадостью, в такое мне не выскочить. Липкий пряник, который мне успел всучить Кирюша, приходится пихнуть в карман, чтобы освободить руки. Никакого другого оружия, кроме собственных кулаков, у меня не имеется.

Целью нашего перехода оказалась просторная, практически пустая комната. В центре здесь стоял длинный стол без скатерти. По обе стороны от него стояли две совершенно простые лавки. На одной лавке растянулось пятнистое животное, слишком крупное для домашней кошки: ушки украшены кисточками, а длинный хвост спускался до самого пола. Кошка лениво открыла один глаз, глянула на меня и потянулась.

К самому дальнему краю стола было придвинуто кресло с высокой резной спинкой. За спинкой стоял широкоплечий дядька. Его лицо скрывала пышная темная борода, которую делила надвое седая прядь. В кресле же восседал осанистый старик с гордым профилем. Рукой он опирался на грубо выструганную палку. И его волосы, опускавшиеся до самых плеч, и длинная борода были белыми – похожими на снег, густой туман или перья филина. Глаза у него тоже совиные – круглые и белесые, из-за них лицо старика сохранило выражение почти детского любопытства. Я не сразу догадалась, что он слепой!

Старец повернулся ко мне всем корпусом:

– Подойди!

Я неуверенно прошла вдоль стола, пока широкоплечий бородач не остановил меня движением ладони, долго разглядывал, потом с неудовольствием покачал головой:

– Юница[5], что ли?

Слепой старик кивнул и взял меня за руку. Его пальцы были сухими и холодными.

– Как тебя нарекли, путница?

– Анной!

– Допустим. Пусть будет Анна, – кивнул старик. – Где же, огонь-девица, твои косы?

Я автоматически поправила кепку.

– Что косы? Отрастут у нее косы… – заступился за меня Макарий.

– Отрастут, об чем речь! – согласился седовласый старец. – Что за нужда была у тебя, Анна, в Горелой часовне?

Невидимая сила опять пихнула меня кулаком, на этот раз в плечо:

– Никакой. Мы с ребятами там случайно оказались, заблудились в тумане…

Интересно, как слепой догадался, что у меня стриженые волосы? Откуда он узнал, что я нашла мальчишек именно в Горелой часовне?

Хотя я не спросила вслух, он сразу же ответил мне!

– Духовными очами прозреваю, – ответил седой старик, и добавил: – Ничто от меня не утаится – ни лица, ни мысли, ни деяния! Тебя, Фролка, тоже вижу. Давай, выходи, Медвежонок! Мамке своей – светлые боги ей в помощь – такие художества изображай…

Старец провел рукою рядом со мной и буквально из воздуха вытащил и поставил перед нами Фрола, принялся его отчитывать:

– Вот, любуйтесь на него! Нельзя было по-людски прийти, в двери постучаться, сказать: так и так, дедушка, Феодосий Ильич! Хочу путнице помочь, она нас с братом с большой беды вызволила. Вы-то как с Власием в часовне оказались?

– На рыбалку пошли…

– Здесь вам рыбы мало?

– Мы нерпу хотели поймать.

– Нерпу? Ну и как – поймали?

– Не. Мы за нею погнались было, ан Меркит нас во мление заманил. У нас вежды[6] сами собой смежились, а открылись уже в подполье. Руки-ноги связаны, обувки нету…

– Зачем вы Кирюшу, дите малое, за собой на рыбалку потащили?

– Никуда мы его не таскали! Он уже в подполе был!

– Складно, Фролка, у тебя выходит. Но одного не возьму в толк – для чего Меркиту ваши рваные валенки понадобились?

– Не знаю я! Тетенька нас всех троих выпустила, она не даст соврать!

– Может, их разули, чтоб они не могли сбежать? – рискнула вставить я.

– От Меркита и в валенках далеко не разбежишься. У него на такое дурачье есть свои уловки… – задумался старик. – Ты, значит, их выпустила…

– Да, я. – Снова вспомнила и пронизывающий холодный ветер, и густой туман, и часовню, и белого филина с круглыми невидящими глазами. Уж очень птица была похожа на этого надменного старикана! Я не удержалась и сказала:

– Вы же сами знаете, как все было!

Старик усмехнулся:

– Бедовая ты, Анюта, как для бабы, я бедовых жалую. Какая у тебя нужда ко мне?

Пока я собиралась с духом и подбирала слова, чтобы просьба прозвучала веско и убедительно, Фрол опередил меня:

– Брат у Анюты болеет – душа отлетела и промеж миров заблудилась, в ноги тебе падает, Феодосий Ильич, чтобы брата на белый свет вернуть, и помощи молит.

– Помогу, как не помочь, – седовласый старец погладил Фрола по голове. – А сам-то, Медвежонок, что не поможешь?

– Я не умею, да и мать заругается. Она нам сюда ходить строго воспретила…

– А ты как послушался? Тайком притащился в благочинный дом через болотную мерзость, это, по-твоему, выходит хорошо?

Седовласый Феодосий строго сдвинул брови, с силой ударил посохом в пол. Я успела заметить филина с раскинутыми в стороны крыльями, красиво вырезанного на рукоятке посоха. От звука удара пятнистая кошка напугалась, спрыгнула с лавки и удрала.

– Выкинь ты стекло колдовское в реку, пока до беды не дошло! – потребовал старик. – Тьфу! Где ты его только взял?

– Зеркало мое, – призналась я, чтобы хоть немного выгородить Фрола.

– Ловок твой внучек, Феодосий Ильич! Спрятался так, что даже мы не углядели! – Нахмурился дядька с темной бородой, судя по всему, он и был третьим «старцем» по имени Демид. – Их обоих следует отодрать за такие проделки…

– У тетеньки жених есть для дранья, под окном маячит, – вставил Фрол. Макарий и Демид одновременно развернулись к подслеповатому оконцу. Мой нежданный заступник не особо трепещет перед старцами. – Меня, буде за что, мать сама выдерет!

– Да разве ж баба толком выдерет? У бабы рука слабая, а сердце мягкое!

– Ладно тебе, Демид. Ты оттого злишься, что здесь со мной замешкался, когда у тебя работы – до зари не передать. Иди, ни к чему тебе здесь маяться без пользы…

Демид удалился с весьма угрюмым видом, а старец погладил внука по голове:

– Ты тоже беги домой, Медвежонок, еще схлопочешь от матери. Путнице я помогу, пусть останется. Сядь сюда, юница. – Он властно указал на скамью, а сам подошел к окну и замер в луче света.

Лавка узкая и жесткая, сидеть на ней очень неудобно, положить руки на стол я не решаюсь – мало ли за что здесь полагается «драть»? В окно мне теперь тоже не выглянуть, как я не вытягиваю шею, а очень хотелось узнать – стоит Никита на улице или Фрол увел его обратно в Скит?

– Не ерзай! – старец опустил тяжелую ладонь мне на плечо. – Верну я на белый свет твоего, пусть будет брат. Ладно. Будешь ли рада?

Глупый вопрос! Я быстро киваю головой:

– Да! Конечно, буду рада!

– Допустим, встанет он. Оклемается. Что дальше?

Я чуть не подскочила от нетерпения:

– Мы уйдем!

– Куда же?

– Домой!

– А где твой дом?

– Мы живем в «десятке», в десятом секторе…

– Да? Покажи, в какой это стороне? Куда ты пойдешь?

Я оглянулась, чтобы сориентироваться, но так и не смогла.

– То-то. – Старец похлопал меня по плечу и с величественным видом опустился в кресло. – Я, Нюта, путникам редко помогаю. Пусть Настасья сама с пришлыми возится, дурища глупая!

– Не в том беда, что глупая. Настасьина вера такая, – объяснил Макарий. – Она путников в своем доме принимает, кормит, обогревает и дальше в дорогу провожает. Вопросов у них не спрашивает. Откуда путники взялись, куда идут, дойдут или нет – ей все без разницы. У нас – иначе. Наша вера родная[7] и боги наши светлые, они любую новую душу принять готовы. Мы всех к своему столу зовем и никого на смерть не гоним!

От скверных предчувствий во рту пересохло, я облизнула губы. Пальцы похолодели и невольно вцепились в край стола.

Старик накрыл мою руку своей ладонью:

– Отсюда пути НЕТ…

Наверняка я не понимаю их старообразный язык со всякими иносказаниями.

– Как это нет пути?

– Нет и все.

– Не может быть! Раз мы сюда пришли… – не поверила я.

– Не вы дошли, вас шаман Меркит к себе привел. Любой и каждый путник в его болотах гибель находит! Тебе один раз свезло, второй раз шаман своего не упустит.

– Должна быть и другая дорога – в сторону от болота! На юг!

Слепой старец загадочно улыбнулся:

– Толковая ты, Нюта – не отнять. Тем мне и понравилась. Кому другому – нет, но тебе отвечу. Отсюда пути нет, кроме одного – через НАВЬ!

– Что это – навь?

– Земля, что мертвецов принимает.

– Кладбище? – догадалась я.

– Именно. Один только этот путь. Если бы еще были, – старец ухмыльнулся, – половина народа отсюда поразбежалась бы. Фрол, наш Медвежонок, первым бы сбежал!

Внутри у меня все захолонуло, оборвалось, раскололось и посыпалось вниз как сбитые с карниза сосульки. Я посмотрела прямо в белесые, невидящие глаза старца. Он несколько раз моргнул.

– Зря, юница, сомневаешься. У нас не заведено путников обманывать.

Он повернулся к Макарию и властно скомандовал:

– Ступай с путницей, покажи ей навь!

– Не напугаешься? – подмигнул мне Макарий.

Терпеть не могу, когда ко мне относятся как к дебилке, и зло крикнула:

– Нет! Идемте, посмотрим на эту «навь»!

– Отчаянная ты, юница! – беззвучно рассмеялся слепой. – Коней возьмите, Макарий, чтобы до сумерек обернуться.

6

Таинственная «навь» лежит в стороне от Форпоста. Два часа нам пришлось ехать по неприметным лесным тропам, ветер звенел в верхушках сосен у нас над головами. Опытные всадники наверняка добрались бы до места гораздо быстрее.

Но мне еще никогда не приходилось ездить верхом, Макарий отвел меня в конюшню, помог забраться на понурую лошадку, заверил, что коняга «бежит ровно», так что свалиться мне не грозит, и спросил:

– Стрелять умеешь?

– Смотря из чего…

– Карабины есть, есть штуцер…

Понятия не имею, что собой представляет «штуцер»[8], и уточняю:

– Штурмовой винтовки у вас случайно нету?

– Чего?

– Автомата!

– Нам такое без надобности, мы здесь только со зверьем воюем.

– А я думала, вы с Черным шаманом воюете.

– Шаман пуль не боится… Держи!

Макарий перебросил мне карабин: именно такой я вижу первый раз, но оружие вполне современное, не то что допотопная двустволка, как у Настасьи Васильевны. Не уверена, что попаду – но выстрелить из него я определенно смогу.

Мы спешились у поваленной сосны.

Снега в лесу практически не осталось, липкие весенние листочки покрывали кустарники, как зеленые облака. Стрекотали беспечные птички, где-то рядом без устали стучал клювом дятел, а тучи мошкары противно жужжали. Макарий вытащил специальные ремешки, хитрым образом спутал лошадям ноги. Кони остались пощипывать свежую молодую зелень, а мы перебрались через бурелом. Высохшие, колючие ветки скрывали вход в другой мир – тихий, безрадостный и мертвый…

Под ногами вместо травы захрустел песок, перемешанный с сухой хвоей, щебенкой и битым кирпичом, отсюда начинались длинные ряды могильных холмиков. Они казались бесконечными – они терялись в лесной поросли, убегавшей к серым скалам. То там, то сям торчали покосившиеся кресты или палки с выцветшими табличками. Могилы разделяли узкие проходы, в которых скапливалась мутная вода, земля местами осыпалась, человеческие кости обнажились и торчали наружу.

Над кладбищем стояла такая тяжелая и влажная тишина, что голова закружилась, я глубоко вдохнула и повернулась к нему спиной.

Напротив зелени было еще меньше – хилые деревца неуверенно пробивались среди обломков бетона и приземистых длинных строений. Доски, из которых они были сколочены, стали серыми, как щебень, от времени и непогоды. Окна выбиты, а крыши давно провалились, огонь выжег часть построек, превратив их в черные остовы, из которых бессмысленно торчали громадные гвозди. Кое-где хрипло поскрипывали огрызки колючей проволоки.

Но… Заброшенный поселок отделяла от кладбища железнодорожная насыпь!

Усталость как рукой сняло, я бросилась к рельсам, но сделала шаг и остановилась.

Дорога вела в никуда!

Рельсы обрывались над глубоким оврагом.

Я заглянула в него – расщелина узкая, но глубокая, как горная пропасть. В сумраке, на самом дне, поблескивала вода. Когда-то над оврагом был переброшен стальной мост, его покореженные обломки до сих пор выступают из воды.

Противоположный берег оврага ниже того, на котором я стою. Там тоже есть рельсы: вывороченные и ржавые, они тянулись среди убогих серых построек, кое-где подмятых упавшими деревьями. Сухие стволы лежали полукружьями, как будто их скосили гигантской косой. Ни одного живого кустика! Ни единой травинки. Земля под сухостоем иссохла, ее рассекают глубокие трещины и овраги поменьше. Дальше лежит большое озеро. Закатное солнце отражается в воде, и озеро похоже на кровоточащую рану, а лес за ним стоит черный и злой.

– Осторожно! Стой, где стоишь! – крикнул Макарий.

Он поднял с земли обломок кирпича и бросил его в овраг. Тот с жирным плеском упал на дно. Большой кусок грунта ухнул с берега вниз следом за кирпичом. А гравий со змеиным шипением посыпался прямо у меня из-под ног. Я замерла на насыпи, разглядывая обломки рельс и пытаясь решить, что делать дальше.

Но в голове только монотонно, как рой мошкары, гудело: «Отсюда нет пути… Нет никакой дороги… Нет!»

Макарий протянул мне руку:

– Спускайся, только смотри, не прыгай!

Я послушно съехала вниз, толстые подошвы зашуршали по насыпи.

– Земля здесь зыбкая, прямо из-под ног уйти может, – объяснил мой провожатый. – Под нею в прежние времена каторжане шахты рыли. Снег тает, дожди идут, вода песок вымывает, когда и где земля обрушится – никак не угадать. Сама видишь – кругом овраги!

Голова у меня совсем разболелась – я потянулась к лужице с более-менее чистой водой, хотела зачерпнуть, чтобы умыть лицо, но Макарий крепкой рукой удержал меня:

– Неможно здесь ничего трогать! Волдыри на руках пойдут. Здесь вообще неможно долго. Голова закружится, кровь носом пойдет…

Когда мы снова перелезли через бурелом, я в изнеможении опустилась на траву и пробормотала:

– Навь… Откуда она взялась?

– Старые люди рассказывают, в давние времена, сто лет назад или больше, – кто теперь упомнит? – по всем северным лесам были устроены каторжные работы: рудники, шахты и подземные заводы, а между ними тянули магистраль для поездов длиною, считай, от моря до моря. – Макарий протянул мне фляжку, я набрала воды в ладонь и умыла лицо. – Тьму народа на стройку согнали, мерли они без счета, и хоронили их в нави.

Я оглянулась на поваленные деревья, отделявшие нас от нави, и поежилась. Кажется, кто-то неотрывно смотрит на меня прямо из сухих веток!

– Но что-то у них не заладилось, – продолжал Макарий. – Случился здесь взрыв. Да такой, что земля задрожала, раскололась. Из той щели вылетел огненный шар, повалил деревья и все пожег – много и людей, и зверья погубил, ни травинки живой не оставил.

– Как же Форпост уцелел?

– По нашей вере и молитвам Стрибог[9] со своими светлыми духами заступились за наших прародителей. Ветер отвернул огненную напасть от нашей Слободки, но все пути в наши места с тех пор закрыл, дабы вера наша в чистоте пребывала.

Действительно, все сухие деревья были повалены в одну сторону. Чтобы лишний раз убедиться, я оглянулась на бурелом, среди веток мелькнули ледяные волчьи глаза, клок серой шерсти – я вскочила, вскинула ружье, выстрелила и крикнула:

– Волк! Там волк!

Макарий с сомнением покачал головой, но все же подошел к поваленному дереву, поворошил дулом ружья сухие ветки, наклонился и поднял за уши убитого зайца:

– Крепкая у тебя, Нюта, рука! Держи свою добычу…

Озадаченно разглядываю упитанную тушку:

– Но я видела. Там прятался волк и смотрел на нас! Глаза сверкали как куски льда…

– У волка глаз желтый или рыжий как огонь, да неоткуда волку здесь взяться. По сию пору ни зверю, ни человеку за навь хода нет! Примерещилось тебе, Нюта, оно и не дивно. Места здесь скверные, смеркается, пора ехать!

Он подсадил меня на лошадь, мы двинулись к Слободке. Честно говоря, мужики мне никогда не помогали с такой ерундой. Я в состоянии сама перелезть через обломки дерева, спуститься с холмика высотой полметра или забраться в седло. Поэтому я чувствую себя неловко, когда говорю с Макарием:

– Но эта… гм… навь должна где-то кончаться?

– Где навь кончается, про то никому не известно. Никто туда не ходил, а если кто и ходил, то не вернулся…

– Значит, ходили?

– Ходили, – вздохнул Макарий, медленно отвернул край рукава и показал мне сеточку шрамов. – Я сам ходил, через отроческое неразумение, но до Черного озера не дошел, раньше руки пожег. Счастье, что пошел вместе с братом, одного не сыскали бы…

– И больше никто туда не ходил?

– Последним Кириан, братка мой, ходил. Не то семь, не то десять лет назад было. Прибились к Форпосту путники: по небу прилетели. Но, видно, непростительное это дело – человеку с птицами мериться, летная машина у них сломалась, упала и в болоте потопла. Они же повыскакивали и с леса до Форпоста добрались. Маленько оклемались и давай уговаривать Кириана их вывести к магистрали. Вроде бы с неба они такую дорогу хорошо разглядели, был у них при себе рисунок, на коем вся местность изображается как с птичьего полета…

Карта! У наших предшественников была карта!

Он замолчал, некоторое время мы ехали сквозь сиреневые сумерки в молчании.

– …Ушел братка с ними и сгинул без следа. Сколько мы его искали, все попусту.

– Может, он просто не захотел возвращаться? – робко предположила я.

– Нет. Не для того Кириан из дедовской веры к Настасье в Скит жить ушел, чтобы бросить ее потом с малыми ребятами. Сгинул он или на правь ушел…

Понятия не имею, что значит «правь», зато поняла что Макарий – дядя Фрола и Власия. Чтобы окончательно разобраться в их семейной иерархии, я уточнила:

– Значит, старец Феодосий ваш папа?

– Феодосий мне – дед, мальчишкам – прадед.

Уже загорелись первые звезды, небо над головой перечеркнул белый филин. Он с пронзительным криком бросился вниз и улетел с добычей в когтях. Я проводила птицу взглядом и перешла на шепот, чтобы вопрос прозвучал не так глупо:

– А он правда может… превращаться в птиц?

– Одни светлые духи ведают, что он может! Спроси сама, если такая смелая, – улыбнулся Макарий и объяснил: – Феодосий тоже через навь глаза потерял. Сказывают, малым дитем умыл лицо в Черном озере. Зато теперь всякая птица или зверь ему свои глаза одалживает. Лесные, и водяные, и болотные, и всякие протчие, злые и добрые, ему службу несут… – Мы уже въезжали на окраину Слободки.

Местная детвора собралась на полянке, носилась и гоготала. Развлекались тем, что бросали длинные палки в фигурки, сложенные на земле из коротеньких чурбачков. Макарий кивнул в сторону игрища и улыбнулся:

– Гляди-ка. Точно, весна пришла, ребятишки в рюхи[10] балуются!

Среди меховой одежды и пестрых платков коренных обитателей Слободки яркими пятнами выделялись куртки Никиты и Лёшки, они раскраснелись от беготни и весело перекликались с остальной компанией. Оба выглядят как малолетние недоумки, я спрыгнула с лошади, шагнула к игрокам:

– Ник, что вы здесь делаете?

Никита удивленно развел руками:

– Что делаем? Я тебя ждал. Ты же не сказала, куда ушла и когда вернешься. Лёшка волновался и прибежал узнать, что случилось…

– Вам что, заняться больше нечем? Хватит, идем отсюда! – разозлилась я, выхватила палку у Никиты из рук и с размаху зашвырнула в самую высокую фигуру, похожую на пирамидку. Все чурбаки разлетелись в разные стороны. Местные сразу притихли и расступились, давая нам дорогу, – наверное, вид у меня суровый.

– Крепкая рука у юницы! – раздалось у меня за спиной.

Оглядываюсь: на высоком крыльце стоял почтенный Феодосий. В наброшенной на плечи шубе из меха, такого же белоснежного, как его седины, он выглядел весьма величаво. Демид поддерживал слепца под локоть.

– Рука крепкая, не отнять! Вот, зайчика подстрелила, – поддакнул им Макарий. – Забирай свою добычу, Нюта.

А когда я подошла к нему за тушкой, он взял меня за руку, тихо добавил:

– Оставайтесь у нас, время позднее. Тетка Ниловна к ужину пирогов напекла, и перинки у нас мягкие…

– Спасибо, мы лучше пойдем. Правда, Никита? – Я поскорее сунула дохлого зайца в руки Нику и потащила его к дорожке в Скит. – Идем, Лёшка! Не отставай!

– Пусть идут, Макарий, дело молодое. Сейчас собачатся, сейчас и замирятся. – Старец Демид растянул губы в фальшивой улыбке. – Поцеловались бы, что ли?

Никита действительно обнял меня и поцеловал в щеку – надо же!

От прикосновения его влажных губ я почувствовала, как во мне разрастается горячее и вполне осознанное желание: со всей силы двинуть его коленом в дыхалку! А еще лучше – подобрать длинную палку и запустить ею прямо в лоснящуюся рожу Демида. Но сделать ни того, ни другого я не могу!

Путники должны быть единомышленниками или хотя бы выглядеть таковыми. Шли мы быстро, но все равно оставались в поле зрения старцев, расположившихся на крыльце, как зрители перед большим экраном. Я остановилась, поймала Никиту за руку, притянула к себе и поцеловала в губы, больно прикусив за самый краешек.

Ник вскрикнул, шарахнулся от меня, нахмурился и зашагал вперед. Один.

Пусть идет!

7

Луна заливала светом деревья и опушки. Видно, как летучие мыши скользят в безветренном воздухе. Где-то в лесу ухают совы, собаки в Слободке отвечают им пронзительным лаем. Лёшка нагнал меня и взял за руку:

– Аня, не злись! Мы со здешними ребятами поболтали совсем немножко. Так, вообще, они нормальные, только Черного шамана боятся. Говорят, он повадился воровать в Слободке детей, а потом обменивает у старцев на кости…

– На какие кости? – не поняла я.

– На человеческие кости! Здесь есть какая-то навь, на которой полно костей. Эти кости шаману очень нужны для колдовских ритуалов…

Никита тоже поравнялся с нами и презрительно поморщился.

– Лёша, я уверен, это обычная страшилка вроде историй про крыс-мутантов из канализации или подземную железную дорогу. Такие байки специально придумывают, чтобы дети не лезли в опасные места. Никакой нави на самом деле нет.

– Навь есть и там полно костей. Я их видела собственными глазами!

– Аня, пожалуйста, перестань. Хватит! Если тебе здесь не нравится, это не повод пугать Лёшку…

Я резко перебила Никиту:

– Можно подумать, вам здесь нравится?

– Да, здесь здорово! – кивнул Лёшка.

– Ну… – Ник на секунду заколебался с ответом. – Мне нормально…

– Правда? Я за вас очень и очень рада! – заорала я. – Потому что мы останемся надолго! Навсегда – до самой старости! Будем жить здесь, пока не подохнем…

– Аня, что ты говоришь? Успокойся!

Никита попытался обнять меня за плечи, но я пихнула его так, что он вылетел с тропинки, и продолжала кричать, отчего в ушах звенело:

– Нет никакой магистрали, нет никаких рельсов и дорог! Ничего нет, кроме долбаной нави! Пути отсюда нет! НЕТ!

Окна в Скиту не светились, здесь принято ложиться рано, и все давно спят. Я на цыпочках поднялась на второй этаж – Настасья Васильевна постелила мне на большом сундуке – и, не раздеваясь, бросилась лицом в подушки.

Мне снилось, что я упала в глубокую яму и никак не могу выбраться. Напрасно я скребу ногтями стены, земля осыпается у меня из-под пальцев, потом сверху начинают сыпаться кости. Я все глубже погружаюсь в теплую грязь, как в трясину, я задыхаюсь!

Просыпаюсь, отбрасываю душную подушку и подхожу к окну. Не открывается! Пришлось сунуть ноги в ботинки и тихонько выскользнуть из комнаты.

Я стояла на крыльце, пока не замерзла, потом вернулась в сени, опустилась на корточки перед лавкой, на которой лежал Дан, взяла его руку. Сколько раз мы с ним бросали в канализацию дымовые шашки, а потом стреляли из самопалов по разбегавшимся крысам. Сколько рыскали по подвалам в поисках призрачной подземной дороги, сколько раз срезали провода, чтобы продать, а потом сматывались по крышам от офицеров самообороны…

Дану не понравится это место – все здесь темное, душное, тоскливое и липкое, как паутина по углам! Он бы придумал, как перебраться через навь или перелететь через болота. Вместе мы бы выбрались, я точно знаю.

Его ладонь безвольно выскользнула из моих рук. Я осторожно коснулась его лба – он по-прежнему холодный и потный. Нет, непохоже, что Даниле стало лучше. Наверное, слепой старик обманул меня, а Никита прав. Заговоры бессильны вернуть в тело душу, никакой души просто не существует. Это глупая детская сказка…

Я уткнулась лбом ему в плечо и тихонько сидела в темноте.

Что, что я смогу сделать одна?

– Тетенька Нюта, ты не причитай напрасно, он все одно не услышит. – Я оглянулась на звук голоса и попросила темноту:

– Скажите мне правду – он умрет?

Фигура расплывалась во мраке, пока не приблизилась ко мне вплотную. Это был Фрол. Он приподнял белоснежное полотенце, прикрывавшее раны на шее Дана, заглянул под него и покачал головой.

– Сомнительно. Деду душу воротить – что в ладоши хлопнуть. Только вот рана от звериных зубов так быстро не затянется! Мать его маковым молоком напоила, может, он и день, и два проспит. Ждать надо, а слезы лить – никому не поможет. Лучше идем с нами в лес: рыбу ловить, силки ставить…

– Прямо среди ночи? – удивилась я.

– Так рассветет – поздно будет: мать встанет тесто ставить и всем работу найдет, – хмыкнул подоспевший Власий и притянул мне куценький тулупчик. – Вот, тетенька, принакинь лучше этот старый Фролкин зипун, больно у тебя одежа яркая да заметная, все зверье распугаешь!

Морозный воздух быстро прогнал сон. Мы бодро шагали по берегу реки, над водой поднималась прозрачная легкая дымка, небо посерело, редкие льдины, которые несло течение, казались седыми. Мальчишки в считаные минуты выбрали сеть, в которой плескалось с десяток серебристых рыбок, сложили их в ведерко. Насобирали сухих палок, соорудили маленький костер, стали жарить рыбок, нанизывая на прутики, – очень вкусно!

Среди корней и сухостоя братья наставили всяких хитрых ловушек и торжествовали, извлекая из них пленников. Случайно запутавшихся ежиков выпускали, а молоденького глупого зайчишку пересадили в корзинку с крышкой. Я не удержалась и похвасталась, что вчера тоже подстрелила зайца.

– Зайца с карабина бить? Нам мамаша уши открутит, если мы будем по такой ерунде патроны изводить…

Тут меня как электрическим разрядом тряхнуло от одной мысли: если пути сюда нет, откуда же здесь берутся патроны, шелковые нитки, капроновые сети и прочие новомодные штучки? Пусть их здесь немного – но они есть! Опасаясь спугнуть робкую удачу, я спросила как можно спокойнее:

– Как вы здесь патроны достаете?

– С карманов! – расхохотался Фролка, но Влас ответил, как всегда, рассудительно:

– Какие в семействе еще со старого времени залежались, а бывает – в Слободке у старцев меняем…

– Откуда же у старцев патроны?

– Кто его знает? – Власий насупил брови и сразу стал похож на строгого старца Феодосия. – Нам про это ничего не известно.

– Должно быть духи, что по ихней вере им служить обязались, приносят…

– Духи – это здорово. Как это происходит технически? – не могу успокоиться я. – Старец пальцами щелкнет, и вот – ящик патронов появляется? Или с неба падает?

– На то у них есть таинства, до коих мы не допущены.

– Мы же крещеные!

Костерок почти выгорел, я погрела руки над углями, поглубже засунула в карманы, чтобы сохранить тепло. Но пальцы уперлись во что-то холодное, большое и острое, я вскрикнула и выдернула руку наружу. От боли мне пришлось потрясти рукой – указательный палец мгновенно распух и онемел. По детской, почти неосознанной привычке я хотела сунуть его в рот, но Фрол успел схватить меня за руку:

– Не! Не трожь! Отравишься! Надо руку в воду скорее…

– Сбрасывай, сбрасывай одежу! – дружно кричали братья, в четыре руки стащили с меня тулуп быстрее, чем я успела опомниться, бросили его на землю и принялись пинать ногами. Из-под меха выскользнула небольшая зеленовато-серая змейка. Я успела поддеть ее носком ботинка и отшвырнуть прямо в догоравший костер. Змея зашипела, извилась и превратилась в пепел.

– Лихо!

Меня подтолкнули к самой воде, опустили руку в воду.

– Погоди, рукав замочишь!

– Рукав просохнет, а новая рука, тетенька, не вырастет! – Фрол набросил мне на плечи тулупчик, пережал запястье, стал выдавливать кровь и промывать ранку. Вода вокруг моей ладони окрасилась розовым, вдруг среди этой мути я совершенно отчетливо увидела безмятежное лицо старца Феодосия:

– Ой…

– Глянь-ка! Дед присматривает за тобой, понравилась ты ему! Значит, обойдется.

– Все одно придется домой возвращаться, надо тетеньку молоком поить, чтобы отрава не взяла! – Влас раздул огонь в костре, рассек веточку, выхватил из глубины огня тлеющий уголек и поднес к ранке на моем пальце. Я отвернулась и зажмурилась.

– Ха, ты же на навь не забоялась идти, тетенька!

Уголек зашипел в ранке, боль волной прокатилась по всему телу и ушла в землю.

– Влас, вы тоже на навь ходили?

– А то! Ходили.

– Мы, тетенька, все кругом обошли-облазали, когда тятьку искали…

Пока мы возвращались в Скит, братья рассказали мне, как год за годом прочесывают леса, болота и кручи в поисках следов сгинувшего отца. Но ни ружья, ни фляги, ни пряжки с ремня, ни подметки с отцовских сапог, ни какой-то «навьей косточки», сберегающейся в земле от тела любого умершего, – ничегошеньки они не нашли. Фрол шмыгнул носом.

Мне тоже взгрустнулось – мальчишки до сих пор верят, что их отец жив.

– Шаман Меркит утащил его за гать! Иначе что-то да осталось бы, а если осталось, мы бы сыскали! Дед Феодосий тоже на прави его не видит.

– А что такое правь? – решила узнать я.

– Место такое, где некрещеные души живут. Это по-нашему умерли, а слободские говорят «ушли на правь».

– Фролка, сам подумай – крещеным душам на прави делать нечего!

Пока мальчишки спорили о своей и чужой вере, меня пробирало ледяным ознобом. Пока сознание не заволокло алым туманом, в голове у меня билась только одна мысль: пути отсюда нет! Нет и все. Нет.

Я пришла в себя уже в Скиту – сидела около печи. Под спину мне подложили пеструю подушку, в руки дали кружку с гадостной смесью травяного чая, меда и жирного молока. Морщась, отхлебываю теплое пойло и наблюдаю, как Иришка суетится вокруг стола, помогает лепить пирожки. Похоже, она не только поправилась, но и совсем освоилась: волосы заплетены в косичку, хозяйка одолжила ей долгополую одежду, как у местных девчушек, и передник. Сама же Настасья Васильевна большим острым ножом разделывала заячью тушку, складывала куски в горшок и отчитывала сына:

– Для какой нужды, Фролка, ты эту гаду в тулуп понапихал?

– Не было у меня такой! Разве что сама заползла, пока тулуп в сенях лежал.

Настасья Васильевна отвлеклась от готовки и влепила Фролу подзатыльник:

– Грех большой врать родной матери! Змеям в такие холода спать полагается. Опять бегал в Слободку? Точно, там нахватался. Смотри, добегаешься – изведут тебя…

– Кто меня изведет?

– Найдется кому – больно Феодосий Ильич с тобой ласковый. Чтобы ни ногой туда! Ясно?

– Угу. – Фрол кивнул и попробовал стянуть печенюшку из плетеной корзиночки, но получил от матери еще одну затрещину. – Не трожь! Это Макарий с Машей прислал – ей, – Настасья Васильевна поджала и без того тонкие губы, дернула острым подбородком в мою сторону.

– Мне? – Хотя меня больше не колотит мелкая дрожь, соображаю я с трудом.

– Тебе, кому еще. В гости зовет, на праздник.

– Что празднуют?

– Весну ли кличут, птицам ли радуются, идолищ своих заклинают – то не наше дело, мы люди крещеные. – Настасья Васильевна извлекла из зайца пулю, взвесила на ладони, протерла передником, поднесла к глазам и прищурилась, чтобы лучше разглядеть. – Хм. Никогда такой допреж не видела – с чего сейчас стреляла-то?

– Из карабина.

– Хм, что ж за карабин такой? Ладно, много у Макария всякого добра, может, и такое ружье есть. Человек он состоятельный – наговаривать на него мне незачем. Человек он вдовый, супруга его белье в реке полоскала и утопла; но молодую жену за волоса таскать не станет. – Настасья Васильевна искоса глянула на меня. – Да у тебя и волос нету.

От неожиданности я подавилась питьем и закашлялась. Макарий – хороший дядька, мне даже понравился, но не настолько, чтобы замуж. Мне вообще как-то рано задумываться о семейной жизни:

– Мне же шестнадцать лет…

– Да, дело не к молодости, – вздохнула хозяйка. – Что уже женихами перебирать…

Чтобы не рассмеяться, опускаю глаза в чашку, Иришка тоже отвернулась к окну и хихикает – довольна, что считается здесь девицей на выданье.

– Идем, Фрол, я тебя под замок в чулан посажу…

– За что? Я ничего не сделал!

– Сделаешь – поздно будет! Так и мне на душе спокойнее, и тебе искус меньше.

Она за руки потащила упирающегося сына наверх, затем глухо хлопнула дверь чулана. Спустившись вниз, поправила платок и обратилась ко мне:

– А ты иди, чего томишься? Спутники твои еще с утра в Слободку пошли.

Я мгновенно вскочила на ноги:

– Как, в Слободку пошли? Зачем?

– Посвяту[11] собираются принимать.

– Что принимать? – не поняла я.

– Время сегодня праздничное, сперва старцы устроят большое радение. Костры будут жечь, хороводы водить и песни петь, своих духов ублажать и новые души – всех, кто просит, – в свою веру примут, – терпеливо объяснила Настасья Васильевна. – Дадут им посвяту, своему закону научат и у себя жить оставят.

– Зачем же вы их в Слободку отпустили? – возмутилась я.

– Я не надсмотрщица над ними и не указчица. Запретить им не могу. Так заведено, что путники своим умом живут!

Настасья Васильевна взяла со стола большую глиняную миску и через сени вышла во двор, сполоснула ее водой и двинулась дальше – мимо поленницы к сараю. Вид у нее был совершено безразличный – плотно замотанная платком голова казалась маленькой, бледный треугольник лица затерялся на фоне черного платка. Свинцовые глазки прищурены – настоящая змея. Правильно говорили старцы, такой все равно, что дальше будет с путниками!

8

Я набросила куртку и, никому не сказав, помчалась в Слободку.

Здесь все готовились к празднику. Женщины в ярких платках сновали между домами, в руках у них были корзинки и замотанные платками горшки. Во дворах выбивали праздничную одежду, выносили и отряхивали от зимней пыли «личины» – большие, жутковатые маски. К деревьям, воротам, заборам привязывали цветные ленточки, стеклышки и колокольчики. Посреди большой поляны, где вчера играли в рюхи, мастерили здоровенное чучело, а на окраине Слободки высокой горой складывали хворост для костра. В эту же груду приносили и бросали всякий мусор – старую изношенную одежду, прохудившуюся утварь, испорченные корзины и всякое такое.

Рядом с кострищем прогуливались слободские девахи. Поправляют толстенные светлые косы, а шубейки распахнуты так, чтобы были видны бусы из множества сверкающих бисерных нитей и вышивка на одежде. Две самые пухленькие болтали и хихикали с Веником, тоже отиравшимся здесь без всякого дела, но разбежались в разные стороны, как только увидели меня:

– Веник, где Никита с Лёшкой?

– Ушли со старцем за вышитыми рубашками…

– Ясно, – нахмурилась я. – Хватит развлекаться, идем со мной!

– Анна, чего ты мне указываешь? Я взрослый самодостаточный человек, в состоянии решить, куда мне идти и чем заниматься, а чем – нет. Какое вообще тебе дело…

– Такое, что нам надо отсюда убраться как можно быстрее.

– А я не собираюсь убираться! Ясно? Здесь я себя прекрасно чувствую!

До сегодняшнего дня я была уверена, что Вениамин – знаток всяких компьютерных технологий и умеренно законопослушный человек – последний в нашей группе, кто может очароваться патриархальным бытом Форпоста. И переспросила, чтобы убедиться:

– У тебя с головой как? Все нормально или совсем офанарел?

– Нормально, – огрызнулся Веник. – Мне все реально нравится. Еда вкусная, девчонки веселые. – Он помахал хохотушкам.

– С чего ты взял, что здесь вкусная еда?

– Никита со мной поделился пряником.

Сердце у меня готово ухнуть в тревожную пустоту под ребрами. Меня же предупреждали – ничего не есть в Слободке, если не хочу потерять путь и все забыть! Я не ела, спрятала пряничек в карман – сейчас в нем пусто!

– Что? Вы сожрали мой пряник?

– Не сожрали, а просто попробовали. Мы думали, ты для нас принесла. Было очень вкусно. – Веник добавил, понизив голос: – Ань, знаешь, у них можно много раз жениться, хоть десять.

– Вроде у нас нельзя.

– Здесь разрешено иметь сразу несколько жен. Одновременно – поняла? Столько жен, сколько прокормишь…

Оглядываю тонкие ноги, впалую грудь и холеные ноготки компьютерщика.

– А сколько ты прокормишь? Здесь, Венчик, ты умрешь холостяком!

Дальше терять время с Веником не имело смысла, я быстро зашагала по главной лице к высокому большому дому, в котором жили старцы. На крыльце и во дворе сегодня суетится слишком много народа, а для моей миссии зрители не нужны. Надо поскорее вытаскивать отсюда мальчишек. Я огляделась, прикинула, где нахожусь, свернула в боковой проулок, перескочила невысокий заборчик, протиснулась между парой дворовых построек и оказалась позади большого дома.

Проникнуть в него не так уж сложно – залезла на высокий забор, прошлась по нему, балансируя руками, спрыгнула на пологую крышу перехода между главным зданием и пристройкой и тут…

Я снова ощутила на себе чей-то пристальный взгляд, как вчера на нави. Оглядываюсь – никого нет! Передо мной глухая бревенчатая стена дома, позади – огороды, низенький плетень, пустырь и лес. Никого!

На всякий случай я пригнулась, пробежалась по крыше, еще немного – и я окажусь рядом с окнами той самой просторной комнаты, в которой вчера беседовала со старцами. Подпрыгнула, подтянулась на руках, перескочила на узкий карниз, отделявший первый этаж от второго. Осторожно продвигаюсь по нему, всем телом прижавшись к стене, до самого подслеповатого окошка. Заглядываю внутрь: слепой старец Феодосий сидел во главе стола, там же, где вчера. Перед ним было расстелено вышитое полотенце, на котором стояли серебристый овальный сосуд, рядом тарелочки с пряниками, смесью каких-то зерен и блюдечко с медом, в котором утопла маленькая ложечка.

На лавке справа от старца сидел Лёшка, переодетый в белую рубашку, вышитую по вороту и рукавам, а слева – Никита. Вид у обоих был серьезный. Повинуясь чуть заметному движению пальцев Феодосия, Лёшка поднялся с лавки, на мгновение пропал из моего поля зрения, затем вернулся со старинной книгой в кожаном переплете. Старательно взгромоздил тяжелый том на стол и открыл. Феодосий провел по странице восковым пальцем и властно скомандовал малому:

– Читай отсюда! – скорее догадалась, чем услышала я.

Леха кивнул и начал неуверенно разбирать старинные буквы:

– Зло?.. Зе-зело… – он полез в карман за очками, нацепил их на нос и хотел продолжить чтение. Но старец нахмурился, поднялся, положил ладонь Лёшке на макушку. Затем убрал руку, снял с него очки и бросил под лавку.

Слышно, как звякнули разбитые стекла:

– Все. Они тебе не требуются. Читай, Совенок!

Смущенный Лёшка опустил глаза на страницу, быстро забубнил незнакомые слова. Феодосий Ильич хотел отпить из сосуда, но тот оказался пустым, он позвал Машу. В комнату заглянула дочка Макария, что-то сказала Никите, тот взял серебристую посудину со стола и вышел следом за девчушкой…

Ну вот, я видела достаточно. Мои спутники вполне обустроились и в помощи не нуждаются. Пора возвращаться.

Внутри тоскливо и пусто. Старец Феодосий суров с виду, но человек хороший, возится с ребятами только потому, что хочет им помочь.

Он-то точно знает – пути отсюда нет. Нет и все.

Я спрыгнула вниз, кувыркнулась в воздухе, пружинисто присела и попятилась к сараям. Меня снова зацепило тяжелым взглядом – некто следит за домом. А еще – ОНО стало ближе, я почти физически ощущаю не только взгляд, но чужой, нездешний холод. Ледяные мурашки противной струйкой сбежали вниз по спине, точно как тогда…

…Когда мы с седым волком стояли на снегу и смотрели друг другу в глаза…

Пальцы инстинктивно сжались в кулаки – было большой глупостью идти в Слободку совсем без оружия. Я сглотнула и попыталась успокоиться: наверняка старцы люди искушенные и защищают свой Форпост не только карабинами, но при помощи духов и всякой магии. Никто не звал меня подглядывать в окна за их тайными обрядами. Вот мне и мерещится всякое.

Взбудораженная этим странным ощущением, я протискивалась между сараями и постоянно оглядывалась назад. А надо было смотреть прямо!

Потому что из одного сарая как раз выходил старец Демид и я налетела прямо на его широченную спину. Он охнул и от неожиданности выронил все, что держал в руках, оглянулся и увидел меня, насупился:

– Тьфу! Путница? Откудова ты тут-ки?

– Гуляю… – пробормотала я.

– Что за гулянье в огороде? – рокотал Демид. – Других мест нет?

Я наклонилась и принялась подбирать упавшие вещи: мало ли, вдруг старец умеет читать мысли или что-то в таком роде и догадается, что я подглядывала за обрядом? В руках у меня оказалась всякая ерунда: грязный холщовый мешок, ржавая консервная банка, детские валенки, моток веревки и прочая ветошь.

Но Демид остановил меня:

– Незачем тебе возиться, тут просто хлам из моего сарая. – Он выхватил у меня из рук то, что я уже успела поднять, и уточнил: – Собрал да отнесу в костре пожечь по дедовскому обычаю. Ты иди отсюда, иди, путница…

Я быстро зашагала к Скиту. Что еще мне остается?

В голову лезли горькие мысли – никогда не приживусь здесь! Моя стихия город: серые высотные дома, пыльный асфальт, загаженные подвалы, запах дизельного топлива и перегоревшей электропроводки… Справа от меня раздалось нестройное мычание – корова! Даже несколько черно-белых туш пасутся у самой тропки, опустили рога к земле, но все равно видно, какие они крепкие и острые. Сердце у меня заколотилось с удвоенной силой, я отскочила подальше.

Да! Я боюсь коров больше, чем волков и медведей. А еще – мне не нравится такая еда: капуста, творог со сметаной и приторный мед, намазанный на оладьи, после всего этого в желудке остается непривычная тяжесть. Ненавижу вышитые шторки, герань и кружевные накидки на подушках. И никакие обряды этого не изменят.

Двери громко хлопнули у меня за спиной. Я сбросила куртку в сенях, зашла в комнату. Наша хозяйка только что вытащила из печи чугунок, поставила на стол и приподняла крышку. Комната наполнилась ароматами трав и хвои – даже голова закружилась. Молчаливая и сосредоточенная Настасья Васильевна совсем не похожа на старцев: помогает, но никого не зовет в свою веру. Кроме нас двоих, в комнате никого нет, и я решилась задать ей вопрос, который терзает меня уже несколько дней:

– Настасья Васильевна, почему вы путников отсюда выпроваживаете, если не верите, что из Форпоста есть дорога?

– Верят в Бога. Как можно в дорогу верить? Путь либо есть, либо его нет. Такого, что пути отсюда нет, никто не говорит.

– Как никто? Мне старец Феодосий уже десять раз повторил – нет пути!

Она повернулась ко мне и прищурилась.

– Ох, и скорая ты, путница. Все и сразу тебе хочется. Ты сперва вопрос задай верно, а потом – ответ слушать научись.

Я так и стояла бы посреди комнаты с глупым и несчастным видом, если бы Настасья Васильевна не вручила мне тяжелую ступку и деревянный пестик: толочь какие-то корешки, пока она возилась с горшками и пучками сушеной травы. Проверила, справилась ли я с поручением, а потом переспросила:

– Так что тебе Феодосий сказал?

– Что пути отсюда нет.

– Неверно. Если странник пути спрашивает, не можно его обмануть. Стало быть, Феодосий тебе про путь отвечал. Вспоминай слово в слово!

Я закрыла глаза, прокручивая в памяти вчерашний разговор.

– Что отсюда путь один – через навь! – вспомнила я.

– ОДИН – через навь, ДРУГОЙ – через правь, ТРЕТИЙ – через ясное небо!

От такой исчерпывающей «инструкции» у меня рот открылся сам по себе, а ступка почти выскользнула из рук. Что же за люди здесь живут? Слова в простоте не скажут – над каждой фразой надо голову ломать, как над кроссвордом. Настасья Васильевна успела подхватить ступку и добавила:

– Так полагается отвечать, ибо перед путником все дороги открыты.

Настасья Васильевна налила готовый отвар в кружку и дала ее мне:

– Иди, напои своего брата – вы с ним похожие.

– Чем? – удивилась я.

– Упертые оба! – Настасья Васильевна не сочла нужным разговаривать со мной дальше и села к прялке. Веретено завертелось в ее пальцах без остановки, она прикрыла глаза и тихо, монотонно напевала, как будто в полусне.

Я не стала ей мешать, вышла в сени, присела около Данила, влила ему в рот несколько ложек питья и стала разговаривать с ним, как будто он мог меня услышать или чем-то помочь.

Значит, существует три пути. Навь. Правь. Ясное небо…

Навь я видела. Пробираться среди оврагов, когда земля уходит из-под ног при малейшем движении, а сама местность заражена неизвестной отравой, – сложно.

Ясное небо. С небом более-менее ясно: отсюда можно улететь, если иметь вертолет или какой-никакой летательный аппарат. Но если это транспортное средство безнадежно погрузилось в болотную трясину – путникам можно забыть о небе.

Остается правь.

Что мне про нее известно? Я подперла щеку рукой: за каждой местной присказкой или суеверием скрывается нечто вполне реальное. Надо очень тщательно вспомнить все, что я услышала о прави за эти дни, каким бы странным это ни казалось.

Ушел на правь – значит умер. Правь – место, где живут души умерших. Этим местом управляют шаманы, в отличие от старцев, которые правят навью и белым днем…

Пресловутая навь – вполне реальная местность. Если правь существует, где она может находиться? Скорее всего там, где живет шаман Меркит. Считается, что он построил себе ледяной дворец за болотами. Если перевести эту легенду на язык географии, получится – в том же районе, где и Тренировочный центр.

Черный шаман похищает детей, чтобы обменивать их на кости с нави. Значит, этот Меркит раз за разом приходит с болот в Слободку и возвращается обратно к себе. Если за ним проследить, можно найти дорогу на правь, выйти к его дворцу. Если моя догадка верна и за ледяной дворец шамана принимают Тренировочный центр, то магистраль, по которой мы можем уехать отсюда, должна быть где-то рядом.

Но как выследить Черного шамана? Я не представляю, как он выглядит…

Мальчишки рассказывали, что Черный Меркит может принимать любое обличье, и только старцы знают, как опознать его по верной примете. Опять эти старцы!

Дан тихо застонал, я влила ему в рот остаток лекарства, смочила полотенце и промокнула лицо. Что бы бы он сделал на моем месте?

Сидеть и ждать он точно бы не стал.

Вдруг меня осенило – это же так просто! Дан устроил бы засаду на шамана. Заманил Меркита на приманку, а потом проследил, куда он пойдет…

Только мне придется поторопиться, чтобы испытать этот способ. Пока все обитатели Слободки будут петь-плясать-веселиться, я смогу пробраться на навь, набрать костей, которые зачем-то нужны Черному шаману, и вернуться в Скит незамеченной.

9

Прогуливаться среди ночи по нави, вооружившись исключительно кулаками, я не собираюсь. У меня сердце екает при одной мысли о ледяном волчьем взгляде! Все оружие, которое сохранилось у нас после побега с Полигона, включая охотничьи ножи и цепи, Настасья Васильевна отобрала и спрятала в чуланчике наверху. Как раз в том, где, на мою удачу, томится в заточении Фрол. Я пошла во двор, без особых усилий забралась на крышу крыльца, сделала несколько шагов по серым доскам, встала на цыпочки и смогла постучать в маленькое оконце чулана, тихонько позвав:

– Фрол! Фролка…

В окне появилась физиономия мальчишки:

– Тетенька Нюта?

– Я.

– Ты-то чего на праздник не пошла? – огорчился Фрол.

– Есть дела поважнее. Сможешь подать мне меч?

– Ща, погоди. Мать всю амуницию в сундук заперла…

Не хочется, чтобы меня застукали здесь. Я оглянулась на двор, но кругом было пусто, темно и тихо. Ветер доносил со Слободки смех и пение, было видно, как в небо взлетают искры от нескольких костров, но большую кучу хвороста еще не поджигали.

– Держи! – Фрол ловко вытащил из окошка стекло и просунул в дыру мой меч, аккуратно обернутый в кусок холстины. – Завидую я тебе, тетенька!

– Чего мне завидовать…

– Как же – ты на навь идти собралась.

Я едва не рухнула с крыши от того, что мой тайный план так запросто раскрыли:

– Фрол, как ты угадал?

– Куда еще тебе с мечом ходить? Известно, путь один – через навь. – Фрол мечтательно вздохнул. – Пошел бы с тобой, тетенька, да мать двери на засов заперла и еще чурбаком подперла!

– А ты попроси Власа тебе открыть. – Поскольку старший из братьев не попался мне на глаза в доме и во дворе его не видно, я предположила, что он должен быть наверху.

– Докричишься до него! Я на мать дрему напустил, чтобы он меня отпер. Он и рад – пришел здесь с Иркой женихаться…

– В каком смысле? – ахнула я.

– Откуда же я знаю, в каком? Мне не видать через дверь, но слыхать…

– Кошмар. У всех, кто сюда попадает, что-то с мозгами происходит, они становятся не-нор-маль-ны-ми! Надо быстрее уходить отсюда!

– Нюта, я тоже с вами пойду? Ладно? – Не дожидаясь ответа, Фрол поманил меня пальцем поближе к окну. – Ты сейчас привяжи коготь от медведя на нитку и повесь на шею. Будет тебе оберег, против медведя никакой дурень не попрет, а шаман не глупее протчих. Еще возьми фонарь, он под углом портомойни припрятанный, и наган…

– Что?

– Наган. Мы прошлый год его в лесу нашли, в нем ажно пять патронов!

Значит, речь идет про оружие. Я кивнула – мол, все уразумела.

– Иди правой стороной Слободки по кромке леса, по приметам – на деревьях ветки в одну сторону заломлены, как стрелки – на навь указывают. До света как раз обернешься…

Мы пожали друг другу руки прямо через окно, и я соскочила на землю.

Фонарик оказался коробочкой из мутных стекол, закрепленных на металлической подставке, внутрь была вставлена свеча. Кроме фонаря я вытащила из прикрытого сухой травой углубления прямоугольный жестяной ящик.

Откинула крышку – внутри обнаружился компас, вполне рабочий, только корпус тронут ржавчиной. Еще – зажигалка, сделанная из патрона, горючая жидкость из нее давно улетучилась. Боюсь, мальчишки вообще не поняли, что это такое. Рядом лежал тяжеленный древний пистолет с зарядным барабаном, в котором действительно сохранилось пять пуль. Сомневаюсь, чтобы этот артефакт был способен стрелять, но на всякий случай запихнула его за пояс.

Пришлось вернуться в дом, чтобы прихватить уцелевший в кармане у Дана коробок со спичками. Я решила переодеться в тулупчик Фрола, спрятала меч под полу, подняла воротник и надвинула Фролкину кепку до самых бровей. Теперь даже если меня заметят, то примут за местного паренька.

Высокий костер освещал Слободку горячим неровным пламенем. Вокруг каждого костра выстроилось по целых два хоровода – один внутри другого. Танцующие носились по кругу, набирая скорость, пока кто-нибудь не свалится, возникала веселая возня. Некоторые, вырядившиеся в личины, били в бубен и гудели в дудочки, кто-то вывернул полушубок кверху мехом и изображал цепную собаку, а настоящие псы от непривычного света, запахов и шума заходились истерическим лаем.

Но гвоздем празднества было огненное колесо. Закрепленное на высоком столбе, колесо вертелось, полыхало и время от времени взрывалось пучками искр, похожими на настоящий фейерверк. Не сомневаюсь, что Веник приложил руку к этому техническому чуду и теперь наслаждался заслуженной славой в компании дебелых девиц.

Даже полный круг луны всплыл на небо, чтобы полюбоваться праздником. Теперь тени деревьев казались фиолетово-черными узкими полосами, они тянулись к гигантскому костру и исчезали в круге его света. Мне не было страшно, я беспрепятственно обогнула Слободку, вышла к огородам и решила сделать маленькую техническую остановку, чтобы зажечь фонарь и присмотреться к заломленным веточкам-подсказкам. Я старательно прикрывала едва теплящийся огонек ладонями, но ветер все равно погасил мои спички одну за другой. Я разнервничалась, повыше подняла воротник, прикрывая лицо, и пошла за огнем к ближайшему костру. Никому нет до меня дела, зажигаю фонарь, поднимаю его за стальное кольцо, прикрученное сверху, и направляюсь к сараям. Пролезу между ними, срежу угол и выйду прямо к лесу.

– Аня! Мы тебя целый вечер ждем! – Ко мне со всех ног мчался Лёшка. Он вцепился в руку, как будто мы век не виделись, и завопил в темноту: – Никита! Смотри, наша Нюта пришла, а ты мне не верил…

Ник вырвался из веселой компании, с которой водил хоровод, и тоже поспешил к нам, улыбаясь. Я успела убрать руки за спину, чтобы спрятать фонарик. Драгоценная свечка выгорает внутри без всякой пользы. Если я не хочу застрять здесь надолго, придется объяснять Никите, что я спешу.

Я наклонилась к его уху, чтобы не слышал Лёшка:

– Ник, мне надо быстро сходить в одно… гм… место. Потом я вернусь…

– Аня, здесь нет другого места! Скит в той стороне, а дальше только лес. – Он недоуменно оглянулся. – Куда ты собираешься идти?

– А я знаю! – радостно заверещал Лёшка. – Знаю, Аня идет на навь! Правда?

Я очень тепло отношусь к Лёшке, но сейчас готова закопать его глубоко в землю – дар ясновидения открылся в нем не ко времени!

– Как на навь? – напрягся Никита. – Нам запретили туда ходить.

– Вам запретили, а мне – нет. Я там уже была…

– Ник, нам запретили ходить туда ОДНИМ! – жизнерадостно уточнил Лёшка. – Вместе с Аней можно. Только подождите меня, я быстро наберу сурицу[12], отнесу и пойдем все вместе, – попросил он. Действительно, в в руках у Лёшки был большой глиняный кувшин. Он добавил, прямо как здешние старожилы: – Ладно?

Малой нырнул в ближайший сарай, я проводила его взглядом и зашагала к лесу.

– Аня, подожди!.. – Никита догнал меня и взял за руку. – Идем вместе.

Мы шагали рядом, а под ногами у нас трепетали длинные тени. Ветер покачивал макушки деревьев, и казалось, что тени ожили, сейчас поднимутся над землей и разлетятся в разные стороны, как черные крикливые вороны. Мне стало холодно и тревожно – надо было идти одной! Я выдернула руку из пальцев Никиты, подняла фонарь повыше, стала искать заломленную веточку. Толком не знаю, как должна выглядеть вешка, но надеюсь догадаться. Чахлый лучик света перепархивал с веток на стволы, угодил в черную дыру дупла – там лежал пожелтевший человеческий череп!

Я остановилась и чуть не вскрикнула. Фонарь дрогнул у меня в руке – пятнышко света сползло вниз и погасло. Расплавленный воск залил фитиль.

– Что там такое?

– Ни-ни-чего… страшного! – шепнула я в ответ. Действительно, я уже видела точно такой череп – его нам показывали братья на границе царства шамана Меркита. Может, в дупле и кости есть? Жаль, я не знаю, какие именно части скелета подходят для его колдовских нужд. Я высвободила меч из холщового мешка, перебросила через плечо, приподнялась на цыпочки, чтобы удобнее было шарить в дупле. Нет, самой мне все равно не дотянуться! Пришлось просить Ника подсадить меня. Пока он придерживал меня за талию, быстро-быстро бросаю в мешок череп и выгребаю остальную добычу. Под переложенными сухой травой костями нашла еще какие-то коробки и продолговатую консервную банку! Все побросала в мешок – сердце гулко заколотилось и взлетело куда-то к самому горлу: почему – не знаю. То ли от темноты, то ли от промозглого ветра, вдруг подувшего с нави, то ли от того, что Никита стоит так близко от меня…

Я соскользнула вниз, прямо в его объятия, уткнулась в щеку – выронила мешок, и добыча глухо плюхнулась к нашим ногам. Наши губы соединились. Мы поцеловались разочек, потом еще и еще… а черные тени взволнованно качались вокруг нас.

Наверное, мы простояли так очень долго, я замерзла. Кажется, невидимое ледяное сверло медленно вгрызалось прямо в затылок. Я поежилась и огляделась. Вокруг было пусто и темно. Луна спряталась, только зарево от костров разливается над Слободкой. Высокое, алое, тревожное – что-то было не так!

Тихо. Не слышно собачьего лая, попрятались и замолкли ночные птицы…

– Где Совенок?

– Кто? – не сразу понял Никита.

– Где Лёшка? Почему этот лисий хвост не прибежал за нами?

– Наверное, испугался идти в лес один… – Ник крепче прижал меня к себе. – Мне было бы страшно без тебя… Аня, Аня, куда ты?

Я уже со всех ног бежала к Слободке, перескочила заборчик огорода и в два прыжка добралась до сарая, крикнула:

– Лёша? Лёшка? Ты где?

Дверь сарая была открыта – я толкнула ее и заглянула в пыльную темноту. Но прежде, чем войти, оглянулась на Никиту – он запыхался, но все равно изрядно отстал от меня и только перелезал через низенький плетень, на ходу крича мне:

– Аня, наверное, он старцам кувшин понес…

– Ник, ты беги к ним. Спроси – кто видел Лёшку, пожалуйста! – Не глядя, я махнула рукой в сторону Слободки.

Темнота за дверью манила меня. Она была плотной, вязкой и почти не прозрачной. Но я знала, что таится внутри. Чуяла, как дикий зверь чует добычу на лесных тропах.

Там волк! Он смотрит на меня. Он ждет…

10

Меч выскользнул из ножен без единого звука. Если волк таится во мраке, он бросится и вцепится в мое горло! Я подняла меч так, что он оказался на уровне шеи, развернула лезвие параллельно полу, отвела локоть в сторону, чтобы вложить в удар больше силы, и двинулась вперед.

Тьма окутала меня, сомкнулась за моей спиной и закрыла дорогу к выходу. Но я слышу шорох… Шорох своих собственных шагов! Не дыша, замираю на месте: в темноте звериные когти нетерпеливо скребут пол. Волк совсем близко: его глаза сверкнули двумя ледяными искрами. Я хочу размахнуться мечом, но цепкие пальцы еще одного невидимого врага впились мне в локоть, руку больно вывернули, перехватили запястье. Мое оружие с глухим стуком упало на пол, а меня уже хватали сзади за плечи. Я попыталась стряхнуться атакующего – и тут волк бросился на меня!

Мощные когтистые лапы уперлись в плечи. Я свалилась на земляной пол сарая, но успела изо всех сил отпихнуть волка ногами – когти скользнули по щеке, разодрали кожу, однако я не успела почувствовать боль. Только слизнула с губы солоноватую капельку крови и откатилась в сторону. Глаза успели привыкнуть к темноте – я вижу волка. Серебристо-седая шерсть топорщится на холке зверя, он скалит зубы и готовится к прыжку, в его ледяных глазах пляшут блики света. Лунный свет проскальзывает сюда сквозь вентиляционную отдушину под самым потолком и растворяется в темноте, справа лунный блик отразился в стальной полосе.

Коса! Острая стальная коса!

Но мне до нее не дотянуться: я спихнула с плеч цепкое существо, падая, оно задело полки, глиняная утварь посыпалась вниз и с грохотом разбилась. Шум озадачил волка. Он прижал уши, опустил голову к полу и попятился во мрак. Но то, другое, существо растеклось по полу черной лужей, тянет липкие пальцы к моими щиколоткам, чтобы схватить и дернуть вниз. Бью пяткой вниз, прыгаю прямо на темное пятно. Что-то гадко хрустнуло под подошвами, раздался протяжный всхлип и слился с воинственным кличем волка. Мне хватило этих нескольких секунд, чтобы добраться до косы и чиркнуть по воздуху холодным лезвием. Главное – не подпускать волка близко. Если его зубы погрузятся в мою плоть, а язык почувствует вкус крови – шанса выжить у меня не будет. Я смотрю на волка, не отрывая взгляда…

Хищник готов был броситься на меня, но гигантская черная тень прошелестела между нами. «Медведь!» – готова была закричать я. Тень наползала на меня – что ей нужно? – а потом растворилась в прямоугольнике распахнутой двери.

Темнота, тревога и страх теснили меня к стене. Черное существо поднималось с пола и тянуло ко мне тысячи щупалец. Я зажмурилась и несколько раз взмахнула косой.

Чирк!

Сталь сверкнула во мраке как молния. Фонтаном брызнула кровь, теплая и липкая, она залила мне лицо и одежду. Я брезгливо скривилась, высвободилась из тулупчика, сразу почувствовав себя свободной и гибкой, как пружина: теперь мы с волком можем биться на равных! Он ощерил пасть и повел ухом – с улиц доносился собачий лай и людской гомон. Звуки становились все ближе – надо торопиться.

Я пошарила рукой по стене слева в поисках предмета, который можно с шумом разбить, чтобы отпугнуть его и выиграть еще несколько мгновений. Натыкаюсь рукой на длинную палку с рогатиной на конце – ухват! Таким здешние хозяйки вытаскивают из печи горшки. Перехватываю его поудобнее – как пику – и бросаюсь вперед. Волк не ожидал от меня атаки, отскочил назад, поджав одну лапу – я ранила его! И я продолжала теснить его к стене.

Прозрачные глаза волка наполнились болью, и он жалобно заскулил. Противник сильно ослабел, а моя сила, кажется, прибывала с каждой минутой! Нет, я не хотела его убивать. Когда волк собрался для решающего броска, я была готова.

Я выбросила вперед ухват и пригвоздила его к стене. Он выл и беспомощно перебирал лапами. Кольцо на конце ухвата обнимало его горло как стальной ошейник, а острые края уходили в стену. Волк был пришпилен к бревенчатой стене: передняя лапа у него отсечена, бессмысленно болтается на полоске кожи, кровь выпачкала жесткую серебристую шерсть.

Люди с ружьями и факелами толпились перед дверями сарая, не решаясь пересечь невидимую границу. Собаки тревожно подвывали, но не решались опередить хозяев. Я бросила на пол косу, нашарила меч, провела рукой по лицу, чтобы убрать со лба слипшиеся от крови волосы, и вышла наружу.

Вид у меня ужасный – народ так и шарахнулся в стороны, только Макарий решился подойти ко мне:

– Нюта??! Что стряслось?

Я махнула рукой в сторону сарая и попыталась объяснить ему:

– Там был волк! Седой волк с ледяными глазами…

– Волк? – Макарий с сомнением покачал головой, снял меховой полушубок, набросил мне на плечи, крикнул:

– Отведите путницу в дом! Худо ей…

Но я оттолкнула чью-то руку, коснувшуюся моего плеча, и вернулась в сарай следом за Макарием, а самые отчаянные с факелами в руках потянулись за нами.

Я чуть не поскользнулась – по полу было размазано склизкое существо со множеством щупалец, похожее на гигантского кальмара, часть щупалец была отрублена и раскатилась по всему полу вместе с черепками битой посуды и перепачканным сельхозинвентарем. Из щупалец вытекала зловонная черная жижа и смешивалась с кровью. Макарий поднял с пола отрубленный человеческий палец, кто-то вскрикнул, кого-то стошнило, третьи поспешили выскочить наружу. Но мне было мало дела до них: я поискал взглядом Лёшку, убедилась, что в сарае его нет. Посмотрела туда, где оставила волка, и вздрогнула так, что полушубок свалился с моих плеч…

…Там, где я только что оставила волка, ухватом за шею был пришпилен к стене смуглый морщинистый старикашка, у которого мы выменяли собак! Его голова свешивалась на плечо, рука была почти отсечена, меховая одежда пропиталась кровью – он был мертв. Мне стало нехорошо, я вышла на воздух, привалилась к стене сарая.

Тело разболелось все и сразу: рана на щеке саднила, плечо, которым я ударилась об пол, стало ныть, даже запястье на правой руке разболелось, усталость туманила глаза. Мимо меня суетливо перемещались люди, кругом мелькали факелы, тревожно метались тени, в носу горько и противно щипало от гари. Кто-то кричал:

– Слыхали??! Никак путница шамана Меркита убила?

– Скорее духа болотного.

– Феодосия Ильича приведите, пусть свое слово скажет.

– Идет! Сам идет сюда… Феодосий Ильич…

– Дайте путь старцу Феодосию!

Не могу объяснить почему, но я ожидала, что слепого старца будет вести Лёшка, но малого нигде не видно, а почтенного Феодосия Ильича поддерживает под локоть старец Демид. Он провел слепца прямиком к сараю, на пороге шепнул, чтобы почтенный Феодосий придержал подол рубахи, чтобы не изгваздать в грязи праздничную одежду. Демид человек весьма рачительный – проще говоря, жадный.

Где же Лёха? Я с трудом отлепила тело от стенки подошла к бочке у дверей. Здесь принято держать в таких воду. Мне надо умыться – и только когда приподняла тяжелый деревянный круг над бочкой, поняла, как сильно я устала. Бочка была пуста, но мне показалось, что я чувствую легкий, почти забытый запах дома, запах, напоминающий бензин. Мне до рези в глазах захотелось оказаться дома, в тесной квартирке, выйти на малюсенький балкончик и посмотреть вниз с семнадцатого этажа. Я зажмурилась и несколько раз глубоко вдохнула. Но чуда не случилось.

Вышло даже хуже.

Пока я стояла, сунув голову в бочку, народ кинулся от этого строения к соседнему:

– Гляди, дымится!

– Что там? Огонь?

– Пламя занимается!

– Не, вроде отсвет…

Я подняла голову: там, над крышей, уже плотным облаком клубился дым, внутри коварно потрескивало. Вдруг пламя резко и со всех сторон вырвалось наружу. Сарай оказался охвачен огнем, вокруг на разные голоса закричали:

– Пожар! Пожар!

Ветер раскачивал столб огня, рассыпал искры и черную жирную сажу. Мне стало очень страшно: я догадалась почему Лёшки нигде не видно – все это время он был заперт в том, втором сарае! Я заорала:

– Лёшка, там Лёшка! – и уже готова была броситься за ним в огонь, когда на мое плечо опустилась восковая длань старца Феодосия. Он сурово сомкнул брови и повелел:

– Стой!

Мне пришлось замереть на месте рядом со старцем. Он убрал руку и резко хлопнул в ладоши, в тот же момент из оконца под самой крышей, до которого еще не успели дотянуться языки пламени, показалась круглая совиная голова. Птица старательно протискивалась наружу и взлетела ровно в тот миг, когда в полыхающем здании с грохотом обрушилась кровля.

Белая сова сделал круг прямо над нами, обиженно вертя головой, хлопала крыльями, на которых пламя опалило кончики перьев.

– Оглянись!

Повинуясь властному голосу старца Феодосия, я отвернулась от огня, взвизгнула от радости и побежала к огородам. Там, у низенького заборчика, стоял Лёшка! Живой и невредимый. Я прижала малого к себе и чмокнула в макушку:

– Лёша, где ты был? Я так за тебя испугалась…

Он только недоуменно хлопал круглыми глазищами:

– Аня… я не помню… правда. Не веришь?

– Лёша, ну, конечно, верю! Идем, пока ты совсем не замерз!

Я взяла его за руку: самый краешек вышитого рукава на рубашке немного обгорел, а совы нигде больше не было видно. Куда можно отвести напуганного Лёшку, я не знала, и спросить некого – ветер расшвырял искры с пожарища, занялись крыши еще на нескольких жилых домах. Все кругом бегали и суетились: мужчины сновали между колодцем и огнем, расплескивая воду из ведер, и бормотали затейливую ругань. Из пристроек выносили лопаты, нагружали песком и землей тачки, пытались растащить горящие доски баграми, женщины плакали и причитали, дети вертелись под ногами, а собаки лаяли. Только старец Феодосий высился среди всеобщего хаоса как непоколебимый обелиск из белого камня.

Огонь полыхал все сильнее и жарче, захватывал новые здания, продвигаясь в глубь Слободки. К старцу Демиду, дом которого горел сильнее прочих, размахивая руками подбежала остроносая тетенька, ткнула его кулаком в грудь и завизжала:

– Что встал столбом, лихоманка болотная тебя забери! Хотя багор в руки возьми, пока все приданое наших девок не погорело!

– Не позорьте семью, Устинья Ивановна! Он еще наживет, неможно старцу черной работой мараться, – перебила крикливую женщину другая, помоложе. Я догадалась, что это не дочь, а еще одна супруга почтенного и состоятельного Демида.

Слепой Феодосий чуть повернул голову на звуки семейной свары и громко ударил посохом землю, чтобы привлечь внимание:

– И то правда, Демид, – ты старец, что не уймешь огонь? – строго спросил он. – Говоришь, я слабеть стал, стареть стал Феодосий, говоришь?

– К чему бы мне говорить такое? – воспротивился Демид. – Наговоры это…

– Что же, явлю вам свою силу…

Старец Феодосий сделал шаг вперед, поманил к себе Лёшку, отдал ему посох. Затем раскинул руки широко в стороны, завертелся на месте все быстрее и быстрее, пока не стал похож на огромное веретено, сматывающее на себя серебристую нить из лунного света. Люди наблюдали за ним как завороженные. Воздух наполнился теплом и влагой. Луну и звезды заволокло тяжелыми тучами.

Вдруг сверкнула молния и рассекла надвое темноту, с неба хлынула вода. Феодосий остановился и поднял лицо навстречу струям ливня, вода стекала по его волосам, лицу, бороде, по белоснежной шубе. Он протянул руку за посохом, повернулся и уверенно зашагал к дому с высоким крыльцом, не обращая внимания на изъявления восторга и благодарности. Лёшка побежал следом за ним.

Дождь залил пламя, кругом царила глубокая ночь. Но я отказалась остаться в Слободке, несмотря на все уговоры. Макарий одолжил нам лошадь, чтобы мы с Никитой смогли быстро добраться до Скита, и одежду, чтобы накинуть вместо промокшей.

Настасья Васильевна отперла нам не сразу: ахнула и замерла на пороге. Вид у нас адский – Ник весь в черных потеках гари, я с ног до головы перепачкана кровью. Даже после ливня волосы у меня продолжают торчать дыбом. Наохавшись, она растолкала сыновей и послала разжигать печь.

К рассвету меня наконец-то отмыли и нарядили в холщовую рубашку длиной до самого пола, еще и с кружавчиками – весь мой скромненький гардероб оказался испоганенным. Настасья Васильевна оглядела рану у меня на щеке, выслушала меня, села рядом и задумалась:

– Дивное дело, допреж такого не случалось слышать…

– Про седого волка с ледяными глазами?

– Нет, чтобы хоть какие волки в Слободке объявлялись.

– Волка, кроме меня, никто не видел, – вздохнула я. – Старцы мне не верят, что волк действительно был!

– Как же тебе не верить, когда у тебя щека волчьим когтем разодрана? – Она закончила накладывать поверх ранки какую-то липкую гадостную мазь, взяла меня за подбородок и наклонила мою голову, оценивая работу. – Ох, Анна, бедовая ты сверх меры. Боюсь, как бы шрама не осталось…

– Я волку тоже пол-лапы отрубила, а этой скользкой мерзости – все щупальца!

– Шаману Меркиту не велик урон, он своему волку мигом новую лапу отрастит. Мерзость же прозывается «восьминог», проживают они среди холодного моря за правью. Если его кровь черную собрать раньше, чем умрет, получится страшная отрава! Но если ее иссушить, порошок собрать и самую малость добавить в мазь – лечит поясницу лучше всякого снадобья! Дива я не вижу тут. Другое меня гложет… – Настасья Васильевна задумалась, как будто сомневалась, стоит ли мне говорить, но потом решилась. – Видишь, Нюта, чтобы шамановы духи пришли в Слободку, кто-то должен был им путь открыть. Хорошо, что вы сюда вернулись ночевать, все спокойнее. Ты иди, отдыхай. – Она поднялась со скамьи, стала перебирать горшочки со снадобьями и тихонько бормотала, что настают последние времена и хорошего ждать нечего…

Но я не пошла наверх, где мне было постелено, а тихонько выглянула в сени – проведать Дана. Не знаю, лучше ему или нет, но сегодня он выглядит как вполне здоровый, просто глубоко уснувший человек. Я наклонилась над ним и провела ладонью по щеке – хочу убедиться, что кожа теплая.

От моего прикосновения он медленно открыл глаза, поймал мои пальцы:

– Аня? Ты мне снишься…

– Нет! Я здесь, с тобой, – ответила я. Дан приподнялся, хотел сказать еще что-то, но закашлялся и откинулся на подушку. Я испугалась, что будить больного еще слишком рано, напоила его водой и прижала палец к губам. – Ты не разговаривай, спи…

Он неуверенно поднял руку, коснулся моих волос и пробормотал в полусне:

– Аня, ты такая красивая, у тебя волосы отросли…

11

Волосы у меня действительно сильно отросли – пришлось собрать их кожаным шнурком в небольшой хвостик на затылке. Я проснулась уже за полдень, Иришку успели отправить по каким-то хозяйственным надобностям, а Никита еще дрых. Веника в Скиту вообще не обнаружилось, наверняка остался ночевать в Слободке у «невест». Даже нормальную одежду позаимствовать мне не у кого! Вместо безвозвратно испорченного свитера пришлось одолжить рубашку Фрола, а брюки натянуть прямо влажными. Долго возиться некогда – даже сюда, в горницу, доносится рокочущий голос Демида. Почтенный гость препирается с нашей хозяйкой.

Сама Настасья Васильевна стоит на крыльце, но не спешит пригласить Демида войти. Поэтому старцу приходится кричать через весь двор.

Распахиваю окно, чтобы не пропустить ни слова.

– …и тебе незачем их приваживать. Пусть идут себе, на то они путники!

– Я никого в дорогу не гоню! – недовольно поджимала губы Настасья Васильевна. – Захотят – уйдут, захотят – пусть весь век живут! Чтобы жить в моем доме, вашего дозволения, Демид Северинович, никому не требуется.

– Пойми ты, Настасья, и тебе чрез путников беда будет. Вчера шаман Меркит своих черных духов к нам в Слободку прислал, завтра – в Скит пришлет. Думаешь, за своими крестами от них схоронишься? Столько лет Форпост жил в мире и благости, пока эти путники не появились. Они шаману дорогу сюда открыли – больше некому!

– Кто шаману дорогу открыл, то Феодосию Ильичу виднее. Пусть он свое слово скажет! Коня я вам тоже возвращать не стану. Не мне одалживали – какой будет порядок, если каждый начнет за чужое хвататься?

– Как же Феодосий тебе слово скажет, глупая ты баба! – вскипел Демид. – В который раз повторяю, занемог Феодосий. Слег вчера, совсем ему худо…

Тревожная новость заставила меня набросить первый подвернувшийся полушубок и выбежать во двор, совершенно забыв про намазанную толстым слоем серо-зеленой мази щеку. Фрол помчался следом за мной.

Надо думать, вид у меня жутковатый: даже Демид попятился к своей телеге, запряженной парой коренастых лошадок, в которой он приехал к Скиту. Обитатели Слободки редко выходят в лес без оружия: за плечом у Демида маячил карабин, хотя его правая рука была забинтована до самого локтя. Однако здоровье почтенного мало интересовало меня.

– Скажите, а где… – я запнулась, вспоминая отчество, – Макарий Фотиевич?

– Оне? При своем родиче неотлучно сидят, где ему быть… – сокрушался Демид, но для страдальца лицо у него было слишком сытым и лоснящимся. – Оно не дивно. Любой сляжет от хворобы, когда шаманам путь в Слободку открыт…

– По-вашему, это мы виноваты? Думаете, мы шаману путь в Слободку открыли?

– Кто его знает, как и зачем вы из ледяной земли шаманов сюда пришли? – уклончиво ответил Демид и вздохнул. – Чей наган на полу в сарае обнаружился – нам доподлинно неизвестно…

Наган мальчишек! Наверняка вывалился у меня из-за пояса в пылу драки. Я вспомнила про него только сейчас и здорово разозлилась. На себя, на Демида, на весь этот убогий мирок, затерянный в северных лесах.

Чувствую, как в подушечках пальцев начинает покалывать, как перед дракой, и делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Дело не в том, что такой здоровый мужичина, как Демид, размажет меня одной левой рукой. Не обязательно быть сильнее, чтобы победить. Нет. Но я должна сначала найти дорогу на правь и только потом лезть в драку, чреватую переломами и увечьями. Но уточнить кое-что имею полное право:

– Когда в Слободке начали пропадать дети, нас здесь вообще не было!

– Много ли тебе про наших детей известно? – насупился Демид.

– Много или мало, не знаю. Все, что дух болотный успел сказать…

Обитатели Форпоста любят изъясняться всякими заумными словами, тоже решила попробовать хоть раз превратить реальность в сказку.

– Когда это ты с духом болотным беседы вела?

– Вчера!

– Надо же! До чего у тебя, путница, складно рассказы выходят. Слушать да слушать. Только недосуг мне с бабами да малыми ребятами задерживаться, пора ехать…

– У нас у всех дел хватает. Здоровья Феодосию Ильичу!

Настасья Васильевна махнула старцу рукой, повернулась к дверям и буквально втащила меня за собой. Бросилась к резному пузатому шкафчику, в котором держала свои снадобья, и, отыскав флакончик из темного стекла, встряхнула – на дне было немного темного порошка, затем отмерила воду и долила внутрь, подозвала меня:

– Скверное дело с Феодосием Ильичом, боюсь, отравился он чернильной восьминоговой кровью. Если так, время дорого! Нюта, сейчас снесешь ему лекарство. Надо сперва две ложки ему дать, а потом по ложке в кружке воды растворять и пить три кружки в день, пока легче не станет…

– Думаете, я на лошади быстрее доскачу, чем доедет Демид? – засомневалась я. – Нет, я на коне быстро ездить не умею…

– Мама, давайте я отвезу? – попросился Фрол. – Что мне Демид? Ничего. Он одно название, что старец…

– Много ты понимаешь, кто старец, а кто нет. – Настасья Васильевна влепила Фролу дежурный подзатыльник. – Нюте важнее с твоим дедом словом перемолвиться. Но и для тебя дело сыщется. Ты, Фролка, бери коня Макария и скачи за старцем Демидом, обгонишь его – на это у тебя дурости хватит, – а там с коня спрыгнешь и на полянке какой-нибудь отдохнешь. Только чтобы он тебя непременно увидал. А увидит тебя Демид – решит, что спешки никакой нет и тоже гнать не станет. Человек он рачительный, коней своих бережет. Но если узнаю, что ты ему пыль в глаза напустил или еще что-то вытворил – пеняй, Фрол, на себя. На три дня поставлю на горохе стоять! Иди…

Она выпроводила сына за двери, обратилась ко мне:

– На коне Демида не обскачешь. Я тебе, Нюта, другую, короткую дорогу укажу…

Она провела меня в соседнюю комнату, служившую хозяйской спальней, отодвинула пестренький половичок, под ним обнаружился деревянный люк в подпол. Настасья Васильевна с усилием потянула за тяжелое стальное кольцо. Под люком скрывалась темная, пахнущая влажной землей дыра.

– Самый короткий и скорый путь – через земляной лаз, – объясняла она, вытаскивая из сундука еще один старомодный фонарь со свечою внутри. Смахнула с него пыль передником, отдала мне вместе с лекарством. – Лаз еще раньше дедовских времен прокопали. В те года в Слободке повсюду жили наши единоверцы, а как случились на нашу веру большие гонения, сей ход прорыли, чтобы в случае крайности Скит запалить, а самим через лаз перебежать и в Слободке укрыться. Я после каждого новолетия[13] лаз проверяю, чтоб не засыпало. Ты по нему пройдешь и аккурат в чулане у старцев выскочишь…

Я запихнула бутылочку в карман брюк и посветила вниз фонарем. Туда вело несколько утрамбованных земляных ступеней, за которыми следовала полная неизвестность. Поставила ногу на верхнюю ступень…

– Погоди! – остановила меня Настасья Васильевна и вытащила из того же сундука двустволку с обрезанными дулами, переломила, зарядила, и тоже протянула мне: – Стрелять умеешь?

– Умею.

– Тогда возьми. Стреляй в любого, кто тебе будет путь заступать. В любого! Хоть в брата, хоть в свата, хоть в родную мать. Уяснила?

Я кивнула, забросила ружье за плечо и осторожно спросила:

– Думаете, старец Феодосий… э… не сам по себе заболел? Его отравили?

– Ничего я не думаю! – привычно поджала губы Настасья Васильевна. – Не бабье это дело – думать. В Слободке на то старцев хватает, чтобы думать. Мое дело – хворым помогать и глупых вопросов не спрашивать. Иди, время дорого!

Она перекрестила меня на прощание.

Лаз – самое подходящее название для такого места. Потолок был таким низким, что мне пришлось ссутулиться. Фонарик придавал мне уверенности, но не мог справиться с темной духотой. Я постоянно спотыкалась о балки, которые подпирали потолок. Но все равно не сбавляла шага, задевала локтями стены – вниз сыпались комья земли. Путь мне преграждали завесы пыльной паутины, время от времени под ногами хлюпала жидкая грязь. Подслеповатые крысы с писком разбегались при моем приближении, но мне не хватало сил дать пинка самым наглым или наступить на хвост. Воздух становился все более спертым и затхлым, мой лоб покрылся потом. Чтобы не сбавлять скорости, приходилось дышать ртом. Перед глазами вдруг проплыли какие-то светящиеся шары. Я зажмурилась и потрясла головой, чтобы от них избавиться.

Кажется, я бреду сквозь темноту уже целую вечность! С каждым шагом мне становится все тяжелее и тревожнее. Я чувствовала, что коридор дал сильный крюк под землей. Что сейчас находится надо мной? Есть ли выход из этого подземного лабиринта?

Впереди мелькнула тень – хотя какая тень может быть в такой темени? Скорее нечто было похоже на серый туман. По мере того, как я приближалась, серое пятно становилось плотнее, вытягивалось, напоминая сгорбленную фигуру, закутанную в саван. Фигура замерла, раскинув руки, как огромный крест, преграждая мне путь.

Я остановилась, облизнула губы, сбросила с плеча обрез и прицелилась: руки у меня мелко и противно дрожали, ладони были липкими от пота…

Громыхнул выстрел, блеклая фигура исчезла. Но темнота ответила на применение оружия глухим опасным потрескиванием, невесть откуда взявшийся сквозняк повеял в проходе, фонарик погас.

Еще несколько шагов в кромешной темноте, и я уткнулась в земляную стену.

Осторожно, пядь за пядью, ощупываю преграду руками. Есть! Земля неплотно утрамбована и продолжает осыпаться от малейшего прикосновения, подземный ход завален не полностью! Я снова зажгла фонарик: между осыпью и потолком сохранился небольшой зазор, только протиснуться в него будет непросто. После безуспешной попытки я стащила куртку, протолкнула ее на ту сторону. Услышала, как она зашуршала, соскальзывая на пол. Пробую выгребать землю руками. Ковыряю дулом двустволки, чтобы проще было протиснуться. Если я застряну в этом подземном лабиринте, помощь ко мне придет очень не скоро, если вообще придет.

Пришлось извиваться, как громадному земляному червяку, чтобы протиснуться через щель. Оказалось, что дальше ход совсем узкий, и мне пришлось ползти на четвереньках. Я догадалась разорвать шарф и обмотала ладони, чтобы не повредить кожу. Остается только догадываться, во что превратились мои брюки на коленках! Я остановилась, поднесла фонарик к одежде – вскрикнула и дернулась так, что стукнулась головой об низкий потолок: из земляных стен то там, то сям выпирали человеческие кости!

Когда зубы у меня перестали клацать, а сердце колотиться от ужаса, я поняла, что это добрый знак! Где-то рядом со мной навь, значит, до Слободки уже рукой подать; наклонила голову и двинулась вперед так быстро, как позволял этот узкий подземный коридорчик. Мчалась, пока не ударилась о дверцу из струганых досок. Ни замка, ни ручки, ни ступенек – ничегошеньки, чтобы ее открыть. Я громко постучала по доскам кулаком – вдруг какой-нибудь доброхот услышит шум и догадается впустить меня?

Тишина. Никого нет.

Доски с виду не толстые, сквозь щели между ними просачивается тусклый свет – они плохо прилегают друг к другу. Попыталась раскачать одну рукой – бесполезно. Ход в подземелье забили неаккуратно, зато крепко. Проломить прикладом? В этой подземной тесноте я даже размахнуться как следует не смогу. Единственное, что может сработать, – лечь на мерзкий пол и вышибить пару досок ногами.

Получилось! Я вывалилась из подземелья в пыльный захламленный чуланчик, несколько раз чихнула, потерла глаза, чтобы быстрее привыкнуть к серому полумраку, и стала искать двери – только бы они оказались открыты.

Ничего подобного.

Много раз и в школе, и от бабушки мне приходилось слышать истории про старые добрые времена, когда люди в деревне не имели привычки запирать двери на ключ. Я свой школьный шкафчик тоже никогда не закрывала и даже скрутила с него замок для какой-то более насущной нужды. По одной простой и прозаической причине: мне было нечего в нем хранить, даже в младших классах, когда я более-менее регулярно болталась в школе с утра и до обеда. Но столько замков, засовов и всяких хитроумных тайников, как в этой долбаной Слободке, я даже представить себе не могла!

Что это значит?

Только одно – поселянам есть что скрывать, размышляла я, пока подыскивала среди хлама и разгибала кусок ржавой проволоки, чтобы ловчее подцепить крючок, на который дверь закрыта снаружи.

Во дворе я улыбнулась солнцу и голубому небу – день сегодня по-настоящему весенний. Воздух звенит от птичьего щебета. Если голосистые птахи прилетели сюда так быстро, значит, и вчерашний праздник, и все обряды старцев удались!

У меня тоже все получилось! Какое это счастье – вырваться из душного темного земляного лаза! Я вдохнула чистый, прохладный воздух и даже глаза зажмурила от удовольствия, а когда открыла – прямо передо мною стояла Настасья Васильевна и, как всегда, недовольно прищурилась и принялась отчитывать меня:

– Нюта, Нюта, какая ты скорая. Пообедала, поскакала – а самое важное позабыла…

Я недоуменно хлопала глазами: как она успела сюда раньше меня? Но в таком месте, как Форпост, быстро перестаешь удивляться. Значит, пойдем к старцу вместе.

Настасья Васильевна протянула ко мне руку:

– Давай, давай сюда…

– Что давать? – не сообразила я.

– Сама знаешь, – насупилась женщина, шагнула и оказалась прямо передо мной.

Я уже полезла в карман за пузырьком, но с плеча съехало ружье…

…Стреляй в любого, кто тебе будет путь заступать. В любого! Хоть в брата, хоть в свата, хоть в родную мать. Стреляй, сразу стреляй…

Нет, Настасья Васильевна мне не родная мать… но все же…

Стреляй, сразу стреляй…

Я перехватила ружье и, практически не целясь, выстрелила по знакомой фигуре в темном платке. Черная фигура свернулась и рассыпалась горсточкой праха.

Была она или только примерещилась мне?

12

Последняя пуля из двустволки не пропала напрасно. Почти одномоментно с выстрелом я услышала, как зазвенело и посыпалось вниз разбитое стекло. Но меня не остановить такой ерундой. Я взбежала по ступенькам, прикидывая, как быстрее отыскать спальню Феодосия Ильича, и даже обрадовалась, столкнувшись в дверях с теткой Ниловной. Она бежала к крыльцу так, что запыхалась, обмахивалась руками и был похожа на курицу, которая пытается взлететь:

– Да что ж за напасть? Кто гвалт поднял, когда больной в доме? Опять ты, путница? Чумазая вся, в грязи – чего тебе?

Я схватила тетку под руку, закричала:

– Ведите меня к Феодосию Ильичу!

– Дык болеют оне сильно…

– Я знаю! Идемте к нему. – Я резко нажала ей на локоть. Пыхтя и вздыхая, Ниловна повела меня по хитросплетению переходов между домом и пристройками, пока мы не остановились перед внушительной дверью, Ниловна постучала:

– Макарий, поди сюда!

Дверь открылась, в просвете появилась светлая бородка Макария, Ниловна тут же затараторила:

– Выйди, погляди! Путница, будь она неладная, разнесла стекло с обреза! Потом говорит, веди, мол, меня к Феодосию…

– Входи! – Макарий пустил меня в комнату, к большому неудовольствию тетушки:

– Для чего только ты, Макарий, таких гостей приваживаешь, один убыток от них! Сам погляди – я уже и руку об то стекло успела порезать! – на ладони у тетеньки действительно была кровь, она наспех перевязала ее носовым платком.

– Что я, стекла битого не видел? Ниловна, вы бы лучше за пирогами смотрели, не ровен час, пригорят, – и рука у вас была бы цела.

– Нет, пойдем со мной, пойдем… – Макарий сдался под атаками грузной тетушки и вышел, притворив за мной двери.

Я огляделась внутри комнаты: посох слепого старца был прислонен к широкой деревянной спинке кровати так, что вырезанный на нем филин словно парит над лицом больного, пытаясь защитить его от недуга. Белизна подушек, седины и рубахи, в которую он был облачен, сливались, а кожа приобрела желтоватый, восковой оттенок. Веки его были плотно закрыты, ноздри и губы неподвижно замерли. В таком лице трудно обнаружить признаки жизни, как ни старайся.

Рядом с кроватью на маленькой скамеечке устроился Лёшка, он держал больного за руку, уткнулся лбом в его подушку и, кажется, дремал. На столе около кровати стояло несколько кувшинов, глиняная мисочка с ягодами и пара кружек, но ни одной ложки не видно. Я зубами вытащила из бутылочки плотно прилегавшую пробку и налила лекарство Настасьи Васильевны в пустую кружку, отмерив на глазок.

Если я ошиблась и старец Феодосий умрет, пока я с ним, считай, одна, – местные жители меня в клочки разорвут. Если ошиблась Настасья Васильевна и лекарство ему не поможет – разорвут все равно меня. Хотя какая мне разница?

Я тронула Лёшку за плечо и попросила:

– Сходи, принеси водички… – дождалась, когда хлопнет дверь, и поднесла кружку к губам старца. По моему телу пробежала тревожная, щекотная волна – я почти физически чувствую, что за каждым моим движением следит множество невидимых глаз.

Они смотрят на меня сквозь мутные окошки, из каждого темного угла, даже из щелей и подпола. Еще немного, и эти невидимки бросятся на меня – я торопливо зажала нос Феодосия Ильича и одним движением влила ему в рот темную, похожую на чернила жидкость. Отпустила нос и осторожно прижала подбородок, чтобы средство не вылилось. Он сглотнул – от горла вниз по телу волной прокатилась судорога, я испуганно отдернула пальцы. На щеках старца сразу же обозначилась сеточка из алых ниточек капилляров, кожа порозовела, глаза открылись – прозрачные и пустые. Хотела отскочить подальше – но не успела. Феодосий Ильич приподнялся на подушках, и опустил тяжелую, прохладную длань мне на макушку:

– Путница?

Какое-то слишком действенное средство, может, лучше закопать его обратно в этот холм из подушек? Но я не решаюсь, а только пытаюсь объяснить:

– Настасья Васильевна просила принести вам лекарство…

– Помнит, значит, родича? – Он чуть заметно улыбнулся и провел рукой по моей голове, вздохнул. – Вот и волосы у тебя отросли, а никак не угомонишься. Значит, на правь собралась?

– Ага. Ведь где-то она существует – эта правь?

– Есть. Как не быть. – Феодосий выпрямился, пригладил седую бороду, протянул руку и взялся за посох. – На правь наши родичи уходят, когда покидают земной предел.

– Я думала, это как навь, только в другой стороне, за болотом…

– Кто на навь ушел – тех с грязью мешают, их кости в земле лежат, в темноте, в сырости, пока не истлеют. Оттого ваши люди страшатся смерти. Мы так не делаем, мы почивших сродников в радости провожаем через огонь. С дымом погребального костра их души отлетают прямиком на правь и там пребывают среди протчих духов. Тебе же зачем на правь понадобилось? Чего здесь не живется?

– Хочу вернуться домой! – честно призналась я.

– Много ли хорошего ты дома оставила? – насупился Феодосий. – Сотоварищи твои все здесь, сродник твой и жених тоже…

– При чем тут жених, – вспылила я, – чем он мне поможет?

– Если помочь ему нечем – зачем вообще такой жених? – вскинул седые брови Феодосий. Долгий разговор после внезапного выздоровления утомил его, кожа опять поблекла. – Налей лучше мне воды…

Я заглянула в кувшины на столе, но в одном было пусто, в другом липкая жидкость с медовым запахом оставалась только на самом донышке.

– Ой… а воды нет…

– Тогда хоть окно открой!

Поворачиваю затейливую задвижку и толкаю наружу две небольшие остекленные створки. Комната сразу же наполнилась шумом – конское ржание и цокот копыт, пронзительные крики Ниловны, хохот Лёшки перекрывали благожелательный голос Макария. Судя по всему, прискакал Фрол.

– Дом без хозяйкиного глаза! – глубоко вдохнул старец. – Воды и той не испить. Все оттого, что своих баб Макарий приструнить не может. Чтобы порядок был – и сила, и твердость нужны. Да и бабы у него – одно название. Дочка еще дите неразумное, а Ниловна – квочка безмозглая. Тьфу! Крикни, чтоб воды сюда принесли, и шубу мою подай – зябко мне!

Ору в окно так, что всех, кто там стоял, как ветром сдувает, затем набрасываю ему на плечи шубу и расправляю меховое великолепие:

– Почему Макарий не женится? У вас же сколько хочешь, столько раз и женись?

Феодосий поежился под мехами:

– Эх, юница, ничего-то ты про нашу жизнь еще не поняла. Не сколько хочешь женятся, а сколько любишь. У нас заведено, чтобы все полюбовно и без понуждения! Уразумела? Оно вроде похоже, да – разное. Верно, говорю, Совенок?

Лёшка как раз зашел в комнату и медленно, опасаясь расплескать, поставил на стол кувшин с водой, следом за ним вбежал Фрол. Я налила в кружку и хлюпнула туда еще приблизительно ложку лекарства. Протянула напиток Феодосию, он взял тяжелую кружку двумя руками, молча отпил и устремил невидящий взгляд в темную жидкость, как будто мог разглядеть там что-то недоступное остальным смертным. Я тоже задумалась.

Лёшка взял меня за руку и стал успокаивать:

– Аня, ты не огорчайся, ладно? Он не мучился, ему балка голову разбила. Зато прямо на правь попал, Феодосий Ильич говорит – значит, ему по судьбе так…

– Ты о ком, Лёша? – встрепенулась я.

– Про Веню вашего, – пояснил подоспевший Макарий. – Утром бревна от сгоревшего сарая разбирать заканчивали, так вытащили и голову, расплющенную балкой, и кости обгорелые. Наши-то слободские все на месте, живы и в добром здравии, так мы решили, что кто-то из путников. – Он подошел к столу, открыл нарядную деревянную коробочку и показал мне почерневшую от огня сережку. – Глянь, не его ли вещица?

Тоненькое колечко с замочком и маленькой искоркой камешка – я раз сто видела, как эта серьга поблескивает в ухе у Веника. Нет, Веник не был мне другом – мы были едва знакомы. Но мне все равно было больно – исчез еще один кусочек моего знакомого с детства, привычного мира. Чужая реальность заглатывает меня с каждым часом все глубже, как трясина, а у меня все меньше сил и желания сопротивляться. Надо уходить, уходить отсюда, все равно куда, только поскорее, пока я не превратилась в одну из них!

– Да, это серьга Вениамина. – Я поднялась и направилась к двери. – Если ко мне нет больше никаких дел, я пойду.

– Вернись! – властно приказал мне Феодосий и для убедительности ударил посохом по полу. – Хочу тебе оберег твой вернуть.

От неожиданности я остановилась и обернулась.

– Макарий, отдай ей волчью лапу, что в сарае нашли, – пусть когти себе отпилит.

Младший из старцев вытащил из той же самой коробочки крупную волчью лапу и протянул мне. Я коснулась пальцами жесткой седой шерсти, потом крупинок крови, присохших к ней: мне не привиделось в темноте, я не придумала его от страха – там действительно был волк! Волк, которого я пригвоздила к стене, а кто-то отпустил…

Запихиваю лапку в карман куртки и не могу удержаться от вопроса:

– Тот маленький темнолицый старикашка в сарае и был Меркит?

Старцы переглянулись, Макарий улыбнулся, а слепец покачал головой:

– Нет, Анюта! Самому Меркиту здесь делать нечего. Это черный дух ранжиром помельче, с его подручных, что ли…

– Но как? Как вы можете знать наверняка, если у Черного шамана много личин?

– Примета есть верная. Он любую личину примет, но эта примета на месте останется. – Слепой поманил меня к себе пальцем, и зашептал на ухо: – Наколка у него на руке выбита. Изнутри, под самым локтем рисунок черным сделан – круг, а в нем треугольник, а в треугольнике – око всевидящее. Ясно тебе?

– Да.

– Сдается, путница, ты и Мер кита пометила так, что теперь узнать его немудрено, – добавил Макарий. – Со старого времени до нас дошло, что если шаманов ледяной волк лапы лишится, то Меркит может ему новую вырастить, если не пожалеет пальца со своей руки… Только зачем тебе его приметы знать – напугалась так, что во сне видела?

– Нюта на правь идти хочет, – ответил вместо меня Лёшка. – Путь искать.

– Какой там путь? – раздосадовался Макарий. – Там нечего искать!

– Как нечего? Вы же говорите: путь отсюда – один через навь, другой – через правь…

– Настасья так говорит, мы – нет, – сурово сказал Макарий. – Нам про ту дорогу ничего не известно. Зачем вы ей дозволяете, Феодосий Ильич? Она утопнет в болоте зря!

– Разве ее удержишь? Пусть идет, нельзя запрещать человеку ошибаться. Кто ошибется, впредь умнее будет. Настасья тоже не глупее нашего. Нам, старцам, за гать ходить строго воспрещается – на то у нас договор с шаманами, и про тамошние пути-дороги нам ничего не известно – это чистая правда, Нюта. Ты лучше Фролку спрашивай. – Седовласый Феодосий отставил пустую кружку, поманил к себе правнука, вынул из-под нагромождения подушек старомодный наган, который я так неосмотрительно обронила в сарае во время драки, и отдал оружие Фролу. – Твой? Небось на гати подобрал?

Фрол виновато кивнул.

– Где ж еще…

– Сказывай!

– Что сказывать? Забрели мы туда с Власием…

– За каким таким делом?

– Просто по случайности! Смотрим – из грязи сапог торчит. Потянули, а там путник. Ясно, что давно помер, а всем видом, как живой[14]. Мы у него нашли наган, ремень с пряжкой, на пряжке звезда о пяти лучах, нож годный – складной, только одно лезвие поломано, а на руке ремешок со стекляшкой был. (Компас! – догадалась я.) Еще мешок заплечный у него со всяким инструментом и камнями разными – мы его сняли. Там и книжка рукописная лежала. Только болотной водой сильно попорченная, слова едва разобрать, только картинки всякие странные нарисованы. Потом самого его, конечно, хворостом обложили и пожгли, чтобы душа не томилась между небом и землей.

– Что вам мать на такие дела выразила?

– Да ничего. Мы рассказывать ей не стали, чтобы не обременять напрасно.

– Покажи все Анне, хоть какая с того барахла польза будет, – велел старец.

В глазах у Фрола сверкнула электрическая искорка любопытства:

– Дед, а правду сказывают, что допреж, когда те, которые на нави лежат, были живыми, каторжных сюда сгоняли целыми артелями из земли золото копать?

– Тьфу, на тебя, Фролка! Где ты таких баек только понабрался. Отродясь в этих местах золота не видали! Завод они строили – это все равно как сарай, а в нем кузня громадного размера. Для какой нужды завод требовался, даже предания умалчивают.

– Чем мирские занимались – нам дела нет, их золото нам без надобности, – вступил с поучениями Макарий. – Не забивай ты глупыми сказками голову!

– Ступайте. Покажешь все путнице, с волчьего когтя оберег поможешь сделать, чтобы волки ее в шамановой земле больше не тронули, а к ночи проведешь путницу до гати. Сам же туда не суйся, путь только ей откроется, если у нее в том особая нужда…

– Можно, я тоже пойду проводить Аню? – попросился Лёшка.

– Иди, – разрешил Феодосий. – Только не болтайся по ночи, оставайся до света в Скиту, беды в том не будет. Всякой душе от посвяты дается срок в сорок дней, чтобы испытать ее веру на крепость. Иди, Совенок, твоя вера крепкая, и бояться тебе нечего.

Когда мы вернулись в Скит, солнце уже настороженно клонилось к закату. По дороге Фрол объяснил мне, почему искать дорогу в царство шамана надо обязательно ночью и что это за «гать» такая. Как повелось в здешних краях, Фрол начал с незапамятных времен, когда здесь стоял непонятный и таинственный завод, к нему «каторжные» тянули стальные нитки железнодорожных рельс прямо через болото.

«Каторжные», которых в те времена было великое множество, рыли каналы, чтобы отвести с болота воду и осушить его, забивали прямо в болотную жижу сваи, целыми вагонами засыпали крупные валуны и мелкий серый камень – щебень, пытаясь победить чавкающую торфяную массу. Их громоздкие землеройные машины и механические ковши до сих пор ржавеют на нави вместе с остовами железнодорожных вагонов.

Болото Черных шаманов оказалось сильнее, теперь об изнурительном и бессмысленном труде каторжных напоминала только гать – дорога из уложенных поверх грязи тонких древесных стволов и хвороста. Выстроенная наспех гать вела в никуда – обрывалась прямо среди трясин и топей. Сколько камня, железа, людей – живых или мертвых – проглотили прожорливые болота за время стройки, никому не ведомо. Любой человеческий след трясина слизывает быстрее, чем кот сметану с блюдца. Если шагнуть с гати в сторону, останется глубокий след, который сразу наполнится гнилой водой и растает за пару вдохов. Топи здесь такие, что не замерзают даже в самые лютые морозы и не просыхают знойным комариным летом.

Пока рассказывал, Фрол успел срубить охотничьим ножом тонкое деревце, обрубил с него ветки, вручил мне шест для прогулки по болоту и показал, как полагается орудовать шестом отчаянным людям, которые забрели в это место.

– Почему на гать нужно идти обязательно ночью? – спросила я не потому, что испугалась.

За последние недели я уже успела забыть, как надо бояться. Просто пытаюсь понять, зачем шаман Меркит обосновался в таком гиблом месте, а не построил свое святилище в сухом и комфортном лесу, как жители Форпоста. Лес – преогромный! Места в нем на всех хватит.

Фрол насупился для солидности и пояснил: отчаянных путников, вроде меня, ведут через топкие места болотные огни. Зеленоватые светящиеся шары летят над болотами вместе с ветром, но появляются они в большинстве своем рядом со спасительными местами – крепко заколоченными сваями или отсыпанными под рельс холмиками из щебня, прикрытыми сверху тонким слоем грязи и водяной травой. В таких местах на стройке часто закапывали умерших каторжан, чтобы не тащить тела до кладбища. Теперь их неупокоенные души застряли между небом и землей, они готовы помогать путникам, чтобы выслужить милость и быть похороненными по своему обычаю, в сухой земле.

Значит, на гати мне не будет одиноко!

13

Во дворе Скита Фрол повертелся, убедился, что мать его не видит, и юркнул в сарай. Выскочил оттуда весь перепачканный пылью, с брезентовым мешком в руках. На мешке сохранились следы жидкой грязи. Уже в тени дома я сообразила одну важную вещь, поймала Фрола за шкирку и слегка встряхнув, попросила молчать, что я собираюсь ночью идти на гать. На этот раз обойдусь сама, без спутников.

Вообще-то в Скиту не принято слоняться без дела, только мне каким-то образом удается избегать домашней работы. Но остальным везет меньше – Никита сидит в сенях и вертит ручку на крышке большой бадьи: взбивает масло. Иришки в его компании не видно – я искренне поразилась, когда узнала, что она возится с маленькими поросятами в хлеву! Делать ей больше нечего. Рядом с Ником на лавке лежит мешок, куда я вчера выгребла и побросала все, что нашла в дупле дерева по дороге на навь, а моя рассортированная добыча лежит рядом.

Конечно, я бы наорала на Никиту, который без спроса влез в МОИ вещи, если бы не одно «но» – предметы перебирал Данила! Он сидел на лавке сам (!) – хотя выглядел скверно: бледный, с ввалившимися щеками и темными кругами вокруг глаз, шея аккуратно обернута полосами льняной ткани. Дан показался мне очень взрослым и каким-то чужим и незнакомым. Только улыбка осталась прежней – он чуть-чуть прикусывал краешек губы, когда улыбался, и видны были ровные белые зубы.

Он разглядывал мой мрачный трофей – череп. Я ужасно рада! Рада, что наконец-то могу взять Дана за руку и поговорить с ним. Мы принялись рассказывать ему про жизнь на Форпосте и происшествия последних дней, тараторили все сразу, сбивались и перекрикивали друг друга. Дан слушал внимательно, хотя сам говорил мало. Чтобы не закашляться, ему приходилось часто останавливаться и отпивать воду из кружки.

Он выслушал большую часть нашей истории и хмыкнул:

– Да, невесело тут живется, реальная тоталитарная секта. – Дан похлопал желтоватый оскалившийся череп. – Вообще, смурное место.

– Почему тоталитарная секта? – огорчился Лёшка, – Наоборот, здесь у них весело…

– Весело? Лёшка, тебя чуть не спалили в одном сарае с Веником!

– Не помню, чтобы я в сарай заходил, – нахмурил светлые бровки Лёшка. – Зато старцы умеют понимать разных зверей и птиц, даже будущее видят в кругах на воде…

– Я понял, Лёшка, швырялово у них сильное! Из чего его варят?

– Из меда, ягод и всяких растений.

– И много ты его наглотался, если не помнишь, как в сарай попал и что там делал?

– Нет, я даже пригубить не успел.

– Хм… Хотя бы кто тебя послал в сарай с кувшином помнишь?

– Помню, конечно. Только он меня не посылал, а попросил принести сурицу на праздничный обряд. Надо, прежде чем пить самому, брызнуть немного на землю, тогда души предков смогут попробовать и так присоединиться к празднику…

– Погоди, Лёшка, не части. Кто он?

– Старец Демид. Он меня попросил, – ответил Лёшка, а Фрол ухмыльнулся: он не спешил попасться на глаза матери, а застрял в сенях и болтал с нами.

– Не, дядечка, это вряд ли, чтобы Демид сумел память отобрать…

– Но он же старец! – удивилась уже я.

– Демид Северинович из рода почтенного, влиятельного, сам человек зажиточный, за это его почитают как старца. Но если с другого бока посмотреть, то даже я могу отправить его кружить по лесу, а он, как вернется, скажет «леший кружил» и даже матери жаловаться не станет. Такую же ерунду, вроде разум замутить или пыль в глаза пускать, в Слободке, считай, каждый второй умеет… – Думаю, насчет каждого второго Фрол изрядно преувеличивает, но на всякий случай уточняю:

– Фрол, а ты мог бы память отобрать?

– Я не пробовал еще, мне матушка такое делать строго воспретила.

– Но если, как вы называете, память отобрать – значит, вернуть ее тоже можно?

– Наверное. Только для чего?

– Сейчас объясню. – Дан попил воды и поправил тряпки на шее. – Если нашего Веню двинули чем-то по голове и убили и Лёшку тоже хотели убить – значит, они видели что-то очень важное. Но это важное кто-то пытается скрыть…

– Что у нас скрытничать, когда всем про все известно. Известно, шаман Меркит детей крал в Слободке – крадет, за тем своих черных духов на праздник и прислал…

– Зачем ему ваши дети? – не понял Дан.

– Как зачем? Говорят, он потом у старцев за возврат каждой души кости просит.

– Какие еще кости?

– Да вот такие точно! – Фрол уверенно указал на череп. – Кости с нави.

– Навь – это типа тюремного кладбища, – уточнила я. – Здесь раньше была каторга или что-то типа тюрьмы, большая стройка, на которой работали заключенные. От них осталось громадное кладбище, я тебе потом его покажу…

– Странно. Зачем шаману какие-то старые кости?

– Может, он из них удобрения делает? – предположил Никита.

– Да ясно же – для его черного колдовства! – уверил Фрол.

– Нет, про кости и колдовство – одна болтовня. – Дан иронично вскинул бровь, опустил руку в мой мешок, извлек оттуда картонную коробочку. – Вот что ему на самом деле нужно!

В коробочке были патроны.

– Лихо! – рассмеялся Фрол, разглядывая мою находку так и эдак. – Допреж таких не видел, слободским ими и заряжать нечего.

Фрол не видел, а я видела и хорошо запомнила – очень похожий Настасья Васильевна вытащила из тушки зайчика, которого я подстрелила рядом с навью.

– Только ничего не изменится, хоть бы что тетенька в дупле нашла. Один пес, на что шаман Меркит детей меняет, – продолжал Фрол. – Его-то память духи отобрать могут, и черный морок навести им проще простого. Нюта на тех духов в сарае наткнулась и руки-лапы-ноги в окрошку косой порубала. Вот и весь сказ.

– Да, так все и было, – подтвердила я, не отрываясь от своего занятия. Чтобы не терять время, я выловила в кармане куртки волчью лапу, позаимствовала у Фрола охотничий нож и один за другим отпилила волчьи когти. Потом развязала узлы на кожаном шнуре и начала прилаживать новые обереги по бокам от медвежьего когтя. Дан немного понаблюдал за моей возней, потом устало улыбнулся, кашлянул:

– Аня, ты что, тоже попила волшебной огненной водички и поверила в ерунду – про духов, говорящих зверей и шаманов?

Я смутилась. «Нет, конечно, нет! – хотелось закричать мне. – Я хочу убраться отсюда в нормальный – для меня – мир, и поскорее… Но – есть вещи, которые я никак не могу объяснить, и они не дают мне покоя». Незаметно для себя я перешла на шепот:

– Знаешь, Дан, обереги и правда помогают. Когда я дралась с этими мерзкими черными духами, медведь пришел и защитил меня.

– Как?

– Когда было совсем худо, из мрака вырос медведь и заслонил меня от волка. То есть… Как тебе объяснить? Там был не совсем настоящий медведь, а огромная черная медвежья тень! – Я бережно повесила свои обереги на шею, а мои слушатели притихли.

Солнце свалилось за горизонт, воздух в сенях стал фиолетовым, как пролитые чернила или страшная ядовитая кровь многоногого скользкого морского чудовища. Мы испуганно вздрогнули, когда дверь в сени отворилась и на пороге появился кокон из золотистого света. Настасья Васильевна вошла в сени, высоко подняв фонарь, и укоризненно посмотрела на нас:

– Никита? Вот ты где, Никита, рассиживаешь? Мне, стало быть, масла до рассвета ждать? Ты, Фрол, конечно, тоже здесь. Хоть бы подумал, как мать изводится! – Она тяжело вздохнула.

– Феодосию Ильичу уже лучше, – пробормотала я в надежде выгородить Фрола.

– Знаю. Иначе лекарство не послала бы, – отрезала Настасья Васильевна и склонилась над Данилом, сменила ему примочку на горле, напоила резко пахнущим отваром и уложила на подушки. – Лучше тебе лечь и дремать тут в прохладе и покое, а не разговоры разговаривать. Беда, если раны на горле откроются, не выходим тебя. А вы идите ужинать. Поздно, спать давно пора.

Я заметила, что в Слободке принято есть из общего блюда, а в Скиту, у Настасьи Васильевны, заведено иначе. Каждому из нас она выдала отдельную мисочку, деревянную ложку, кружку и даже полотенце, как только пригласила под свой кров, и объяснила свою щедрость вполне практически: мало ли каких хворей нацепляли в дороге путники? Моя миска напоминает цветом шоколад, сладкий до боли в зубах, которым торгуют контрабандисты. Повезет ли мне съесть еще кусочек любимого лакомства?

Я механически зачерпываю из миски какое-то горячее варево и глотаю, не разбирая вкуса, и думаю, думаю. Оба – Данила и Фрол – по-своему правы.

Шаман Меркит вполне мог воровать слободских детишек и брать за них выкуп патронами, а не костями. Патроны – откуда старцы их берут? Не могут же патроны на самом деле посыпаться с неба, как полились с небес дождевые струи – по взмаху руки слепого Феодосия.

С другой стороны, на что Черный шаман меняет детей, действительно не важно. Важно, как он их ворует – прямиком из Слободки. Засылает в поселение своих подручных, и никто их не замечает, никто не останавливает. Получается, шаман Меркит более коварный и многоопытный чародей, чем старцы?

Но сегодня я уже три раза слышала, что кто-то открыл черным духам шамана дорогу в Слободку. Если перевести с местного сказочного наречия на простой и понятный язык, это значит, что у шамана есть в Слободке помощник.

Кто этот человек?

Жирный и угрюмый Демид просто-таки напрашивался на роль подельника шамана. Взять хотя бы его травмированную руку. Интересно – когда и где он успел ее «ожечь»? Демид был цел и невредим, когда привел к сараю слепого Феодосия, потом стоял, не мараясь черной работой, пока дождь не залил пожар. Еще я вспомнила, как столкнулась с ним у сараев: в руках у него был детский валенок! Жалко, что валенки все одинаковые с виду, к тому же мое доказательство наверняка сгорело в праздничном костре. Поделиться с Феодосием своими предположениями, ссылаясь на такие сомнительные факты, я не рискну. Оставался один, последний, но зато самый надежный способ узнать правду о том, что происходит в Слободке, – расспросить самого шамана Меркита!

Я дождалась, пока Скит погрузится в глубокий сон, выбралась из-под лоскутного одеяла и растолкала Фрола, шепнув ему:

– Пора!

Пока он возился со сборами, я заглянула в сени.

В блеклом свете луны Дан лежал как неживой, кажется, что кожа у него светится нежным серебристым светом. Я хотела обнять его на прощание, совсем не так, как вчера обнимала Никиту. Дан был для меня последним оставшимся союзником, членом тайного братства, доступного только нам двоим. Но я так и не отважилась прикоснуться к нему, побоялась разбудить. Просто немножко постояла около него и бесшумно выскользнула в двери следом за Фролом.

Точно так же, без единого звука, мы поднырнули под забор Скита, дошли до реки, отвязали лодку и взяли курс на север.

– Везет тебе, тетенька! Ты патроны нашла, считай, у самой Слободки, а мы с Власием облазали все чащобы и трясины и только ржавые железки да бесполезные камни находили!

Пока Фрол ловко орудовал веслом, я зажгла фонарик, вытряхнула на дно лодки содержимое вещмешка и стала внимательно разглядывать. Здесь было несколько разномастных молотков, еще какие-то инструменты непонятного мне назначения, затем вытащила камни и куски спрессованной земли в форме длинных узких цилиндров. Сердце у меня екнуло – несмотря на сколы и царапины, они были очень похожи на другие камни. Камни, которые мы нашли у замерзшего полярника из экспедиции столетней давности еще на Полигоне и прихватили с собой. Надо будет сравнить с теми, которые лежат в рюкзаке у Лёшки. Теперь очередь дошла до записной книжки: обложка потрескалась, странички пожелтели, записи, расчеты, схемы – все сильно попорчены водой. Даже сохранившихся слов мне не разобрать при тусклом свете фонарика и свечи. Но некоторые значки до странности напоминают те, что мы видели на карте Полигона, которую нашли среди вещей погибших полярников. Жаль, та карта осталась у Никиты, я не смогу сравнить их прямо сейчас. Последними я вытряхнула из недр брезентового мешка две поеденные ржавчиной консервные банки. Тоже напоминают консервы, на которые мы наткнулись на Полигоне. Удивительно, что мальчишки не пробовали их открыть. Наверное, юные обитатели Скита просто не знают, что такое консервы? Стоп. Должны знать – я видела, как тот же Демид выбрасывает пустые банки от консервов!

– Фрол, чего вы консервы не выбросили?

– Страсть как хотелось внутрь заглянуть, там еда содержится. Жаль, открыть нечем.

– Эти уже ржавые, их есть все равно нельзя. – Я швырнула одну банку в воду, полюбовалась расплывшимися по ночной реке кругами. – Откуда же ты знаешь, как их открывать?

– Допреж видали такие у путников. Тех самых, которых тятька через навь повел. – Фрол шмыгнул носом. – И тебе, тетенька, надо было за навью пути искать. Напрасно ты за гатью идти затеяла, нет случая, чтобы оттуда вернулись. Потому и говорят, что там правь лежит, кто помер, с прави тоже назад не ворочаются…

– Я обязательно вернусь! Вернусь за Даном, за мальчишками…

– И за мной?

– И за тобой – куда же тебя денешь? – Я взяла его за руку, чтобы хоть немного ободрить, и застегнула на запястье ремешок старомодных механических часов – еще одной полезной находки, сделанной нами на Полигоне. Постучала ногтем по стеклышку над циферблатом: – Смотри сюда, Фрол, ты меня жди, пока короткая стрелка не дойдет до этой цифры, и возвращайся домой, в Скит. Ты свой мешок береги и, когда вернешься, отдай камни и блокнот Даниле. Он разберется, что к чему. Сделаешь?

– Ладно, – кивнул Фрол, опустил руку в карман, вытащил и протянул мне замотанное в тряпочку зеркальце. – Вот, бери, тетенька. Если свалишься в трясину, разверни и проси болотного духа, что в нем сидит, пособить. Если вытолкнет тебя на твердую землю или подмогу приведет, так сразу бросай зеркало в самую тину, пока болотный не озлился. Уяснила?

«Хоть какой-то помощник среди топей у меня будет», – подумала я, опуская зеркальце в карман.

14

Фрол за руку подвел меня к началу гати. Уложенные длинной полосой бревна серебрились от лунного света. Казалось, что болото колышется и дышит, как огромное живое существо. Ветра почти нет, но воздух здесь ощутимо холоднее, чем на Форпосте.

Сначала я шагала и слушала, как дерево бодро поскрипывало у меня под ногами, потом оно начало мягко пружинить, как будто под гать подложили надувной матрас. Ложбинки между бревнами наполнялись водой. Я запросто перешагивала ручейки и лужицы, пока не поскользнулась на заросшем мхом участке, упала и больно ударилась. Бревна разъехались прямо подо мной, резво вскочить тоже не получилось – только выпачкала руки, одна нога ушла в жидкую грязь почти до колена. Вернуться в горизонтальное положение мне удалось только при помощи шеста. Я зачем-то стала оттирать грязь с ботинок и брюк пучком травы и только сейчас поняла, как далеко забрела по мощенной хворостом дороге.

Легкое дуновение ветра и луну скрыл театральный занавес облаков. Мой фонарик стал тусклым и беспомощным, приходилось двигаться почти на ощупь. Темнота облепила меня со всех сторон как птичьи перья, она двигалась вместе со мной, покачивалась и замирала. Но страшнее темноты были звуки – на каждое мое движение трясина откликалась шорохами, тихими вздохами, всхлипами или глухим бурчанием. Мне хотелось заткнуть уши, чтобы не вздрагивать каждый раз от этих звуков!

Мне приходилось перепрыгивать делянки, затянутые мхом и тиной, и все чаще шестом подтягивать разъехавшиеся бревна друг к другу, чтобы шагать дальше. Гать закончилась внезапно. Я пошарила шестом впереди, но бревен больше не было. Только прикрытая плавучей травой торфяная жижа.

Вытянула вперед руку с фонариком – ага! Вижу!

Вот чахлое кривое деревце произрастает на небольшом земляном островке, надо оставить на нем метку. Я заломила веточку и черкнула по стволу ножом: изобразила букву «А», чтобы быстрее отыскать гать на обратном пути. Проверяю свое нехитрое снаряжение – меч за спиной, нож и пистолет за поясом. На плече – лямка рюкзака, в нем фляга с водой и немного еды, которую предусмотрительный Фрол стащил прямо из-под рук у матери, а также компас. Я нащупала его, вынула, осветила фонариком, выбрала направление на северо-запад и напряженно всмотрелась в темноту.

Фрол наказал мне не оглядываться, пока я не перешагну последнее бревно.

– Почему?

– Иначе болотные огни тебе не явятся дорогу подсказывать. Они, видишь, отчаянных любят, а смелому назад оглядываться незачем. Когда увидишь огни – смело шагай за ними. Куда они светом указывают – там топко не будет.

– Зачем болотным огням мне помогать? – усомнилась я.

– Старые люди называют болотные огни душами утопленников, которые болтаются между небом и землей.

– Неужели в этой заброшенной трясине много народу потонуло?

– Много. Насыпь под железную дорогу дальше гати тянется, только не сразу найдешь. Когда ее строили, народу в болоте осталось несчитано!

Мрачная легенда! Меня пробрало ледяной дрожью, и встречаться с болотными огоньками как-то сразу расхотелось. Я спросила:

– Вдруг эти болотные огни вообще не появятся, что мне тогда делать?

– Ковырни ножом мох под ногами: если он старый, во много слоев, – иди смело.

– Если я попаду в трясину, то сразу утону?

– Нет, не сразу. В трясине зря руками не плещи, только глубже уйдешь. Лучше присмотри деревце или кустик, чтобы за него ухватиться и выбраться. Главное – шест береги! Другого ты сама в болоте не найдешь.

Я покрепче сжимаю шест в пальцах – приходится тщательно выбирать, куда сделать следующий шаг, а следы исчезают быстрее, чем я успеваю перескочить на следующий клочок земли.

Вдруг впереди обозначились две светящиеся точки. Они приближались ко мне, плавно покачиваясь в воздухе, увеличивались и разгорались все ярче. Их безжизненное свечение постепенно наполнялось зеленым цветом. Болотные огни! Я ринулась им навстречу – прыгнула вперед, как будто хотела поймать ближайший светящийся шар. Но догонять болотные огоньки – все равно что ловить сачком солнечный зайчик. Шары перепархивали от деревца к деревцу, от островка к островку, от кочки к кочке – а я следовала за ними. Их мягкий свет не мог рассеять зависший над болотами мрак, но иногда выхватывал из него хилые растения. Тогда я останавливалась и заламывала веточки. Метки могут помочь мне вернуться, они указывают на гать, как стрелки. Стараюсь, чтобы каждую предшествующую ветку-стрелочку было видно со следующей точки. Найти в темноте подходящие места совсем непросто!

Я углубляюсь в болота, и светящихся шаров становится все больше, они летят быстрее – вперед! Все время вперед, а я гналась за ними и уже не могла думать ни о чем другом. Постепенно темнота вокруг нас стала растворяться в сером предутреннем тумане. Он клубами поднимался над тепловатой болотной жижей, с рассветом стал плотнее и выше, и все мои верные провожатые – болотные огоньки – потерялись и растаяли в этом призрачном мареве. Всю ночь меня гнала вперед надежда: я представляла, как темноту проткнут солнечные лучи, воздух станет прозрачным и чистым, на горизонте обозначится высокий забор Тренировочного центра, а мой шест звякнет о рельсы. Я выдохну, сделаю еще несколько шагов и свалюсь отдыхать на насыпь железнодорожной магистрали.

Но когда начался новый день, ничего похожего не случилось.

Я стою неизвестно где, среди клубов серых, вонючих испарений, как памятник человеческой дурости, и не представляю, куда сделать новый шаг. Комары роятся вокруг меня и звенят на тонкой противной ноте. Их оптом заглатывают гнусавые лягушки.

Мне тоже очень и очень хочется кушать! Я сглотнула, простучала шестом границы земной тверди, на которой застряла, и медленно опустилась на землю. Вполне возможно, пока я перекушу и отдохну, солнце победит туман и мне станет понятно, где я оказалась и что делать дальше. Сбрасываю с плеча рюкзак, поудобнее устраиваюсь на покрытой редкой травой земле, кладу шест рядом, стаскиваю перчатки и разглядываю усталые ладони.

Мозолей вроде нет, и это хорошо. Я запихнула компас в карман, застегнула молнию, чтобы не потерять, вытащила из рюкзака пирожок и сжевала, прихлебывая водой. Потянулась к рюкзаку, чтобы взять второй, но неловко повернулась, зацепила ногой жердь. Она скатилась на мох, вроде бы совсем рядом, но и рукой отсюда не дотянуться. Нужен один маленький шажок, всего один! Носок моего ботинка опускается на ковер из мягкой зелени, потом вся ступня, я наклоняюсь вперед и…

Нога уходит в трясину, наверх с мерзким звуком вырываются пузыри болотного газа, напрасно я раскачиваюсь, пытаясь вызволить конечность, – становится только хуже! Теряю равновесие и с размаху плюхаюсь вниз – пытаюсь ухватиться за жердь, но хватаю руками воздух. Жердь уже слишком далеко… Дергаюсь, пытаюсь выбраться, поплыть к спасительному островку. И слишком поздно понимаю свою ошибку. Я вся перепачкалась и погружаюсь в мерзкую зловонную жижу так быстро, как будто у меня подошвы из свинца. Болото уже затянуло меня по грудь и утробно урчит, предчувствуя мою гибель. Теперь до спасительного островка мне уже не дотянуться, никакого другого деревца поблизости не видно – трясина обступает меня снизу, а густой влажный туман – сверху.

Я замерла, даже дышала едва-едва, но трясина все равно медленно и плавно поглощала меня, отнимала мою жизнь сантиметр за сантиметром. Сколько я проведу здесь? Может быть, час, если повезет – немного дольше. Торфяная жижа сомкнется над моей головой, зеленая трава затянет лужицу, лягушки споют прощальную песенку, а мой последний выдох превратится в еще один болотный огонек, обреченный странствовать по холодным просторам…

«Проиграла! Ты проиграла!» – мстительно звенели комары, пока я не отогнала их ладонью. Одно энергичное движение – минус три сантиметра жизни.

«Не дошла, не нашла, не сбежала, не узнала…» – издевались надо мною лягушки. Жалко, нечем в них швырнуть. Хотя нет, в кармане куртки у меня еще есть средство. Самое последнее, абсолютно бессмысленное, исключительно для безнадежных случаев. Если под мышками хлюпает жидкая грязь, а ноздри щекочет сухая болотная трава, дышать тяжелее с каждым вдохом, а помощи ждать неоткуда – случай можно признать безнадежным. Сунуть руку в карман и вытащить замотанное в тряпицу зеркало, в котором заключен болотный дух, мне сложно, и я ограничилась тем, что во все горло заорала:

– Дух болота! – Меня слышат только жабы и безмозглые головастики, так что я беспрепятственно могу орать любую глупость. Набираю в легкие воздуха и кричу еще громче: – Дух болота! Вытолкни меня из трясины – отпущу на свободу!

Ничего не произошло…

Болотный дух не торопится мне на помощь. Звук голоса теряется в пространстве. Голова разболелась от болотных испарений, перед глазами проплывают радужные круги, мысли путаются. Часы и минуты рассыпались, перемешались и превратились в вечность – не знаю, сколько времени прошло. Сзади раздался тихий шелест, потом – противный причмокивающий звук. Болотные обитатели настороженно притихли, даже туман стал легче и прозрачнее, жижа вокруг меня качнулась, хотя я пальцем не шевельнула. Появился еще один незнакомый звук – дыхание, какой-то крупный зверь сопит и подкрадывается все ближе ко мне!

Руки у меня все еще над водой, я пошевелила озябшими, затекшими пальцами. Если зверюга крупная, хватит ли у меня сил и скорости ухватить тварь за шкуру и удержаться, чтобы вместе с нею вырваться отсюда? Или мы вместе ухнем в трясину?

Я прикрыла глаза, но не успела сконцентрироваться – ОНО вцепилось в мой воротник и потащило меня вверх с необъяснимой силой. Лучше мне было не смотреть на него – огромное ужасное существо, покрытое лохматой шерстью! Извиваюсь в его лапах – с меня стекает жидкая грязь, которая пропитала куртку, штаны и набилась во все складки. Тина и болотная трава облепили всю одежду и тоже прибавляют мне веса. Каждое движение дается с трудом – как могу, пинаю своего обидчика, но вывернуться не удается. Меня протащили по болоту и швырнули так, что от удара я потеряла сознание…

15

…Наверное, я уже попала на правь или, проще говоря, в предбанник ада. Лежу здесь тихонько на подстилке из мокрой соломы. Надо мной нависает закопченный потолок, рядом в стальной жаровне горит огонь, чудные тени пляшут по стенам, а спертый воздух пропитался запахом горелой рыбы. Голова у меня раскалывается. Подношу руку ко лбу и обнаруживаю мокрую тряпку, а под ней – здоровую шишку. Губы пересохли и растрескались, скула распухла и болит, похоже, там синяк. Пробую пошевелить ногами – легко! Повернуться, сесть, привстать – запросто! Значит, кости и связки целы, мне повезло.

Я села, запустила пальцы в волосы, попыталась вытряхнуть присохшую тину и грязь. Обнаруживаю, что ботинки с меня сняли и поставили к огню, куртка тоже истекает грязью, подвешенная на крюк.

Глаза привыкают к полумраку – вижу лавку, прикрытую звериной шкурой, полку, на которой теснится пыльная посуда. Разглядеть помещение во всех подробностях я не успела – двери заскрипели, выдав приближение хозяина лачуги. Быстренько укладываюсь обратно на солому и прикрываю глаза, чтобы тайком взглянуть на чудище.

Его черный силуэт полностью заслоняет двери, огромная черная тень неумолимо наползает на меня, пол скрипит под тяжелой тушей – чудовище приближается. Оно склоняется надо мной – существо напоминает крупного мужика в меховой одежде с островерхим капюшоном. Оно медленно стаскивает капюшон с головы…

Тут я не выдерживаю и кричу:

– Лы-сый? – хотя прекрасно понимаю, что это неправильно. Это на Полигоне выбритая голова Алекса сверкала, как бильярдный шар, а сейчас она равномерно обросла волосами, щеки и подбородок тоже покрылись бородкой, но все равно – я узнала его!

Алекс виновато улыбнулся:

– Ань, ты прости, что приложил тебя вчера. Не узнал, пока водой не окатил. Думал, этого поймал… болотного духа!

Я не удержалась и расхохоталась:

– А я думала – это чудовище! Саблезубый хищник или снежный человек, мало ли кто живет на этих болотах? Погоди. Откуда ты узнал про болотного духа?

– Так, слышал от одного безумного. – Алекс снял с огня большой котел – в нем варились крупные раки, несколько листиков и корешков. Затем он со знанием дела водрузил на огонь вертел с заячьей тушкой. Ноздри защекотал приятный запах жареного мяса. Котел Алекс плюхнул прямо на пол поближе ко мне и сел рядом.

– Есть хочешь?

– Угу… – Добыв кусочек мяса из алого панциря, съела, облизала пальцы и еще раз окинула взглядом жилище Маньяка. – Слушай, ты неплохо обустроился!

– Нормально. Только пива нету. Я маленько экспериментирую, – он указал на горшки, выстроенные ровной вереницей под лавкой – пара из них была прикрыта тряпками, а в одном вяло пузырилась некая субстанция с запахом дрожжей и гнили, похвалился: – Брожение уже идет, но пока что стремно получается. Приходится воду кипятить и пить, в остальном – нормально живу.

– Как ты вообще здесь оказался?

– Так же, как ты, надо думать… – гоготнул он. – Пришел по болотам!

Алекс все делает одной рукой, но получается у него так ловко, что я не сразу это заметила. Второй рукав кожаной одежды пуст и пристегнут ремнем, чтобы не болтался. Я запоздало спросила:

– А что у тебя с рукой?

– Забудь про руку. Я сам про нее уже забыл! – в подтверждение он очень лихо разрубил на куски заячью тушку при помощи большого охотничьего ножа…

…Когда Алекс пришел в себя, руки уже не было, только свежая культя глухо побаливала. Над ним колдовал наполовину безумный человек. Его жалкое умственное состояние было вполне естественным – любой сбрендит, если его посадить на цепь и несколько лет держать в пещере на скудной пайке из сухарей и мерзлой рыбы. Пещера настолько тесная, что в полный рост не выпрямиться – человек ссутулился и сгорбился. Кроме того, она была темной, как кротовая нора, и бедняга почти ослеп, борода у него отросла едва ли не до колен и поседела. Каждый вечер он бухался на колени, бормотал что-то похожее на молитвы, его цепи скрежетали и гремели. Сначала Алексу показалось, что несчастный совсем утратил способность к осмысленной речи, а просто бредит на невнятном языке про черное колдовство, духов – злых и добрых, болотную нечисть, закрытый чужой путь, по которому обязательно нужно пройти через болота, чтобы вернуться к себе домой.

Постепенно он научился не только вычленять связные фразы, но и кое-как беседовать с седобородым соседом и узнал, что в рабстве вместе с ним постоянно живут один-два, иногда сразу три человека. Такая жизнь не бывает долгой – пленники либо погибают при попытке сбежать, либо умирают, источенные тяжким трудом и болезнями. Седобородого человека работать не принуждали, в некотором роде берегли – из-за его умения лечить. Потому что хвори и ранения не жалели ни самих старикашек, ни их мрачных гостей.

– Здесь таких сколько хочешь! – перебила я Алекса. – Целая секта. Даже две! Наверное, этот мужик когда-то забрел в болота с Форпоста, и шаманы его поймали…

– С чего забрел? Кто-кто его поймал?

– Да это такое поселение. Представь, живут в лесу, как в сказке, – я тоже по первости не понимала, что они говорят… – наспех рассказываю Алексу про нашу жизнь в последние недели, хотя и ему в это время приходилось несладко.

Алексу тоже нацепили стальной ошейник – на ночь крепили к нему цепь, а ноги спутывали веревкой. Но почти каждый день его выводили наружу – прямиком на холод и заставляли работать. Приходилось таскать тяжелые ящики – укладывать их в сани или рыть прямо во льду и снегу схроны и прятать «товар» в них до транспортировки. Если он пытался отлынивать – получал по спине хлыстом. Его главными мучителями были два сухоньких сморщенных старикашки, различать которых он так и не научился.

За ящиками наезжали гости, которые тоже были ничуть не лучше хозяев – могли ударить или сильно отпинать вообще без всякой причины. Они менялись часто: люди в белых маскировочных костюмах, камуфляже или таких же меховых одеяниях, как стариканы выделили ему. Алекс быстро смекнул, что судьба забросила его на перевалочную базу контрабандистов.

Пакостные старикашки вряд ли были организаторами этого прибыльного бизнеса, потому что не знали назначения большинства товаров, имели представление о мире, мало отличавшееся от бредней седобородого лекаря, а в оплату своих услуг принимали преимущественно алкоголь. Периодически оба крепко напивались, натягивали жутковатые маски, орали песни, били в бубен и кружили вокруг нескольких громадных камней, пока не свалятся замертво, а потом подолгу не могли прийти в себя.

Никогда Алекс не относился к числу людей, готовых горбатиться день и ночь на чужого дядю за символическое вознаграждение в виде замороженной рыбьей требухи или строганины, он сразу же решил сбежать. Но главная трудность была в том, что бежать из пещеры некуда – кругом, сколько хватает взгляда, был только лед и снег. Холодный ветер дул не прекращаясь!

Как и на чем прибывает разномастный «товар», он ни разу не видел, его выводили из пещеры и привлекали к погрузке, когда ящики надо было укладывать в сани. Упряжки уносились прямиком в ледяные просторы, и поземка заметала следы от полозьев. Но Алекс быстро подружился с ездовыми собаками – запомнил и узнавал каждую любопытную морду, когда они возвращались, и поэтому смог прикинуть, что место следующей перевалки «товара» – где-то в сутках пути упряжки от их пещеры. Возможно, там не только перевалочная база, а целый транспортный узел!

Но добраться туда без транспортного средства нереально, единственным выходом было позаимствовать у старых сморчков оленью или собачью упряжку – на выбор. Положа руку на сердце Алекс предпочел бы что-то более привычное – вертолет, вездеход или квадроцикл, адаптированный к условиям Крайнего Севера. Но за неимением выбора остановился на собачьей упряжке, справедливо рассудив, что, если он возьмет оленей, собак сразу же отправят в погоню за беглецом.

Он относительно безболезненно стянул пару зажигалок, некоторое количество бытовой химии и успешно попрятал все это в пещере – старикашки в нее никогда не входили, а выгоняли узника длинной палкой с крюком на конце. Еще ему удалось похитить пару бутылок алкоголя и скрепя сердце пустить их на производство горючей смеси. Теперь ему предстояло сделать самое главное – разработать маршрут. Компаса у него не было, как ориентироваться среди однообразных ландшафтов из снега и болот, он не представлял вообще!

Помощь пришла к нему неожиданно – Седобородый лекарь нашел среди гнилого тряпья и соломы его заначку, но не сдал Алекса старикашкам, а наоборот, перечислил приметы, по которым беглец – при удачном стечении обстоятельств – сможет добраться до болот, выйти на какую-то «гать» и по ней добраться до жилья. Принимать ли всерьез эти советы, он не знал, но выбирать не приходилось.

И вот наступило прекрасное утро. Старикашки были хмурыми и усталыми после очередного шабаша, а «гостей» – всего двое. Он спрятал бутылки с самодельной зажигательной смесью под просторным меховым балахоном. Одну аккуратно разлил по земле, потом запряг собак, но вместо того, чтобы начать загружать ящики – швырнул бутылку с горючей смесью в гостей, вооруженных автоматами, гикнул на собак, на ходу запрыгнул в сани, бросив на прощание горящую зажигалку. Полоса разлитой горючки вспыхнула, стена огня и дыма отделила его от вопящих преследователей.

Дальше все пошло как по-писаному, точнее, по сказанному Седобородым. Сначала натасканные псы сами довезли его до деревца, рассеченного ударом молнии. Алекс выпряг собак и дал им знак бежать обратно, а сани спихнул в вязкую жижу, чтобы сбить со следа возможных преследователей. Трясина, простиравшаяся от деревца, казалось, до самого горизонта, проглотила их в несколько минут и алчно причмокнула. Но этот пугающий звук был ерундой в сравнении со следующим указателем – под выпирающими корнями березки Алекс нашел то, что его советчик называл «мертвый лик». Самый настоящий череп!

Останавливаться было уже слишком поздно – надо было идти туда, куда «глядит мертвый лик», если эти пустые глазницы вообще могут глядеть. Он брел по болотам, стараясь сохранять направление, считай, целый день. Цеплялся за кустики, прыгал с кочки на кочку, искал метки и радовался каждой новой находке, пока не добрался до этого оазиса – островок суши среди болот вполне заслуживает такого названия.

Здесь он нашел «заимку» – вросший в землю бревенчатый домик с низкой крышей. По старой традиции их устраивают в самых гиблых местах, среди чащоб и болот, чтобы заплутавшие путники могли найти приют, отдохнуть или переждать ненастье. Внутри была и обещанная Седобородым засохшая буханка хлеба, и соль в маленькой баночке, и ружье с двумя патронами, и охотничий нож – вообще, полно всякой полезной утвари, и даже удочки и силки для ловли мелких зверушек. А кроликов здесь полно, раков и рыбы тоже. С крупной дичью похуже – но ему повезло, во время одной из вылазок он подстрелил здоровенную нерпу и заправил ее жиром светильник, а на мясо теперь приманивает раков. Разрубленную на части тушу он плотно завернул в шкуру и прикопал рядом с ручьем, еда хранится там, как в естественном холодильнике! Если бы не комары и прочие природные вампиры, Алекс с удовольствием жил бы на заимке до конца лета или вообще – всю оставшуюся жизнь…

Что за колдовская местность! Даже нормальные в прошлом люди – беглые уголовники, гопники, хакеры и пироманы – напрочь утрачивают здесь волю к жизни и превращаются в натуральные растения! Я вскочила и в отчаянии заорала:

– Алекс, ты что? Вставай, ты же Маньяк! Тебе надо жить там, где есть дизель-генераторы! Электричество! Компьютеры! Провода! Сеть! Нам надо выбираться из болот и форпостов, надо искать дорогу домой! Магистраль!

Но бывший Лысый не шевельнулся – только горько посмотрел на меня снизу:

– Как?

– Что – как?

– Как отсюда выбраться? Может, ты знаешь, а я – нет!

…Лучезарная часть истории Алекса заканчивалась с приходом на заимку. Обещанных примет, которые указывают дорогу на «гать», он так и не нашел. Ни костяного перста, ни четырех крестообразно уложенных камней, ни вырезанной на стволе березы стрелки – ничего!

Его вылазки в глубины болот становились все дольше и опаснее: один раз он оступился, сверзился в трясину и выбрался только чудом. Чудо стоило ему ботинка, свалившегося и утопшего в липкой жиже вместе с носком. Хуже того – к босой ноге успела присосаться целая армия пиявок. Склизкие гады впились ему в кожу, насосались кровушки так, что стали похожи на огромные запятые, но не спешили уходить! Ему пришлось скакать на одной ноге до самой заимки, прижигать пиявок одну за другой раскаленным угольком. Но все равно после укусов остались ранки, которые долго саднили и кровоточили. Расстаться с еще одной конечностью Алекс не был готов, нацепил громадные болотные сапоги, хранившиеся на заимке среди прочего хлама, и решил больше не соваться в болота.

Но даже здесь, в его маленьком оазисе, где между цветочками порхают бабочки, а ягоды наливаются соком под лучами солнца, становится небезопасно. Недавно, уже под вечер, он пошел рыбачить, а когда возвращался – перепугался до полусмерти, обнаружив, что весь островок занят сворой волков! Глаза у зверюг сверкали красным, шерсть на загривках топорщилась, волки бросились к нему быстрее, чем Алекс успел вскинуть ружье… и залились радостным лаем! Оказалось, что к нему нагрянули его хорошие приятели – ездовые псы. Как они оказались в болотах – он не знал. Но хорошо понимал: если собаки появились здесь, то их хозяева в компании хорошо вооруженных людей тоже могут в любой момент добраться до его убежища. И это будет не худший вариант. Если логово контрабандистов зачистили войска самообороны, их доблестные бойцы доберутся до Алекса, он вернется в тюрьму и останется за решеткой до конца жизни – за побег и соучастие в доставке контрабанды…

Поэтому вчера он еще раз вспомнил все байки, которые слышал от товарища по несчастью, и отправился на болото искать таинственного болотного духа, способного вывести поймавшего его путника из трясины. Но нашел совсем не то, что искал.

– Нет, Алекс! Тебе здорово повезло – болотный дух сидит у меня в кармане!

16

Болотный дух действительно заслужил, чтобы ему воздали по справедливости. Я обещала отпустить его, если он поможет мне выбраться из трясины, и с чистой совестью бросила зеркальце в быстрый ручеек, сбегавший с островка в болота. Вода с плеском унесла его куда-то в недра трясины.

– Не рано его отпускать? – хмыкнул Алекс.

– Нет, болотный дух свое дело сделал – помог и мне, и тебе!

– Мне он чем помог, интересно?

– Тем, что я знаю дорогу и выведу тебя отсюда. Понял? – самоуверенно объявила я, опустила руку в карман куртки, чтобы вынуть компас и тем самым сразить Алекса. Но в кармане была только подсохшая грязь и тина. Проверяю остальные – тоже без толку. Ничего, я не буду впадать в отчаяние, пока есть шанс, что компас остался в рюкзаке. Смотрю на Алекса и добавляю: – То есть… я попробую тебя вывести, если ты вспомнишь, где меня нашел.

Алекс помнил, и через четверть часа мы уже стояли на той самой злополучной кочке, где я остановилась переждать туман.

Мой меч преданно ждет меня на кочке, лежит рядом с рюкзаком. Я забросила оружие за спину – никогда больше с ним не расстанусь! Хватаю рюкзак, влажный от росы и тумана, вытряхиваю его содержимое прямо на траву, встаю на колени и перебираю вещь за вещью – все на месте, даже пироги, похоже, не успели испортиться. Только компаса нет. Ладно, и без компаса обойдемся, я же наставила меток на каждом деревце и кустике, которые встречала. Они меня выведут. Пытаюсь спрятать разочарование за улыбкой, выпрямляюсь в полный рост и оглядываю болота. Тумана сегодня нет, только легкая дымка, и унылый ландшафт просматривается на многие метры.

Вон там! Я узнала низкорослое деревце с искривленным стволом, издали оно похоже на уродливого сказочного тролля. С радостными криками несусь к нему по кочкам, разглядываю ствол – никаких признаков моей отметины! Неужели я ошиблась? Все деревца на болотах настолько убогие и скособоченные, что перепутать их немудрено. Я обошла микроскопические островки суши по кругу, потом еще раз и еще – ни заломленных веточек, ни вырезанных на стволах стрелок, ни беленьких камушков, которые – точно помню – лежали ровной пирамидкой неподалеку…

– Ничего нет! – Я села прямо на землю, славная голубоглазая псина, увязавшаяся за нами, уселась рядом и положила морду ко мне на колени. Я потрепала пса по загривку и пробормотала, захлебываясь в нахлынувшей безнадеге:

– Как будто кто-то специально затер и спрятал все мои метки до единой!

– Почему «как будто»? – Алекс присел рядом со мною и быстро уплетал уцелевшие пирожки. – Кто-то прошел по твоим следам и действительно убрал все твои метки. Знаешь, я сейчас понял, что те старые вешки, которые указывали дорогу от заимки к гати, тоже могли убрать сознательно…

– Кто? Кто мог сюда забрести? – окончательно расстроилась я.

– Хотя бы те двое старикашек, у которых я работал. Они-то точно знают болото как свои пять пальцев, если контрабандисты подряжают их проводниками! – Он привычно почесал собаку за ухом, она засопела и высунула язык от удовольствия. – Да мало ли кто, например, тот, кто отпустил этих собак…

– А когда они к тебе прибежали – вспомни точно! – У меня появилась одна догадка.

– Вроде не так давно, но точно не вспомнить. Здесь все одно и то же, дни все одинаковые, как будто времени нет вообще…

Алекс прав, я только сейчас по-настоящему осознала, насколько долго мы уже живем на Форпосте. Безликие дни, в которые не происходило ничего значительного, просто выпали из моего сознания, как будто их вообще не было. Увязли в этих местах, как в трясине. Пора положить этому конец!

– Мы все равно выберемся отсюда. Обойдемся без компаса и без всяких знаков и знамений, – решительно заявила я. – Пойдем ночью за болотными огнями…

– Болотные огни? – На лице Алекса появилось незнакомое мне напряженное выражение. – Аня, ты серьезно? Ты их сама видела – собственными глазами?

– Да. Видела и много! Шла за ними от самой гати, пока не пришла сюда. Что стоять здесь без толку? Давай вернемся, отдохнем, а ночью дождемся болотных огней и пойдем.

– Ань, знаешь, я не суеверный человек, но в тюрьме люди говорили, что болотные огни появляются там, где лежат мертвецы. Они – призраки! Как-то не хотелось бы мне среди ночи иметь дело с мертвяками, призраками и всякими зомби… – выдал Алекс и совершенно серьезно добавил: – Давай лучше вернемся к пещере и накидаем этим, которые там остались? Вдвоем с тобой мы даже ребят из самообороны раскатаем. Сто процентов!

Значит, даже пироманьяки чего-то, но боятся!

– Нет никаких призраков. – Я, как могу, пытаюсь успокоить бывшего Лысого. – Это же… э… естественный природный процесс. Болотные газы поднимаются на поверхность и фосфоресцируют. Алекс, ты в таких вещах разбираешься лучше меня, ты химию хоть как-то учил – может, это из-за торфа?

Алекс задумался и запустил пятерню в отросшую шевелюру:

– Ну… не знаю точно. Но торф – хорошая штука. Курить его – бесполезное дело, но дымит отлично! Я его собираю, сушу и делаю дымовые шашки, разгонять комаров. Идем, запремся в доме и запалим пару штук, иначе комары от нас одни скелеты оставят!

Когда мы вернулись в приземистое жилище, Алекс нырнул под лавку, вытащил один из горшков с экспериментальной закваской и показал мне три штриха на глиняном боку сосуда:

– Смотри, я его заквасил как раз, когда пришли собаки, и каждый день отмечаю, чтобы следить за процессом…

– Ясно, – кивнула я.

Значит, теперь я точно знаю, что собаки прибились к заимке трое суток назад.

Трое суток – подходящий срок. Как раз три дня назад в Слободке был праздник, после которого я, похоже, уменьшила число старичков-проводников с двух до одного человека. Судя по словам Алекса, очень уж были похожи эти персоны на «темного» приспешника Меркита, которого нашли умершим в сарае. Получается, что после его смерти кто-то распряг собак, на которых старикан прибыл в Слободку, и отпустил их обратно в болота. Поступить так мог только житель Слободки, который не мог вернуться вместе с упряжкой в логово Черного шамана за болотами.

Теперь я точно знаю, что у Черного шамана есть помощник, который и «открыл ему путь», проще говоря – провел через болота в Слободку. Если этот человек настолько хорошо знает болота, он с легкостью мог убрать или попрятать все мои метки. Ведь по неопытности я специально оставляла их на приметных местах! Но на заимку сунуться этот помощник побоялся – из-за собак или из-за обосновавшегося там Алекса, размышляла я.

Времени, чтобы подумать, было полным-полно. Как только солнце склонилось к горизонту, мы с Алексом двинулись к болоту и уселись на согретые солнцем камушки – ждать болотных огней. Темнота сгущалась, птички притихли, уступив место комариному писку и лягушиному кваканью. Я спрятала руки в карманы и очень жалела, что мы не прихватили с собой пару шкур из тех, что хранились на заимке: воздух был прозрачным как стекло и по-зимнему холодным. Высоко в небе появлялись и разгорались блеклые звездочки, пальцы у меня замерзли так, что вот-вот промерзнут насквозь и превратятся в сосульки, я прохаживались туда-сюда, чтобы немного согреться.

Но болотные огни не спешили появиться – то ли посчитали Алекса недостаточно отчаянным, то ли принимали его в наброшенном на голову меховом капюшоне за шамана, а может быть, зеленые шары светятся только во влажную и туманную погоду. Мы проторчали на холоде и ветру до самого рассвета, поплелись обратно и, чтобы согреться, глотали разогретую на заправленной рыбьим жиром горелке воду, доедали остывшего кролика. Мясо казалось мне пресным и жестким, а ситуация – безнадежной:

– Что мы, так и будем сидеть среди этих болот пока не сдохнем от старости? Если кто-то уничтожил мои метки, он мог еще раньше так же точно убрать все приметы, которые расставил Седобородый?

– Мог, конечно. Но нам-то не легче: найти Слободку и узнать, кто это, мы все равно не сможем… – хмуро заметил Алекс. Он второй день возился со старомодным «наганом», который, искупавшись со мной в трясине, окончательно отказался считать себя стрелковым оружием. Но Алекс, как и положено маньяку, не сдавался, а пытался выкроить хоть какую-то пользу из уцелевших патронов.

– Откуда ты знаешь про Слободку? – Когда я рассказывала про житье-бытье последних недель, то все время называла наше временное пристанище «Форпостом», чтобы не вдаваться в подробности про отличия «Скита» и «Слободки».

– Ну, Седобородый говорил: пройдешь сперва по гати, там до Слободки рукой подать, а дальше твой путь – через синее небо, и Бог тебе в помощь, и все такое…

– Погоди! – я чувствую, что в мои пальцы попала еще одна ниточка надежды – тоненькая, очень ненадежная ниточка, которая могла вывести всех нас из этого затерянного в лесах и времени места. – Наверное, он сказал «через ясное небо»?

– Какая разница? – Алекс покрутил указательным пальцем уцелевшей руки у виска. – Говорю тебе, у него тоже с головой проблемы…

– Алекс, как его звали – этого дядьку?

– Да никак. Говорит, я все равно что умер – имя мне без надобности.

Кажется, я догадываюсь, кто этот человек.

– А он не говорил такого – что «я пришел на правь» или «искал путь через правь»? Здесь так говорят: из Форпоста путь один – через навь, другой – через правь, третий – через ясное небо… Я думаю, твои старички-сморчки – это и есть местные шаманы!

– Полудурки они, а не шаманы. Разве можно так тупо воспринимать окольные учения? – Мой собеседник окончательно пришел в медитативное расположение духа. – В них речь идет об измененных состояниях сознания, расширение психики и все такое. Иначе какой может быть путь через небо? Сдохнуть?

– Не обязательно, я знаю как минимум один!

– Ну? Ты знаешь, как их психотропные грибочки выглядят? – оживился он.

– Алекс, все, что они говорят, – все реальное! Без грибочков. Пойми наконец. Ты же сам сказал – никогда не видел, как привозят товар.

– Не видел, нет.

– И знаешь почему? Его сбрасывают с вертолетов.

– Супер! – Алекс хлопнул ладонью по лавке так звонко, что собаки проснулись и подняли лай. – Точно, так они и делают…

– Чем тебе не путь через ясное небо?

– Тем, Аня, что вертолету сесть там негде. Выбросить груз – да. Но сесть вертолету там негде – сплошные обледенелые скалы и растрескавшийся лед, до равнины полсуток ехать на собаках, и то – попадешь в болото.

– Но где-то же у вертолетов есть стоянка? Дозаправка? База?

– Должна быть, – задумался Алекс. – Думаешь, стариканы знают где?

– Нет. Но другой человек знает.

– Кто?

– Седобородый…

– Шутишь? Откуда ему знать? Он в пещере сидит уже лет пять, если не больше.

– А он до этого знал, он путников – таких же, как мы, которые случайно к ним на Форпост угодили, – обещал вывести «через ясное небо». Путники обратно не вернулись, мертвыми их не нашли, тебе он тоже говорил про «ясное небо» – значит, вывел!

– Похоже…

– А почему он с тобой вместе не сбежал?

– Потому что цепи у него были посерьезнее моих, а инструментов у меня никаких. Он тот еще пассажир – говорит, вот буду до срока пребывать в узилище… Посмотрел я на такое и решил, что с ним возиться – только время терять.

– Зря ты так! Придется теперь за ним возвращаться…

– Возвращаться? Аня, ты что? Серьезно?

– Серьезно – ты вчера предлагал вернуться к пещере!

– Я шутил! Вдруг там уже самообороны полно? У нас даже оружия толкового нету!

– Никакой самообороны там нет – собак на болото выпустил кто-то из Слободки. Скажу тебе больше – одного из старикашек там тоже больше нет…

Я рассказала Алексу про битву в сарае, сбежавшего волка и тайного приспешника шаманов, обосновавшегося в Слободке.

– Ты хоть помнишь, по каким меткам сюда пришел от края болота?

– Более-менее. – Он наморщил лоб, припоминая приметы. – Но как добираться от болота до пещеры – понятия не имею… Меня тупо везли собаки!

– И сейчас тупо повезут, у тебя их целых пять штук! Они просто заблудились в болоте и прибежали сюда на твой запах, а когда окажутся в знакомом месте, сориентируются и найдут дорогу. – Алекс колебался, и я добавила: – Сюда мы всегда сможем вернуться!

Мы готовили вылазку с большой тщательностью, с оружием у нас скверно, поэтому наше главное преимущество – внезапность, главное – напугать и обезоружить противника. Пока Алекс потрошил патроны, чтобы смастерить простенькое взрывное устройство и растяжку, и подсушивал дымовые шашки, я неумело нашивала и привязывала к рыболовной сети засохшую траву, листья, выпачканные в грязи куски холста. Надеюсь, мое топорное рукоделие поможет нам замаскироваться, а при некоторой доле везения – заполучить оружие.

Ночью мы спали мало, а с рассветом покинули заимку и двинулись через болота на север. Холодный ветер дул нам в лицо, подсказывая куда двигаться. Болото тоже изменилось – коричневый и серый вымывали яркие пятна зелени, исчезли мелкие желтенькие цветочки, зато слежавшийся снег появлялся в ложбинках, а тонкая нервная пленка льда затягивала лужицы. Мы довольно быстро добрались до прикрытого мхом знака – «указующего перста». Кости, сохранившиеся от человеческого запястья, были уложены так, что указывали на заимку. До следующей метки – черепа, повернутого в сторону болот пустыми глазницами, добрались без приключений.

Собаки, которым для надежности Алекс смастерил шлейки из веревок и тряпок, собранных на заимке, трусили рядом с нами. Они заметно оживились, когда топкая жижа под ногами сменилась промерзлой землей, и уверенно бежали туда, где сверкали обледеневшие скалы. Мы едва поспевали за своими четвероногими проводниками, на время привалов собак приходилось привязывать.

Хорошо, что Алекс предусмотрительно прихватил несколько лохматых, грубо выделанных шкур. Кажется, что мы путешествуем во времени – из весны обратно в зиму, поэтому приходится заворачиваться в мех на время сна. На подступах к скалам мы уже не решаемся разжигать костры и забираем вправо: в наши планы не входит выходить прямиком к пещере. Цель нашего путешествия – забраться повыше в скалы, оставить собак в какой-нибудь пещерке, а самим осторожно подобраться к лежбищу шаманов и посмотреть, что там и как, – ведь у нас нет бинокля. Дождемся момента, когда там останется поменьше народу, кинем дымовые шашки, в дыму подберемся поближе, выманим кого-то из гостей, набросим на него стеку, отберем оружие и будем прорываться к пещере, в которой держат Седобородого. Уйдем вместе с ним, поставив пару растяжек на случай погони. Таков был наш план – мы обсуждали его на каждом привале, и с каждым разом он казался нам проще и удачнее, и подумать не могли, какими суровыми загадками встретят нас ледяные земли Черного шамана…

17

С неба срывались легкие белые крупинки снега, горизонт отяжелел из-за туч, но нам непогода на руку, с ней мы можем не опасаться внезапного появления вертолетов. Мы уже взбирались вверх, цепляясь за камни и оскальзываясь на участках льда, когда одна бойкая псина сорвалась с поводка и помчалась в сторону пещеры, смешно вскидывая задние лапы, напрочь игнорируя свист Алекса и мои крики.

Когда мы отчаялись докричаться, собака вдруг возвратилась. Она выглядела скорее возбужденной, чем напуганной. Прыгала к Алексу на грудь, хватала за руку и просто-таки тащила за собой. Мы переглянулись и, не сговариваясь, двинулись за нею.

Далеко идти нам не пришлось. Свежий снег еще не успел засыпать остывший костер, рядом валялись перевернутые сани. Часть ящиков вывалилась и оказалась в грязи, кое-где на них были видны капельки крови. Куда делись собаки – я не знаю, но на мягких подушках моха можно разглядеть следы, похожие на собачьи, только очень крупные.

– Волк! – Я подняла глаза на Алекса. – На них напали волки!

У саней лежала мертвая собака, даже сейчас она продолжала скалить зубы, но бой был неравным. Волк разодрал ей горло. Я чувствую запах – незнакомый запах тревоги и безысходности, запах крови, которая не успела остыть и уйти в землю, запах смерти…

За санями действительно обнаружилось тело крепкого, спортивного мужчины, одетого в бело-серый маскировочный костюм наподобие тех, что были у охранников с Полигона. Он лежит, уткнувшись лицом в землю. Я попробовала перевернуть его – горло разодрано теми же острыми, как стальные шипы, звериными клыками. Никакого оружия рядом с ним не видно, но если полезу под одежду, где может быть пистолет или гранты, рискую выпачкаться в крови и сама превращусь в приманку для лютого зверя!

– Анна! Иди, посмотри, – подозвал меня Алекс и показал чуть припорошенный свежим снегом кровавый след. Похоже, был еще один – раненый, который смог отползти с места происшествия. Он брел, приволакивая ногу – на мягком мху осталась четкая цепочка следов. Мы смогли проследить ее: следы ботинок большого размера вдруг перемешались, стали накладываться один на другой, как будто раненый решил попрыгать по кругу на одной ноге, а потом вообще исчезали. Обрывались в никуда!

Пока мы брали след, собаки сбились в кучу и жалобно поскуливали. Пришлось прикрикнуть на них, чтобы не отставали. Алекс подвел меня к высокой груде камней и льда, похожей на горную осыпь.

– Все, пришли. Там сразу за камнями – яранга стариканов и пещера…

Взбираюсь на осыпь и осторожно выглядываю в распадок: мне виден покрытый шкурами островерхий шалаш, очень похожий на тот, в котором мы с Даном выменивали собак. Видимо, это и есть яранга. Земля вокруг шалаша темная – ни травы, ни снега, понятно, что ходят здесь часто. Но сейчас никого не видно, только хлопает на ветру кусок кожи, прикрывающий вход. Я подманиваю одну из собак и отправляю вперед. Пес подбегает к шалашу, лает, обнюхивает землю и застывает у входа в нерешительности. Никто не спешит выйти на его лай.

Решаюсь перебраться через осыпь, крадусь к яранге, оглядываясь через каждый шаг. Отгадываю кожаную занавесь у входа, в нос сразу бьет густой запах алкоголя, горелого жира, отсыревшей кожи, пота. Раньше, чем глаза успевают привыкнуть к сумраку, – начинаю различать еще запахи оружейной смазки, ржавчины и… крови! Хотя на полу ее совсем немного – старик, как две капли воды похожий на умершего в сарае, свалился посреди яранги. Из раны под ребром торчит рукоятка ножа – желтоватая резная кость хорошо видна даже в темноте.

Я нервно сглотнула – до последней минуты у меня теплилась надежда, что разор учинили волки, большая, оголодавшая стая напала на перевалочную базу торговцев запретными товарами, точно так же, как напала на нас у Горелой часовни.

Но сейчас передо мной явно дело человеческих рук.

Что могло случиться в этом медвежьем углу? Контрабандисты передрались между собой? Повздорили из-за прибыли или проводники заломили с них больше обычного? Тогда откуда взялся волк, который задрал несчастную собаку и разорвал глотку мужику в камуфляже? На душе у меня неспокойно – рот пересох, я чувствую, как кровь пульсирует в кончиках пальцев, и хочется схватиться за что-то холодное. Просто здесь очень спертый воздух! Светильник перевернулся и погас, пока старик бился в предсмертных судорогах, на лице застыл злобный оскал, все его тело неестественно выгнулось, а рука вытянута вперед. Я, подавив отвращение, сдвинула меховой рукав – действительно, у самого локтя была сделана татуировка в виде треугольника со значком в центре. Похоже, из последних сил шаман пытался дотянуться до какого-то предмета…

Что бы это могло быть?

Присматриваюсь – по стенам развешаны грубо размалеванные черепа. Маска, украшенная пучками цветных ниток и бисера, настолько ужасная, что я отпрянула, зацепила бубен, он покатился по полу с адским грохотом! Кидаюсь к выходу – под ногами хрустит битое стекло, звенят и перекатываются пустые и початые бутылки с алкоголем. Я выскакиваю наружу как ошпаренная!

Пока я стояла и пыталась отдышаться, Алекс привычно взобрался ко входу в пещеру. Точнее, это даже не вход, а неприметная дыра, которую при надобности легко замаскировать камнем. Он призывно махнул мне рукой, пригнулся и полез внутрь. Я скрепя сердце заглянула в шалаш, подобрала с пола светильник, в котором еще осталось немного жира. После визита в ярангу мне совсем не хочется шарить по пещере в темноте!

Алекс щелкнул зажигалкой и подождал, пока огонек разгорится:

– Видишь? Многоразовая. Тоже здесь, у контрабандистов, подмотал и спрятал под камушек. Хорошо, что меня не поймали – точно прибили бы, такие типы воровство не прощают…

– Понятно… – Я вздохнула о тех забытых днях, когда плоды цивилизации были нашей повседневностью и на них не приходилось охотиться, рискуя жизнью, как на мамонтов.

– Что-то я не пойму… – пробормотал Алекс, высоко поднял руку со светильником. – Что-то не пойму… где он?

Огонек озорно скользнул по стенам пещеры – узника нигде нет!

Пятно света скользит по пещере, вырывает из темноты то серые неровные стены, то истлевшие тряпки, перемешавшиеся на полу с соломой, то помятые консервные банки, служившие узникам посудой. Пещерка совсем небольшая, и спрятаться в ней негде, вход в нее тоже всего один.

Рассматриваю вмурованные в стены массивные кольца, через них пропущены ржавые, но все равно еще мощные цепи. Алекс от души пнул их ногой – металл протяжно заскрипел. Ему здесь пришлось несладко – страшно представить, как можно таскать на себе такое! Присаживаюсь на корточки и разглядываю грубо выкованные ошейники и наручники. Самодельные кандалы запирали на тяжеленные амбарные замки. Поднимаю один: дужка цела, похоже, замок открыли, как и полагается, ключом.

Кажется, теперь я догадываюсь, куда тянул руку обитатель яранги в свои последние секунды – он пытался уберечь связку ключей! Кто-то забрал их и расковал пленника.

Крови нигде не заметно, так что я спрашиваю Алекса:

– Думаешь, его отпустили?

– Кто?

– Ну, мало ли… Тот, кто разнес этих контрабандистов!

– Вот я и думаю, кто мог их разнести? Если не самооборона… Здесь же не парк аттракционов – не самое популярное место для прогулок.

– Не знаю, из Форпоста сюда тоже никто не сунется. Плохо, если Седобородый уже далеко ушел – кто теперь нам покажет дорогу? Получается, все зря? Напрасно мы, считай, сутки тащились? Только время потеряли…

– Нет, в жизни ничего не бывает зря! – попытался ободрить меня Алекс. – Сейчас их тайники проверим. Консервов прихватим на дорожку, кофейка, шоколадок, выпивки какой-нибудь, оружие поищем. Где ж моя лопата?

Он бодро выскочил из пещеры, мне пришлось броситься следом за ним:

– Погоди! Надо его догнать! Давай пустим по следу собаку?

– Аня, это ездовые собаки!

– Но с болота они нас вывели и сюда привели? Давай попробуем, хуже не будет!

– Уговорила.

Алекс похлопал рукой по карману мехового одеяния, подзывая собаку:

– Смышленый, на-на-на! – Вытащил кусочек крольчатины и протянул симпатяге-псу с белой звездочкой на лбу. Потом потыкал животное носом в комок из гнилых тряпок и соломы, изъятый из пещеры, и объяснил мне: – Смышленый – это умнейшая тварь. Выслеживает зайцев на раз! Ищи, Смышленый, ищи!

Пес вильнул хвостом-колечком и уверенно повел нас вперед, а может быть, назад – словом, в сторону болот. Мы бежали следом, едва поспевая. Бежали довольно долго!

Достаточно долго, чтобы я успела понять, как мы поторопились, и остановилась.

– Знаешь, Алекс, что я подумала? Возвращаться на болота без оружия нельзя. Мы не знаем, кто старикашку ножом ткнул, и тот след… Он мог оборваться, только если раненого подняли в вертолет…

– Значит, они обязательно вернутся сюда – свой товар не бросят, не такие люди…

Я подняла голову и посмотрела вверх. Редкие снежинки перестали падать, так и не превратившись в настоящую метель, тучи уже поредели, но еще сомневались – стоит ли им открывать миру весеннюю голубизну неба.

– Надо спешить, погода меняется!

– Надо, только собака может потерять след, – забеспокоился Алекс.

– Хорошо, давай разделимся – я пойду за собакой, а ты возвращайся – я все равно не знаю, где тайники.

– Ты и Седобородого не знаешь, – засомневался он. – Еще напугаешь…

– Не переживай! Зато я знаю его жену и двоих детей, мы живем у них в Скиту. Спорим, его зовут Кириан!

– Может быть, я не знаю, – отступил под моим напором Алекс.

– Давай так – ты уложишь санки, запряжешь собак и меня быстренько нагонишь!

– Точно, надо побыстрее убираться отсюда, стремное место. У меня просто волосы дыбом поднялись на всю длину, когда я заглянул в ярангу. Адский ад! – Он вытащил из-за пазухи и протянул мне несколько дымовых шашек. – Возьми, зажжешь, если найдешь этого деятеля или когда дойдешь до болота. Еще это возьми, оно насмерть не убьет, но рванет громко, аж искры посыплются. В общем, полудурков напугает.

– Угу, поняла. Ты тоже жги дымовуху, если будет совсем худо! – Я махнула на прощание рукой и помчалась за собакой.

Мы бежали, пока дорогу нам не преградил ручеек с прозрачной водой. Я одним прыжком оказалась на другой стороне, но пес, вместо того чтобы прыгнуть за мной, уселся среди травы и обиженно посмотрел на меня.

– Смышленый, давай сюда! Что с тобой, приятель?

Я причмокивала, хлопала ладонью по карманам, но пес с места не сдвинулся – сидит как парализованный! Причина такого поведения открылась мне внезапно: среди высокой травы и кустарника, которыми порос пологий край ручья, проскользнуло светлое пятно – седая шерсть, а в воде мелькнуло отражение пустых ледяных глаз. Ледяной волк! Вот мы и встретились снова. Я положила ладонь на рукоятку меча и сжала пальцы так, что они зазвенели от напряжения. Сегодня я готова! Во мне не осталось больше жалости, моя сила возросла со дня нашей первой встречи, я выпотрошу эту тварь. Я смогу.

Но волку, похоже, мало дела до меня и насторожившегося пса. Он, чуть прихрамывая, трусил в полоске зелени. Если бы волк умел говорить, я бы бросилась на него и вызнала, кто такой шаман Меркит и где он скрывается. Хотя если я прослежу за ним, то, возможно, узнаю, кто его настоящий хозяин.

– Сидеть! – командую псу, а сама сгибаюсь в три погибели и передвигаюсь мелкими перебежками от кустика к кустику, от валуна к валуну, пока не оказываюсь среди осоки в мокрой рытвине. Зато отсюда мне видна небольшая ровная площадка, на которой стоят две высокие и узкие каменные глыбы, третья уложена поверх них, как перекладина ворот. А под этой перекладиной…

Зажимаю себе рот, чтобы не вскрикнуть – там лежит человек в длинном белом одеянии. Холодный ветер треплет его седые космы, а руки его распростерты в разные стороны. Седобородый! Я вытягиваю шею, чтобы получше рассмотреть – нет, они привязаны к двум высоким валунам. Чудь дальше высоким огнем полыхает костер, я вижу, как фигура в темном раздувает огонь, потом выпрямляется, поворачивается и движется в мою сторону.

Шаман?!!

Но я только что собственными глазами видела его мертвым!

Страшное лицо с хищным, шакальим оскалом, узкие прорези глаз, птичий клюв вместо носа – нет, это всего лишь маска. Всего лишь мастерски сделанная маска! Личина.

То, что я видела, было всего лишь телом, а сейчас передо мной истинная сущность Черного шамана – его дух. Дух, способный проникать в любую оболочку. И если я хочу убраться отсюда, найти дорогу через навь, через небо – через что угодно, – мне надо спасти этого человека, пока шаман не закончил свой черный ритуал.

Одеяние шамана развевалось – на печи наброшен плащ, обшитый по краю орнаментами, голова украшена целой низкой из перьев. В руках шаман сжимал посох высотой почти в его собственный рост. Вместо рукоятки посох венчал череп рогатого животного. Шаман встал на колени и отвесил четыре поклона, в каждую из сторон света, затем я увидала, как он наклонился, поднял что-то с земли. Солнечный луч добрался до таинственного предмета, и тот сверкнул опасным стальным блеском. Топор! – ахнула я. Ветер доносил до меня звуки монотонной песни, с которой шаман двинулся к Седобородому, безучастно болтавшемуся между двух столбов.

Я не стала ждать, пока он отрубит голову своей жертве, а подожгла фитиль первой дымовой шашки, размахнулась и бросила ее прямо в сторону ритуальных камней. Удар о землю, черный дым расстелился над всей площадкой, я выхватила меч из ножен и под прикрытием облака черного дыма стала приближаться к шаману.

В носу у меня сразу же защипало, а глаза режет так, как будто меня тоже пытают! Алекс – вот пироманьяк, неглупый с виду человек, а не предупредил меня, что от его шашек такой вредоносный дым! Я бы запаслась очками и мокрым носовым платком, чтобы прижимать его к носу. Выставляю меч перед собой почти не глядя и часто-часто моргаю глазами, чтобы избавиться от рези. По щеке сбежала горячая слеза – зато теперь мне хоть что-то видно, я бросаюсь к пленнику и останавливаюсь прямо напротив него: голова бессильно свешивается на плечо, не могу с уверенностью сказать, жив ли он.

Пытаюсь мечом дотянуться до веревок на руках пленника, чтобы освободить его. Но рядом со мною раздается глухой протяжный звук – это шаман стукнул посохом о белый камень. Налетел порыв ветра и рассеял дым, я развернулась к нему, выставила меч так, чтобы рубануть на уровне груди, – размахиваюсь, делаю выпад. Но меч отбрасывает в сторону, я со всего маху бью по камню, даже искры посыпались. А шаману нипочем – он стоит на месте, будто его прикрывает невидимый и непроницаемый кокон. Я сделала шаг назад, отвела руку для замаха – я сорву с него маску, я увижу, кто прячется под нею! Обязательно. Даже если для этого придется снести ему голову!

Шаман снова бьет о землю посохом – теперь уже дважды. Земля задрожала мелко и опасно, кажется, она готова уйти из-под моих ног, белый туман начинает куриться над ручейком и заболоченными землями рядом с нами. Из белого марева возник ледяной волк, коротко взглянул на хозяина и бросился прямо на меня!

Но я быстрее – мой меч летит вперед, все тело наполняется силой и струится следом за острой полоской стали. Мы сошлись в прыжке, воспарили над землей, когда мой сверкающий меч насквозь пронзил серебристое тело зверя.

Вся тяжесть волка потянула меня вниз, пришлось упасть на колени, чтобы сохранить меч, и на мгновение выпустить рукоятку, иначе бы я вывихнула запястье. Волк упал на землю, тихо заворчал – из пасти выплеснулась кровавая пена, значит, я задела легкое. Хищник посмотрел на меня, закрыл свои холодные прозрачные глаза, дернулся всем телом и больше не шевелился. Мощный, сильный зверь – судьба сделала нас врагами, я мысленно попросила у волка прощения за отнятую жизнь и попыталась вытащить свое оружие. Не так это просто – пришлось упереться в тушу ногой. Но все равно ничего не выходит – а шаман уже приближается ко мне…

18

…Я слышу, как позвякивают друг о друга стеклышки и серебристые кружочки, которыми украшен рогатый череп на верхушке его посоха. Глаза шамана сверкают ненавистью в прорезях маски. Он высоко поднял посох – но не ударил меня. Снова опустил свое колдовское оружие на землю – земля хрипло застонала в ответ. Я знаю, я чувствую, как от этого удара сошли снежные лавины в горах, как от берега по замерзшему морю пошли трещины, лед раскололся и свинцовая ледяная вода хлынула в трещины. Я почти физически ощущаю, как рушится потолок в пещере, камни и ледяные осколки сыплются вниз прямо сейчас на Алекса и собак. Знаю – но ничего не могу поделать! Мой меч застрял в теле хищника – мертвый волк побеждает меня. А шаман уже поднял посох, чтобы ударить снова.

Что будет?

Я развалюсь на куски или земля разверзнется и проглотит меня с головой? Вдруг эти высокие камни рухнут и погребут под собой нас – всех троих?

Делаю шаг назад. Седобородый человек между камнями с усилием поднял голову, ветер донес до меня его шепот:

– Посох… выбей посох… сломай посох…

Мое тело оказывается быстрее мысли – я оттолкнулась, прыгнула, выбросила в воздухе ногу и со всей силой ударила пяткой по древку посоха. Он с хрустом разломался на две части и выпал из рук шамана, я подцепила носком ноги череп и подтянула к себе. Шаман взвыл страшным, звериным воем и завертелся на месте как веретено, на которое сматывается нитка. У меня нет сил оторвать взгляд от этого зрелища!

Я зажмурилась, вытащила из-за пояса охотничий нож, приблизилась к высокому камню и стала наощупь перепиливать веревку. Полушепотом уточнила:

– Вы – Кириан? Муж Настасьи Васильевны?

Человек ничего мне не ответил, но я ощутила, как вздрогнули и потеплели его пальцы. Это он!

К протяжному вою шамана и свисту ветра примешался еще один звук – противный механический треск. Приходится открыть глаза, чтобы убедиться в очевидном – над нами появился вертолет. Сверкающий, быстрый и опасный, он мало похож на неповоротливые летающие машины сил самообороны. Из вертолета дали пристрелочную автоматную очередь – слишком высоко!

Сейчас вертолет покачнется, сделает вираж и пойдет на снижение – мне будет уже не спастись. Я бросаю пилить вторую веревку и поджигаю дымовую шашку. Последним, отчаянным усилием все же выдираю меч из волчьего тела. Нет, мое верное оружие бессильно мне помочь, остается только надеяться, что тем дерзким и отчаянным парням в вертолете все еще нужен проводник, значит, они не станут стрелять подряд и без разбора в темное облако дыма внизу, чтобы не задеть шамана.

Наконец-то освобождаю пленника – приходится подставить ему плечо, он едва держится на ногах. Поджигаю еще одну дымовую шашку, чтобы не дать дыму рассеяться. Слышу по звуку, что вертолет уходит в сторону. Автоматные очереди сыплются одна за другой – идет настоящая перестрелка, к которой присоединился собачий лай – Алекс! Алекс примчался сюда вместе с собаками, я потащила Седобородого к саням, ориентируясь по звуку. Полыхнул взрыв – сани ворвались в дымное облако, мы кулем свалились в них, без оглядки помчались в сторону болот, бросая за собой дымовые шашки.

Шаман, жертвенный камень, вертолет – все осталось позади нас, мы сбавили ход у самой кромки болота, потому что не знаем, где оказались и куда двигаться дальше, и даже контрабандные трофеи Алекса меня не радуют. Делаем маленький привал – Алекс придерживает голову Седобородого, пока я пытаюсь влить ему прямо в рот кофе из саморазогревающейся банки. Не знаю – напиток действительно взбодрил его или он пришел в себя, чтобы не захлебнуться, но Кириан открыл глаза.

– Путники?

– Да. Как вы догадались? – дружно удивились мы с Алексом.

– Все, кто на Форпост пришел, все – путники.

Он взял банку, допил, слегка приподнялся на локтях и всмотрелся в неказистый ландшафт, скомандовал:

– Стало быть, берите вправо.

– Так мы вроде оттуда приехали…

– Без разницы, откуда вы прибыли. Правь, вишь, такое место, где два раза одним путем ходить – только силу терять понапрасну. Езжай, куда указываю!

Действительно, мы послушались совета Кириана и быстро оказались рядом с небольшой, но бойкой и полноводной речушкой.

– Водой мы всяко быстрее до Скита доберемся. – Опираясь на мою руку, Кириан выбрался из саней, прошелся по берегу, что-то высматривая. Затем разгреб посохом низкорослую поросль кустарника и указал нам на лодки.

Они представляли собой шкуру морского зверя, натянутую на каркас из дерева и… костей! Значит, шаману действительно нужны были кости – материал прочный и легкий, ведь здесь, в болотах, тела не разлагаются, не гниют и кости остаются внутри тел умерших долгие годы, порой столетия.

Мы побросали вещи в лодки, сверху усадили недоумевающих собак и готовы были двинуться в путь – только приличного шеста, чтобы отталкивать лодку, у нас нет. Приходится срубить какую-то кривенькую березку. Вышло коротко и неудачно, да и мало нам одного шеста! Я соединила половинки переломанного посоха, предварительно залепив жидкой, вязкой грязью, замотала сверху тряпкой. А чтобы с шестом было проще управляться, сняла с навершия и бросила в лодку череп. Держу его в руках совсем недолго, но некая упругая, горячая сила перелилась из него прямо в меня, просочилась сквозь кожу и растеклась по кровеносным сосудам. Теперь если на моем пути встанет целая армия, я одолею ее голыми руками, а уж толкать шестом лодку – плевое дело.

Никогда не думала, что плавать на лодке по заболоченной местности так сложно – реки и протоки ветвились, мы медленно продирались через озера, плотно поросшие водяной травой, петляли между камней в быстрых, но мелких речушках и переживали, что пропорем днище острыми камнями. А когда наконец-то добрались до пещер, за которыми начинался лес, Кириан пробормотал: «Далее доплывете беспрепятственно», – и в изнеможении откинулся на дно лодки.

Дорога отняла у нас много сил и времени, в двери Скита мы постучали уже глубокой ночью. Заспанный Власий наконец-то распахнул перед нами двери, мы буквально вползли внутрь и сбросили на лавку седобородого Кириана, которого тащили под руки от самой пристани. Передвигаться сам он почти не мог, его тело ослабело за годы сидения в пещере, от тяжелых железных кандалов на запястьях и щиколотках возникли глубокие, страшные язвы, рана на шее – там, где был стальной ошейник, – загноилась и мокнет. Целые пласты кожи на спине и плечах содраны. Это случилось, когда шаман волочил его к высоким камням. Я видела этот кошмар, укутывая нашего проводника шкурой, чтобы он не замерз по дороге, и только могла удивляться, как он жив до сих пор!

Власий хотел помочь нам усадить седобородого незнакомца на лавку в сенях, но только взглянул на лицо мужчины и заорал:

– Ма-а-а-а-ма! – так громко, что перепуганная Настасья Васильевна скатилась вниз в одной рубахе, с растрепанными со сна волосами – без черного платка она совсем еще не старая женщина.

– Что? Что орешь? Пожгли нас? Пожар? – Хозяйка Скита огляделась в поисках огня, увидала прибывшего с нами бородача, прижала ладони к щекам, охнула и свалилась на пол. Власу пришлось разрываться между ними, он пытался одновременно помочь обоим родителям.

Я смотрела на него и тоже опустилась на лавку прямо в сенях – и тут же подскочила как ошпаренная. Дана нет на месте! Его постель убрана…

Бегу в комнаты: Власа сейчас теребить – бесполезное дело, хватаю и выдергиваю в сени Иришку, она тоже спустилась, разбуженная шумом. Спрашиваю:

– Где Данила?

– Вчера ушел…

– Как ушел? Куда?

Иришка сонно зевнула, прикрыв рот ладошкой:

– Откуда я знаю? Они мне не отчитывались.

– Они? Кто они? Рассказывай все по порядку, сейчас же!

Я схватила Ирку за плечи и встряхнула так, что ее куцая косичка расплелась, зубы клацнули, а сон как рукой сняло!

– Он еще вчера встал, собрался и ушел вместе с Никитой…

– Куда они пошли?

– Не знаю, мне ничего не говорили.

Понятно. Значит, Иришка на них обиделась, надулась, и теперь каждое слово из нее приходится тянуть клещами. Попробую задать вопрос иначе:

– А твоему Власу что рассказали?

– Сказали, что идут искать Аню…

Вот оно что!

– Лёшка тоже с ними?

– Нет, Лёшке своих забот на Слободке хватает.

– Откуда у него вдруг возникли заботы? – удивилась я.

– Оттуда, о чем ты не знаешь. Он у старца Демида в сгоревшем сарае валенок малого Кирюши нашел. Феодосий Ильич его в своем доме оставил – пока прояснится…

Похоже, без меня в Слободке успело случиться много всякого, надо бы узнать подробности у более разговорчивого и информированного собеседника. Спрашиваю:

– Фрол, наверное, повел ребят до гати?

– Нет. Дан сказал, что никакие провожатые им не нужны.

– С чего вдруг?

– У них есть карта. – Иришка поджимает губу точно так же, как любит делать Настасья Васильевна, и деловито направляется в комнату. – Пойду на стол собирать.

Я осталась одна. Стою в темноте и полном недоумении – додумались: искать меня!

МЕНЯ!!!

Где же теперь мне искать их самих?

Болота переходят по приметам, никакая даже самая точная карта там не поможет. Прочесать огромную заболоченную «правь» просто нереально, они могли уже сто раз утопнуть! Или попасть под пули контрабандистов, или в руки Черного шамана…

Сердце ухнуло в панику, как в трясину, не дожидаясь утра, даже не раздевшись, я бегу в Слободку. Надо срочно найти Лёшку, он наверняка чувствует, где они сейчас. Он сможет найти ребят по-своему, как находят друг друга птицы и звери – он же Совенок!

Бегу, не замечая ничего вокруг. Чтобы сократить путь, перескакиваю через заборы и сбавляю шаг только у обгоревших сараев, пытаюсь унять сердце. Оно колотится где-то у самого горла так быстро, что я даже не могу сосчитать удары. Останавливаюсь напротив высокого дома старцев и прикидываю, где может быть Лёшка? Как выманить его на улицу, чтобы не разбудить почтенного Феодосия с домочадцами? Стоять рядом с этими обгоревшими бревнами очень страшно – я почти физически чувствую угрозу – так иногда бывает перед грозой, когда ощущаешь пальцами легкие разряды электричества…

Вздрагиваю – чья-то рука опустилась на мое плечо:

– Что ищешь, путница? – Около меня стоит полнотелая Ниловна, она кажется мне бледнее обычного. В предрассветных сумерках от ее лица исходит бледное свечение – как от болотного огня.

– Ничего я не ищу, – огрызнулась я.

– Да? – не унималась настырная тетка. – А я-то думала, может, что потеряла?

– Ничего я не теряла! – Мимо такой дотошной бабы в дом никак не проскользнуть, сейчас побежит будить Макария, потом Феодосия, и пойдет обычная суматоха.

Ниловна смерила меня взглядом:

– Я-то, дура, думала – жениха путница обыскалась или, может, брата?

Она убрала руку с моего плеча – сердце у меня перестало биться вообще.

Остановилась.

– Ты погоди-ка, раздышись. Я с добрым делом. За свое одно – два твоих предлагаю!

– Ничего вашего у меня нет!

Не узнаю собственный голос, как шевелятся губы, тоже не чувствую. На лице словно холодная, ледяная маска.

– Как же нет? Посох. Палка шаманов, с головою рогатого. Иначе без той мертвой головы будет простая деревяшка!

Молча смотрю перед собой и киваю в знак согласия.

– Не думай даже меня обмануть! Я не Макарий, чтобы за каждой бесстыжей девкой бегом бегать, – шепчет Ниловна мне в самое ухо. – Убьешь меня – сама ты никогда в болотах не отыщешь своих сродников! Язык свой тоже прикуси. Нет у тебя в этом деле помощников. Нет и взяться им неоткуда.

Пока Ниловна шипела, я успела не только «раздышаться», но и разозлиться.

– Почему я вам должна верить? Сначала докажите, что ребята живы, потом будем разговаривать. – Я отцепила холодные и неожиданно крепкие пальцы тетки от своей куртки, отряхнула рукав и добавила: – Может быть…

– Что-что говоришь? – переспросила Ниловна.

– Говорю: утоплю рогатую голову в трясине! Если не приведете обоих к дубу по дороге на навь. Так понятно?

– К какому-такому дубу?

– К тому, где череп в дупле лежал и коробка патронов. Жду в полдень.

– Ох, и скверное место… – заюлила Ниловна. – Да и не поспеть мне так быстро…

– Вам рогатая голова нужна? Мне – нет! Брошу в болото и все.

Я развернулась и зашагала к Скиту – у меня неожиданно возникла масса дел.

19

Первым делом я помчалась на пристань, вытащила из лодки рогатый череп, замотала в кусок мешковины и спрятала сверток в тайник Фрола под углом портомойни, тщательно заложив ямку мхом. Потом сделала второй очень похожий сверток – из соломы и надбитого горшка, которые взяла в хлеву. Сверток оставила в сенях рядом с мечом и только после этого вошла в дом. Уже в дверях было слышно, как Настасья Васильевна отчитывает Власа:

– Ты только посмотри на него! Жениться он хочет, а ума не нажил – разве ж это можно было меньшего брата отпустить на навь! Дескать, Феодосий Ильич дозволил показывать навь путникам! Вот сам бы туда и отводил гостей. Совсем, сыночки, вы оба страх потеряли, пока драть было некому. Теперь отец порядок наведет!

– Не пропадет Фролка на нави, путей там вдосталь, – пытался успокоить супругу Кириан. Сейчас он выглядит как любой обитатель Форпоста – вышитая рубаха, бородка аккуратно подстрижена, только седых волос в ней хватит на двоих.

– Значит, через навь можно выйти в мир? – спросил Лысый.

Сейчас он действительно Лысый. Алекс успел распрощаться с волосами и больше не похож на прирученного снежного человека. Так – обычный маньяк.

– Можно. Известно, с нави самый наискорейший путь – через ясное небо!

Настасья Васильевна заметила меня, перестала кричать, вздохнула и пригласила к столу. Я выставила на скатерть несколько контрабандных патронов под автомат:

– Посмотрите, похож на тот, что вытащили из моего зайчика – добычи с нави?

Она подошла к шкафчику у стены, достала пулю и сравнила:

– Как есть – такой же самый.

– Значит, кто-то из ваших здесь, в Слободке, у контрабандистов обменивал патроны, консервы, веревки, рыболовные снасти и все такое. Для этого и открыл путь через болота… Вы, Кириан, там никого из знакомых не видели? Из слободских?

– Нет… Где мне увидать, когда я сидел в пещере денно и нощно! Теперь и плечи разогнуть неможно, – вздохнул многострадальный лекарь.

– Ничего, мать подлечит, – улыбнулся Власий. – Главное, тятя, что ты живой!

– Значит, точно кто-то местный был, – подвела итог я, – потому вас и держали взаперти, чтобы случайно не узнали знакомого. Опасались, что вы сбежите…

– Про Демида худое в Слободке говорят, – снова вздохнула Настасья Васильевна.

– Дивно, что он среди старцев оказался, – задумался Кириан. – Человек он скрытный и скупой, сколь его знавал, оттого всегда при средствах. Но ума слишком скромного, чтобы такую хитрость придумать. Отваги особой в нем тоже нету. По ночи на болота сунуться, с шаманами и лихими людьми торг вести – дела не по нем…

Но мне некогда слушать размышления бывшего узника о Демиде, поэтому тихонько отзываю Лысого за собой в сени:

– Слушай, у тебя еще остались эти дымовухи из торфа?

– Полно. Может, тебе чего покрепче?

– В каком смысле?

– Ну, я гранат прихватил из контрабандного тайника, файеры, динамитные шашки…

Перед решающей битвой я тщательно протерла меч от налипших крови и грязи, полюбовалась сверкающим острым лезвием, спрятала в ножны и закинула за спину. Смотала и пристегнула к поясу моток крепкой веревки. Прихватила новенький, в смазке, автоматический пистолет, тоже позаимствованный у контрабандистов. И пошла к месту обмена, чтобы успеть задолго до Ниловны, – спрятала в дупло дерева сверток, в который добавила файер и дымовую шашку, проверила запальный шнур. Чтобы устроить фейерверк, в кармане у меня была припасена зажигалка. Дело в том, что в Слободке очень боятся пожаров, если из леса вблизи от хозяйственных построек повалит дым, я могу рассчитывать, что весь народ мигом сбежится к месту возгорания.

Я пряталась за деревьями со стороны леса и до последней секунды не верила, что Ниловна снова появится, а не пришлет вместо себя какого-нибудь здорового лба вроде старца Демида или злобного и опасного зверя.

Но под кроной дуба меня ждало мирное, уютное зрелище: женщина подошла к нему со скамеечкой и прялкой в руках, удобно устроилась и принялась вытягивать из пучка шерсти нитку, тихо и протяжно напевая. Ровно в полдень я вышла из своей засады и встала прямо перед нею так, чтобы солнце светило мне в спину. Но она даже не посмотрела на меня и продолжала без остановки сматывать серебристую нитку на веретено, только спросила ровным, бесцветным голосом:

– Принесла? Что-то руки у тебя пусты…

– Череп уже здесь. Только сначала покажите мне их – обоих!

– Там они – смотри! – Не выпуская веретена, Ниловна указал мне в глубь леса.

Действительно, я увидела, что к дереву в некотором отдалении от нас привязаны два человека: прислонены спинами к стволу, их головы печально опущены, так что подбородок утыкается в грудь, они совсем не шевелятся. У одного волосы светлые, у другого – темные. Лиц мне отсюда не разглядеть.

– Они как вообще – живые? – вырвалось у меня.

– Окликни, – разрешила Ниловна, не отрываясь от своей работы. Веретено кружится, кружится – моя голова тоже начинает кружиться, а мысли путаются. Я больно прикусила губу, чтобы прогнать наваждение, и крикнула:

– Никита! – Дан вяло повернул голову в мою сторону, прядка темных волос перечеркнула лоб, он выглядит нереально красивым. Я крикнула еще раз, уже гораздо громче: – Никита! Ник, посмотри на меня!

Мой вопль переполошил лесных обитателей. Из-под корней дерева выскочила и метнулась мимо меня мышь-полевка, вспорхнули напуганные пичуги, а в небе над нами завис ястреб. Хищная птица летает кругами и опускается все ниже.

В голове у меня пронесся тихий, чужой шепот:

…у шамана Меркита сто лиц… он принимает любую личину… если тебе заступят путь – стреляй в любого… сразу стреляй…

Вдруг это только какая-то галлюцинация или оптическая иллюзия? Почему Дан откликнулся на имя Никиты? Я вытащила из-за пояса пистолет, сняла с предохранителя и прицелилась в Никиту, крикнула еще раз:

– Ник! Отвечай мне сейчас же! Или буду стрелять!

Ниловна наконец-то отвлекалась от своего рукоделия и тоже посмотрела на ребят. Никита вяло качнулся – длинная светлая челка сползла на лицо, солнце светит ему прямо в глаза, но он не моргает. Замечаю, как по его лицу проскальзывает темная тень – это ястреб спускается все ниже, еще немного – и он спикирует мне на голову, вцепится в волосы и выклюет глаза. Я буду метаться по поляне, глотать собственную кровь и выть от боли и бессилия! Мгновенно вскидываю пистолет и трижды стреляю прямо в синее небо – ястреб сложил крылья и упал вниз.

Безжизненный комок перьев свалился в траву ровно между нами.

– Ах ты, тварь! Тварь поганая!

Ниловна с неожиданной для такого грузного тела ловкостью вскочила на ноги, сорвала с головы платок, а с ним и лет десять возраста: волосы у нее оказались темными, блестящими и очень густыми – собранными в одну косу длиною почти до колен. Она ловко перехватила собственную косу одной рукой чуть выше плеча и стала раскручивать, как хлыст. Я так опешила, что не успела отпрыгнуть достаточно далеко, коса больно хлестнула меня по руке, ее кончик обвился вокруг пистолета. Ниловна изогнулась назад, подтянула косу к себе – и вырвала у меня оружие!

Следующий раз она пыталась хлестнуть меня по глазам – но я уже была готова и успела отскочить и выхватить из ножен меч. Сегодня мой главный враг – это коса: шелковистая, длинная, ловкая и безжалостная, как змея!

Я слежу за ее движениями и притворяюсь напуганной, позволяю стегануть себя еще раз, чтобы подпустить врага поближе, делаю обманный выпад – меч свистнул в воздухе, острая сталь отсекла косу, она упала на землю рядом с мертвым ястребом.

Но торжествовать победу мне не приходится – Ниловна продолжает тянуть ко мне руки и пытается схватить за одежду. В ее ладони сверкнул стилет – нож тонкий и острый, как игла. Если он пропитан отравой из крови осьминога, ей будет достаточно уколоть или оцарапать меня! Становится сложно удерживать женщину на расстоянии – она размахивает длинными просторными рукавами, меч путается в них, мне приходится приближаться, чтобы выдернуть его. Ткань рвется с громким хрустом, барабанные перепонки у меня готовы лопнуть, от каждого звука голова наполняется пульсирующей болью, я успела вымотаться, а моя соперница остается свежей и бодрой.

Значит, пришло время позвать на помощь. Исхитрившись, бросаю зажигалку прямо в дупло – только бы получилось, только бы загорелось! Сейчас я жалею, что уговорила Лысого прицепить к дымовой шашке длинный фитиль. Но ведь я не знала, что все пойдет не так, как я планировала! Все пошло наперекосяк, когда я увидела прялку. Оглядываюсь на пустую низенькую скамеечку – прялка продолжает стоять рядом, а веретено крутится в воздухе как заводное – само по себе.

Надо покончить с этим мороком!

Делаю выпад в сторону пустоты – меч легко рассекает серебристую нить. Веретено на миг замерло в воздухе и упало на землю. Из дупла наконец-то вылетел пучок искр, а следом столбом повалил черный дым. Над полянкой раздался оглушительный вопль. Правая рука Ниловны обвисла, как плеть, левой она ухватилась за рассеченную до кости щеку. Женщина рухнула на колени, заливаясь слезами боли и отчаяния…

Не рискую приблизиться к ней сразу – сворачиваю из веревки петлю, набрасываю на ее плечи, затягиваю. Ногой отбрасываю подальше подвернувшийся стилет и бросаюсь к дереву. У ствола действительно корчатся двое привязанных ребят – Лёшка и Фрол! Рты у них заткнуты тряпками, у Фрола глаз подбит, зато одну руку он уже успел вытащить из-под толстенной веревки. Взмах меча – они снова свободны. Лёшка выплевывает тряпку:

– Кхы… – тычет рукой в сторону дуба. – Аня! Быстрее, сбежит…

Поражаюсь, как ловко Ниловна притворяется неповоротливой квашней, сейчас же успела мигом подхватиться с земли, добралась до дуба, и уже шарит палкой в дупле. Оттуда сыплются искры, а клубы дыма становятся гуще и выше, она в испуге отпрянула в сторону и получила от меня такой толчок в плечо, что сразу же свалилась на землю. Скручиваю ей руки за спиной, а она пытается укусить меня!

Я сжала пальцы в кулак и ударила ее в скулу:

– Сука! Говори, где Данила?

– Ищи… – всхлипнула Ниловна, заваливаясь на бок. – Ищи! Мне братьев своих единокровных долгонько искать пришлось. Еще старец Илия, родитель Феодосия, так рассудил, что не жильцы они, раз двойней родились. Отнес их на болота и отдал Черному шаману – чтобы науку его наследовали, если выживут. Шаман, тот своих родных деток завести не сумел, в награду за такое подношение указал старцу Илие пути-дороги через болота к холодному морю. Говорили, чтобы различить их, рисунок на руке одному из них сделал. Ходила я по молодости, искала братьев – на нави, по лесам, всюду, – звала, заговоры на быструю воду и буйный ветер читала, чтобы только узнать где они, пока не нашлась живая душа, указала, что остались они за болотами, куда только старцы дорогу ведают. Феодосий же, как овдовел и не думал меня, женину меньшую сестру, как полагается исстари, в жены брать. Сам преклонных годов, глазами слеп, а туда же – подавай ему тонкую да звонкую! Вся семейка у них паскудная, а Фролка всех хуже. Еще сопли рукавом утирает, а уже руку тянет за дедовским посохом. Ничем его кровь медвежью не извести, сколько раз пробовала. По нашей вере заведено, что одни мужи старцами становятся, а баба, хоть она взглядом дикого зверя свалит, воду среди лета в лед заговорит или луну на небе остановит, не сможет посоха получить. Вот и пришлось Демида, дурака-дураком, в старцы выводить, чтобы дорогу через болота прознать да с братьями свидеться…

Меня не разжалобить тагами россказнями, пинаю оплывшую тушу ногой:

– Вставай! Марш к дереву… Лучше расскажи, как ты детей воровала, чтобы выкуп вымогать, как нашего путника Веню живьем сожгла? Как травила Феодосия?

Ниловна хлюпнула разбитым носом и уселась на траву:

– Что тут рассказывать? Как праздник был, бабы за детьми худо приглядывали. Ан ваши путники за какой-то нуждой в сарай потащились и увидали, как я дите шаману отдаю. Так я их в сарае заперла, сама кругом разлила бочку огнепальной жижи, которой лихие люди торгуют, да и бросила горящую лучинку. На то и праздник, чтобы огонь жечь, без пожара редко обходится! Жаль, что упустила я гаденыша совиного!

Получается, тот городской, такой родной и домашний запах дизельного топлива не почудился мне в тревожную праздничную ночь! Дизелька действительно была в бочке. Чтобы долго не ломать голову, я дернула за веревку, которой скручены руки Ниловны:

– Говори, откуда в сарае взялась огнепальная жижа?

– Откудова все здесь берется, оттуда и взялась. Известно, от лихих людей. А ты как думала? Дурища ты глупая, старцы с лихими людьми торг ведут не хуже шаманов. Только тропы у них тайные да разные. Братья мои через болота путь знали, а старцы – через навь ходят, будь она неладна. – Глаза Ниловны сверкнули нехорошим, лихорадочным огнем. – Дурили, они тебя, путница! Своих слободских дурят и тебя умной не посчитали. Кабы один человек смог оба те пути да в одни руки взять. Много бы власти тот человек обрел, ох, много…

Теперь мне понятно, почему Ниловна пыталась отравить старца Феодосия и пристроить на роль главного старца бестолкового, начисто лишенного необычных способностей старцев и потому очень зависимого от нее Демида.

– Слышишь, что говорю, путница?

Я кивнула. До чего же неугомонная тварь! Проиграла мне в открытом бою, но все еще пытается со мной договориться. Захомутать, повязать общими секретами, мутными делишками, как недалеких алкоголиков, которые считали себя шаманами, как Демида…

Стоп! Внезапно я все поняла. Нет, ребят нет на болотах. Оба сейчас рядом, в Слободке, но в таком месте, где их никто не будет искать. Они заперты в подполе сгоревшего сарая. Демид заманил их туда легко и просто – пообещал карту, по которой можно пройти болота. Если дошлая Пелагея Ниловна собиралась со мной договариваться, она бы не решилась их убить. Они живы, живы.

Я запрокинула голову и посмотрела в небо: только бы они были живы!

– Ей дело говорят, а она столбом встала и молчит. Решайся быстрее… – Ниловна осмелела, встала на колени и повернулась в сторону Слободки – оттуда уже с криками, размахивая топорами, баграми и ведрами бежали люди.

– Плохо ты меня знаешь, Пелагея Ниловна. – Я приставила меч к ее горлу. – Убью!

– Как убьешь… – захрипела тетка. – Как?..

– Голову отрублю.

– Пожалей… Ох, скажу… где брат… твой…

Кончик меча уперся во впадину между ключиц:

– Он мне не брат!

– Ой! – Ниловна присела от неожиданности, меч оцарапал ей шею. – А жен…них? Жених твой… как же?

– Он мне не жених!

Глаза Ниловны вдруг стали белыми и пустыми – как у ледяного волка, губы вытянулись в узкую щель, из которой слова вырывались с шипением и свистом:

– Путница – проклинаю тебя! Силой всех духов – лесных, земных и небесных. Ты из морока выползла, удачу мою отняла, всю жизнь загубила! Убить меня хочешь? Нет! Не меня убьешь, а того, кто дороже всех, своей рукой убьешь! Проклинаю!

Она резко качнулась назад и в сторону, выскользнула из-под моего меча, с силой ударилась головой о камень и осталась лежать неподвижно, только из носа вытекла струйка темной, почти черной крови.

Пелагея Ниловна была мертва.

20

Меня била мелкая липкая дрожь. Вдруг я ошиблась насчет сарая?

Нет времени что-то объяснять, я развернулась и побежала к Слободке, отпихивая с пути недоумевающих поселян. Нырнула под перекошенные обгоревшие бревна, с одного удара ноги вышибла крышку погреба, спрыгнула внутрь.

От их вида у меня перехватывает горло – они оба лежали на земляном полу. Бледные, холодные – сначала я приняла их за мертвых. Встала рядом на колени, нащупала ниточку пульса, приподняла веко Никиты – его зрачок сжался в точку, он дышал очень редко, но улыбался! Улыбался, как ребенок в счастливом сне. Дан выглядит точно так же!

Я уговаривала их проснуться, хлопала по щекам, щипала и орала прямо в ухо, но добилась только того, что на мой крик подоспел Демид и свесился вниз, загораживая бородищей свет:

– Что, путница? Сколько раз говорил вам – уходите. Нечего вам здесь делать.

– Такими они уйдут не смогут!

– Не смогут. Ты тоже с ними останешься! Пока Ниловна явится и решит, что с вами троими делать… Путники… – Он в сердцах сплюнул вниз, и хотел захлопнуть крышку подпола, но я успела крикнуть наверх:

– Она больше не придет. Никогда!

– С чего вдруг?

– Умерла!

– Что? – не поверил Демид.

– Ее больше нет! Все.

Он так и замер: положил руку на крышку и решает, что делать дальше. Потом недобро усмехнулся и изрек:

– Врешь ты мне, путница!

– Нет. Она правду говорит! – громыхнул со всех сторон мощный голос старца Феодосия. Отсюда, снизу, я вижу, как его посох отодвигает голову Демида от лаза, мелькнул край белой, длинной рубахи слепого старца:

– Полезай туда к ним, Демид, и пробуди сих путников!

– Для чего бы мне это? Я их в свой подпол не приглашал… – пробурчал Демид.

Но старец Феодосий властно ударил посохом в пол:

– Полезай, сказал! Яви свою силу. Покажи нам, какой ты старец!

Слышен нарастающий шум, множество ног шаркают и стучат по полу, шуршит одежда, скрипят и хлопают двери – наверняка в сарай набилось полно народу, я слышу гомон – собравшиеся одобрительно поддакивают Феодосию.

Демид потоптался у подпола, но так и не спрыгнул вниз, а вместо этого бухнулся в ноги слепому старцу, ухватил его за вышитый край рубахи и принялся уныло бубнить:

– Помилосердствуй! Феодосий Ильич, не моя вина это, не я их в подпол заманил. Не я на них смертный сон наводил! Не я! Поверь слову – не я это!

– Без разницы, кто сон навел. Ты пробуди!

– Не могу… – вдруг заплакал Демид. – Не по силе мне это дело…

Подоспевший Макарий наклонился ко мне и за руки вытащил из подпола. Потом скомандовал, чтобы несколько слободских жителей спустились в подвал и вынесли оттуда два безвольно обвисших тела и уложили их на лавку.

– Ладно. – Слепой Феодосий сурово сомкнул брови. – Не по праву, Демид, ты свой посох получил. Оставь его здесь и ступай, чтобы к вечеру в Слободке тебя не было.

– Куда же мне идти-то?

– Куда глаза смотрят, хоть на болота. Там и живи на заимке, среди неразумного зверья и духов болотных. Что-то ты да должен был от нас в разум взять?

Демид нехотя положил свой посох, уступавший по высоте посоху главного старца, к ногам слепца, отполз к стене и спрятался за людскими спинами. Феодосий спросил:

– Кому по силе будет?

Через притихшую толпу протиснулся Фрол, выдернул за руку смущенного Лёшку и поставил перед старцами:

– Ему! Алексею по силе будет. Он сам такой точно путник, он своих разбудит.

– Такой, да не такой. Что же, Совенок, попробуй. Покажи, чему ты научился.

Сперва Лёшка бормотал неуверенно, но постепенно его голос набирал силу:

Сговорились звери, сговорились птицы,

Сговорилось солнце с луной,

Луна со всеми звездами сговорилась,

Все меж собой сговорятся,

И все мои слова утвердятся,

Исполнятся и закрепятся.

Все мои указы исполнятся!

Он быстро повернулся на пятках вокруг себя и звонко хлопнул в ладоши.

Никита чихнул, резко сел и обвел взглядом сарай – в обгоревших стенах не хватает бревен, а крыши вообще нет. Место, малоподходящее для такого многолюдного сборища. За ним пошевелился Данила, медленно поднес руку к лицу, потер и открыл глаза, улыбнулся мне – именно мне…

Мы решили уходить через два дня, не дожидаясь свадьбы: Иришка задумала выходить замуж за Власа! Правда! Поверить не могу, что человек может по своей воле захотеть остаться жить в таком захолустном месте. Когда мы уложили рюкзаки, задернули замки на куртках и вышли во двор, Иришка выбежала прощаться с нами в платке и длинном балахоне, как ходят все местные девахи. Встала на крыльце рядом с Настасьей Васильевной, махала нам рукой и выглядела очень счастливой!

– Аня, может, тебе тоже здесь будет лучше? – тихо спросил меня Дан.

– Ты что? – Я не поверила своим ушам. – Кормить кур и чистить свинарник?

– Ну что ты, они тебе все будут прислуживать, замуж выйдешь и будешь вроде их принцессы. Старицей, или как там они называют. Оставайся!

– Дан, у них не бывает стариц – только старцы. Не заведено. Понял? Идем!

– Как скажешь, – пожал плечами Дан.

Что за ерунда? Почему Дан решил, что я собираюсь выходить замуж за бородатого? Все же странное это место – Форпост, любому мозг туманит, надо поскорее убираться отсюда. Я махнула Иришке на прощание, отвернулась и прибавила шагу – по дороге мне еще надо заглянуть в Слободку, у меня там незавершенное дело. Один Лёшка захотел пойти со мной, а остальные ждут около первой могилы на нави вместе с нашими провожатыми – Фролом и его отцом Кирианом Фотиевичем.

…Я прошла вдоль всего длинного стола, вытащила из рюкзака и положила рогатый череп, еще недавно венчавший посох Черного шамана, взяла слепого старца за руку и хотела положить его ладонь сверху – чтобы дать ему почувствовать этот предмет.

– Нет, погоди, Нюта, – остановил меня Феодосий и подозвал Лёшу. – Поди сюда, Совенок. Что ты решил – останешься в нашем доме и в нашей вере?

Лёшка решительно кивнул:

– Да!

– Что? – Я опустилась на корточки перед Лёшкой и поправила ему замок на куртке:

– Лёша, что ты мелешь? Тебя мать дома ждет, все глаза выплакала!

Малой обнял меня за шею:

– Это тебя мать ждет, Аня. А меня там никто не ждет. Лучше я здесь останусь, здесь мой настоящий дом. Буду Феодосию Ильичу помощником…

– Не отговаривай его, путница. – Слепой старик положил ладонь Лёшке на голову. – У тебя одна дорога, а у него – другая. Твоя – обратно в мир ведет, а его – к знанию сокрытому. Голову эту рогатую и всю ее силу ты не мне, ты ему сюда принесла! Ступай и впредь запомни: нельзя за чужую душу просить. Только за свою.

– Как это?

– Не важно. Потом поймешь. Иди, пока тебе путь открыт.

Мы с Лёшкой обнялись на прощание.

Макарий проводил меня до дому, открыл передо мной двери, вышел за мной на крыльцо и взял за запястье, тихо сказав:

– Оставайся, Нюта. Будешь жить в моем доме, как княжна…

Они что сговорились? Все сговорились? Как месяц с луной?

Я выдернула руку из его пальцев и зашагала к лесу.

Я шагала молча, не оглядываясь, до самой нави, потом еще мимо старого кладбища, через лесные заросли и зыбкий серый песок – след в след за Кирианом. Мы шли в сторону высоких скал, где среди зеленых макушек торчало высокое строение с островерхой крышей, похожее на заброшенную сторожевую башню.

Но когда мы подошли к башне совсем близко, я не выдержала, нарушила обет молчания и крикнула:

– Вот это да! Путь через ясное небо – подвесная дорога![15]

От башни вниз убегали стальные тросы, их подхватывали несколько опор. Они сделаны из старого серого, но надежного бетона. Сам трос мне кажется новым, под неказистыми серыми стенами сооружения спрятан вполне рабочий тяговый механизм. Лысый, позабыв про все на свете, сразу же начинает разглядывать колесики и шестерни.

– Отлично! Когда ее построили?

– Давно, почитай уже лет сто. Но крепко выстроили, на совесть. Места здесь непролазные, вот и придумали спускать камни вниз по этой дороге, а оттуда инструмент поднимали, продукты всякие.

– Неужели правда, что здесь когда-то золото добывали? – дружно оживились мои спутники.

– Нет, – авторитетно разъяснил Кириан. – Добыть толком ничего не добыли. Но изыскивали. Руду искали, чтобы железо выплавлять, каменья драгоценные, масло земляное. С той поры здесь только канат сменили да кой-какие шестерни-пружины. Вагонетки тоже подлатали, чтоб больше груза брать.

– Что такое земляное масло? – поинтересовался Ник.

– Да с чего мазут делают и жижу огнепальную – вот такую. – Кириан сдвинул крышку с подземного резервуара, в котором хранилось дизельное топливо. Рядом валялись черпаки на длинных ручках. – Давайте поработайте, надо залить малость, чтобы мотор закрутился, который лебедки крутит и канаты тянет. Через дорогу эту много быстрее и сохраннее, чем через болота на собаках возить.

– А где же вы для дороги столько топлива берете? – удивился Дан.

– Снизу поднимаем, что добрые люди загрузят для нас.

Некоторые назвали бы этих добрых людей «лихими» или даже «контрабандистами». Я фыркнула – действительно, дело у почтенного Феодосия поставлено на славу.

– Значит, здесь искали нефть?

Углеродное топливо – самое редкое и ценное, что есть в нашем мире.

– Искали, да.

– Ну и как – нашли? – не удержалась я.

– Кто ж тебе скажет. Дело прошлое – кто здесь работал, считай, все на нави лежат. Своего земляного масла у нас как не было, так и нет. Не велика беда – мы снизу поднимаем. Вагонетки-то попарно ходят. Одна вверх – другая вниз.

– Принцип противовеса. – Лысый Алекс с интересом осмотрел колесики, установленные на канат, как на рельс. Хлопнул ладонью по облупившейся краске на боку вагонетки и решительно запрыгнул в нее. – Ловко у них все устроено!

– Действительно ловко! С вертолета не сразу разглядишь – здесь тагах заброшенных строений полно!

– Ну, давай, садись! Прокатимся!

– Куда мы по ней приедем? – забеспокоился Никита.

– Там, куда вы приедете, тоже железную дорогу тянули. Тянули-тянули, в болота с оврагами уперлись да и бросили. Но рельсы остались, и дрезины имеются, стоят под навесом из еловых веток. Дрезиной и доберетесь до Магистрали. Ветка железнодорожная всего одна – не заблудитесь, точно говорю. Дальше уже – ваш путь, вам решать, куда ехать. Нам же с Форпоста по вере нашей дальше этой башни ходить заказано…

– А я пойду! – Фрол запрыгнул в вагончик следом за нами.

– Что ты, Фролка, еще выдумал?

– Ничего не выдумал, просто мир поглядеть охота. Как люди живут – все в штиблетах на шнурках ходят и щей не варят. Водой зальют лапшу, и пожалуйста, за минуту готово! Мне путники рассказывали…

– Фрол, тебя в материном доме не кормят?

– Кормят, тятя. Только не в щах же дело и не в шнурках. Пойми, там, в миру, все другое! Вся жизнь у них совсем другая!

– Другая. Только лучше ли нашей? – горько вздохнул Кириан.

– Вот и посмотрю. Тятя, вы матери скажите, чтобы не ругалась на меня.

– Ох, Фрол, до чего ты упертый! Знаю, не с этими путниками, так с другими сбежишь. Судьба твоя такая… Иди! – Он взъерошил сыну волосы. – Совсем худо будет – вернешься. Найдешь дорогу-то домой, Медвежонок?

– Найду. Вон, у путников карта имеется…

Я посмотрела на Дана – он кивнул. Странно. Неужели они с Никитой ухитрились и восстановили что-то по размазанным, промокшим заметкам в записной книжке? Или действительно заполучили карту у Демьяна? Надо будет расспросить их подробнее, как только мы снова окажемся на земле.

Двигатель прогрелся, стал урчать ровно и неторопливо.

Зазвенели натянутые канаты, качнулись и скрипнули вагонетки. Внизу, под канатной дорогой, лежал мертвый лес, и Черное озеро, и овраги – глубокие и опасные. Целый дикий и незнакомый мир, в который мы попали ненадолго и случайно. А над головой медленно проплывало ясное небо – высокое, голубое весеннее небо, под которым проложена железная дорога.

Магистраль. Мой стальной путь.

Путь, который рано или поздно приведет меня в Столицу…

Примечания

1

С т р а н н и к и – старообрядческая секта (толк), странники строго придерживаются религиозных традиций, бытовавших до середины XVII века, и сводят к минимуму контакты с современным «миром» – не имеют документов, читают только книги с дореформенной орфографией, не пользуются современными средствами транспорта и связи, не употребляют в пищу ряд продуктов. Членов секты хоронят тайно без гробов и обозначений места погребения. Последователи секты делятся на «странников», путешествующих с целью пропаганды учения, и «жилых», или «оседлых», преимущественно крестьян, дававших приют странникам. В дореволюционной России секты старообрядцев подвергались гонениям, во избежание которых их последователи образовывали уединенные скиты в Сибири. Немногочисленные поселения, сохранившие традиционный уклад жизни «толка странников», сохранились до нашего времени.

2

Д о п р е ж – устар. раньше, прежде чем.

3

С р о д н и к – устар. родственник.

4

П о р т о м о й н я – помещение для стирки и сушки белья, как правило, смежное с баней.

5

Ю н и ц а – устарев. молодая, незамужняя девушка.

6

В е ж д ы – устарев. веки.

7

Р о д н о в е р ы – последователи возрожденных языческих культов, почитают славянских божеств, бытовавших еще до крещения Руси, и духов предков.

8

Ш т у ц е р – разновидность нарезного охотничьего оружия, предназначен для выстрелов с близкого расстояния, преимущественно в крупного зверя.

9

С т р и б о г – бог славянского языческого пантеона, покровитель стихии воздуха, ветров и погоды, благоприятной для аграрного цикла.

10

Р ю х и – устаревшее название игры в городки.

11

П о с в я т а – обряд посвящения новичков в языческую веру.

12

С у р и ц а – славянский медовый напиток, использовался как обрядовый.

13

Н о в о л е т и е – начало нового календарного года, принятое в православной традиции, до реформ Петра Первого приходилось на сентябрь.

14

После погружения в северные болота тела часто подвергаются естественной мумификации в результате совокупности природных факторов, главные из которых – затрудненный доступ кислорода и постоянная низкая температура.

15

Канатная (подвесная) дорога получила свое название из-за принципа устройства: система тяговых и несущих канатов подвешена над землей на опорах и действует по принципу противовеса, что позволяет перемещать грузы над труднодоступными участками местности.

Content

Татьяна Вагнер
Холодные игры. Живыми не брать!

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Примечания