Дмитрий Петров

Василий Аксенов. Сентиментальное путешествие

INTRO

«…У буфетчицы Риммы нашлась бутылка "Плиски"… В зале послышался свист. Посетители успели поиграть в Гринич-вилледж и жаждали встряски.

* * *

Они уже сыграли… композицию Сильвестра "Взгляд мглы", и хулиганскую шараду Пружинкина "Любовный треугольник", и вроде все были в ударе, в свинге – и артисты, и публика, но каждый понимал, что вечер пока еще не состоялся…

Самсик сел за столик к азиатке. Милую девочку звали Клара… Он никак не мог оторваться от сакса и тихо наигрывал новую тему…

Переоценка ценностей – недооценка ценностей. Я переоценил, тихо наигрывал он. Я недооценил, тихо наигрывал он. Что-то росло в его душе, что-то близкое к восторгу и ясному зрению, но он еще не знал, чем это обернется – молитвой или буйством; нежность и злость перемешивались сейчас в саксе, как бензин и воздух перемешиваются в карбюраторе автомобиля.

– Что ты играешь? – спросила вдруг с тревогой дочь самаркандского вора.

– Самс! – громко позвал Сильвестр. – Нащупал что-нибудь?

– Что-то клевое, отец? – заерзал на стуле Пружинкин.

Саблер пожал плечами… Он обвел взглядом кафе и вздрогнул. Показалось, что в глубине, из-за стойки гардероба глянули на него дико знакомые жгучие глазки, укрытые складками пожухлой кожи, и тошнотворный запах пережаренного нерпичьего жира прилетел сюда через долгие годы и сжал ему горло. Самсик вспрыгнул тогда на эстраду и вызывающе резко заиграл начало темы, прямо в харю старого палача, туда, за шторки гардеробной, на Колыму…»

Вот такой у нас выходит джаз. Дуем в медные трубы, дергаем серебряные струны, лупим по клавишам черным и белым, бьем в жестяной барабан… Посреди льда и пламени, под сенью то одноцветного, то разноцветного знамени, то с батлом «Плиски», то с жестя́ной миской… В круге девушек нервных, в остром обществе дамском, в компашке корешей и бражке алкашей, в колонных залах и в богемных подвалах, а то и просто – на вокзалах. Посреди сияющей вселенской Колымы – играем джаз… – подумал ВП и вернулся к чтению…

«…я переоценил

я недооценил…

радость покрыванья бумаги белой

червячками знаков…

и лестницу в ночи

все утешенья ночи

таинственный в ночи проход по парку

сквозь лунную мозаику террас…

и шепот и молчанье

таинственность в ночи…

Как многозвучна ночь!

Неожиданная концовка "как многозвучна ночь" подкосила ноги. Самсик упал на четвереньки и… еле-еле уполз за рояль… и там заплакал от гордости и счастья…

…Весь комбо заиграл сразу, взвыл, загрохотал, Пружинкин еще взвизгнул для отвода глаз, и наступила кода. Тогда Самсик вылез из-за рояля… такой музыки здесь еще никто не слышал….Никакой ведь это не джаз и не музыка даже. Власть права́ – «русских мальчиков» нельзя никуда пускать – ни в джаз, ни в литературу, везде они будут вопить селезенкой… и джаз превратят в неджаз и политику в неполитику…

– Ты умеешь курить сигары? – спросил он напрямик азиатку Клару. Она улыбнулась ему глазами, очень откровенно, а потом смиренно потупилась, покорная, видите ли, рабыня, женщина Востока… – Пошли!»

Ну да. И так бывает: пошли – и весь концерт… Да уж, и джаз в неджаз, и политику – в неполитику, и литературу – в нелитературу. И – наоборот. А как иначе, коли здесь порой не разберешь, где первое, где второе, где третье, где – что? Как иначе, коль они перемешались давно, а «русским мальчикам» осталось только играть. Как, бывало, играли в 1953-м. В марте месяце…

«Что же теперь делать-то будем… братья и сестры? Как жить-то будем без него?» Главная скандалистка Нюрка бьется в истерике. Дядя Петя сапогом грохочет в дверь: "Вставайте, олухи царя небесного! Великий Сталин умер!"

* * *

Ресторанчик «Красное подворье» пользовался в городе дурной репутацией. Там собирались, согласно данным комсомола, городские плевелы, трутни, плесень рода человеческого. "Мы просто покушать", – шепнули они старшему официанту Лукичу-Адреянычу. "Бутылку-то принести?" – "Разве что одну, Лукич", – пролепетал Филимон.

…Лукич-Адреяныч соображал – спровоцировать или нет, и решил, разумеется, спровоцировать. "Не знаю, – сказал он, – все ли искренне скорбят нонче по нашему отцу? В Америке, наверное, водку пьют, котлетками закусывают…"

* * *

…Появились музыканты, Жора, Гера и Кеша и их выкормыш из местных, юноша Грелкин. Первые трое происходили из бигбэнда Эрика Норвежского, что возник в китайском порту, захваченном ныне ордами Мао Цзэдуна… Русские джазисты… устремились в объятия исторической родины… Эрика отправили адаптироваться за Полярный круг, а остальные, теряя американские ноты, попрятались… по местным кабакам.

Что касается Грелкина, то он… выказал таланты и был приобщен к тайнам запрещенного искусства. Увидев знакомых, Грелкин… стал угрюмо лицемерить: "Ах, какая большая лажа стряслась, чуваки! Генералиссимус-то наш на коду похилял, ах, какая лажа…"

"Надо сомкнуть ряды, Грелкин, – сказали друзья. – Хорошо бы потанцевать! Вон уж и наши чувишки подгребли… Слабай нам, Грелкин, чего-нибудь в стиле".

"Кочумай, чуваки, – сказал Грелкин. – Совесть у вас есть лабать, кирять, бирлять и сурлять в такой день? За такие штуки нас тут всех к утру расстреляют…"

– Невольно хочется пройтись в грустном танго, – подумал пьяной головой Филимон. – Эх, чего-нибудь бы напоследок угарного, зыбкого, увядающего…

Спиридон, Парамон и Евтихий уже танцевали. Нонна, Рита и Клара сдержанно извивались в объятиях мужской молодежи. Музыка стекала с губ танцоров, сначала "Утомленное солнце", потом "Кампарсита", затем уже и нагловатая "Мамба итальяно".

Танцы напоследок. Хей, мамба, мамба итальяно!»

– Дорогой ВП, добрый вечер.

ВП заложил книгу пальцем и поднял глаза. Перед ним стоял хозяин клуба. Как всегда – в блейзере, как всегда – в рубашечке батн-даун, как всегда – с моноклем в глазу. Он протянул руку, ВП пожал. Хозяин приветливо улыбнулся. ВП вежливо улыбнулся в ответ: Добрый вечер.

– Сигару?

– Спасибо. Не сейчас…

– Порадуете чем-нибудь новеньким?

– Есть тройка вещей… «Американская кириллица», «Редкие земли», «Москва-ква-ква»…

– Супер, старик! – Хозяин показывал, что он – в курсе, не лыком шит, не пальцем делан, а живет, так сказать, в струе актуального джаза. – И всё – в вашем новом сладостном стиле?

– Да-да… – рассеянно молвил ВП. – Есть еще «Москва ква-ква», но там… – он слегка запнулся, – там нужен саксофон…

– Ну, значит, «Москву» – в другой раз! – жизнерадостно осклабился хозяин и чуть приобнял ВП, слегка как бы разворачивая его к выходу.

Из глубины кулисы сцена выглядела красиво и загадочно. Там разгоралось сиреневое пламя подсветки. Зал приглушенно гудел. ВП отложил книгу и шагнул в мерцающий свет.

«Начну с Sentimental. Или Sentimental закончить? А начать с "Грустного бэби"…»

В луче прожектора радушно зияли разверстые недра рояля.

Хозяин, тихо улыбаясь, смотрел ему вслед, слегка разводя руками.

Аккорд.

Часть I

Грустный бэби

Глава 1

Но наш бронепоезд…

1

Редакция газеты «Красная Татария». Сотрудники в мыле, жестокая гонка – идет верстка. Надо успеть «загнать» недостающие материалы, набрать и выпустить номер в срок. Все на нервах. Звонит телефон. Секретарь берет трубку. И – расплывается в улыбке. С другого конца провода доносится детский голосок: позовите маму-у-улю…

– Евгения Соломоновна, вас!

К аппарату следует красавица – завотделом культуры товарищ Гинзбург: Васенька, мальчик мой, мама не может сейчас говорить, мама очень занята, а вот скоро мама вернется домой, и ты мне всё-всё расскажешь! Всё, что захочешь, родной!..

– Приходи скорей, мамуля. Я очень соскучился.

Надо же, домашний телефон, думает секретарша и вздыхает… А что? Положено – муж предгорисполкома…

Прежде чем в трубке щелкнет отбой, слышатся в ней отзвуки дальней песни:

Ты помнишь, товарищ, как вместе сражались,

Как нас обнимала гроза?

Тогда нам обоим сквозь дым улыбались

Ее голубые глаза…

Евгения Соломоновна тоже улыбается. Глаза у нее темные – но песня отчасти и про нее. Она, можно сказать, боевая подруга суровых дней Павла Аксенова – главы города Казани, столицы советской Татарии. У нее прекрасный муж и чудные дети.

Ответственная за выпуск номера боевого партийного органа товарищ Гинзбург следует на боевой пост. Но мысль ее улетает туда – к детской кроватке, тайком: как же я их люблю – и Лешу, и Майю, и милого Васеньку, сыночка моего дорогого…

* * *

Человек приходит в мир.

В вопле, боли, слезах… Порой в радости, порой в скорби… Кто под шепот темных повитух, кто – под команды белых докторов. Кто – в хоромах, кто в нищете. Кто – в восторгах, кто – в проклятьях. Но все и всегда – дрожа и крича, нагие и беззащитные.

Кем уготовано им стать? Что совершить… Гордые подвиги? Подлые злодейства? Видные открытия? Постыдные измены? Что подарят они миру – горькие беды или громкие победы? Что получат от него – благодарные объятья или злобные проклятья?

Или, может – обойтись без свершений: прожить незаметно в дальних углах на домашних хлебах, в мелких пакостях и блеклых радостях – тише воды, ниже травы, да так незаметно и кануть в забвение? Что ждет их?

То нам неведомо. Как и никому другому. Но почти всегда мы боимся за эти живые комочки, в которых трепещет живая душа. За их ножки, кулачки, глазки и ушные мочки. Оберегаем их и желаем прекрасного будущего.

Вот такого в точности будущего желали родители и малышу Василию. Что родился в городе Казани 20 августа 1932 года. И не просто желали, а верили и даже знали, что ждет его будущее именно такое – лучами правды ленинской согретое, освещенное сиянием партийного учения и защищенное заботой сталинского попечения. Цветущее под солнцем красной правды.

Да ведь и не могли они иначе – рабочий вожак Павел Аксенов и красный трибун Евгения Гинзбург. Им положено было в это верить – председателю Татарского областного совета профсоюзов и известной журналистке и педагогу.

Неизвестно, на каком языке звала маму роженица – на русском или на идише. Не знаем мы, и где был в тот момент отец его Павел – железный партиец, не чуждый почти ничего человеческого. Не ведаем, и что именно творилось в их квартире на улице Комлева (до революции – Комиссариатской, а ныне – Муштари), что близ милейшего Лядского садика – любимого окрестными мамами и малышней…

Но можем легко вообразить: родные и близкие младенца радовались и веселились.

Ибо родился на свет человек. И нарекли его Василием – в честь деда, крепкого рязанского крестьянина, ухаря и труженика. Пили ли они по случаю красных крестин? И много ли? И кто, и что именно – неважно. Важно, что состоялось и таинство подлинных крестин. Хотя и позднее, чем предписывает Церковь. Впрочем, о том – в свое время.

Нам неведом и список празднующих. Зато записано: роды прошли успешно, и матушка новорожденного Гинзбург Евгения Соломоновна чувствовала себя хорошо. Известно также, что радость отца была безмерна – и безмерность эта могла сравниться разве только с огромностью дел, коим отдавал он свою молодую пролетарскую жизнь.

Ведь всего-то и был с 1899 года – тридцати трех лет от роду. Но задачи и приказы партии исполнял круто. Ибо знал, что у нас каждый молод сейчас в нашей юной прекрасной стране! Над миром наше знамя реет! Мы – молодая гвардия рабочих и крестьян! И наш бронепоезд стоит на запасном пути! До поры. Ведь мы раздуваем пожар мировой! И настанет день, когда с отрядом флотских товарищ Троцкий нас поведет в последний бой! На вражье царство капитала. Надо только покончить со сворой белогвардейских и кулацких недобитков. Раздавить железной пятой. И пусть обстановка на повестке дня сложная, мы, товарищи, выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальем! А теперь – за Пал Васильича Аксенова! И за красавицу-жену, за нашу Женичку. Ну и, само собой, за малыша! Богатырь будет! Большевик! Весь в отца…

2

А отец проводит IX съезд профсоюзов Татарии, гремит докладом: производительность растет; боремся за выполнение промфинплана, за культурный уровень и качество руководства; 2000 человек охвачены профучебой. Вот и на мыловаренном заводе им. Вахитова рабочие-втузовцы внимают лекциям по истории ВКП(б) товарища Гинзбург.

О чем и рапортуем. Семья пламенных Павла и Евгении выполняет сталинскую пятилетку.

Легко это? Нелегко! Отдыхать не приходится. Но, во-первых, трудности и тяготы неизбежны, ведь вся-то наша жизнь есть борьба, а во-вторых, героев великой стройки ждет достойная награда. Рядовых – рядовая, главных – особая.

Например – отдельная квартира (в то время редчайшая редкость) в «Доме работников науки и техники», с детской, куда, возвращаясь из Москвы, не сняв, бывало, и верхней одежды, смеясь, шли родители. Мама – в чернобурке, папа – в пальто и каракулевом кепи. Пахло духами, хорошим табаком, надежным авто. Мама брала Васю на руки, он зарывался носом в мех и задыхался там от счастья! А отец развязывал шелковые ленты на коробках столичных подарков.

Гомоня, вбегали дети от первых браков – дочь Павла Майя и сын Евгении Леша. В гостиной играл патефон, дымился чай, няня Фима, домработница Агаша и шофер Мельников, сочно скрипящий кожей пальто и портупеи, с умилением взирали на хозяев.

Однако ж пора ведь и спать, а? Дети, дети, быстренько в постель! Вася, оставь, дружочек, патефон, а не то не придет к тебе во сне чудесный добрый слон. Спать, спать, спать, как завещал нам вождь в прекрасном фильме «Ленин в октябре»…

Няня, уложите Васеньку…

Милейшая и добрейшая Фима укладывала малыша, нашептывая волшебные сказки о невиданном зверином царстве-государстве. А то и певала:

Уж ты спи, ты усни,

Угомон тебя возьми!

Баю-бай, бай, малюканчик наш.

Ходит сон по бережку,

А дремота по земле.

Ищут-поищут они Васеньку в избе.

Где они его найдут,

Там и спать укладут…

* * *

Через несколько лет дневальная зэчка невзначай запоет эту песенку. И Женя заплачет в промерзшем колымском бараке…

А пока наступало казанское наутро, а с ним время родительских забот и детских прогулок. В любимый Лядской садик, что прямо тут – из окон видно – и стоит до сей поры. Но сперва – завтрак. А то не станешь сильным и смелым, как Буденный и папа.

3

«Я… смотрю на тарелку с манной кашей. Я там уже накрутил множество сфер своей ложкой. В центре сфер, как Солнце, плавится кусок сливочного масла. Входит революционер. "Заведи патефон", – прошу я его. Подумать только, это я был там, бутуз, раскормленный манной кашей!» – напишет уже очень взрослый Василий Павлович Аксенов в романе «Кесарево свечение». – «Патефон… сверкает головкой и трубой; из него идет какой-то голос:

Мы мирные люди, но наш бронепоезд…

Я лучусь весь от восторга и, конечно, слышу иначе: "Мы нервные люди, но наш бронепоезд…" Нервные люди, тонконогие, как пауки, проносятся по периферии манной каши, не проваливаясь, прыгают в бронепоезд, тот, весь мгновенно обговнявшись, выходит из запасного пути. Под… революционный экстаз я пытаюсь смыться от манной каши, выскакиваю из-за стола, бросаюсь к оружию, но тут входит жертва революции, представительница романтических остатков XIX века. Дыша духами и туманами, "дочь лучшего терапевта Волги" пресекает вращение диска. Как всегда при виде жертвы, глаза революционера… начинают разгораться любовью. Жертва делает вид, что не замечает растущего жара, находит мельтешащего ребенка, урезонивает его строгим голосом классной дамы: "…Прошу тебя немедленно вернуться к столу"».

Манную кашу – остывающую и слипающуюся комками – приходилось съедать.

Не ведая, что она тогда значила – каша. Не только манная, а любая, самая простая перловка, сечка, овес. Чем она – как и любая другая пища – была для тысяч его сверстников. А родители знали. Васин год рождения, 1932-й от Рождества Христова, был годом голода. Страшного. Унесшего восемь миллионов жизней на Украине, в Казахстане, в Самарской губернии, Республике немцев Поволжья. Его последствия отзывались еще много лет. Недоедание было нормой. Люди неделями стояли на грани смерти. И миска манной каши с тающим куском сливочного масла была для них неслыханной роскошью. Стань она вдруг доступна кому-нибудь из них и их истощенных детей – показалась бы чудом, спасением, воистину манной небесной…

Кстати, о голоде знали не так уж многие. Кроме самих страдавших и умиравших – только начальство и актив, удостоенные особого доверия партии. Которая сделала всё, чтобы скрыть бедствие. Если о голоде 1921 года широко сообщалось и у нас, и в мире, и мир откликнулся на него помощью, то к 1932 году информационную машину отладили и не обременяли мир лишним знанием, а советских тружеников – печальными новостями.

А в столовой квартиры Павла Аксенова гладкий бутуз через силу лопал кашу под бравурный марш на стихи Михаила Светлова и музыку Исаака Дунаевского:

Каховка, Каховка, родная винтовка,

Горячая пуля, лети,

Иркутск и Варшава, Орел и Каховка —

Этапы большого пути…

Через много лет Вася не раз вспомнит о патефоне и этой песне в cвоих текстах. Впервые, наверное – в романе «Апельсины из Марокко»…

Его отец песню эту уважал. Она рождала нужный настрой. Помогала жить и строить. Тем более что дел прибавилось. Как и веса. Популярного и способного рабочего вожака выдвинули в председатели Казанского горисполкома, сделали членом ЦИК СССР. Помогли крестьянские корни, непричастность к оппозициям в ВКП(б) и участие в Гражданской войне.

Кстати, там он и сражался – под Каховкой, на Перекопе, в Крыму.

Этапы большого пути! Важные для карьеры товарища с подходящим происхождением.

4

Крестьянский сын Паша родился в январе 1899-го в селе Покровское на Рязанщине. И ничто не обещало ему блестящей будущности. Дом, семья, вечный труд, два класса сельской школы…

Через годы сын его Вася дал картинку Покровского как на фото: «Огромное село, раскиданное на холмах. Как при царе Горохе, стоит без особых изменений. Когда я первый раз приехал туда с отцом в начале шестидесятых… электричества не было, воду из колодца брали журавлем… родственница Таня утром выносила яичницу из двадцати яиц и бутыль мутного самогона. На наши возражения отвечала: "Вы же на отдыхе…" В избе – корова, куры»…

И тогда были коровы, куры, вишни, яблони и груши, самогон, туманы над рекой, Катюша на мостках… Крашеные ставни, амбары, овины, бочки огурцов и капусты, по праздникам мясо и квас, огороды, покосы, поля – знай паши – не тужи, крестьянствуй!..

Но бабахнул 17-й год. А потом – 18-й. И парень Паша, почти ровесник века, в бой пошел за власть советов. За свое.

До того был пастухом. И служил на Рязанской железной дороге. И помощником писаря. И членом волостного земкома Покровской волости. Сперва, говорят, подался к эсерам. А в 18-м – к большевикам, в секретари ячейки. В осень 19-го стал агитатором политуправления Юго-Западного фронта на станции Ряжск. Затем – инструктором политотдела 15-й Инзенской дивизии.

И пошел по курганам горбатым, по речным перекатам до самого Черного моря. Бился. Был ранен. Потерял глаз. Не знал пощады к врагам трудового народа. Был на хорошем счету. И сказало ему начальство: езжай ты, товарищ, в Москву. Подучись. Хватит ли двух-то классов для мировой революции? Вот и бери мандат и двигай в Партшколу имени Якова Свердлова.

Там-то, в столице, и встретил юноша Павел девушку Цилю – Шапиро Цецилию Яковлевну. Девушку боевую – только-только соскочившую с личного бронепоезда Серго Орджоникидзе. И – марш в университет. Павел и Циля сочетались браком и получили жилплощадь в Староконюшенном переулке, в квартире кого-то из «бывших». Учились усердно. Хоть и не всё понимали. Закончили на «хорошо» и «отлично». И – на партработу: Шадринск Донецкой губернии, Рыбинский, Орловский, Нижнетагильский губкомы РКП(б). Этапы большого пути.

Перед отъездом в провинцию – аккурат перед рождением старшей Васиной сестры Майи, из Покровского прибыли мать Павла Евдокия Васильевна и сестра его Ксения с дочкой Матильдой. Вместе они доколесили до самого Урала, а оттуда, в 1928-м – до Казани.

Новый первый секретарь Татарского обкома, партиец с 1912 года Михаил Разумов (Арханцев Арон Иосифович), хорошо знал Аксенова и Шапиро по Орлу и Рыбинску, где руководил губкомами. И теперь, собирая «команду», пригласил в нее Цилю и Пашу, вскоре ставшего секретарем Кировского райкома партии в казанском Заречье.

Поселились они в доме на Большой Проломной (нынешней Баумана). Руководство жило коммуной в огромной квартире на верхнем этаже. В самой большой комнате – Разумов. Голубоглазый крепыш с профилем Людовика XVI. Живет в обстановке совершенно спартанской: стол, стул да койка, из личных вещей – партийное облачение да привезенные из Китая удивительные вещи – эспандер и костяная чесалка спины.

Ели всей «командой» за огромным овальным столом. Спецпайка хватало. Готовила сестра Павла – Ксения. Впрочем, все сразу угощались редко… Но если уж собирались, то набивались по крышу. Захаживала и партийная красавица Женичка Гинзбург.

5

Она родилась в Москве 20 декабря 1904 года.

А через пять лет с родителями – Соломоном Натановичем и Ревеккой Марковной переехала в Казань, где поступила в гимназию. Ее отец – известный фармацевт, которого, случалось, называли «лучшим терапевтом Поволжья», усатый мужчина 1876 года рождения, знал латынь и греческий и желал, чтобы дочь получила европейское образование – собирался отправить ее в Женеву, где в начале XX века во множестве учились барышни из России. Того же хотела и матушка, образцовая домохозяйка. Но мечты разрушила революция.

Впрочем, сперва казалось, что она, наоборот, осуществит их! Пойдет другая жизнь! Европейский путь! Демократическая республика! Равенство наций! Безбрежные перспективы! Весной семнадцатого Соломон в распахнутой шубе ворвался в квартиру, потрясая кипой газет:

– Ревекка! Керенский в министерстве! Прощай теперь, черта оседлости!

С 1918 года тот, кто не ушел из Казани с белыми, покинуть страну фактически не мог. Когда Женичке исполнилось шестнадцать, она услыхала призыв большевистской трубы: сначала – революция, всё прочее потом. Какая Женева? В революцию гимназистка Гинзбург вбежала с кожаным ранцем, где лежали стихи Блока, Бальмонта и Северянина, девичьи грезы и мечты о победах.

В 1920-м она поступила в Казанский университет на факультет общественных наук. В 1922-м перешла в Восточный пединститут, который и окончила в 1924-м по специальности «история». И до 1925-го преподавала на тюркско-татарском рабфаке и в спецшколе при институте.

Через год Евгения – ассистент кафедры методики преподавания истории в Восточном пединституте. А в 1926-м на свет появляется ее первый сын Алексей. Его отец – врач Дмитрий Федоров. Брак не был удачным, и доктор был отправлен пламенной революционеркой домой – на берег Невы. А она сама, эффектная и образованная общественница, снискала внимание в партийных, творческих и ученых кругах столицы красной Татарии – то есть в тех самых, где вращался видный партиец Павел Аксенов. Увидев Евгению, он обомлел…

* * *

…Как именно узнала о них Циля – не известно. Она была человеком нового мира и потому, без сцен и объяснений, сложила вещи и увезла дочь Майю в Покровское. А сама отправилась в Москву – в Институт красной профессуры. Окончив престижный вуз, пошла в Академию имени Фрунзе читать курсантам историю Запада – чтоб, значит, знали все причины его обреченности. Не забыла Цецилия и о диссертации, трудилась над ней упорно в Институте истории Академии наук. Одинокая жизнь в общежитии не смущала ее. Ей и впрямь остались от старого мира одни лишь папиросы «Ира». А всякие там антимонии полетели за борт корабля современности.

* * *

Ну а растущий партиец Аксенов получил – о чудо! – отдельную квартиру. Женился на Женичке. Пошел к новым постам. Его всё больше уважали «наверху», всё чаще приглашали на закрытую обкомовскую дачу Ливадия…

Теперь Аксеновы жили так: на улице Комлева – Павел, Евгения, Алеша, Майя и младенец Василий Павлович. На Карла Маркса – Евдокия, Ксения и Матильда. Их не обрадовал развод Павла и Цецилии, они считали Женю разлучницей. Майе и Алеше видеть их не рекомендовалось.

Вася же меж тем начал говорить. Не «мама» и «папа», а «носок» и «чулок» – вот первые усвоенные им слова. А там дело пошло…

Поначалу дети учились на дому. А после пошли в лучшую в городе 19-ю школу – в окружение мальчиков и девочек с удивительными именами: Крармия, Ленина, Октябрина, Ленистал и даже Зикатра… Вы, само собой, легко их расшифровали: Красная армия, Ленин – Сталин, Зиновьев – Каменев – Троцкий – Зикатра… Еще никто не знал, что ждет их завтра.

Всё, казалось, шло как надо.

Пятилетка пролетарским молотом ковала СССР. Уже работал ГАЗ, пылали домны Магнитки, дал ток Днепрогэс, прошла первая передача движущегося изображения (телекино). Началась разработка проекта грандиозного Дворца Советов, увенчанного статуей Ленина, в руке коей, протянутой в коммунистическое завтра, мог ездить грузовик.

Власть утверждалась твердокаменно и несокрушимо. «Мастера культуры», принявшие советы и готовые строить социализм, были объединены в союзы, в соответствии с постановлением ЦК ВКП(б) 1932 года «О перестройке литературно-художественных организаций».

Партия видела роль искусства в управлении массами. И не только кино и цирка, как настаивал Ильич, но и других областей культуры. А чтобы сделать работу эффективной, нужно было сделать их управляемыми, прибрать к рукам.

Уже к 1932 году частных издательств, которых за десять лет до того в одной Москве имелось 220, не осталось вовсе. Свободный выпуск книг, газет и журналов стал невозможен. Времена, когда цензура отклоняла около пяти процентов текстов, миновали. Сопротивление Российской ассоциации пролетарских писателей и журнала «На страже литературы» было «раздавлено железным сапогом». Свободная критика партии с просоветских позиций не мыслилась уже с 1933 года, когда по «делу "Союза марксистов-ленинцев"» были осуждены Мартемьян Рютин, Лев Каменев и Григорий Зиновьев.

* * *

Зимой 1934 года Павел Васильевич – делегат XVII съезда ВКП(б) – «съезда победителей». Делегатам вручали подарки. Не обошли и Аксенова – вручили патефон…

Гремела атака, и пули звенели,

И ровно строчил пулемет…

И девушка наша приходит в шинели,

Горящей Каховкой идет…

На совещании у нового первого секретаря обкома Альфреда Лепы Павел узнал детали выборов ЦК. Против Сталина – больше 49 процентов. А при выборах Политбюро – чуть больше половины. Почти все другие получили сильное большинство, а Сергея Кирова – вожака питерцев – избрали единогласно. «Сам был вне себя! – крикнул шепотом Лепа… – И вконец осерчал, когда друзья Кирова – я, Косиор[1], Постышев[2], Эйхе[3], и другие взялись его качать. Мироныч вырывался: "Идиоты, вы что – не понимаете, что ваша неуклюжая любовь боком выйдет мне![4]"»

Через девять месяцев его убили.

Глава 2

Черное озеро

1

Убийство Кирова сразило всех.

Доцент Казанского университета Евгения Гинзбург с двухлетним партийным стажем тяжело его переживала. Вот, значит, как: мы не покладая рук день и ночь строим социализм, а подлые изменники – троцкисты всех мастей – убивают лучших. «Правда», «Известия», все газеты и журналы, включая «Красную Татарию», гневно клеймят убийц и их пособников.

На городском партактиве призывают к бдительности и очистке рядов от замаскированных оппозиционеров. С докладом выступает профессор Николай Наумович Эльвов – историк партии, бывший оппозиционер, направленный из Москвы в Казань в своего рода академическую ссылку и одно время заведовавший в «Красной Татарии» отделом международной информации.

Его энергичные речи нравились. В том числе и Гинзбург. Выступление на партактиве было особо образным и ярким. Эльвов старался, зная, что обязан доказать лояльность. Ведь если кто и забыл о его прошлом, то уж точно не те, кто сослал его в Казань. История ссылки была шумной. Под редакцией Емельяна Ярославского[5] вышла четырехтомная «История ВКП(б)». И там, в статье Эльвова о 1905 годе, обнаружились «идейные ошибки», связанные со знаменитой доктриной Льва Троцкого – теорией перманентной революции. Да и вся книга в целом была раскритикована Сталиным в письме «О некоторых вопросах истории большевизма» в журнал «Пролетарская революция». Оно помогло четко квалифицировать суждения авторов: «контрабанда троцкизма». И «контрабандиста» Эльвова убрали из Москвы в Казань на исправление.

Там он стал профессором пединститута и членом горкома ВКП(б)… В ту пору ошибки еще не влекли неизбежной и страшной кары. Считалось, что работа в глубинке хорошо вразумляет столичных снобов и зазнаек, возомнивших себя теоретиками мирового рабочего движения. А Эльвов считался одним из таких. Оратор. Ловкий и едкий полемист. Подкованный марксист. С очень крупной головой и рыжей шевелюрой. Он был заметен. Он зажигал. Ему аплодировали.

И с этой трибуны он сошел под гром оваций.

А вскоре стоял в дверях квартиры Евгении Гинзбург с серым лицом и убитыми глазами. Взял на руки Васю. Сказал трясущимися губами: «У меня ведь тоже есть… Сережка… Четыре года. Хороший парень…»

– Что с вами, Николай Наумыч? – удивилась Гинзбург.

– Всё. Всё кончено. Я… только хотел сказать вам, чтобы вы не думали… Это всё неправда. Клянусь – я ничего не сделал против партии.

Она стала его утешать. Мол, всё бывает – и недоразумения, и наветы, и ошибки…

А он в ответ:

– Мне очень больно, что и вы можете пострадать за связь со мной…

Она изумилась: за связь? Какую связь? Вы в себе, коллега?

Они приятельствовали. Эльвов заведовал в пединституте кафедрой русской истории. Предложил Евгении писать хрестоматию по истории Татарии. Встречались они и в редакции.

Но «связь»? Стоп, если всё упомянутое «связь», то бояться ей решительно нечего.

– Вы не понимаете момента, – сказал он. – Вам будет еще труднее, чем мне. Прощайте.

И дверь за ним затворилась.

А утром, в фойе института, старик швейцар, знавший Евгению, шепнул: а профессора-то… рыжего-то… ночью-то… Увели…

2

Ка-а-ак? Эльвов – враг?!.. А как обличал троцкистов… Кому ж теперь верить? А если – ошибка? Ведь не зря ж он приходил, бубнил, о чем-то предупреждал…

Нет. Чекисты не ошибаются. В редакции партсобрание. Повестка дня: дело коммунистки Гинзбург. Ее обвиняют. В том, что она не делала. Не разоблачила матерого троцкиста Эльвова. Не критиковала тексты под его редакцией. Не спорила с ним…

– Но ведь и никто не спорил…

– Вот он всех и объегорил!

– Значит – все виноваты?

– А как считаешь сама ты?

– Я? Думаю, – отвечает, – большинство – честные большевики. Что за дикий вопрос?

– Гм, – говорят. – Спешить не моги. С каждого будет спрос. В свой черед. А щас, товарищ, речь о тебе. О твоей конкретно судьбе.

– Но ведь он член горкома!

– Ну да. И ты с ним неплохо знакома! Так что же молчала – не подавала органам сигнала?

– Да я же не знала!

– Чего ты не знала?

– Что он – троцкист. Это кто доказал?

– Да-а-а… Ловко он к вам, умникам, в доверие вползал! Здесь ты, Гинзбург, пальцем в небо попала. Спрашиваешь: кто доказал, что трокцист? Да ведь он арестован! Значит – не чист. Или, думаешь, у нас изолируют без точных данных?

Спорить? А смысл? На каждый ее смущенный довод у них – чугунный ответ. Начиналось то, что потом Евгения назовет «прелюдией к симфонии безумия и ужаса».

3

Летом 1936 года первый секретарь обкома Альфред Лепа сказал ее мужу прямо: «Знаешь, Аксеныч, твоя жена Гинзбург очень не нравится членам бюро».

И Лепе она не нравилась: «Дерзкая, гордая, бестактная, неуважительно относится к руководящим товарищам и их женам, высмеивает установившиеся в активе отношения и вообще является чужеродным телом среди руководящих работников…» Разве такая нужна жена видному партийцу? Лепа объявил Гинзбург «не нашим человеком» и посоветовал Аксенову порвать с ней.

«Лепа, – вспоминает Павел Васильевич, – был убежден, что выполняет высокую партийную миссию», спасает нужный кадр – то есть его, Аксенова. Но в ответ услыхал, что «даже папа римский не решился бы возложить на себя функции, которые вы присвоили именем партии!». А услышав, печально промолвил: «Эх, товарищ Аксенов, жаль, не пожелал ты понять: мы искренне хотели помочь тебе… Придет время, и ты поймешь это, но будет поздно».

Разговор был окончен.

В феврале 1937 года на партактиве Павла яростно шельмовали за политическую слепоту и потворство жене-троцкистке. С самого начала Лепа призвал участников «произвести крутой поворот в работе в сторону выкорчевывания врагов… какие бы посты они ни занимали», объявил, что оценка партийной работы будет определяться конкретными достижениями в решении этой «главной для данного периода задачи». Об этом Павел Аксенов подробно рассказывает в своих воспоминаниях[6], а также о том, как, завершая речь, «в очень жесткой форме Лепа потребовал разрыва с троцкисткой Гинзбург, осуждения ее деятельности и признания своих ошибок…».

Ужас был в том, что и обвинения, и требования предъявлялись публично. Как говорится, перед лицом своих товарищей. И выражение этого лица не оставляло сомнений: рассчитывать на сочувствие или снисхождение не приходится. Такое это было суровое лицо.

Но Аксенов не отрекся: «…Если Гинзбург троцкистка, – сказал Павел Васильевич, – и в той или иной форме вела или ведет борьбу против партии, то буду голосовать за исключение ее из партии. Но ведь доказательств ее вины не было и нет, и принимать на веру то, что о ней говорилось здесь, значит поддерживать клевету».

Актив признал его выступление неудовлетворительным. Ждали гулкого биения кулаком в чугунную грудь, громких отмежеваний. Не дождались. Были разочарованы. Аксенов нарушил железный закон: партия сказала – ты сделал. Если, конечно, хочешь, чтоб тебе доверяли. А как же тебе доверять, если ставишь свои интересы выше партийных? Такие вопросы тогда решали быстро. В ночь на 5 февраля на закрытом заседании бюро обкома Павлу велели подать в отставку. Связались с Москвой – секретарь ЦК ВКП(б) Андрей Андреев (когда-то, в 21-м, поддержавший Троцкого) отрезал: решайте на месте.

Решили.

Отправить Аксенова в… отпуск.

4

Тем временем продолжались мытарства Евгении Гинзбург.

Она не понимала, что происходит. Ни в чем не знала своей вины. Всегда держалась главной линии. Сторонилась любых оппозиций. Считала единство высшей ценностью. Верила Сталину. А ей – выговор. По партийной линии. Строгий. С предупреждением. За терпимость к враждебным элементам. И это – только начало.

Запретили преподавать. Взяли под подозрение. Усомнились! Поставили под вопрос ее верность! Пугала не угроза карьере и покою (об аресте и мысли не было), но оскорбление подозрением. Это было как плевок в лицо. Но она верила: правда восторжествует. И каяться не стала. И точка. Не позволила «партийная совесть»…

А другим – позволила.

Те, кто «понимал момент», бия себя в грудь, шли на арену расправ и покаяний. Раздирали сорочки и френчи. Казнили себя за «близорукость», «утрату бдительности», «гнилой либерализм», который есть не что иное, как «пособничество врагу» – преступление. Контрреволюция. Знаете, почему покаяния не всегда принимаются? Их мало! Ну а с теми, кто каяться не желает… Не хочет разоружиться… Как эта Гинзбург… Разговор другой. Им что – место в партийных рядах? Точно поставлен вопрос, товарищ!.. Пришлось Евгении Соломоновне искать правды в Москве. В мытарствах прошел год. Выяснилось: чистеньких – нет. В том числе и среди жен членов ЦИК. Но пока… Пока пользуйтесь привилегиями, положенными члену семьи вашего уровня…

* * *

В партийной здравнице Астафьево – усадьбе князей Вяземских – жили родственники вождей. Они оценивали людей по маркам машин. «Линкольнщиков» и «бьюишников» – тех, кого возили в «Линкольнах» и «Бьюиках» – уважали. «Фордошников» презирали.

Но кормили отменно. В номерах свежие фрукты, цветы. Но в «Соснах», «Барвихе» лучше.

Здесь, среди мрамора, зеркал и лампионов, Евгения с сыном Лешей встречали 1937 год.

Советская аристократия ценила роскошь. Недавние угловые жильцы рабочих казарм, мещанских домишек и сельских изб вошли во вкус коньяков, шикарных автомобилей, просторных квартир, мраморных ванн, бронзовых ваз и скульптур. Конечно, их хоромы не шли в сравнение с дворцами имперской или западной элиты, но на сером фоне колхозных хибар, городских коммуналок и бараков эти цитадели счастья сияли недоступным великолепием.

«Представьте. Зима. Сибирь. Мороз… Тайга, и вдруг… забор, за ним сверкающий огнями дворец! – вспоминала об этой жизни Агнесса Ивановна Миронова-Король (немало потом посидевшая). – Нас встречает швейцар, кланяется почтительно… и мы с мороза попадаем сразу в южную теплынь… Огромный, залитый светом вестибюль. Прямо – лестница, покрытая мягким ковром, а справа и слева в горшках на каждой ступени – живые распускающиеся лилии…» Это – резиденция секретаря Западно-Сибирского крайкома в середине 30-х годов.

А вот – сценки из курортной жизни партийного начальства…

«Мы сели в открытые машины, а там – корзины всяких яств и вин. Поехали на ярмарку в Адлер, потом купались, потом – в горы, гуляли, чудесно провели день. Вернулись… А праздничные столы уже накрыты, и около каждого прибора цветы, и вилки и ножи лежат на букетиках цветов. На мне было белое платье, впереди бант с синими горошинами, белые туфли… Были в тот вечер Постышев, Чубарь, Балицкий, Петровский, Уборевич, а потом из Зензиновки, где отдыхал Сталин, приехал Микоян»[7].

В новогодний вечер столы в Астафьеве ломились. За ними восседали видные персоны. Дамы – в бальном. Мужчины – кто в партийном, кто в военном. Девяносто процентов из них были обречены уже скоро сменить свои ромбы и шпалы на робы и бушлаты, балык – на баланду, а покои – на бараки. А юные знатоки иностранных машин – на палаты детдомов. Но пока – гуляют: пир горой! С новым, 1937 годом! Слава СССР! Слава великому Сталину! Ура!

Евгения – в блистательном платье. Шампанское, икра и искры в хрустале. Без пяти двенадцать. И тут ее зовут к телефону. Думала – муж. Оказалось – знакомый. Звонит с комплиментом… Вернулась на двенадцатом ударе часов. Алеша с кем-то чокался ситром.

Этот Новый год она с ним. Но ни один следующий. Никогда.

5

Вскоре Евгению исключили из партии. Стало ясно: ничто уже не выяснится: наказание вовсе не требует наличия преступления. Что ни день – новости об арестах. Они видели: в ВКП(б) идет безжалостная и неумолимая чистка. Среди ее жертв – хорошо им знакомые люди, в измену которых не верили. Но и не смели усомниться.

С 7 февраля 1937 года – со дня изгнания мамы из партии – родители ждали ареста.

До того их быт охраняли дзержинцы Николая Ежова. И они предпочитали не думать о том, сколько порушено судеб и карьер, сколько коллег ушло из личных кабинетов в кабинеты следователей. И те же чекисты, что прежде хранили их покой, теперь стерегут их в тюрьме, на этапах, в лагерях. Затем и несут они бессонную вахту в здании республиканского управления НКВД на улице Дзержинского (и сейчас – Дзержинского), что в Казани звали «Черным озером» (в текстах Аксенова – «Бурым оврагом»). Зимой на озере заливали каток. Там кружили румяные юноши и девушки. И, кружа, глядели на окна, всегда сиявшие электричеством.

Сколько в этом доме подземных этажей? Нас не касается. Там просто допрашивают или пытают? А что ж с контрой – сусоли рассусоливать? Место врага – в подвале, где его умело убедят дать подробные показания. А после – у стенки и на свалке истории. Меж тем кто-то точно так же думал о них – о Паше и Жене. Но это им в голову не приходило. И вот – пришло.

Теперь их пугали ночные автомобили.

– Остановилась! – кричала Евгения шепотом. – Право, остановилась…

Павел шел к окну. Возвращался:

– Женичка, грузовик!..

– А они всегда на легковых, да?

* * *

На следующий день после ухода Павла в отпуск всех ошарашил звонком телефон. Теперь им звонили редко. Ответил Павел. Вслушался, поздоровался, передал трубку Евгении:

– Тебя, Женюша… Веверс… НКВД…

Веверс. Она знала его: деловой, любезный, даже обаятельный чекист.

– Товарищ… как у вас сегодня со временем?

– Я теперь всегда свободна. А что?

– О-о-о!.. Уже упали духом?.. Все это преходяще. Так вы, значит, могли бы сегодня со мной встретиться? Нам нужны кой-какие сведения об этом Эльвове. Ох, и подвел же он вас!..

– Когда прийти?

– Да когда вам удобнее. Хотите – сейчас, хотите – после обеда.

– А вы меня надолго задержите?

– Да минут так на сорок. Ну, может, час…

Женя решила идти немедля. Быть может, наконец всё выяснится.

Она, как вспоминает Павел, «постояла около кроватки спавшего после обеда младшего сына Васи… пожелала всего доброго моей маме Евдокии Васильевне… и прошла в нашу комнату. Закрыв дверь на ключ, она… неожиданно опустилась на колени, обхватила мои ноги руками, откинула голову назад и, глядя мне в глаза горящими глазами, твердо сказала:

– Дорогой мой Пашенька! Может быть, это последний наш разговор в жизни. И я хочу как на исповеди сказать, что я никогда не обманывала ни тебя, ни партию. Верь мне!..

Она… поднялась только тогда, когда сказала всё, что ей казалось необходимым. Мы долго стояли в прощальном поцелуе».

Павел подал жене пальто. Поправил шарф. Отомкнул дверь. И тут Вася, всегда спокойный при маминых отлучках, вдруг выбежал в прихожую.

– А ты, мамуля, куда? Нет, а куда? А я не хочу, чтобы ты шла…

Она смутилась. «Няня, – попросила, – возьмите ребенка…»

Щелкнул замок. Евгения и Павел покинули дом.

Майю они увидели на лестнице. Ни слова не говоря, падчерица жалась к стене, широко раскрыв голубые глазищи… Встретилась и няня Фима. Глянула Евгении в лицо. Перекрестила.

Ясный февральский день.

– Последний раз идем вместе, Паша, – молвила она. – Я государственная преступница.

– Женюша, если арестовывать таких, как ты, то надо арестовать всю партию.

– Иногда у меня и мелькает такая мысль. Уж не всю ли и собираются арестовывать?

Но вот и «Черное озеро». Подъезд. Тяжелая дверь…

– Ну, Женюша, – говорит муж, – ждем тебя к обеду…

– Прощай, Паша. Мы жили с тобой хорошо… – отвечает она.

Глава 3

Павел

1

Еще несколько часов провел он у «Черного озера»: может, дверь откроется и Женюша выйдет из страшного дома…

Не открылась.

Павлу не оставалось ничего другого, как отправиться домой. Дети спали. Он связался с Веверсом: что с Гинзбург?

– Она у нас, – ответил тот.

– Это что, всерьез и надолго?

– А это уж как получится! – хохотнул чекист.

* * *

А ночью пришли с обыском.

Ход жизни был предопределен: изгнание Жени из партии, его отставка, ее арест, обыск, шельмование и так – до конца. Каков он? Неведомо.

Распоряжался офицер НКВД Зотов, известный тем, что «почти всегда был навеселе, но никогда не терял способности организовать отличный прием гостя или гостьи. В его хозяйстве постоянно были вина и крепкие напитки». Павел Васильевич и Зотов знали друг друга с тех времен, когда последний служил в охране председателя республиканского совнаркома. Может, поэтому чекисты не стали обыскивать детскую. Но в других комнатах изъяли немало. Например – изданное для служебного пользования собрание писем Ленина Троцкому о волнениях в Грузии. Речь шла о жертвах. Тогда – в 1922 году – Ленин требовал отстранить Сталина от подавления беспорядков: Коба, мол, «относится к категории поваров, способных готовить только ОСТРЫЕ БЛЮДА, что может принести неисчислимые бедствия»[8].

Согласно новой картине мира, Ильич о вожде написать такого не мог. Тем более – «иудушке Троцкому». Изъять немедленно вражью книжонку! В мешок фальшивку! Долой!

В четыре утра закончили.

Разбудил Павла Вася… Рассказал, как скучает по маме. Что идет гулять. А вернувшись, будет ее ждать. И тут – телефонный звонок. Может, что-то о Жене? И впрямь. На проводе Веверс: запишите вещи и продукты, которые следует передавать подследственной. Отбой.

Отбой! Отбой всей прошлой жизни! Не-е-ет! Она же не виновна! Очень скоро ошибка вскроется! Вот когда всем, кто допустил этот бред, придется ответить! Ох уж эта «ошибка»… Скольким людям подарила она иллюзии и надежды. Скольких убила отчаянием и разочарованием.

Павел не думал, что горе его семьи – часть стратегии очередной переделки общества. Ждал: разберутся. Знал: берут и видных, и рядовых, но верил: сажают врагов, а ошибки исправят.

2

Как-то в дверь позвонили. Роза. Дочь друга – наркома Исхака Рахматуллина. Сказала:

– Ночью увезли папу и маму.

«Удивительное дело, – пишет в мемуарах Павел Васильевич, – сообщение не произвело на меня должного впечатления. Я принял его как обыденный факт. Что это было – бессердечие, эгоизм… или действие защитных сил организма, начавших… подготовку моей собственной персоны к подобной участи?»

– Квартиру вашу, вероятно, отберут, – сказал он Розе. – Оставайся.

– Спасибо. Буду жить у тети, – ответила двенадцатилетняя девочка и ушла.

«Как жаль эту девочку! Ведь у нас дочь за отца не отвечает, верно? Так почему она должна мучиться? – думал Аксенов. – И как жаль Исхака… Но если он не виноват, его отпустят… Так отпустят и Женю…»

– Мы не умели мыслить, – вспоминал Павел, – боялись мыслить!

Ни разговор с Лепой[9], ни «избиение» на партактиве, ни отрешение от поста предгорсовета не стали для него знаками предупреждения. Удивительно, но он был убежден: ему – честному коммунисту – ничто не грозит. В этом его убедил и нарком внутренних дел республики Петр Рудь, принявший Павла и уверивший, что на самом деле у НКВД нет претензий ни к его жене, ни к нему. Рудь знал, что скоро – черед Аксенова, и значит, о Гинзбург ему можно говорить, что угодно. Чего он не знал, так это того, что и на него уже заготовлены приказ, ордер, камера и пуля[10].

Оптимизма добавили приглашение на заседание ВЦИК и похороны Серго Орджоникидзе, плюс – назначение начальником строительства казанского оперного театра, участие в торжествах по случаю 17-й годовщины образования Татарской АССР, предложение подписать Конституцию республики. Если зовут конституцию подписывать, значит, не считают же врагом, думалось тогда; если приглашают на ВЦИК, значит, сажать не замышляют…

И тут – как оглоблей по лбу: изгнание. Из партии.

Когда, как слепой, он вышел с коллегии Комиссии партийного контроля, то почувствовал: в кармане нет партбилета! Главного нет! Того, ради чего всё. Того, чему отдал жизнь.

Ему не дали и слова сказать: «Не на митинге… билет на стол».

Он вспомнил день ареста жены: как Вася перед сном всё просил, чтоб мама его поцеловала. Еле его уложили под бормотанье няни о сказочном зверином царстве…

И подумалось: вдруг не увижу ее никогда? Никогда…

3

Вызвали на заседание ВЦИК. В Москву. Обычная бюрократическая практика: у человека могли сидеть жена, сын, брат, все могли сидеть; он сам ночь от ночи мог ждать стука в дверь… но он мчался на зов кремлевских сирен, подчинялся, функционировал… В Москве Павел встретил Михаила Разумова. Тот зазвал его в «Метрополь» – обедать. Налив две чайные чашки водки, сказал: «Несчастье таких людей, как мы, в том, что невозможно спрятать себя, как иголку в мешке… А главное наше несчастье – это семьи». Они крепко выпили, плотно закусили и больше не виделись[11]. Встреча встревожила Павла. И побудила к действию.

Зов сирен стих. И он (по версии его дочери Майи) не мешкая послал телеграммы: в Москву – прежней жене Циле и в Ленинград – бывшему мужу Евгении доктору Дмитрию Федорову. Просил: приютите Лешу и Майю. Сам же Павел Васильевич пишет: он лично помчался к Цецилии и в Питер. Договорившись обо всем с Федоровым, он увиделся с сестрой жены – Наталией Королевой. Она, рыдая, бросилась к нему на грудь: ее мужа, выпускника Института красной профессуры и сотрудника Воронежского обкома, как и Женюшу, забрали. Враг народа…

А в Казани на Комлева остались Павел, его мама Авдотья Васильевна, няня Фима и Вася.

Он очень скучал по мамуле и что ни день спрашивал, когда ж наконец она вернется из дальней командировки. Павел, крепясь, что-то выдумывал. Самого же ела тоска по жене. Но куда тяжелее разлуки было неведение: как она там – в тюрьме, и что с ней делают на Дзержинского…

Видя его горе, Авдотья Васильевна сказала сыну так: «Ты, Паша, не распускайся, ни гарюй, никуда твоя Жена ня денитца».

– Ну как же не денется, она ведь не на курорте, а в тюрьме.

– Ну и щщощь. Она вить там не одна? Придет время, всё абайдетца, и, Бог дасть, ты повстречаишь сваю Женю.

Павел Васильевич вспоминает, что взялся было спорить. Но мать не приняла никаких возражений. Встав на колени, она твердым голосом стала читать молитву: «Господи, Спаситель наш, отдавший жизнь за нас грешных, и Ты, Святая Богородица… Помогите моему сыну в трудное время не пасть духом, вселите в него твердость и силу пройти через все испытания и не уронить своего человеческого достоинства». Закончив молитву, она сделала три земных поклона. После чего продолжила свое материнское наставление: «…Скоро и ты там будешь. И Лепа ваш там будет… И все ваши товарищи… высокие и других размеров начальники будут там. <…> И чем больше вас будут сажать, тем больше будет расти число людей, которых ждет тюрьма. Вы все так поедом и поедите друг друга. И никто не придет на помощь. Только сама жизнь, как глубокая и сильная река, пробьет себе новое русло, и тогда наступит светлый праздник. О детях не думай. Они поднимутся. У них свое течение жизни будет. Держись, Паша…»

* * *

А что еще ему оставалось – бывшему рабочему вожаку, партийному начальнику и государственному человеку? До расставания им было отмерено еще пять с небольшим месяцев. Павел дисциплинированно ходил на работу. С узелком. Чтоб хоть что-то было под рукой, если возьмут на работе или по пути. За ним пришли 7 июля.

4

Отвезли туда же – на «Черное озеро». Избивали жутко. День и ночь. Топтали не столько ребра, сколько самолюбие, надежду и совесть. И вот что страшно: глумились «свои». Когда-то он, красный комиссар, пытался представить себе, как бы повел себя, попади он в белую контрразведку, начни золотопогонные офицеры втыкать ему иглы под ногти… Верил: ничего не скажу гадам. Иль не борец я за правое дело? Плевал бы только в глаза. А тут ему в глаза летели плевки офицеров с красными звездами. Они же и ногтями занимались. И гениталиями. А со стен внимательно и строго смотрели на это Ленин, Сталин и Дзержинский.

Следователь Крохичев не требовал от него ничего необычного. Оговори себя, сослуживцев и десятки других – и отдыхай. А он вспоминал слова матери, ее мольбу: «Помогите моему сыну… не уронить человеческого достоинства», и – терпел. Его снова били. Ставили коленями на гречку и горох. Пытали током. Морили голодом. Мучили бессонницей. Сменяли истязания разговорами «по-хорошему» и посулами; а их – новыми пытками…

«Ну, чо кобенишься, падло! Эй, подтяни его повыше! Орешь, троцкистское мурло? Как ни крути, а всё подпишешь… И нам задачу облегчишь – не надо будет сажать тебя жопой на табуретную ножку. Знаешь, мразь шпионская, как я тебя на нее натяну? По самые пончекряки. Тогда поикаешь, гнида!»

И снова побои. Унижения. Беспросветная тьма. Безысходность.

* * *

Известны примеры редкого мужества подследственных на допросах в НКВД. Несмотря на страдания, люди не сознавались в том, чего не делали. И неважно, что этого «требует партия»…

Терпел и Павел. Но он сдался. Подписал ложное признание.

Пишет он об этом с тоской: «…меня продолжали молотить. Ночью 15 апреля [1938 года] я понял, что у меня исчерпаны все силы… 16 апреля меня… Крохичев протянул бумажку и сказал:

– Вот здесь поставь подпись.

Подпись была поставлена».

А затем – написано «признание» во вредительстве и «вербовке» коллег в подпольную группу. Изможденного человека отправили в камеру – к тоске и мукам раскаяния. И через несколько дней, во время встречи с прокурором республики Егоровым, Павел сообщил, что дал показания под пытками. А в ответ услышал: «Ты не только глупец, но еще нахал и хам. Встать!» И снова – зверские истязания. А показания остались в силе. Эти новые боль и отчаяние сломили Павла. Но однажды, перестукиваясь с соседом за стеной, на вопрос «Вы кто?» он услышал: «Лепа».

Больше не били. Пошли очные ставки с теми, кого Аксенов якобы вовлек в подполье. После одной из них Павла доставили в тихий дворик, полный цветов. И тут… Что это – сон или явь? – средь цветов появились Ксения, его сестра. А с нею – о Господи! – Вася…

Как, разве его не увезли из Казани? Ведь говорили же, что его сын – отпрыск врагов народа – отправлен в специнтернат! Что же это за радость, что за счастье снова увидеть его!

«Вася… бросился ко мне, – вспоминает Павел, – обвил ручонками шею, прижимался, ласкался, целовал и непрерывно говорил: "Папа! Папа! Папа!.."»

* * *

Слушание дела началось 9 ноября 1938 года. На скамье подсудимых – авторитетные сотрудники. Вон – зампред горисполкома Ковалев, вот – главный инженер Баранников… Вот они – разложенцы и вредители, изобличенные вооруженным отрядом пролетарской диктатуры и признавшие свои преступления против народа и советской власти.

В НКВД, видно, решили, что главный обвиняемый и его «подельники» полностью раздавлены, обезволены и неспособны к сопротивлению. Потому-то процесс и сделали открытым. Если с пресловутыми «тройками» несчастные подсудимые оказывались один на один, то на публичные суды допускались адвокаты. И это – кто бы мог подумать? – сыграло в процессе неожиданную роль. Цецилия пригласила защищать Павла видного юриста Петра Дивногорского, тщательно изучившего материалы дела и разработавшего стратегию защиты.

5

Главную роль на процессе сыграл Павел Аксенов. Он сразу заявил об отказе от показаний на следствии. «Да как же это? – вопросил изумленный судья. – Вы же всё подписали?»

– Мои показания – результат грубого принуждения! – заявил подсудимый.

– Если к вам применяли незаконные методы следствия, почему вы не обратились с жалобой к прокурору республики? – поинтересовался судья.

Тогда Павел поведал суду и залу, как прокурор избивал его вместе со следователем[12].

Мигом – перерыв. Свидетелей – прочь. Публику – домой. Заседанию конец.

Дивногорский добился нового расследования. А потом – и оправдания большинства подсудимых. Многие считают это чудом. Другие утверждают, что главная причина такого исхода – снятие «железного наркома» Николая Ежова[13] за три дня до завершения суда.

– Павел Васильевич скоро будет на свободе… – твердил Цецилии освобожденный Баранников. Но дело Аксенова передали «тройке». А там разговор короткий: высшая мера.

Дальше – камера смертников. Одиночка. И один на много дней сосед – невесть откуда взявшаяся муха. Это она, утверждает Павел Аксенов, не дала ему сойти с ума. Он подает прошение о помиловании. Цецилия клянется: до Калинина с ним дойду! Она пускает в ход все связи. Идет к оставшимся на воле влиятельным товарищам. Требует. Умоляет: спасите Павла, он невиновен. А тем невдомек: что это ты, товарищ Шапиро, хлопочешь за бывшего мужа? А она: не хочу судить Аксенова как человека, но он не виноват перед партией. Спасите его!

Неизвестно, дошла ли она до всесоюзного старосты или всё решили другие люди. Но Павла не казнили. Пятнадцать лет лагерей, три года ссылки, конфискация. Для смертника – еще одно чудо. Родные уверены: его сотворила Циля. И пропала. 29 января 1941 года ее увезли на Лубянку.

Глава 4

Евгения

1

Чтоб открыть тяжкую дверь подъезда НКВД, мало было физического усилия. Ужас и гнетущее ожидание сковывали движения. За спиной был последний поцелуй и прощальный взгляд мужа. И в дальнем прошлом – уютный дом, Леша, Майя, Вася… «Няня, возьмите ребенка…»

Дверь отворилась. За ней оказалась контора. Обычная процедура. Охрана. Пропуск. Лестницы. Казенные коридоры. Шары ламп. Люди в форме и штатском. Кто-то вроде мелькнул знакомый. Из-за дверей доносится вечный машинописный марш. Ну, вот и нужная дверь.

«Их бы в кино крупным планом показывать, такие глаза, – пишет Евгения Гинзбург в своей знаменитой книге «Крутой маршрут» о взгляде Веверса. – Совсем голые. Без малейших попыток маскировать цинизм, жестокость, сладострастное предвкушение пыток…

– Можно сесть?

– Садитесь, если устали. – На лице Веверса смесь ненависти, презрения и насмешки. Она сотни раз увидит эту гримасу на лицах работников НКВД, начальников, оперов и надзирателей в тюрьмах и лагерях…

Минуты тянулись в молчании. Потом капитан взял лист бумаги и написал крупно, чтоб было видно: "Протокол допроса". Взгляд его налился серой, садистской скукой.

– Ну-с, так как же ваши партийные дела?

– Вы ведь знаете. Меня исключили из партии.

– Еще бы! Предателей разве в партии держат?

– Почему вы бранитесь?

– Бранитесь? Да вас убить мало! Вы – ренегат! Агент международного империализма!

И снова удар. Кулаком… по столу.

– Надеюсь, вы поняли, что арестованы?»

* * *

С февраля по июль 1937 года она провела в изоляторе Управления НКВД. Затем – тюрьма на улице Красина. Избиения, издевательства, унижения… Ужас: столько сидит невинных. Изумление: сколько осталось настоящих врагов большевиков – эсеров, меньшевиков, троцкистов. Они даже папиросы не брали у вновь посаженных – презирали как сталинистов. Новости об арестах маршалов и других видных военных. Странные суждения простых людей о репрессиях. В тюрьме медсестричка спросила: «Чего же вам не хватало – и машина, и дача казенная, а одежа-то, поди, всё из комиссионных?» Ответила: «Недоразумение. Ошибка следователей».

– Тш-ш-ш… – прошептала та. – А может, правду отец говорил, будто все вы идейно пошли за народ, за колхозников то есть, чтоб им облегченье?..

То есть вот что думают люди: не могут такое высокое начальство сажать в таком количестве. Стало быть – есть причина. И вывел народ удивительный вывод: и среди красных есть добрые люди, встали за крестьянское горе. А Сталин их – в тюрьму…

Так значит, – поняла Евгения, – коллективизацию – это большое партийное дело крестьяне всей душой ненавидели. Ее ждало немало подобных открытий.

* * *

В июне 1937 года Евгению отправили в Москву. Предстояло заседание Военной коллегии Верховного суда, выносившей приговоры по особо важным политическим делам. В знаменитой Бутырке она встретила много знакомых и незнакомых жен советских сановников и «героинь Коминтерна» из зарубежных компартий. Там впервые услышала вопли терзаемых. Услышала рыдания тех, кто чувствовал: это мучают их родных и любимых…

Но вот – знакомство с обвинительным заключением по делу «троцкистки Гинзбург».

Под документом подпись прокурора Союза ССР Вышинского. Вспомнилось, как в одной из элитных партийных здравниц купалась и болтала на пляже с его женой. Вспомнился и сам Андрей Януарьевич – добродушный дядечка в вышитой рубахе и круглых очках… Ну а теперь вот она, его подпись. А вот – ее судьба: «…террористическая группа… при редакции "Красной Татарии"… реставрация капитализма… уничтожение руководителей партии…». Итог: «Предается суду военной коллегии… по статьям 58-8 и 11 Уголовного кодекса… с применением закона от 1 декабря 1934 года».

– Ознакомились? Все ясно? – поинтересовался юный офицер НКВД, принесший бумагу.

– Нет. Что значит закон от 1 декабря?

Тот спокойно разъяснил:

– Приговор приводится в исполнение в течение 24 часов с момента вынесения.

2

В исполнение?

Значит…

Прежде ей и в голову не приходило жалеть тех, чей приговор приводила в исполнение советская власть. Ведь это были враги революции. Гады. Подонки. И вопроса не возникало: виновны-невиновны… Виновны! К стенке! В исполнение!

А вот теперь на их месте – она. Женичка-Женюша. Накануне суда неведомо как накрутила волосы. Хотела выглядеть. Но как увидела «тройку» – потемнело в глазах. А дальше приговор: «…гражданку Гинзбург Евгению Соломоновну к 10 годам заключения…»

И… мир стал светлым и веселым. Строгая изоляция? Конфискация? Вздор. Жива-а-а-а!!!

* * *

Она не сразу узнает, что ее милого Васю в день его пятилетия заберут в приемник для детей врагов народа. Враг, считало начальство, должен сидеть. А вражьи отпрыски – учиться любить товарища Сталина и благодарить за свое счастливое детство.

Ничего не знала она и о судьбе мужа. О том, что он уже два года как в заключении. И он не ведал ни о ее приговоре, ни о судьбе. С момента разлуки лишь отрывочные и часто ложные сведения друг о друге доходили до них на этапах, пересылках, в лагерях…

* * *

Строгая изоляция. Ярославль. Тюрьма «Коровники». Дальше – крутой маршрут. Колыма.

Она помирала на этапах и в бараках, на сельхозработах и лесоповалах в зловещем Эльгене. Спасалась, моя то полы в магаданской гостинице, то посуду в кухне зоны. Выхаживая полумертвых зэков в больничках, кур на ферме, малышей в лагерном деткомбинате и вольном детсаду. Она узнала смерть, насилие, ложь. Исключительное благородство и мерзейшую низость.

Без облегчения и злорадства увидела погибающим своего губителя Веверса.

Она пережила весть о смерти сына Леши, вывезенного из блокадного Ленинграда и погибшего от дистрофии по пути в Казань. Пережила тоску по мужу, Майе и Васе. Память о них помогла ей пройти «Черное озеро» и тюремные карцеры, бред «столыпиных» и ад лагерей.

Выжить. Дойти до конца. Увидеть хоть кого-то из них! Этому она подчинила каждый свой час. Благодаря этому нашла нежданную лагерную любовь, своего второго мужа, заступника и спасителя – даровитого врача-гомеопата и глубоко верующего католика Антона Яковлевича Вальтера. Его – немца из Таврии – впервые взяли в 1936 году по «Делу Аннер, Неккер и других». Он прошел несколько арестов и получил несколько сроков. Зэки звали его «веселый святой». Вера не дала ему впасть в уныние и сдаться. Он посильно помогал товарищам по несчастью, независимо от их убеждений, национальности, вероисповедания. И в заключении, а после на поселении, он тайно вел католические службы…

«Среди зловещих смертей, смрада разлагающейся плоти, мрака полярной ночи развивалась эта любовь, – напишет Евгения Гинзбург в «Крутом маршруте». – …Шли мы рядом через все пропасти, сквозь все вьюги. Сейчас весь его необычный и яркий мир, все богатства, вместившиеся в этой душе, прикрыты бедным холмиком на Кузьминском кладбище в Москве».

3

Годы неволи были мукой. Но пришла пора свободы. И час встречи с сыном.

Но устроить их свидание оказалось… Ох, и тяжело же.

С первых дней после выхода на поселение Евгения Гинзбург принялась хлопотать о приезде Васи. Она знала: им надо жить вместе. С ней согласились и казанские родственники – племянница Павла Матильда и ее муж Евгений Котельников, в 1937 году принявшие Васю в свою семью и заботившиеся о нем как о родном сыне. Благодаря им он пережил голод, холод и ужас войны и первых мирных лет. Котельниковы не чаяли в Васе души, но он подрастал, вступая в ту фазу жизни, что именуют «трудным возрастом», и трудность эту взрослые испытали сполна.

Матильда (в семье ее любовно звали Мотей) писала, что характер у Васи тяжелый. Он прогуливает школу, шляясь по дворам, киношкам и вообще незнамо где. И сладу с ним нет! Как бы парень – не приведи Бог – не связался со шпаной! Да, Мотя делает что может – а как иначе, пока отец и мать были в тюрьме? – но теперь-то Женя на воле… Так отчего бы ей теперь не жить с ребенком? Отчего им вместе не ждать Павла? Примерно о том же писала и бабушка Ревекка: «Вася умный, красивый парень, но тебе надо взять его к себе. Характер у него… Сама увидишь»[14].

Евгения отвечала, что от всей души желает принять Васю. И из сил выбивается, устраивая его переезд в Магадан (о ее посещении «материка» и речи не шло). За это она боролась в одиночку: Вальтера заслали в колымскую глушь – на прииск Штурмовой, где пришлось ему тяжко. Тревоге за любимого сопутствовал страх за сына. Он то вспоминался ей пухлым бутузом, то виделся буйным оболтусом. Снилось: он бросил школу, стал хулиганом, сел в тюрьму, налетел на блатную заточку… Но при этом не оставалось ничего другого, как умолять Мотю терпеть: власти не дают разрешения на Васин приезд.

4

Евгения обивала пороги «инстанций». Просила пустить сына в Магадан. Но на девять своих заявлений получила девять отказов. Подала десятое.

Кто-то шепнул: откажут – иди к Гридасовой. Да, страшно. И этот шанс – последний.

* * *

Магадан родил много легенд. Одна из них – Александра Гридасова. Говорили: на Колыму подалась по комсомольской путевке. Говорили: стала «хозяйкой» женского ОЛПа[15]. А дальше – невесть как «окрутила» всесильного «хозяина Колымы» Ивана Никишова – генерала[16] и уполномоченного НКВД по Дальстрою. Стала его «гражданской женой» при живой «законной», вселилась в роскошный особняк за трехметровую стену и превратилась в «царицу Магадана».

Никишов поставил ее во главе Маглага – подразделения зэков, что обслуживало город. Так она и «рулила» столицей колымского края с 1943 по 1948 год. Говорили: ценностей и нарядов у красотки-лейтенанта больше, чем у государыни Елизаветы Петровны, да и власть, пожалуй, не меньшая. И власть эту она, бывает, использует во благо. Ходили слухи о красотке-балерине Ирине Мухиной, которой «царица» «выбила» чистый паспорт, одела в шелка и отправила в Москву.

Но шептали и другое: кого невзлюбит, тому не жить…

* * *

А полковник Франко из отдела кадров Дальстроя не шептал – орал: «нет!». И она ринулась через площадь – в штаб Маглага, к Гридасовой, к той, что могла помочь. Промчалась через приемную. Мимо очереди и секретарши. И, рыдая, ворвалась в кабинет «царицы Колымы».

Что она кричала? Не знаю. Но четко отбирала слова, стараясь тронуть сердце любительницы мелодрам: горе матери… милый сыночек… сиротская судьба…

Лицо гражданки начальницы мягчело. И вдруг… Что это? Что она говорит?

– Успокойтесь, милая! Ваш мальчик будет с вами…

Вчерашняя зэчка изумленно взирала, как могущественная дама берет листок бумаги, не торопясь, выводит на нем слова, вручает ей и велит: «Ступайте в отдел кадров. Не бойтесь, милая. Не благодарите, милая! Я сама женщина… Понимаю материнское сердце…»

Нет, ну просто барыня! Подлинно крепостница, услыхавшая мольбы своей рабыни и решившая не разлучать ее с дорогим дитятей[17].

Вот оно – новое чудо ее жизни: в руке она держит записку с указанием самой Гридасовой: пустить в Магадан школьника Аксенова В.П.

Не прошло и четверти часа, как Евгения Гинзбург вновь была в кабинете полковника Франко и не без удовольствия наблюдала изменение его тона, лексикона и выражения лица. Читая записку, он как бы превращался в почти приличного человека.

– Какая еще бумажка? Гм… Что же вы стоите? Садитесь! Гм… гм… Из Казани? Знаю Казань. Большой город. Университетский. Значит, фамилия вашего мужа Аксенов? Что-то как будто слыхал… Жив? Гм… Ну что же! Средняя школа здесь хорошая. Будет учиться парень…

5

И вот Василия зовут в милицию. Родня в беспокойстве – как бы не загремел парень по хулиганке. А там просто – выдали пропуск в Магадан. Летите, говорят, счастливого пути, говорят, туда, куда по своей воле не ездят. Близкие в еще большем волнении: как простая пианистка из детсада добилась такого серьезного пропуска? Не иначе у Евгении любовник генерал, он-то всё и сделал. Ну, ей-то хорошо! А каким боком это выйдет Васе? То-то! И летит на север письмо, где рядом с поздравлениями с «выходом в люди» «трубится отбой» приезду Васи. Мол, привязались мы к нему. Страшно отпускать. Места там злые, суровые, гиблые. А уж люди – не приведи Господи! «Пусть уж кончит школу здесь», – пишут родные.

Ничего себе?! Она в лепешку расшиблась ради сына, а им – «страшно отпускать». В ответе Евгения спокойно и твердо требует приезда Васи. Последнее слово было за ним. А он решил: еду.

К маме пошли его необычные письма. Если прежде это были махонькие депешки типа: у меня всё хорошо, как у тебя, то тут сквозь строки внезапно засквозила личность. Пошли подробные описания подготовки к поездке. Вопросы: а правда ли, что там сплошные лагеря? А точно ли одни убийцы-кровопийцы? А верно ли, что рукой подать до Аляски?

Отвечая на вопросы, она писала о чудной колымской природе. Что доктор Вальтер достал для него резной чукотский кинжал из кости. А плыть слишком рискованно. Лучше – самолетом…

Решили: лететь надо в сентябре, чтоб пропустить меньше занятий. О школе договорились.

«Сын приезжает, – сказала Евгения завучу. – Как бы его в девятый класс?..»

«А почему ж нет, Евгения Соломоновна? У нас у всех есть право на образование. А что сидели вы, так это ничего. У нас, как сказал товарищ Сталин, сын за отца не отвечает, а за мать тем более. И потом, гражданочка, вы же ж теперь на свободе».

Вдруг – пронзило: после всех мук вдруг чувствует себя не арестанткой, не этапницей, не зэчкой. А просто мамой. Устраивающей сына в новую школу.

Нашлись и деньги на дорогу. А нужно было аж три тыщи! А их не было. А не имей сто рублей, а имей сто друзей! И нашлась подруга, занявшая ей – и надолго! – огромную эту сумму.

Жила в Магадане тетя Дуся – умелица. Кофточки ее работы были популярны в колымском высшем свете. Платили ей щедро. Да и в наследство достался домишко с палисадничком, а Дуся его удачно продала. Она и одолжила. Постучала среди ночи, палец к губам: тс-с-с, положила на подушку тридцать радужных купюр. Матушка, ленинская авиация! Есть на что лететь!

Ну а с кем лететь-то? То есть невозможно ведь ему одному в такой путь…

Но и эта проблема решилась. Вдова главного бухгалтера Дальстроя Козырева занемогла и обратилась к чудодею-гомеопату Вальтеру – «ах, просто волшебнику». И поправилась. И стала его верной пациенткой. И услышав от него о Васе, сказала: «Я еду в отпуск. Я привезу его».

Улетела она летом. Но вот и сентябрь миновал, а Козырева – как в воду. Ужас. Видятся дикие картины: вот Вася – под колесами московского авто; вот – лежит зарезанный без шапки и пальто; а то – томится, схваченный за дерзкий анекдот…

Но и этому ужасу настал предел. Как-то звонит она на квартиру Козыревой: нет ли вестей? А там: каких же еще вам вестей – она приехала! Встречаем! Выпиваем!..

– А… мальчик? Мальчик с ней?!

– Мальчик? Это вы про казанского, что ли, мальчика? Да вот он на диване. Беспокоится, что за ним не идут…

Не дослушав, она повесила трубку. И понеслась бегом.

Ну, вот и та дверь.

– О, это вы? Проходите, проходите… Он уж тут заждался…

На диване – подросток. Он.

Вася встал. Высокий, плечистый, статный. Подошел. Положил руку на плечо: мама!

И быстро. На ухо. Шепотом: «Не плачь при них…»

«Не бойся… Я не заплачу», – ответила она взглядом. А вслух – спокойно, по-деловому:

– Поблагодари Нину Константиновну, Васенька, и пойдем домой, нам пора.

– Как домой? Вот люди! Железные какие-то! И не прослезилась даже…

И как она устояла на ногах?

6

А ночью случилась их первая бессонная беседа.

Евгения, помнившая его малышом, была поражена: он поправлял волосы отцовским жестом, в нем жила аксеновская порода, но и от мамы досталось немало. А когда стал читать стихи, она надолго замолчала. Это были стихи, с которыми она когда-то жила и строила, а после гибла… Стихи, которых он не мог знать. Самый ранний Маяковский. Читанный ею младенцу стишок Хармса о чижах. И – Боже мой – Северянин, Тихонов, Пастернак. Она читала в ответ. Эти стихи остались с ними навеки.

– Теперь я понимаю, что такое мать… – сказал он. – …Ей можно читать любимые стихи, а если остановишься, она продолжит с прерванной строчки…

Пурга чертила на стекле цветы и стрелы… Слетались хлопья со двора к оконной раме… Мело, мело по Колыме во все пределы… Заметало завальный барак в магаданском Сангородке…

С этой ночи, когда за оконцем металась по пустырю пурга, у них в каморке что ни вечер наступал Серебряный век – приходили юный Маяковский:

…Я брошу солнцу, нагло осклабившись:

На глади асфальта мне хорошо грассировать!..

изысканный Гумилев:

…Послушай: далеко на озере Чад

Изысканный бродит жираф…

терпкий Cеверянин:

…Из Москвы – в Нагасаки!

Из Нью-Йорка – на Марс!..

Каждую неделю к ним присоединялись невероятные магаданцы, что называется, местная интеллектуальная элита. Когда-то они гордо носили ученые степени и профессорские регалии, а ныне служили вахтерами и уборщиками, их беседы, мнения, которыми они делились, их манеры и язык были удивительны. Вася впервые столкнулся с такими необычными людьми.

По выходным у Евгении Соломоновны открывался вот именно что «салон».

Пятнадцать метров комнатушка. А в ней – стихи, философия, толки об искусстве. Александр Михайлович Симорин – остроумец и эрудит – толкует о своих друзьях, чьи имена – на обложках Васиных учебников. У профессора и его жены Тани тоже случился лагерный роман. И теперь, после ужаса, их тешила печка и «свободное совместное проживание» в хибарке на окраине.

Бывала в «салоне» и художница Вера Шухаева. Вспоминала Париж. Леже. Модильяни. Она работала портнихой в ателье, виртуозно придавая тяжелым начальственным дамам женственность и легкость.

Заходил и доктор Орлов, мастер тонких парадоксов и ярких образов.

По математике Василия «подтягивал» Яков Михайлович Уманский. И если ответы задач не сходились (что – увы! – случалось), он уходил. Но только чтоб вернуться в час-два магаданской ночи: «Вася, я нашел ошибку!» И уж не уходил, пока тот не запишет решение. Вася любил его, хохотал над чудачествами: к их кошке Агафье старик обращался на «вы»: «Агафья, подойдите. Вот хороший кусочек оленьего мяса…»

Случалось, он читал свои стихи – бесконечную поэму, излагавшую историю философии: «Достоин похвалы Лукреций Кар. Он первый тайны разгадал природы…»

В урочный час Василия слали спать за ширму в угол, где койка, стул и стол с чернильницей, бумага и учебники. Засыпая, он слышал, как в «салоне» говорят о Брюсове, Ахматовой, Мандельштаме… То было знакомство с высокой и запретной литературой, рождавшее мечты о приобщении судьбе поэтов, артистов и мыслителей, бродяг и мастеров…

Но понятно, что до того серебристого времени нынче было не ближе, чем до озера Чад, Нью-Йорка и Марса. Вася до сумерек оставлял его дома и шел в школу, где «закалялась сталь», писалось сочинение «Нам даны сверкающие крылья», а в окна с крыши дома культуры взирали «те, что не пьют», – бронзовые моряк, доярка, шахтер и красноармеец.

7

Девятый класс. Двадцать один человек. Все мальчишки. Раздельное обучение.

«Больше половины, – пишет Аксенов, – были детьми начальства… Они жили в каменных домах. Четверть состояла из детей вольнонаемных, населявших оштукатуренные дома второй категории. А дальше шли дети бывших зэков, что жили в завальных бараках».

В школе неравенство было почти незаметно. Ели все в одной столовой, вместе ходили на вечера и на баскетбол. Дети офицеров не кичились своим положением. Их не боялись, и в ссоре сын бывшего зэка мог навалять по шее сыну офицера МГБ. Но вне школы всё было иначе. Сын охранника никогда не приглашал в гости «политического», и наоборот.

У Васи было три товарища – Юрки – Акимов, Ковалев и Маркелов. Они вместе слушали джаз по американскому радио, обсуждали книги, смотрели «трофейные» фильмы.

«Трофейные» не вполне точное название. Да, эти картины захватили в Германии, но сняты они были в Америке. В СССР с них срезали титры и меняли названия. «Ревущие двадцатые» Рауля Уолша превратили в «Судьбу солдата в Америке»… «Дилижанс» Джона Форда – в «Путешествие будет опасным»… Советские дети любили это кино. Оно было как бы гарниром к американской тушенке, что спасла их в войну. Как бы обещало другую жизнь. Открывало захватывающий мир, столь не схожий с тем, где бесконечной вереницей из порта тянулись колонны зэков.

8

В Магадане Василий увидел советскую власть в доселе неведомом ее измерении.

Что ни день, к карантинной зоне шли заключенные. С номерами на спинах. Иные – в кандалах. Аксенов с матерью жили в Третьем сангородке – как раз близ «Карантинки». Вася видел эти колонны ежедневно и был поражен числом осужденных. К тому времени он уже многое понимал и всё же даже представить не мог масштабов лагерного потопа.

Он спрашивал мать: «Как это возможно?» Нет, не «за что их?» – в Магадане этот вопрос был нелеп. Там спрашивали: какая статья? 58-я? А пункты? Пэ-Ша и 10. Легкие пункты. Вы счастливец… Понятно, Евгения не спешила открыть сыну глаза. «Ему жить! – говорили подруги. – А зная правду, жить опасно». Лишь доктор Вальтер страстно доказывал: отношений с сыном на лжи не построишь. Думать надо не о том, чтоб он привык ко злу, а о том, чтоб стремился к добру.

Что ж, буду честной, решила мать. И разъяснила: не «как возможно», а «почему». И поведала, через что прошла и что поняла на этом пути.

В ночь с 9 на 10 октября 1948 года она рассказала ему – первому и пока единственному – о замысле «Крутого маршрута». Евгения таила план ото всех. Она вообще была крайне осторожна. И в словах. И в поведении с представителями властей и их близкими. И хотя бывшие зэки порой твердили, что в Магадане, дескать, можно болтать всё: «Нечего терять – ну отправят опять в зону, да и хрен с ним»[18] – она так не считала.

Но осторожность была напрасна. А опасения – оправданны. 25 октября 1949 года ее снова забрали и отвезли в «Дом Васькова» – тюрьму МГБ.

Читая об этом, я пытался представить на месте Василия своего сына. Вот он в шестнадцать лет один в чужом городе, без единой родной души. В конце сороковых. С учебниками, кроватью, стопкой белья и парой рубах. Вот он стоит в «хвосте» со скудной передачей. Вот вновь видит марш заключенных. Я пытался это представить. Но не смог. И слава Богу.

А Вася это пережил. Трудно сказать, что было бы, если б не доктор Вальтер. Он ходил за парнем как за родным, следил, чтоб он не прогуливал школу. Тактично толковал о вере… О том, что Он всеблаг. И надо всегда молиться и не унывать. Эта забота и наставления помогли Василию пережить самые трудные недели, но арест мамы избавил его от остатков иллюзий.

Потому-то там, в Магадане, когда выпущенная из-под стражи в «бессрочную» ссылку Евгения Соломоновна и Антон Яковлевич подсказали ему, грезившему литературой, что надо идти в медицинский, он согласился. «В литинститут, – говорили ему, – тебя не возьмут. В университет тоже. Иди-ка ты в мед – в лагере врачи лучше выживают». Колымская логика. Очень хотелось, чтоб лагерная чаша миновала его, но жизнь требовала: будьте реалистами, немало есть шансов, что он пойдет в тех же колоннах, в каких шли в несветлое будущее его отец, отчим и мать.

Аксенов описал эти марши в «Ожоге»: «…тянулся к санпропускнику длинный женский этап. Навстречу этапу маршировал из бани взвод японских пленных…

– Мадама, русская мадама, – захихикали японцы.

– Ох, желтенького бы мне сейчас, – услышал Толя рядом глубокий женский вздох.

– Желтенького, черненького, полосатенького, – простонал… другой голос <…>.

– Девочки, да ведь это же хахаль мой стоит! Худя, красавчик! Здорово, х…й моржовый! Мужчины, есть тут кто с прииска "Серебристый"? Мальчики, мыла киньте! Умоляю, мыла!

С бугра летели свертки, пачки папирос, куски мыла, одеколон, консервы, хлеб.

А женщины были счастливы… они ловили нежданные подарки и выкрикивали какие-то, может быть, случайные имена.

– Фимка! Жора! Хасан, фраер голожопый! Мальчишки! <…>

– А вон этого, молоденького, не хочешь, Софа? Небось еще целочка. Эскимо!

– Оставьте ребенка в покое, шалавы!

…Толя с неосмысленным гневом повернул голову… Сейчас я их покрою четырехпалубным матом, тогда они узнают, какие парни живут в Магадане!»

9

Он очень хотел выглядеть матерым северянином. Видел себя крутым магаданцем.

Может, поэтому и набрался так сильно на выпускном?

Весна 50-го. Аттестат. Хорошо и отлично. Лишь одна, хоть и жирная, тройка. По физике.

Евгения Соломоновна в зале с дамами, что устроили Васе бесплатные обеды, когда она… ну, вы понимаете. Вот – «нормальная человеческая жизнь: можно делать покупки, шить одежду, слушать радио и получать от этого всего огромнейшее удовольствие». Она – ровня капитаншам, майоршам и полковницам. Вместе с ними слушает призыв «не забыть светлый золотой Магадан, построенный руками энтузиастов». Слышит его и Вася. Как тут остаться трезвым? И вот с тремя Юрками он лихо глушит магаданскую бузу.

Евгения с иронией пишет, как, выступая в классической женской русской роли, тащила его домой. А наутро он – осваивая классическую мужскую русскую роль – клялся не пить. И был прощен. Но что это мама всё плачет? А не из-за пьянки. А оттого, что знает: он уедет. Пора в Казань. В медицинский. В новую жизнь. Она ждет его. Как Толю фон Штейнбока из грядущего «Ожога».

Это там через четверть века усатый мачо Аксенов напишет: «В шестнадцать лет я был законченным рабом в рабском мире, но хотел быть… рабом, как все. Признать себя отверженным… значило обрести какую-то долю свободы… жить с вызовом. Организм юного спортсмена этого не хотел». Так было до повторного ареста матери. А вот – там же и о том же, но после ареста: «…Я никогда не вернусь в школу, в класс с портретом маршала Берии… Я стану свободным бродягой, монтером, шахтером, рыбаком… Потом, быть может, получу образование, стану врачом, или ученым, или скульптором, или музыкантом, а может быть… не стану никем. Одно только ясно – я буду свободным человеком и всегда буду писать стихи». Вот как крепко взял в оборот душу его Магадан – на разрыв погрузил в муку самоопределения.

Шестьдесят лет спустя умудренный писатель скажет в интервью о своем настроении накануне отъезда на «большую землю»: «Я… понимал, что я – не советский человек. Совершенно категорично: не советский».

Магадан навсегда обжег его льдом.

Глава 5

«Карла Марла» и другие

1

И снова – Казань. Что называется, взрослая жизнь. Глядя на Василия, родные говорили: возмужал! А знакомые старые и новые: классный ты парень, Васька!

Вернувшись, он поначалу вновь попал в коммуналку на Карла Маркса под надзор Ксении и Матильды. Они были рады его поступлению на медицинский, от души желали хорошей учебы и успехов в труде и потому крепили контроль за поведением студента.

Это раздражало юношу. В его картине мира образы «ботана-отличника» и «классного парня с Колымы» не совпадали. И, одолев сопротивление тетушек, он съехал на квартиру к другу Феликсу Газману. Где и поселился с Юрой Акимовым, вместе с которым приехал из Магадана.

Жизнь вышла веселой. С кучей чудачеств, или, как сейчас бы сказали, «приколов».

Вот, скажем, парад нижнего белья. Кто в емких сатиновых трусах, кто в утлой бязи подштанников – они маршировали по комнате, отбивая шаг и твердя: «Мы – еврейцы-красноармейцы: ать-два, ать! Мы еврейцы – …» Говорят, эту рифмовку придумал Василий. Отражала ли она его культурную идентичность? Неведомо. Скорее, просто казалась смешной.

А бывало, Юрий, Феликс и Василий замирали у Госбанка на улице Баумана, задрав головы и тыча перстами в небо. Когда они обрастали толпой зевак, пора было «валить». Они и «валили».

Имелись и серьезные способы проведения досуга. Василий, увлекшийся в Магадане баскетболом, играл теперь за «Медика». И Феликс метал мячи в кольцо. Племянник Саша Котельников выступал за «Науку». А Юрик Акимов – заядлый волейболист – летал над сеткой. Но вновь и вновь случались в здоровом этом образе жизни прорехи. Вино, девочки, рестораны…

Потом приключения студента Василия запечатлелись в текстах писателя Аксенова.

* * *

«Двадцатилетние оболтусы Филимон, Спиридон, Парамон и Евтихий (знающие люди говорят, что под этими именами в книге "В поисках грустного бэби" скрыты Вася, Юра, Феля и их общий друг – Ильгиз Ибатуллин по прозвищу Гизя – будущий видный врач и ученый) на койках в комнате своего дикого быта.<…> А вот и чувихи с факультета иностранных языков, «шпионки». Надрачивается "старенький коломенский бродяга патефон". Самодельная пластинка из рентгеновской пленки вспучивается, но, придавленная кружкой, начинает вращаться, извлекая из замутненных альвеол анонимной легочной ткани кое-какие звуки.

Come to me, my melancholy baby!

Утром все делают вид, что будильник, сволочь, сломался, потом кто-то вспоминает, что семинар сегодня "полуобязательный"… в конце концов, разыскав на столе отвратительные чинарики, курят среди убожества своих чахлых одеял.

А за дверью… начинают раздаваться громкие рыдания соседок. "Что ж теперь делать-то будем, граждане хорошие, братья и сестры?" Главная скандалистка Нюрка бьется в истерике. Дядя Петя сапогом грохочет в дверь. "Вставайте, олухи царя небесного! Великий Сталин умер!"»

– Что творилось в тот день у нас в Казани! – рассказывал мне Аксенов осенью 2004 года. – Сначала все пили водку. А потом Жора Баранович, трубач-«шанхаец», заиграл!.. Юра Модин вступил – пианист. И понеслось! Подробности в рассказе «День смерти товарища Сталина»…

Ну а наша четверка?

«Компания мрачно сидела на койках… "Отчего ребята такие смурные, – думал Филимон, – из-за вождя или из-за того, что "Красное подворье" отменяется? Спроси самого себя, – сказал он сам себе, – и поймешь внутреннее состояние товарища"».

«Красное подворье» – это, конечно, кабак. Притон со сквернейшей репутацией. Где прожигали жизнь плевелы, трутни и плесень нашего общества. Там-то друзья и собирались отметить день рождения Филимона. А «всенародное горе» грозило нарушить их планы.

Но именинник украсил голову шляпой, взятой без спроса в реквизитной театра… Обмотал шею шарфом и сказал:

– Похиляли, чуваки!

– Да ведь шлепнут за гульбу в такой день!

– Не обязательно!

2

«Четверка трутней и плевелов»… Филимон, Спиридон, Парамон и Евтихий – плыла в сторону «Красного подворья», где «и в обычный вечер можно было замарать репутацию, а в такой трагический момент… загреметь» на «Черное озеро».

– Мы просто покушать, – сообщили юноши старшему официанту Лукичу-Адриянычу, которому этот день напоминал весну 1919 года, когда замолчали пушки, а в кабак завалились чехи-легионеры – просто покушать.

– Бутылку-то принести? – спросил старый стукач и, получив заказ на «разве что одну», молвил: – Не знаю, все ли искренне скорбят нынче по нашему отцу? В Америке, наверное, водку пьют, котлетками закусывают…»

«"Простенько покушаем, простенько покушаем", – бубнили, посмеиваясь в рукава, Филимон, Парамон, Спиридон и Евтихий, пока с редкой легкостью мимо остывших котлеток, замерзшего пюре и сиротливого горошка проходила третья очередь хлебного вина…»

Это усек Лукич-Адрияныч и «звякнул» куратору заведения майору МГБ Щербине, известному в городе как стиляга Вадим Клякса: вот, мол, в день всемирной тоски группа «плевелов» кощунственно потребляет спиртные напитки…

Майор рванулся на зов. Меж тем в «Подворье» подгребали и чувишки – Кларка, Нонка, Милка, Ритка… Вскоре пары вышли на танцпол. Инструменты молчали – мелодии слетали с губ: «Утомленное солнце», «Кампарсита», «Мамба итальано»… И вот уже сам майор, тяпнув третью, обратился к одному из «трутней»: «Вы танцуете, молодой человек?»

И закончилось все не страшно. Сыщик внезапно переживает дикий кульбит сознания и молит ребят помочь ему смотаться в Западную Германию. А уж оттуда – в Америку…

Эти и другие эпизоды того дня описаны в книге Аксенова «В поисках грустного бэби», в рассказе «День смерти товарища Сталина» и других текстах. В них литературная история сплетается с подлинными событиями и переживаниями 5 марта 1953 года. Так совпало, что 5-го числа 3-го месяца родился Саша Котельников. И вновь с нетерпением ждал его. За 15 лет жизни он привык, что этот день принадлежит ему, и был в ужасе: неужто он никогда больше не отметит день рождения? Ведь теперь эта дата вечно будет черной во всех календарях…

Галя Котельникова, обняв колонну, рыдала, не видя горьких слез сокурсниц, аспиранток, преподавателей, заграничных студентов… Ей казалось, Казанский университет тонет в слезах. Лишь на миг отвлек ее возглас юного студента-корейца. «Я еду на родину, где сейчас под ногами горит земля. Мы будем беспощадно сражаться с проклятым империализмом до последней капли крови! – воскликнул он. – Мы победим! Сталин – бессмертен!»

Но все знали: бессмертие вождя – фигура речи… О, если б он был вечен, как партия! Тогда бы мир парил в безбрежном счастье. А так он гибет в трясине беды. А с ним студенты, квартиранты, официанты, шахтеры, актеры, монтеры, окулисты и артиллеристы; девы, чьи пышны косы, и лысые партийные боссы; плечистые чекисты с пистолетами и «браслетами» и исторические оптимисты – писатели и поэты. Но какой уж там исторический оптимизм, коль оставил тот, кто вел в коммунизм? Тяжко ложились на бумагу всхлипы эпитафий…

В этот час величайшей печали

Я тех слов не найду,

Чтоб они до конца выражали

Всенародную нашу беду…

– делился Александр Твардовский.

Всю нестерпимость боли и печали,

Нет слов таких, чтоб ими рассказать,

Как мы скорбим по Вас, товарищ

Сталин!

– горевал Константин Симонов.

Обливается сердце кровью…

Наш родимый, наш дорогой!

Обхватив твое изголовье,

Плачет Родина над тобой!

– это Ольга Берггольц, потерявшая в тюрьме ребенка, но рыдавшая над «любимым и дорогим».

А вот Михаил Исаковский советовал: собрать нюни и сопли, и снова – вперед:

И пусть в печали нас нельзя утешить,

Но он, Учитель, нас учил всегда:

Не падать духом, головы не вешать,

Какая б ни нагрянула беда.

Конечно, все эти и многие другие стихи наизусть знали миллионы советских людей и, само собой, Юра, Феля, Вася, Саша и Галя Котельниковы…

3

Стоп, а кто они? Что за Галя и Саша? Откуда взялись? Почему мы о них вспоминаем?

Да потому, что не вспомнить нельзя! Сегодня Галина и Александр Котельниковы – последние оставшиеся с нами родственники Василия Аксенова, способные рассказать о детских годах писателя. Одиннадцать лет провели они вместе в коммуналке на улице Карла Маркса. Пережили репрессии, голод, холод и нищету военных лет и перемены лет послевоенных…

* * *

Бывало, Аксенов дарил и подписывал свои книги. Часто – родственникам. И всегда – с добрейшими словами – им, своим племянникам Саше и Гале, с которыми остался дружен на всю жизнь. Сегодня они пребывают в добром здравии, живут в подмосковной Черноголовке и, любезно показав мне автографы на его книгах, рассказали об общих детских годах в Казани.

Среди подписей есть и такие: «Галке и всем моим казанским милым и любимым»[19], «Ксении Васильевне, Матильде Андреевне, Галине Евгеньевне с электропоцелуями»[20], «Целую вас, дорогие наши женщины с Карлы-Марлы»[21].

«Карла-Марла» – это, как вы, должно быть, догадались – улица Карла Маркса, на которую, в деревянный дом № 50, хмурым днем 1938 года рослый худощавый мужчина с выразительным грустным лицом привел малыша по имени Вася. Мужчина этот, Адриан Васильевич Аксенов, – герой. Он спас от возможной пропажи, а то и гибели, сына своего старшего брата Павла. Адриан прибыл из Туркестана, чтобы вернуть семью своему племяннику, сироте при живых родителях, которого в день пятилетия забрала из дома уполномоченная НКВД.

Его, как и тысячи детей «врагов народа», сперва отправили в распределительный центр, а затем – в Кострому, в спецприют для «контингента», где он и прожил несколько месяцев по приказу главы НКВД Николая Ежова № 00486 от 15 августа 1937 года «Об операции по репрессированию жен и детей изменников Родины», который, в частности, гласил:

«Размещение детей осужденных. Оставшихся после осуждения детей-сирот размещать:

<…> в возрасте от 3 до 15 лет – в детских домах… вне Москвы, Ленинграда, Киева, Тбилиси, Минска, приморских и пограничных городов. В отношении детей старше 15 лет вопрос решать индивидуально. Грудные дети направляются вместе с… матерями в лагеря, откуда по достижении возраста 1–1,5 лет передаются в детские дома и ясли Наркомздравов… Если сирот пожелают взять родственники (не репрессируемые) на свое полное иждивение, этому не препятствовать».

Архивы говорят: к 4 августа 1938 года у репрессированных родителей отобрали 17 355 детей и готовились отобрать еще пять тысяч.

В десятки особых детучреждений нескончаемой чередой поступали перепуганные, голодные и едва одетые дети осужденных. Нередко их документы терялись. Тогда им давали новые фамилии и имена. А чего церемониться с «вражьим семенем»? Адриану повезло – Васе оставили его имя, и найти его удалось.

* * *

«Это было как арест, – вспоминал Аксенов в беседе с Сергеем Мировым. – …Я был совершенно одинок. Это было что-то ужасное… – полный, чудовищный отрыв от прежней жизни. Колоссальный стресс».

Вообразите: малыш, привыкший к благополучию и любви, внезапно оказывается в чуждой, неведомой и враждебной ему среде. Вообразите: день идет за днем, месяц за месяцем, пустота, холод, невыразимая тоска. Вообразите несчастных этих детей, запертых в стенах оскверненного большевиками монастыря. Впрочем… там сквозь побелку всё же проступали образа.

И тут… «…появился, как показалось, мой папа, – вспоминает Аксенов. – Это был его брат… родной, младший. Я к нему бросился, крича: "Папа, папа!.." Он добился разрешения взять ребенка».

Вот такой подвиг. Зимой 1938 года изгнанный с работы и из партии брат врага народа Адриан вернул Васю семье. Сперва поехал за правдой в Москву. А поняв, что зря и что он, похоже, на пороге тюрьмы, продал последнюю ценную вещь – часы и поехал искать Васю. Денег хватило. Он всё выяснил, добрался до Костромы, а после – до Казани. В дикую пору, когда многие отрекались от родных, Адриан вытащил Васю из приютского кошмара, стал его опекуном, а затем перевел опекунство на старшую сестру Ксению.

Власти вернули Васю в ответ на прошение, поданное Адрианом. Этот удивительный документ объясняет не только его положение, но отчасти и ситуацию в стране: «<…>ЦК ВКП(б) командировал меня в г. Сталинабад на педработу… в качестве преподавателя истории народов СССР и новой истории. 1 июля (1937 г. – Д.П.) я приехал к сестре в Казань, где имел в виду провести свой отпуск. 3 и 4 июля мне пришлось встретиться с П. Аксеновым. Он был тогда членом партии и работал на стройке гортеатра. 7 июля, после постановления президиума ВЦИК о предании суду П. Аксенова, последнего арестовали.

Я вернулся в Сталинабад. 19 авг[уста] я сообщил… что мой брат и его жена репрессированы. Это заявление послужило причиной моего исключения из партии… <…> 8 сентября последовал приказ дир[ектора] о снятии меня с препод[авательской] работы. <…>

С братом с 1937 г. абсолютно никакой связи не имел… За его преступные действия, о которых ничего не знаю, кроме газетного материала, я несправедливо несу бездушное надругательство.

Вот, кажется, и всё.

А. Аксенов (подпись)».

Заявления Адриана – особое чтение: жутковатая смесь казенного языка с мольбой о родном человеке…

Из заявления А.В.Аксенова

в Управление детскими домами НКВД ТАССР

28 января [19]38 г.

Я – брат врага народа П.В. Аксенова, находящегося в настоящее время в Казанской тюрьме № 2.

У П. Аксенова был сын Василий Павлович Аксенов – пятилетний мальчик, которого 20 авг[густа] 1937 г. органы НКВД взяли и распределили в детский распределитель НКВД. В настоящее время мальчик находится в одном из детских домов Костромского районо. Вот я и хочу просить… чтобы мне дали разрешение взять на себя заботу и воспитание моего племянника Васи. Тем более что в настоящее время органы НКВД возвращают детей репрессированных родителей на содержание их родственникам. Заверяю вас, что Васильку будет у меня неплохо, ибо я педагог, люблю детей вообще, а его в особенности. Следовательно, я имею законные основания вернуть его к себе. Я обязуюсь обеспечить его всем необходимым, посвятить свою жизнь его образованию и коммунистическому воспитанию. <…>

Я прошу вас разрешить Васильку жить в Казани у моей сестры Ксении Аксеновой и моей матери Евдокии Аксеновой, которым я буду посылать средства… Как только я устроюсь, Вася переедет ко мне.

Еще раз убедительно прошу вас, верните [мне] моего племянника. Он будет счастлив. Я люблю его как своего сына.

А. Аксенов (подпись)».

4

Случилось чудо: Васю отдали.

И Адриан привез его в семью Котельниковых-Аксеновых, где были и свои малыши. Забота о них легла на плечи Ксении и бабушки Дуни – женщин редкой стойкости и огромной души. Их квартирка на Карла Маркса стала Васиным домом на многие годы.

В XIX веке этот особняк, стоявший напротив губернаторского дворца, был сердцем усадьбы, раскинувшейся между улицами Грузинской и Большой Красной. Ее владельцы привечали поэта Евгения Баратынского, частого гостя генерала Льва Энгельгардта, жившего по соседству. Говорят, здесь родилась девочка Лена – будущая знаменитая Гала Дали – муза великого Сальвадора. Но это легенда. А вот что мы знаем точно, так это то, что в 1888 году тут останавливалась мать Владимира Ульянова, прибывшая в Казань встретить сына из ссылки.

Дом пережил революцию, Гражданскую и Отечественную войны, но к концу советского времени стал приходить в упадок. Здание опустело и тихо разрушалось. Пока стараниями Казанской мэрии и группы энтузиастов не было перестроено и превращено в центр искусств с выставочным залом, гостиницей, очень приличным джазовым клубом и музеем Василия Аксенова.

Того, что хмурым зимним днем прибыл из окаянной Костромы на Карла Марла…

В огромную коммуналку с двором, где средь берез и верб высился гигантский тополь и носились «тучи детей всевозможных». А с ними Вася. А с ним – Галя и Алик 1937 и 1938 годов рождения, дети Матильды и Евгения Котельниковых – журналистки и комсомольского вожака. Галя тоже станет журналисткой, Саша – инженером. Мы беседовали с ними о Васе несколько дней. Вряд ли теперь кто-то точнее их расскажет о его детстве.

* * *

Когда вошел он в комнату, был тих и очень собран. В руках – тряпичный серый слон – подарок Адриана. И хоть кругом были свои и все смотрели добро, сжимал он крепко кулаки, засунув их в карманы. Сюда же привезли и Майю.

Котельниковы – дружная, красивая, интеллигентная семья – занимали одну из комнат особняка, разделенную натрое фанерными перегородками. До потолка они не доставали, но в их доме царил уют. Жизнь была складная: социальный статус, уважение, достаток, обширный диван, этажерки с книгами, патефон, пластинки…

Саша,

ты помнишь наши встречи

в приморском парке, на берегу?

Саша,

ты помнишь теплый вечер?

Весенний вечер – каштан в цвету…

Нет ярче красок

нигде и никогда!

Саша,

как много в жизни ласки,

как незаметно бегут года…

И впрямь – года бежали. Но не были ласковы к Котельниковым. Арест Павла и Жени враз порушил благоденствие. Матильду и Евгения уволили. Деньги кончались. Пришлось продавать вещи. Кресла. Пластинки. Диван. Евгений не хотел продавать книги.

– Подождем, – утешал он жену. – Разберутся.

Не разобрались.

Тогда Матильда, беременная Сашей, пошла с малюткой Галей в горком комсомола. Ворвалась на бюро. Крикнула: «Убейте меня! Расстреляйте! Уже много дней мы без работы и без надежды… Дома – ни куска хлеба! Товарищи, вы ж меня знаете! Помогите!..»

Комсомольцы – люди неравнодушные – вскочили с мест, зашумели, замахали руками: мол, знаем мы Мотю и Жеку! И потом, товарищи, коль у нас и сын за отца не ответчик, за кого же ж в ответе племянники? Дали Моте валерьянки. Обещали решить вопрос. И решили. Через неделю пригласили служить на республиканское радио. А Евгения – в Дом пионеров.

Меж тем Вася и слон осваивались. Слону сочинили биографию и историю путешествия в Казань. Вася учился рисовать, читать и писать. Близились школьные годы.

5

В мае 2008 года в галерее «Duble M» на улице Дзержинского – у «Черного озера» – прошла выставка художников Ильгизара Хасанова, Рашида Тухватуллина и Вадима Харисова. Посетителей встречала инсталляция «Здравствуй!»: висящий на «плечиках» милицейский китель, из рукава которого глядела вырезанная из липы кисть руки: добро, мол, пожаловать!

– Мы выросли в СССР. При «совке», как говорится. Глупо об этом жалеть, глупо этим гордиться. Мы относимся к этому с иронией. Даже подписи поставили на «говорящем» экспонате – совке для сбора мусора, – объясняли художники.

Совок стоял рядом с зеленой советской партой. В ней имелись выемки для карандаша, ручки и чернильницы, подставка для ног и обширное нутро для учебников. Сверху лежали бумага, перо и чернильница. Окуная в нее перо, гости «окунулись» в давние годы XX века… Почти без клякс писали отзывы, не забывая заметить, что «перьевая ручка – это так неудобно!»…

Такой ручкой скрипел Вася в 19-й школе. В такую емкость лил чернила. За такой партой сидел. Школа считалась элитной. Ее директор Иосиф Ильич Малкин знал Васиного отца.

Одноклассники помнят, как Вася впервые пришел в школу. Учителя знали, чей он сын, и выделять избегали. Опытные педагоги (а были среди них и орденоносцы, вроде учительницы географии Веры Николаевны Пономаревой по прозвищу Глобус[22]) хотели, чтоб он рос нормальным советским ребенком – яблоком, да-ле-ко-о-о-о упавшим от яблони. То же самое старались обычно подчеркнуть и одноклассники. Лев Пастернак, восемь лет просидевший с Василием за той самой партой, рассказал, как в детской ссоре кто-то когда-то вдруг крикнул Васе: «Враг народа!» – и как без лишних слов не шибко смышленый, но очень сильный сын уборщицы Ванька Поляков взял да и набил обидчику морду. И вопрос решился. Причем надолго.

Школьное время пришлось у Васи на войну.

Тогда почти все в тылу жили вровень и походили друг на друга и выражением лица, и одеждой, и тем, что родные были кто – в окопах, кто – за проволокой.

О войне сообщило радио. Директор городского Дома пионеров и член бюро обкома комсомола Евгений Котельников обрил голову и рванул в военкомат. Как и сотни казанцев: пиши, мол, добровольцем: и на вражьей земле мы врага разгромим малой кровью, могучим ударом… Как в песне! Что не ясно? Фотоателье переполнены: снимались все. А Котельниковы не пошли. Их сосед – видный фотограф Моисей Майофис – поставил аппарат во дворе. Птичка вылетела. Снимок был напечатан. Лег в карман Евгения. И отбыл с ним на Тихий океан, на базу подводных лодок, истории о которой навеяли Аксенову чудный рассказ «Голубые морские пушки»…

А Матильда, редактор республиканского радио, нередко проводила ночи в студии. Программу она начинала словами поэта Льва Ошанина: «Смотри с военного горизонта: колхоз – это тоже участок фронта!» В эти ночи дикторы, что называется «держали птичку», для ориентировки пилотов, летевших к Казани, пускали в эфир классическую и легкую музыку…

6

Такую музыку любил пилот-полярник, кавалер «Золотой звезды» № 6 Михаил Водопьянов. Успев покомандовать боевыми частями, он был направлен в тыл обеспечивать фронт самолетами.

Прилетал Водопьянов и на казанский авиазавод. И Матильда пригласила его на радио. В архиве Котельниковых есть фото героя. Подпись: «Товарищу Аксеновой на добрую память».

Они ходили в кино и театр. Водопьянов бывал на Карла Маркса, катал детей на личном «Виллисе». А еще – очень помогал: знакомил маму-кузину с директорами заводов, имевших подсобные хозяйства. Вот, говорил, талантливая радиожурналистка Матильда Котельникова. Жена офицера-дальневосточника. И на руках у нее, между прочим, большая семья.

Хозяйственники, почитавшие героя, жали руку, улыбались и выделяли Матильде картошку, капусту, морковь, лук… Не забывали и о детях – выделяли путевки в пионерлагеря. Ну а к Новому году привозили высоченную и пушистейшую елку. Ее, достигавшую потолка, привязывали к оконной раме и ножке дивана и украшали довоенными игрушками и гирляндами. А когда зимой 43-го елки у них не было, к Новому году украсили трехметровый фикус.

Без помощи Водопьянова Матильде пришлось бы туго. Но главными ее помощницами и спасительницами были мать Павла Аксенова – бабушка Дуня и его сестра Ксения. Эти светлые женщины сделали всё, чтобы спасти детей. Труды не прошли для них даром: в 1942 году ушла Авдотья, а в здоровье Ксении лихолетье отпечаталось неизгладимым рубцом.

Оставшись старшей в семье, она фактически тянула ее на себе. Что ни день, шла на базар с вещами несчастных эвакуированных, которые, зная ее редкую порядочность, они доверяли продать. Стоя по десять часов на ветру и морозе, Ксения старалась выручить за поношенные платья и туфли самую лучшую цену. С каждой «операции» она имела комиссию – десять процентов.

Карточки отоваривали нечасто, и люди продавали кто что мог. Как-то на рынке Галя видела даму, предлагавшую веер и дивные перчатки из нежнейшей лайки. Без пальцев… Какую память хранили они? О ком? О чем? Неведомо. Но, возможно, помогли кому-то выжить.

Сами Котельниковы уж давно всё продали. Фотоаппарат-«лейку». Хромовые сапоги Евгения. Галифе и реглан. А там и патефон. Зато в доме всегда была еда: кирпич хлеба, мешок картошки, авоська лука… А дети ждали у окна, когда она, на опухших ногах, дойдет до дома.

– Эх, принесла бы, что ли, хлебарика бы, – шептал Вася, – Хлебарика бы пожевать.

Ну а если так бывало, что еды давали мало и в желудках шло кручение-верчение, потому что не наелись, то от голода имелись два испытанных средства – сон и чтение. Хоть и редко, но случалось, ничего не удавалось раздобыть, и доставалось постное масло, хлеб и лук. И всё. Тогда Ксения жарила лук. А Галя, Саша, Майя, Вася и Мотя клали его на черные ломти. Как вкусно!

Отоваривая карточки, продавцы часто замещали один товар другим: макароны – махрой, махорку – повидлом… Кое-какие из этих продуктов удавалось обменять на хлеб. Но обмены эти были незаконны и опасны. За них судили и сажали. Поэтому совершались они тайно, в укромных местах. Как-то подпольный торговец завел покупательницу в общественный туалет. И хлеб достал из ширинки…

Очереди за хлебом – хвосты – стояли жуткие. Как и за всем, что давали на карточки: сахаром, чаем, лапшой… И бывало, Васю ставили бригадиром – следить за порядком в очереди и отмечать тех, кто уходил по срочным делам – на работу или проведать, как там дети… Вернувшись, люди предъявляли ему номера, написанные на руке химическим карандашом. А он вел перекличку, следил, чтоб возвращались в срок, а чужие – не лезли. И никаких замен!

А сбоку от входа томились те, что без карточек. Они просили у отоваренных довесочки – кусочки еды, добавленные к товару, чтоб вес сошелся с нормой. Кто-то пристроил к этому делу рыжего пса, что стоял у магазина с протянутой лапой. Его отравили – слишком много собирал.

7

Василий Павлович вспоминал: он стоит в корыте, а Ксения трет его мочалкой. И все рады. Но чтоб устроить баньку, ей пришлось рубить сырые поленья, а детям – таскать к печке тяжкие дрова. Впрочем, не прошло и двух лет, как Вася уже сам рубил по дворам дрова, зарабатывая рубль-другой. Об этом рассказал его напарник по этому ремеслу уже знакомый нам Лева Пастернак. Не подтверждая его слова, Галина и Александр Котельниковы соглашаются: да, Вася и Лева дружили. Спасибо книгам. В семье Льва была приличная библиотека. И когда на Карла Маркса всё трижды перечли, книги стали брать у него. Но книги книгами, а жизнь – жизнью. Репрессии миновали семью Пастернаков, но жили они скромно, и, бывало, чтоб подзаработать, Лев шел на улицу чистить обувь. А рядом стоял Вася, хваля его работу – постигал искусство рекламы.

Порой, спрятав портфели, они «солили» уроки в кино «Электро» на улице Баумана, куда микшер тетя Фира пускала их без билетов. Пересмотрели всё. Очень уважали запретную для школьников картину про Беломорканал. Но Фира работала не каждый день. А в кино хотелось. И Левка предложил: давай попросим у прохожих. Вася возмутился: «Да как же можно попрошайничать?» Услыхавший спор военный дал мальцам три рубля. Трешницу! Клад капитана Блада! Хватило и на кино, и на мороженое в «Особторге», где было всё. Но в десять раз дороже…

Не любила тетя Ксения Левку Пастернака. За то, что прогуливать подбивал. Вася и так учился средне, а тут еще этот каверзник: пошли в кино, пошли на футбол… А школа? После очередного вызова к классной руководительнице Ксения стала буквально провожать Василия до школьных дверей. Его своенравие пугало родных. В Казани, которая только-только отходила от войны, проходу не было от шпаны. Далеко ль до беды? Но обошлось. Кстати, окончив школу, Лев Пастернак пошел в уголовный розыск и стал видным казанским следователем.

Были и другие приятели. Боря Майофис, Рустем Кутуй, Серега Холмский, Славка Ульрих, братья Яковлевы. И «рыжий с того двора» – Толик Егоров, что мог днями сидеть на старой липе, воображая себя матросом фрегата Дюмон-Дюрвиля, а заехав хоккейным мячом в лицо девочке Асе (на самом деле – Эсе, Эсмиральде Кутуевой – дочери писателя Аделя Кутуя), послать ей записку: «Аська, я тебе влепил, потому что нечего задирать ноги. Ты пионерка, и тебе это не к лицу, крошка Мэри. Завтра буду весь день в овраге, в парке ТПИ, вход с Подлужной. Если тебе больно, можешь мне влепить там чем хочешь, даже кирпичом. Май 1744. Борт "Астролябии"»…

8

В стране далекой юга,

Там, где не злится вьюга,

Жил-был испанец,

Джон Грэй-красавец.

Он был силач-повеса,

А ростом – с Геркулеса.

Храбрый, как Дон-Кихот!

Рита и крошка Мэри

Пленить его сумели.

Обеим часто

В любви он клялся,

И порой вечерней

Танцевал в таверне

С ними танго и фокстрот…

Под эту штучечку[23], ставшую народной песней, по дворам и закоулкам блуждала задорная дева-романтика. Тот, кто искал ее, находил. А уж там – как выйдет: кого-то она вела в криминал, кого – в искусство… Вася писал. Стихи. Точнее – поэмы. «Меня очень почему-то занимали бои в полярных морях, – расскажет он слушателям «Эха Москвы», – когда там шли караваны с ленд-лизом… Везли нам помощь. А половина из них ведь погибла… И я вдруг стал писать поэмы про какие-то подводные лодки… Про битвы… И русские, и американцы, и англичане там были, и немцы. Длиннейшие какие-то и безобразные поэмы я писал тогда…»

Эти конвои увлекали его не случайно. Они ж везли ему кукурузную муку, тушенку, сгущенку, сало «Лярд», яичный порошок, «питательный напиток "Суфле"» – тонны продуктов и одежды, спасшей от холода, истощения и смерти множество людей на фронте и в тылу.

Через много лет после войны Аксенов с благодарностью писал и говорил о помощи союзников. Особо запомнились ему канадские ботинки с гербом на подметке, «до того красивые, что их было страшно носить». И американские джинсы, сшитые из ткани, что у нас звалась «чертовой кожей». Как-то лез он через забор, зацепился за гвоздь и повис… А штаны – целы. Впрочем, выдержав вес мальчишки, джутовые брючата довольно быстро протерлись на заду и коленках. Но их упорно латали – с одежкой-то худо. Короче, героические караваны не были для Васи чем-то отвлеченным. Отсюда и «длиннейшие поэмы», и циклы изображений, которые Вася, рисуя, любил комментировать: вот фашисты летят, а вот наши бьют по ним из зениток. А вот – подлодка фашистская… А вот британский караван. Один транспорт тонет. А те всё идут и идут…

А то вдруг увлекали его суворовские чудо-богатыри. А то – победы Петра Великого. В тучах пушечного дыма плыли к мысу Гангут фрегаты под Андреевским флагом; усатые семеновцы и преображенцы лезли на стены Нарвы и Шлиссельбурга; по полям скакали русские драгуны и шведские кирасиры, сшибались в пороховых клубах, откуда торчали жадные до крови багинеты… Горел восток зарею новой, сдавался пылкий Шлиппенбах…

* * *

9 мая 1945 года всегда с нами в историях, картинах, фото, кино, речах… Остался этот день и в рассказе Аксенова «На площади и за рекой». Там некий военный покупает ящик мороженого и всех угощает, всех! По улицам шагает слон укротителя Дурова. И какой-то плюгавенький человечек в пальтишке и галошках тоже просится праздновать. Но все узнают, кто он такой. И гонят его – проклятого Гитлера – а тот вдруг, растопыря пальто, взлетает, крича: «Чучеро ру хиопластр обракодеро! Фучи, мелази, рикатуэр!..» В него палят из пистолетов, и хоть бы хны! Может, это тогда приснился школьнику Василию прообраз его будущей «Стальной птицы»?..

В эти месяцы весны-лета-осени 45-го у него прошло увлечение суворовскими баталиями и арктическими караванами и возник интерес к школьным барышням. Впрочем, имен его тогдашних увлечений мы, к сожалению, не знаем. Впрочем… говорят, одно время ему очень нравилась девочка по фамилии Пойзман… По имени, кажется, Мила… Это к ней мчался он на свидания, надев нарядную куртку, распахнув и расправив ворот рубахи «апаш»…

9

А годы-то бегут… И вот зовет Матильду директор радиокомитета Губайдуллин. И спрашивает: а как живется у вас сыну Аксенова – Василию? Так же, как и вашим детям? Хорошо… А не тяжко с такой большой семьей?.. Не пора ли отдать парня в ремесленное училище? Там и кормят, и одевают, и профессию дают. А вам – облегчение, так ведь? Ведь всё равно в будущем его не ждет завод. В лучшем случае…

– Нет, – ответила Мотя. – Он окончит школу. А потом вуз. Я для этого сделаю всё.

А еще через пару лет Вася – студент-медик. Не без шалопайства, но со стержнем. И с друзьями. Но мал-помалу их компания распадается. Феликс женится. Будет преподавать физкультуру в Казанском авиаинституте. Защитит диссертацию, заслужит известность в спортивных кругах. Юра Акимов станет большим хозяйственником и управленцем. Ильгиз Ибатуллин вырастет в видного хирурга, ученого-медика. Вася Аксенов – известно в кого.

А тогда они на ощупь бродили в пространном, но замкнутом царстве генералиссимуса.

– Однажды я прицеливался в Сталина! – расскажет после Аксенов. – Я шел в колонне строительного института по Красной площади. И видел Мавзолей, где стояли они – черные фигурки справа, коричневые слева, а в центре – Сталин. Я думал: как легко достать его отсюда…

Но вождь умер сам, подарив писателю Аксенову богатый литературный образ, а студента Васю оставив без смертельно опасного присмотра. Надо ли говорить, что он и миллионы подобных ему молодых враз этим воспользовались?

Глава 6

Скажи, о чем тоскует саксофон…

1

«…К середине ночи нарком Киров уступает свой проспект прежним хозяевам, и весь Конногвардейский затихает[24], и во всех его зеркалах отражается нечто таинственное, уж не кирасы ли, не кивера ли?» А может, «юноша бледный со взором горящим» с канадским коком на башке и саксофоном в руке? А с ним – чувишечка на шпилечках да в бриджиках, с хвостатой причесочкой и бисерной сумочкой под мышкой… Может, они?

* * *

Как-то студент Василий шлепал по Краснофлотской набережной. В том году – 1955-м – в Ленинграде случилось скромное наводнение, и приходилось форсировать колоссальные лужи. И тут – вот так так! – увидал студент среди реки огромнейший корабль. А рядом – поменьше. И на мачтах – британский Юнион-Джек! Прямо у моста Лейтенанта Шмидта! Да что же это? А то, что, пользуясь высокой водой, в Неву вошел прибывший в СССР с визитом британский авианосец «Триумф». А с ним – крейсер «Аполлон» и корабли сопровождения.

И – ну прям, как в песне: «Тут на берег сошли, по трапу перешли четырнадцать английских морячков…» То есть было их, понятно, больше. Но не в том дело! В Питер приплыли настоящие лаймиз[25]! Ясно?! У них походочка – что в море лодочка, у них ботиночки – что сундучки… А офицеры Ее Величества как денди лондонские покуривают, иронично улыбаясь у дверей «Астории», ожидая то ли советских коллег, то ли голубоглазых приключений…

Это появление вчерашних товарищей по оружию было сродни культурному шоку. Советские люди – и прежде всего молодежь – вспомнили, что в мире они не одни. Что «агрессивная военщина» из газеты «Правда» – это на самом деле те же парни, с которыми заодно лупили фрицев. С которыми мы если и не одной крови, то одной культуры – европейцы же ж мы все ж! Да и штатники, ежели всмотреться, – тоже. Просто переплывшие Атлантику…

И вот, будто разбуженные влажным европейским ветром, подувшим из стран далеких запада и юга, многие здесь ощутили себя детьми единого человечества, общего мира. И попытались по-своему влиться в него. Учились на ходу. Ну, то есть в танце.

Тут-то и явились ребята с трубой, саксофоном и басом… И заиграли что-то из «Серенады Солнечной долины». Задудели под Чарли Паркера, заимпровизировали… В спортзалах и Домах культуры, откуда только что вынесли портреты «лучшего друга всех музыкантов», пошли новые танцы. Порой им кричали: «Прекратить провокацию!» А они только наяривали еще круче.

«Было ощущение, что каждый день приносит что-то новое. В Питере вдруг оказалась масса всезнаек. Помню, был такой Костя, фанатик джаза. Встречаешь его, а он: «Знаешь, в Гринич Виллидж открылся клуб "Половинная нота". Там такой парень играет, Диззи Гиллеспи…»

Студент Василий торил тропу в единый мир через джаз. Как и герои его будущих книг.

2

Где именно и когда познакомились Аксенов и джаз?

Думаю, впервые они встретились в Казани. Быть может, когда патефон или кто-то живой напел ему про Джона Грэя, силача-повесу? Ведь фокстроты играли в основном джазовые коллективы, и даже в устном дворовом исполнении они звучали в характерной манере. Галина Котельникова считает, что эта музыка пришла в его жизнь из кино, куда он бегал на «Серенаду Солнечной долины» и «Джорджа из Динки-джаза» – то есть еще до отъезда в Магадан.

А быть может, первое их свидание случилось там – на Колыме. Беседуя с главным редактором журнала «Октябрь» Ириной Барметовой, Аксенов рассказал, как ходил на концерты эстрадного театра Маглага: «В нем все были заключенные. Весь биг-бенд. Играли и оперетту Никиты Богословского "Одиннадцать неизвестных", сюжет которой основан на славном послевоенном туре футболистов "Динамо" по Англии, где они "уделали" три из четырех местных клубов, с которыми играли. Песенки Богословский взял из английских поп-программ».

Годы спустя на коктейле в Вашингтоне писатель рассказал кому-то эту историю, напевая:

Кто в футболе Наполеон? —

Стенли Метьюс.

Как выходит на поле он —

Стенли Метьюс?

Кто и ловок и толков из английских игроков,

Кто первый? —

Стенли Метьюс.

Заслышав мелодию, к нему в изумлении бросился Роберт Конквест – знаменитый автор «Большого террора»: «Ты поешь нашу песенку? Откуда ты можешь ее знать? Это же песенка 45–46-го годов». А Аксенов отвечал: «В Магадане услыхал. Зэки пели…»

Может, они здесь – истоки большого и красивого романа Аксенова с джазом?

Эту музыку гнали в дверь, она влетала в окно. Точнее – лилась с киноэкранов, из радиоприемников и с пластинок, некогда записанных в СССР или привезенных из-за рубежа.

Приходила она и через пародию. Со слов Аксенова я знаю о Бобе Цымба – советском чернокожем артисте, который под дикий рев как бы джаза исполнял обличительные куплеты, клеймя капитализм, колониализм и «агрессивные происки Запада», а также его лидеров, рисуя толстым грифелем на бумажных полотнищах карикатуры на Черчилля и Трумэна. И что интересно: Трумэна публика пропускала мимо ушей, а вот от «как бы джаза» балдела.

В СССР всегда имелись граждане, «умевшие жить» и любившие посещать рестораны. Где и выступали «шанхайцы». Случалось, рассказывал Аксенов, выступал там и Боб Цымба.

Он запечатлен в книге Аксенова «В поисках грустного бэби» как Боб Бимбо, весь такой как бы лиловатый и в подштанниках, якобы американский угнетенный негр…

Тут, как говорится, за что купил, за то и продаю: смело ссылаюсь на Аксенова – его рассказ столь колоритен, что грех им не воспользоваться. Однако в доступной информации об артисте Бобе Цымба про это ничего не сказано, поэтому направлю читателя к книге «Поиски грустного бэби» и к сведениям об артисте, которые мне удалось найти[26].

Как бы то ни было, а с возвращением из Магадана в Казань отношения будущего писателя с «музыкой толстых», как звали этот жанр советские газеты, стали стремительно развиваться.

В знаменитой «Московской саге» некий казанский провинциал Василий, кадря юную москвичку из почти высшего общества, увлекательно рассказывает ей об играющем в Казани джазе Лундстрема: «Помнишь, во время войны такая картина была, "Серенада Солнечной долины"? Вот они в такой манере играют!.. Еще недавно играли в клубе русских миллионеров…»

И впрямь – едва стало ясно, что в гражданской усобице в Китае верх берут красные, музыканты оркестра Олега Лундстрема, несколько лет успешно выступавшие в Шанхае, решили: пора в Россию. Да, там коммунисты и чекисты. Но свои – не китайские…

Прибыв в 1947-м в Москву, они всем на удивление отправились не в лагерь, а в отель «Метрополь». Где, согласно легенде, дали два сногсшибательных концерта под овации крупных партийцев и бравых военных. А потом, рассказывал Аксенов, где-то решили, что ни этой музыке, ни этим музыкантам делать в столице нечего, и их «р-раз – и прямо в смокингах – в Зеленодольск, городишко под Казанью. Там они и чахли от тоски. Но музыканты были высокого класса, и кто-то перебрался в Казань. Дальше – больше. <…> Мы бегали на танцы, где играли шанхайцы. Молодежь их обожала. А Зосим Алахверди сшил длинный пиджак, купил саксофон и стал лабать блюзы. Так появились "малые шанхайцы"». О Зосиме, скрытом под псевдонимом, Аксенов писал: «Вечерами там играл золотая труба Заречья – Гога Ахвеледиани, по слухам, входящий в десятку лучших трубачей мира, сразу после Луи Армстронга и перед Гарри Джеймсом…»

Рядом жил Эрик Дибай – студент-астроном, будущий замдиректора Крымской обсерватории, – игравший на саксофоне и кларнете. В Доме ученых и общаге мединститута выступал коллектив Юры Елкина. А Аксенов, не владевший музыкальными инструментами, просто танцевал, кадря девчонок под заводные мелодии. Упивался, так сказать, «джазом-как-образом-жизни». Сейчас бы сказали – тусовался. И позже жизнь свою той поры потраченной зря не считал, а в беседе с Игорем Шевелевым[27] сказал о ней так: «…в этой забубенной хаотической жизни возникало… спонтанное сопротивление: "Да катитесь вы все к чертовой матери. Ничего я не боюсь"». То есть любовь к джазу была не только праздником, но и протестом. Как и стремление жить, как бы танцуя свинг – легкий танец свободного человека.

3

И жить так старался не он один, но и, как минимум, уже знакомые нам «плевелы» Филимон, Спиридон, Парамон и Евтихий. А точнее – скрытые под этими именами друзья Василия и тысячи других «жадных и жалких молодых людей», которым бы только б вздохнуть, только б ощутить эту легкость вольного танца!..

Так что не зря в тот день в «Подворье», где четверка кушала напитки, «с ханжескими физиономиями появились музыканты, мужчины-репатрианты Жора, Гера и Кеша и их выкормыш из местных, юноша Грелкин. Первые трое происходили из биг-бенда Эрика Норвежского[28], а что до Грелкина, то он попал под влияние «музыки толстых», выказал редкие таланты и был приобщен к запретному искусству… Подвалив к сверстникам, он стал угрюмо лицемерить: «Ах, какая большая лажа стряслась, чуваки! Генералиссимус-то наш на коду похилял, ах, какая лажа… Кочумай, чуваки, совесть у вас есть лабать, кирять, бирлять и сурлять в такой день?..»

– Надо сомкнуть ряды, Грелкин, – сказали друзья. – Хорошо бы потанцевать!

Здесь пора кое-что разъяснить: «Красное подворье» – это памятный многим ресторан «Казанское подворье», а позднее – ресторан отеля «Казань», где играли все поколения местных джазменов. А в марте 53-го – коллектив Виктора Деринга: Жора Баранович (труба), Онуфрий Козлов (контрабас), Юрий Модин (фортепиано) и Иннокентий Бондарь (ударные)[29].

Нередко звучали там и оставшиеся на всю жизнь любимыми композициями Аксенова две нехитрые вещицы – «Сентиментальное путешествие» и «Грустный бэби»[30]. Часто включая их в свои книги (а порой используя в названиях книг или глав[31]), он снабжал их русскими текстами:

А у нас в России джаза нету-у-у,

И чуваки киряют квас…

или:

Приходи ко мне, мой грустный бэби!

О любви, фантазии и хлебе

Будем говорить мы спозаранку…

Есть у тучки светлая изнанка[32].

А то вдруг кондуктор в музейном поезде Толли Тейл Трейн из романа «Новый сладостный стиль» нараспев объявляет пассажирам: «О-о-олл а-а-аборд[33]». А те улыбаются.

Александр Кабаков считает, что эти вещи пленили его лиризмом и нежностью. Не зря он перевел «Грустного бэби»: «…есть у тучи светлая подкладка…». Ее поиск – тончайший момент в творчестве Аксенова. За ней отправляется он в сентиментальное путешествие, в литературу.

* * *

Ритм джаза легко уловим и в литературе, которой, вернувшись в Казань, по новому кругу увлекся студент Василий. Только теперь это была литература особая – западная. За собой он вел и племянников: от Лермонтова – через Серебряный век – в наше время. Вася часами сидел в центральной библиотеке, где были доступны тексты более или менее актуальных европейских и американских авторов. Его поразила поэзия США. Особенно – сборник, составленный поэтом-акмеистом Михаилом Зенкевичем и переводчиком Иваном Кашкиным[34]. Библиотечный индекс «И356». Он списывал стихи в тетрадь и нес на Карла Маркса, где – уже в свою тетрадку – их списывала Галя. Эпоха тетрадок-драгоценностей. Не случайно и сегодня многие из них целы и хранимы, а записанные стихи – читаются наизусть, как тогда, в послевоенной Казани.

Звуки ночи Гарлема капают в тишину.

Последнее пианино закрыто.

Последняя виктрола сыграла джаз-бой-блюз.

Последний младенец уснул.

И ночь пришла тихая,

Как сердца удары.

А я один мечусь в темноте

Усталый, как эта ночь.

Душа моя пуста, как молчанье.

Пуста огромной больной пустотой.

Желаньем страстным кого-то…

Чего-то…

И я всё мечусь в темноте,

Пока новый рассвет, тусклый и бледный,

Не упадет туманом молочным

В колодцы дворов…

Это ли не блюз? Но в исполнении не трубача Луи Армстронга, а поэта Ленгстона Хьюза.

Об этом увлечении знали очень и очень немногие. Для большинства его молодых знакомых Василий оставался просто пижоном, танцором, любителем девушек, модной одежды и завсегдатаем комиссионок. Деньги, что регулярно приходили из Магадана, позволяли покупать вещи, считавшиеся изысканными. Как-то в 53-м купил верблюжье – невероятно потертое, но немыслимо стильное – демисезонное пальто и принялся щеголять в нем по городу.

Вскоре он узнал, что пальтишко сдал в магазин шанхаец Жора Баранович. Впрочем, по другой версии, это сделал Кеша Горбунцов. Так или иначе, оно облегало фигуру Аксенова, а сильную его шею – причудливо завязанный шарф. Тетка таких изысков не понимала: «Ты стал люмпеном, Василий!» – твердила она. А мама писала: «Твое "стильное" пальто – старая тряпка. <…> Купи простое и добротное зимнее пальто. Ни в коем случае не ходи зимой в осеннем!»

4

Осень, зима, весна…

Весной 1954-го Вася снова на Колыме. Отменили пропуска, и теперь кто хошь мог поехать в Магадан, снимите шляпу… Поехал и Василий – но теперь не просто к маме, а практикантом в больницу. Спасибо Вальтеру, это он обо всем договорился. И билет оплатил.

Евгении специально ничего не сказали. Делали сюрприз. Телеграмму о приезде Вася послал перед отлетом. Но надо же – самолет прибыл в Магадан раньше, чем телеграмма. И мама увидела Василия внезапно – на пороге дома. Точнее, идущим к порогу.

Но… Что это на мальчике за пиджак в яркую клетку? Что за прическа? Откуда здесь у нас этот сентиментальный путешественник со странным рюкзачком? Где фанерный чемодан? Где полубокс? Где костюм советского медика – серьезного юноши, достойного этого звания?

На том пороге встретились два мира – две культуры: одна – в обычном платье, другая – в стильном пиджаке. И – вот-так-так! В первые минуты эти знаки оказались сильней и важней объятий и поцелуев…

Мама сказала:

– Сразу – стричься. А завтра купим новый пиджак.

Она как-то даже не подумала, что перед нею – личность. Человек с убеждениями.

Солидными и шершавыми, как наждак.

– А это попугайство перешьем в пальтишко для Тони (приемной дочери Евгении и сводной сестры Васи, взятой из колымского детского дома).

– Через мой труп, – ответил сын глухо. – Это самая модная расцветка.

И мать его поняла. Внезапно, как его появление, пришла мысль: пиджак и шевелюра – нечто безмерно большее, чем пижонство. Это – стиль. Это – важно для него. И здесь – на Колыме – встречаются две половинки XX века. И не плохо бы им понять друг друга.

И мудрость матери взяла верх: спор о внешнем прекратился. Осталась нежность.

И слава Богу.

5

Но доложу: в 54-м в Магадан приехал другой Аксенов. Не казанский – питерский…

А это важно.

Переход Василия в Первый Ленинградский мединститут – штука не простая.

Всё началось с того, что Васю выгнали из вуза. Отчислили. За жуткий «грех»: поступая, он не указал, что родители сидят. Такого вопроса в анкете и не было. Однако ж – отчислили и глазом не моргнули. Василий поехал в Министерство образования – в столицу, за правдой[35]. Его выслушали и сказали: ничего себе! Товарищи предпринимают какие-то странные, запоздалые действия. Вас ждут в Казани, молодой человек. Передайте там: вы восстановлены.

И убыл он на учебу. И прибыл к директору института Рустему Аллямовичу Вяселеву.

Тот опешил: вы что тут делаете? Вы ж отчислены!

– Я… сейчас только из министерства, – сказал Вася. – Там считают, что вы какие-то запоздалые действия предпринимаете.

– Мальчишка! – услышал он в ответ. – Убирайся вон отсюда!

Он ушел. Директор набрал Москву. Там сказали: «Восстанавливайте». Восстановили. Но учиться в Казани Василий не стал. Его манили столицы. Особенно – северная. Потому что в Москве у такого, как он, шансов не было. В 80-х, листая в архиве ФСБ дело матери, он найдет документы о «разработке Аксенова Василия Павловича» и поймет, что отчисление было дверью в тюрьму. Она было открылась. Но он в нее не вошел. Он уехал. В Ленинград.

И вот он уже гуляет по гранитным набережным вдоль архитектурных изысков северной столицы, а рядом – всё та же неугомонная дева-романтика. И новые друзья, у которых можно и рубль стрельнуть, и сигаретку, и дурака повалять можно с ними вместо врачебной практики…

Аксенов вспоминает, как «быстро перемещались из одной клиники в другую, интересуясь не столько больными, сколько сокурсницами, и в частности высокой рыжей девушкой Леной Горн, о которой "на потоке" говорили, что она "дает с ходу" и которая смотрела на нас с нескрываемым презрением». Впрочем, были другие барышни, с которыми можно чудно провести время в Летнем саду или Петергофе, за акацией, где так сладки укрытые от прохожих поцелуи. А то и в гостях, где они еще слаще. А глядишь – и в «Кафе символистов», устроенном в литкружке при Доме культуры промкооперации, где на «французских вечерах» читали Бодлера и Рембо.

Он стал вхож в компанию юных «эскулапов», что сложилась в больнице «Эрисмана», где располагались тогда клиники и корпуса Первого Ленинградского меда, и больше интересовался литературой, чем медициной. А надо сказать, что литературная жизнь с каждой неделей становилась всё более увлекательной. Шумела буря, гром гремел вокруг романа Владимира Дудинцева «Не хлебом единым». Из уст в уста передавалась новость о выходе альманаха «Литературная Москва» со стихами Ахматовой и Цветаевой, Заболоцкого и Шкловского; а после – из рук в руки – и сам альманах. Имена Слуцкого, Яшина, Пастернака, Хемингуэя были у всех на слуху, а портреты последнего уже стали появляться на стенах интеллигентных жилищ.

Среди друзей Аксенова – будущий режиссер «Степени риска», «Монолога» и «Голоса» студент-медик Илья Авербах. Он курит трубку, зовет его «старик», дает читать (никому ни слова!) журналы «Мир искусства» и «Сатирикон»… Знаком Василий и с Александром Городницким, что в мундире с погонами (студенты-горняки носили форму) поет свои песни. А также с Дмитрием Бобышевым, Евгением Рейном, Анатолием Найманом и другими «питерскими гениями».

Анатолий Найман вспоминает: «Мы с ним не очень отчетливо помним друг друга по тогдашним лито, но захаживали в одни и те же. Лито – это литературное объединение. В советское время ими руководили старики… искушенные в жизни и литературе, чтобы не сказать изрядно потертые ими. <…> Надзираемые из КГБ… Но не в них заключалось дело. Главное была среда».

А среда радостно читала и искренне почитала своих корифеев, которые, глядь, и

…по Бродскому проедут осторожно,

Свернут на Наймана,

По Рейну пропылят,

Как дунут Штакельбергом к Авербаху,

На Пекуровской лишь затормозят…

– писал Аксенов в «Ожоге». Теплые и глубокие отношения со многими своими питерскими друзьями он пронес через всю жизнь. Как, впрочем, и они. Но об этом – позже.

6

А пока в похождениях студента Василия по литературным пространствам ощущается всё тот же танцевальный, джазовый ритм. Он-то, похоже, во многом и организует его жизнь, подобно тому как игра барабанщика организует исполнение оркестром музыкальной пьесы.

Вот школа на площади Льва Толстого, арендованная под полуподпольные танцы. Лишь единицы знают, как более или менее правильно «бацать стилем». Они пляшут в центре, а все остальные – вокруг, копируя движения. Вдруг: шухер! – комсомольская дружина[36]. Оркестр мгновенно врубает «Молдавеняску»[37]. Дружинники сваливают, и снова идет «стиль».

А вот – полуподпольный бал в спортзале Горного института. На сцене коллектив Кости Рогова. И какой-то малыш вдруг улетает в импровизацию. И зал цепенеет, слушая его нездешнюю игру. Нездешнюю настолько, что в зале кричат: «Прекратите провокацию!»; а Костя ему со сцены: «Целуй меня в верзоху! Мы будем лабать джаз! А на тебя мы сурляли, чугун с ушами!»[38]

Нынче многим сложно понять ту «жалкую и жадную молодежь», которой так многое запрещалось: танцевать «чуждые» танцы, носить «не наши» прически, играть и слушать джаз, общаться с иностранцами. А ведь только что отцы, братья, да и кое-кто из них вместе с этими иностранцами били нацистов и самураев. «Мы, – вспоминал Аксенов, – хотели жить общей жизнью со "свободолюбивым человечеством"… Всем уже было невмоготу в вонючей хазе, где смердел труп "пахана"… Всем, кроме нетопырей в темных углах».

А углы-то имелись. Как и нетопыри. Джаз 50-х – дело опасное… Вечера нередко завершаются не аплодисментами, а внушениями комсомольских вожаков, блюдущих правила поведения. Кто их установил? Зачем? А какая разница? Было б дело помощникам органов…

«Штаб дружины был набит девчонками и мальчишками с Невского проспекта, и начальник был здесь хозяином, ночным властелином. По его приказу разрезали крамольные узкие брюки, стригли волосы, отбирали стильные галстуки, фотографировали для окон сатиры всех этих, "тех, кто мешает нам жить"», – то есть таких же, как будущий писатель Аксенов, не ведая, что он опишет их бесчинства в своих текстах. И не он один. А тем временем «не щадил начальник своих пленников, жестоко мстил им за идейную незрелость, а также за собственную косолапость, за усиленную сальность своей кожи, за неприязнь к нему женского пола…».

А вот Аксенов в эти годы, напротив, начал ощущать его приятную приязнь. Он был хорош собой. Элегантно, «фирменно» одевался. За словом в карман не лез. Мальчишеская скованность осталась в Магадане. «Клево целуешься», – шептали ему чувишки, а чуваки одобрительно поднимали большие пальцы: давай, мол, не теряйся!..

Кстати, мне случалось слышать, что это слово – «чувак», обозначавшее в ту пору человека, погруженного в современную культуру и полубогемный образ жизни, – придумал Аксенов, что так сокращенно звучат слова: «человек, уважающий великую американскую культуру». Возможно, расшифровка и верна, но придумал его не Аксенов. Иначе бы мы знали об этом от него. Василий Павлович не забывал известить публику о своих творческих находках.

Кстати, прозаик Аксенов писал о джазе в большинстве своих книг и во многих рассказах. Пусть порой и одной строкой. Почему? Только ли потому, что любил эту музыку и хотел о ней говорить? Или же с самого начала видел свои тексты просветительскими, помогающими читателю взглянуть на мир не так, как принято. Узнать или вспомнить о чем-то другом… Уже в «Асфальтовых дорогах» – одном из первых его изданных рассказов «пронзительный, замысловатый вой трубы полетел с эстрады, загрохотал барабан, энергично вступили саксофоны»… А дальше были «Коллеги», где «вдруг в ткань симфонии вплелось и вытеснило ее разухабистое кудахтанье джаза…». И «Звездный билет», где джаз звучит чаще. Как и в «Апельсинах из Марокко», и в «Пора мой друг, пора». Но всё это ранние книги, а дальше джаз гремит: в «Ожоге», «Сутках нон-стоп», «Поисках жанра», «Грустном бэби», «Острове Крым»…

Кстати, в «Острове» джазовая тема сплетается с другой важнейшей для Аксенова – темой побега. Один из персонажей романа, юный советский джазист, лидер и гуру музыкального авангарда, пораженный открывшимся ему засильем в СССР стукачества, спрашивает главного героя – западного русского человека Андрея Лучникова: «Куда нам теперь убегать, Луч?»

И умудренный, опытный герой, только что дерзко скрывшийся от «органов», отвечает: «У вас путь один. В музыку вам надо убегать, и подальше. <…> Вот кому я всегда завидую – вам, лабухам, вам все-таки есть куда убегать. Если подальше в музыку убежать, не достанут».

Похоже, Аксенову когда-то казалось, что, убегая подальше в литературу, можно скрыться от правил общества, в котором он жил, и их бдительных стражей. Оказалось, он ошибался.

Но это всё впереди.

А пока – 50-е текли к концу, напевая:

Расскажи, о чем тоскует саксофон,

Голосом своим терзает душу он.

Приди ко мне, приди, прижмись к моей груди,

Любовь и счастье ждут нас впереди…

Глава 7

Навстречу труду

1

А впереди и правда ждали счастье и любовь!

Из тюрем, лагерей и ссылок возвращали «врагов народа» – тех, кто дожил.

В 1956-м в Казань вернулся Павел Васильевич – отец Аксенова. Удивительно: в утро его возвращения Василий, учившийся тогда в Ленинграде, оказался в Казани, на Карла Маркса, где спал на знаменитой деревянной раскладушке «Шехерезаде», на которой, по словам писателя, «провел не менее тысячи ночей». Если верить автобиографическому рассказу «Зеница ока» хотя бы частично, то, разложенная в малюсенькой комнатке, эта коечка на половину длины уходила под стол. Там-то и ночевал Василий. А на рассвете громкий стук в дверь вырвал его из-под одеяла. Кто это в такую рань? Уж не «Бурый» ли «овраг» по чью-то душу?

С лязгом отлетела открытая теткой задвижка, потом послышалось ее рыдание и чей-то голос: «Сестра, сестра, возьми себя в руки, родная моя…»

– Павлуша, Павлуша, ужельча это ты?..

Услыхав это имя, Василий, как был в исподнем, метнулся в прихожую.

– Васок! – закричала сквозь рыдания тетка. – Отца твой приехал!

Дальше всё потонуло в общих слезах, улыбках, объятьях и поцелуях.

Выяснилось, что Павел вернулся в Казань этой ночью, в общем вагоне, с попутчиком – татарским поэтом Будайли. Но сперва пошел к сотоварищу – не был уверен: примут ли родные. Но потом отправился всё же на Карла Маркса. Пешком. Не знал, вправе ли сесть в трамвай.

Внезапность его появления, одежда и обувь, немыслимая шапка и сидор, где было всё – от вязанки дров до пары унт… Нежная встреча с сестрой и сыном… Все это есть в «Зенице».

Отец вернулся! Это ли не счастье?!

Годом раньше – 25 июня 1955 года была освобождена со спецпоселения и вернулась из Магадана Евгения Гинзбург. Мама – на свободе! Это ли не счастье?!

В 1956-м сам Аксенов окончил институт и был направлен в Балтийское пароходство – работать врачом на судах дальнего плавания. Это ли не радость? Позади – годы учебы, впереди – дальние страны, моря и океаны, туманные берега свободолюбивого человечества…

Не смутило его и разочарование – реабилитация родителей не помогла получить визу, нужную для загранплаваний, – и он стал главврачом в больнице поселка Вознесение, дивного места, где в паузах между приемами и операциями и писал первую свою повесть «Рассыпанные цепью». В тех краях, рассказывает первая жена Аксенова Кира, жили люди с огромными синими-пресиними глазами, совершенно белыми волосами и особым диалектом. Весь их быт был связан с рыбой: ловили, сушили, солили… Опыт жизни в Вознесении читается в повести «Коллеги» и ранних рассказах – «Наша Вера Ивановна», «Самсон и Самсониха», «Сюрпризы»…

Вот ведь судьба! Подумать только: он же мог там навеки остаться – доктор Аксенов…

2

Ревел изо всех лошадиных сил

Скоростной пассажирский «Ил».

Блестел на солнце гигант – стрекоза,

Скрывалась из глаз Казань.

Уже промелькнул и остался вдали

Кусочек знакомой земли.

А дальше, срывая у тучи клок,

Пилот повернул на восток.

Мы вынули карту:

– Давай поглядим,

Как много еще городов

впереди…

На тысячи верст от родного

Кремля

Раскинулась наша земля.

И мы, ощущая в кармане

диплом,

Подумали вместе о том,

Что труд наш вольется вот-вот

В героику новых работ.

И это не шутка, не миф,

не пустяк:

Сады на Чукотке зашелестят,

И с радостным свистом

Московский экспресс

Прорежет колымский лес.

И мы, молодые солдаты труда,

Построим в тайге города,

Со сталинским планом

И песней в душе

Заставим весь край хорошеть.

Вот таким видел будущее студент Василий в 1952 году, когда в номере 153 (1086) газеты «Комсомолец Татарии» от 24 декабря появилось это его стихотворение – первый опубликованный текст будущего писателя – и подпись: В.Аксенов, студент мединститута.

Те, кто готовил к печати рубрику «Литературное творчество студентов», и не гадали, что автор стишка станет всемирно известным прозаиком, а сам стишок – литературным памятником. Они просто заслали его в набор, на лит[39] и в печать. Автора же премировали деньгами. Тот их тут же прогулял с друзьями. Может, в том самом «Подворье». А через много лет назвал свои стихи «совершенно дурацкими». А ведь тогда – радовался. И еще как!

Не думаю, что в редакции «Комсомольца» поинтересовались нравственным обликом студента-медика, а то вполне могли бросить его произведение в корзинку, как написанное морально неустойчивым элементом, а проще говоря – стилягой, фамилии которого, само собой, не место на страницах советской молодежной печати.

Как не было в ней места текстам, подобным вот этому:

Вот получим диплом,

Хильнем в деревню,

Будем там удобрять

Навозом землю.

Мы будем сеять рожь, овес,

Лабая буги,

Прославляя колхоз

По всей округе.

Через несколько дней

В колхозе нашем

Мы проложим Бродвей —

Всех улиц краше.

На селе джаза нет,

Там жить немило.

Чтоб зажечь в жизни свет,

Собьем джазилу.

Ты на ферме стоишь,

Юбка с разрезом,

Бодро доишь быка

С хвостом облезлым.

Ах ты, чува, моя чува,

Тебя люблю я.

За твои трудодни

Дай поцелую.

Разве не очевидна перекличка стихов юноши Аксенова и этой песенки, включенной в книгу его будущего друга, драматурга Виктора Славкина «Памятник неизвестному стиляге»? Оба текста о том, как юность Страны советов видит будущее. Только первый отвечает официальным установкам, а второй – мечтам сочинителей-стиляг.

3

В ту пору считалось: от любви к джазу до компании стиляг – один шаг, а от стиляги полшага до тунеядца, если не до антисоветчика…

История стиляг и впрямь связана с джазом. Ее, дополняя друг друга, уже рассказали многие, в том числе джазмен Алексей Козлов в книге «Козел на саксе». Пересказ ряда ее фрагментов прояснит некоторые эпизоды юности нашего героя. Штука в том, что, во-первых, Аксенов и Козлов дружили много лет, а во-вторых, мало кто мог бы рассказать об истории послевоенного советского джаза лучше, чем Алексей – один из его пионеров и энтузиастов.

Юному Козлову досталась от родителей коллекция пластинок оркестров Леонида Утесова, Александра Варламова, Эдди Рознера. Песни в исполнении Вадима Козина, Петра Лещенко, Изабеллы Юрьевой. Были там и записи американцев, изданные в СССР до войны, – Эллингтон, братья Миллз, Эдди Пибоди вместе с «трофейными» дисками Гленна Миллера и Бэнни Гудмена.

Под них Козлов и его друзья плясали на московских «хатах» с чувишками стильные танцы. Таковых имелось три типа: «атомный», «канадский» и «тройной гамбургский». Они неизвестным образом перемахнули через «железный занавес» и долетели до столицы мирового социализма, где

Средь верноподданных сердец

КПСС назло

Возник таинственный юнец

Саксофонист Козлов[40].

Тогда Алексей не играл. Но готовился. Вслушивался…

Музыка и худо-бедно понятые тексты вовсю обсуждались. Джаз обрастал субкультурной тусовкой, рождавшей порой удивительные (если не по литературным качествам, то по этнографическим признакам) сочинения. Вот подпольная басня, как-то попавшая к Козлову.

Осел-стиляга, славный малый,

Шел с бара несколько усталый.

Весь день он в лиственном лесу

Барал красавицу лису.

. .

И здесь, у самого ручья,

Совсем как в басне у Крылова

(Хочу я в скобках вставить слово),

Осел увидел Соловья и говорит ему:

– Хиляй сюда, чувак,

Я слышал, ты отличный лабух

И славишься в лесных масштабах

Как музыкант. И даже я

Решил послушать соловья.

Стал Соловей на жопе с пеной

Лабать как мог перед Ослом.

Сперва прелюдию Шопена

И две симфонии потом.

Затем он даже без запинки

Слабал ему мазурку Глинки….

Пока наш Соловей лабал,

Осел там пару раз сблевал.

«Вообще лабаешь ты неплохо, —

Сказал он Соловью со вздохом, —

Но скучны песенки твои,

И я не слышу Сан-Луи.

А уж за это, как ни взять,

Тебя здесь надо облажать.

Вот ты б побыл в Хлеву у нас,

Наш Хлев на высоте прогресса

(Хотя стоит он вдалеке от Леса) —

Там знают, что такое джаз…<…>

Был старый Хлев весь восхищен,

Когда Баран, стиляга бойкий,

Надыбал где-то на помойке

Разбитый, старый саксофон,

На нем лабал он на досуге

И «Караван» и «Буги-вуги».

Коза обегала все рынки,

Скупая стильные пластинки.

Да и Буренушка сама

От легких блюзов без ума.

Корова Манька, стильная баруха,

Та, что с рожденья лишена была

И чувства юмора и слуха,

Себя здесь как-то превзошла.

Она намедни очень мило

Таким макаром отхохмила:

Склицала где-то граммофон

И на него напялила гондон

Немного рваный, ну и что ж,

Ведь звук настолько был хорош,

Что всех, кто слушал, била дрожь…

А ты, хотя и Соловей,

И музыкант весьма умелый,

Тебе хочу сказать я смело,

Что ты, подлюка, пальцем делан,

Ты пеночник и онанист,

И, видно, на руку нечист…»

Таким макаром у ручья

С говном смешали Соловья.

Друзья, нужна в сей басенке мораль?

И на х…я ль!

Эта «басня» – культурный памятник времени. Я нарочно сохранил стиляжно-лабухское арго без перевода и вовсе нецензурное словцо. Зачем? Чтоб подчеркнуть: в начале второго десятилетия XXI века читать это нам смешно и чуть скребет. А в 1951-м, сочиняя или читая такой текст, человек рисковал. Быть стилягой значило навлекать гнев.

На карикатурах стиляг изображали ярко и безвкусно одетыми заносчивыми юнцами с вздернутыми носами и тонкими шейками. Их высмеивали в стихах, песнях, комических скетчах. Дуэт Игоря Дивова и Натальи Степановой бичевал стилягу песенкой Михаила Ножкина:

Не хочу работать я

Ни в малейшей дозе.

Я не трактор и не плуг,

Даже не бульдозер!

А ты рот не разевай,

Газеточки почитывай,

А ну, давай, давай, давай

Меня перевоспитывай!

Так пел с эстрады гад-стиляга в виде куклы, создававшей образ разболтанного, извивающегося в «пляске святого Витта» Оболтуса. Номер шел по ТВ. Многие помнят куплет:

– На восток езжай, сынок, —

Предлагает папа.

– Не желаю на восток,

А хочу на Запад!

А хотеть на Запад означало быть врагом.

Старт этому глумлению был дан 10 марта 1949 года. Тогда в журнале «Крокодил» вышел фельетон Дмитрия Беляева «Стиляга». В нем нелепо одетые юнцы «отвратительно кривляются» перед хорошими ребятами. «Стилягами называют себя подобные типы на своем птичьем языке. – объясняет автор – Они, видите ли, выработали свой особый стиль в одежде, в разговорах, в манерах. Главное в их "стиле" – не походить на обыкновенных людей. И, как видите, в подобном стремлении они доходят… до абсурда. Стиляга знаком с модами всех стран и времен, но не знает… Грибоедова. Он изучил все фоксы, танго, румбы, но Мичурина путает с Менделеевым. <…> Стиляги не живут в… нашем понятии этого слова, а порхают по поверхности жизни…»

Чтобы показать отношение «обычных людей», «наших современников» к этим «плевелам», Дмитрий Беляев завершает так: «Теперь вы знаете, что такое стиляга? – спросил сосед-студент. – Однако находятся такие девушки и парни, которые завидуют стилягам и мумочкам.

– Завидовать? Этой мерзости?! <…> Мне лично плюнуть хочется.

Мне тоже захотелось плюнуть, и я пошел в курительную комнату».

А стилягам это было, в общем-то, безразлично. До тех пор, конечно, пока не тащили в отделение. Подражая (как умели) свободолюбивому человечеству, живущему за железным занавесом, они носили свои брюки-дудки, пиджаки с невероятными плечами, оранжевые галстуки, «канадские» коки и туфли на «манной каше», напевая на мотив «Сент-Луис блюза»:

Москва, Калуга, Лос-Анжелос

Объединились в один колхоз.

Колхоз богатый – миллионер —

В колхозном мире дает пример.

Колхозный сторож Кузьмин Иван

Лабает буги под барабан,

Доярка Дуня танго поет,

Чабан Ванюша чечетку бьет.

О Сан-Луи, город больших реклам.

О Сан-Луи, город прекрасных дам…

Заметили слова, куда более крамольные, чем об отъезде на Запад, – о стремлении объединить Москву и Лос-Анжело́с? Может, и правда стиляги стояли у истоков советского инакомыслия? Не исключено, что эту песенку напевал и будущий инакомыслящий, а пока просто любитель джаза Василий Аксенов. Один из них. Впрочем, сам он говорит: «Я никогда не был стилягой в гордом и демоническом смысле слова. Скорее уж я был жалким подражателем, провинциальным стиляжкой»[41]. Ну да – не мог он тягаться с завсегдатаями «Коктейль-холла» и «штатниками», одетыми в «фирму́»? Глядишь, оно и хорошо. А то неизвестно, до чего бы дошло.

4

А так… В 1957 году в Питер вернулась Юлия Ароновна Менделева – бабушка Киры Менделевой, студентки иняза. Ее отца – красного генерала Лайоша (Людвига) Гавро[42] расстреляли в ежовщину. Юлия Ароновна, большевик с 1905 года и директор Педиатрического института, села в 49-м. Но вышла, получила дачу в Пенатах и зажила там с красавицей-внучкой, чьи невиданно пушистые волосы будили интерес окрестных мужчин и зависть дам. На вопрос о ее имени отвечала: это в честь Кирова. Но молчала о романе мамы-студентки и красного вождя. Кира родилась через два дня после его смерти…

И вот в Пенатах бабуля за книгой, а внучка в санатории «Сталинец» танцует с красивым юным врачом. В творческий поселок является неуемная дева-романтика. И вот уже – «в лунном саду хочу я, в лунном саду хочу я мечтать о любви, о любви с тобо-о-ой!»… Василий под окном. В окне Кира. Что их разделяет? Два метра? Рама? Вздор. Вперед! На штурм! И… в проеме является лицо серьезной дамы в ночной рубахе. В руке – свеча. Взгляд суров. Речь внятна: «Коллега! Как это понимать? Я пожалуюсь вашему директору!»

Директор? Прочь директора! Что им директор, если романтика связала юные сердца? И вновь «ах, зачем эта ночь так была хороша!», и смех, и вздохи, и стихи…

Твои глаза напоминают пруд!

В котором навсегда остался черный лебедь.

Твои глаза лукавят, но не лгут!

Сейчас они грустны, сейчас они на небе…

Так допивай вино и доедай бифштекс!

И поскорей, мой друг, на землю опускайся!

Там, где лягушки нам поют бре-ке-ке-ке-кс;

И я в тиши ночной всем этим песням внемлю…

– Это чье? – наивно спрашивает Кира. Он глядит победно и нежно.

В 1957 году они расписались. И умчались в Москву. Там – фестиваль молодежи и студентов. Танцы перед МГУ на Ленинских горах. Танцы на «квадрате» у Юрия Долгорукого. Танцы в парке Горького. Козлов играет на саксе в коллективе англичан. Спокойно проходит на эстраду, дружинники думают – иностранец. Гитары, тюрбаны, сомбрерос, мучачос, амигос средь юной Москвы. О, как она прекрасна, если глянуть с высотки на Котельнической набережной…

Аксенов работает в туберкулезном диспансере во Фрязине. Днем делает пневмотораксы, ночью пишет прозу. На восьми метрах в коммуналке (бывшие номера «Париж», Метростроевская, 6). На тридцать комнаток – всего одна уборная (Высоцкий и Аксенов хорошо понимали друг друга). Кругом персонажи. Вот бывший царский офицер в белых перчатках выносит горшок за своей вечной дамой. Она – мушки, пудра, парик, жеманная поза, конец, прощайте…

Какие типы! Аксенов идет по редакциям. Говорят, общается с Эренбургом. Безрезультатно. Пишет еще. Ходит еще. Ответа нет. И тут Кира вспоминает о родственнике – публицисте Владимире Померанцеве, авторе нашумевшей статьи «Об искренности в литературе». Василий – к нему. Тот – читать. Прочел. И отнес его рассказы Валентину Катаеву – мэтру и главреду журнала «Юность». Тот сказал: «Мне ясно. Он – писатель, умеет видеть, умеет блестяще выражать увиденное. Перечитайте одну эту фразу, она говорит о многом: "Стоячая вода канала похожа на запыленную крышку рояля"[43]. Сдавайте в набор»[44].

ОТЗВУКИ

«СЕНТИМЕНТАЛЬНОГО ПУТЕШЕСТВИЯ»

Авторская импровизация на заданную тему

1937–1945, Москва

Студент-архитектор Кузя Лорен почти сполз по стенке. Почти наложил в штаны. Совсем (почти) охренел.

В отдел.

Вызывают в отдел.

Неужели – всё? Как это – всё? В каком смысле – всё?

Может, просто так?

Ну да, милый – так? В отдел же зовут – не в кабак.

Так что клади карандаш на верстак.

Ватман оставь. Про книжки забудь. Им, конечно же, всё известно. Но еще больше – им интересно. Ну, пока, ребята. Ага, Кузя, будь. И никуда не сиганешь – за большим стеклянным окном – площадь, люди и дождь. На стене над доскою – вождь. Вокруг толпа равнодушных рож.

Все сильно заняты – целеустремленно изображают натурщицу Раю. И зачем я так напился на Первомае? Кто велел лезть с разговорами к Сашке? Короче, иду, во всем признаю́сь, получаю по ряшке… Во всем, во всем признаю́сь! Надо ж – попал по этой херне питейной. Ну и что, что молодой. Молодой – так ведь и партейный. И сам не заметишь, как склеют дело. И все ж таки, дорогие товарищи, а што я такое сделал?

Великого не оскорблял. Бюстов Троцкого не ваял. Ерунды не болтал. Не воровал. Анкета – чистая. Мать – ткачиха. Ну и что, что в РЕИНе[45] учился? Так ведь вел себя тихо. Очень тихо. А как началась там оппозиционная буча – ушел. Не по мне писанина. Строить – лучше. Писатели… Ох, писатели… Вон – Кольцов. Большие люди – товарищи журналисты… Редактор «Правды». Видное лицо. А глядь – и с ним оказалось не чисто! Взяли чекисты. Был в Испании. Ходил с блокнотом под бомбы. Краги носил, ордена и ромбы. Не простой, видать, был породы. А вот-те-нате – враг народа.

Но я-то не журналист. Я-то что сделал? Я ж семейный. Простой рабочий парень. Учиться хочу. Хочу учиться. Не лезу ни в какие важные лица. Простой молодой коммунист, а был – комсомолец. Ну, за что же мне, братцы, эта подлая доля?

В отдел вызывают. В отдел. Что ж я дел… Что ж я сдел… лал-то? И с утра, вот дурак, ничего и не ел… Все детишкам – Пане и Лёле… Вот была б лафа – оставили б на воле. А ведь и Лубянка здесь прямо рядом. Никуда и везти не надо. Раз – и ты там – за оградой. Да кто ж настучал-то, гады? И про что?

Неужто – про то, что учил язык?.. Иностранный язык. Дык… Хорошо учил, сука, да, учил, блин, английский язык… Но ведь не сам же учил – в институте. За что ж вы меня, товарищи, арестуете? Просто успешно вот так сдавал сессию. Вообще – отличник. И уважаю революционную поэзию. Прогрессивного поэта Роберта Бёрнса. Вот.

Ну да. А как ё…нут ногой в живот. Тогда и поспикаешь, Кузя.

А хватятся дома – поймут, что не в вузе?.. Вечером – нет. Ну ладно. Ночью нет. Назавтра – нет. Дарья просто сойдет с ума. И куда же она с детьми, да одна? У меня ж малыши и жена!

Товарищи, минутку!

Ну, ведь не может же быть, чтоб так жутко. Чтоб так страшно крутило кишки.

Стоп. Возьми себя в руки. Выкинь х…ню из башки.

Поздно думать. Вот она – дверь. Подошел. Потянул ее с силою.

И тут пробило: вызвали за фамилию. Что же делать-те, брат, теперь?

Комнатка. Стол. Три стула. Сейф. Двое в форме. Простые. Лыбятся. Садись, товарищ Лорен. Не дрейфь. Что стоишь истуканистой глыбою? Я – капитан Дрюч, а он – капитан Подушкин. Значит, так: рот закрываешь на ключ и открываешь пролетарские уши. Есть к тебе разговор. Правда знаешь английский? Можешь читать? Оч. хор. Want a cigarette? – Yes, please. Короче, объявлен ленинский набор.

Идешь служить в органы. В иностранный отдел.

– Глянь, Подушкин, да парень-то бел как мел.

– Ха! А чего ты хотел? Чтобы он прям здесь поседел? Что ты так ему – с ходу?

Кузя Лорен привстал и негромко пропел: служу трудовому народу!..

Советский Cоюз, 1952 год

Хор пионерской самодеятельности клуба имени пилота Гризодубовой

Красные галстуки,

красные флажки,

красные лица,

красные значки,

красные звезды,

Кремлевская стена,

Красная площадь,

прекрасная страна!

Мы пионеры,

танцуем и поем,

все по примеру

Сталина живем.

Мы в нашей школе —

лучшее звено,

Сталинским вымпелом

оно награждено!

Мы пионеры,

отважными растем.

В Красную армию

Скоро мы пойдем.

Будем в Красной армии

Сталину служить,

Рубежи родные

Надежно сторожить.

Будем мы первыми

В работе и в бою,

Звонкой песней славить

Родину свою!

Музыка играет,

Барабаны бьют!

Мы всегда готовы!

Сталину – салют!

Бурные аплодисменты

Задорные фанфары

1946–1958, Москва, центр

Назову сына Ромкой.

Думал Паня по кличке Конек, гуляя с бабаней по Старопименовскому переулку. Бабаня в кирзовой сумке несла маслица пузырек, пять пя́ченых яиц и французскую булку. А Паня глядел по сторонам, эх, все-таки хорошо, что кончилась война… А вон машина Ромки Вахлея. Его папашки, точнее. Черная блестящая, большая, настоящая. Высокая. Такая, что отец его туда не влазит, а входит. И Ромку рядом содит. Так что, когда они едут, видно им всю улицу Горького. А мы гуляем – нам долго еще до обеда. А там – суп, рыбий жир и еще, фу, лекарство какое-нить горькое…

Лучше быть большим. Иметь детей. Тогда никто на тебя не прикрикнет за запущенный патефон. Не накажет за кокнутый плафон. Не заставит жрать бульон. Сам себе будешь фон-барон.

Барон фон дер Пшик

Покушать русский шпик

Давно собирался и мечтал.

Любил он очень шик,

Стесняться не привык —

Заранее о подвигах кричал…

Клево… Война кончилась, песня осталась. Эх, красивая Утесова Эдит. Был с мамой в кино – ну, красивая Утесова Эдит, да…

Вышли на Горького. Бабаня тянет в магазин «Рыба». Там направо стеклянный бассейн, в нем – карпы, а налево – икра. Красная. Черная. Паюсная. Глыба. Вся в красивых серебряных мисках. Вкусная, сука. Но не попробуешь. Хотя и совсем она близко.

Пане вчера сказали, скоро вернется папа. Ура! Папа вернется! Папа вернется! Прекрасно! Это он заставил фашистов драпать – подполковник Армии красной. Это от него сгущенка и шоколадка, и раскрашенная деревянная лошадка. А старшей сестрице Лёле – новое платье. Лёля большая, учится в школе, с книжкой валяется на кровати… А старшему брату Гене – настоящая кобура… И откуда эта наша фамилия – Лорены? Никто не знает. Ни взрослые, ни детвора.

Вот, говорят, когда мы были в Казани, в эвакуации, Геня дружил с пацанами, и одним таким по кличке Акси-Вакси, они меня не обижали, не обзывали плаксой, и еще был какой-то рыжий с того двора… Только я был совсем маленький – не помню ни х…ра. Ой. Говорят, это очень плохое слово. Да и что ж? Я ж про себя. Просто думаю, размышляю. Смотрю на карпов, скучаю. А братцу Гене клево – шатается по пустырям да гаражам. Вчера показал мне ручку от настоящего финского ножа. А сеструха Лёлька – вредная гада! Вела меня вчера из детского сада, а по пути встала и болтала с другими девками на углу у ограды. А я так жрать хотел…

Мама готовит. Не велит говорить: «жрать», просит говорить «кушать». Генька с сестрой начинают ржать: смешно, говорят, такое слушать. Короче, подставлю гвоздь на стул профуре Лёле, и вообще – подождите, скоро и я буду в школе.

А бабаня-то взяла красной икры в вощеной бумаге. Эх хорошо, война кончилась – много есть всякого в продмаге. И папа вернется. Не пойму: фашистов разбили, Гитлер сдох, говорили, а их всё домой-то не пускают. Приходил бы скорей. Я так скучаю…

* * *

– А буги-вуги есть?

– Нет. Отец не разрешает. За буги и по шее схлопотать можно. А Лещенко – есть.

– Ну, тащи Лещенко. И – айда по-быстрому на Песчаную. Там очень не слабая будет компания. Борька, Гаврош, Шаневич Светлана, Серый и сестра его Ульяна.

– Лады. Сделаем.

– Брат-то пишет?

– Ну да.

– И как ему там в артучилище с фамилией Лорен? Типа, товарищ капитан Покабатько, курсант Геннадий Лорен по вашему приказанию прибыл! Курсант Лорен, шарить сортир шаго-о-ом ма-арш! Уссаться можно…

– Ланнна, харррош! Валим на Песчаную.

Часть II

Горячие шестидесятые

Глава 1

Звездный билет

1

Сентиментальное путешествие Василия Аксенова вышло на новый маршрут: началась его писательская биография.

Первые его рассказы шли с пояснением: «Автор – врач. Ему 26 лет. Печатается впервые». Ну, врач… Ну – впервые… Рассказы оказались достаточно хороши, чтобы выйти в «Юности», но внимания критики не привлекли и читательского бурления не вызвали – билетом в славу не стали. Известно не так уж мало историй о том, как способные люди публиковали один-два-три крепких текста, вызывали шум, а в литературе не задерживались.

Не таков был Василий. Через несколько дней после выхода рассказов и перед отъездом на военные сборы в Эстонию он принес в «Юность» новую рукопись.

Это была повесть «Рассыпанные цепью». В центре – выпускники меда. Врачи. Начало трудовой жизни. Разлука. Встреча. Любовь. Беда. И помощь другу, без которой – смерть.

Живой сюжет. Яркие образы. Колорит. Знание темы.

Повесть взяли. Но – с замечаниями.

Из Эстонии Аксенов позвонил. Ему сказали: решение положительное, но надо доработать. Владька ваш Карпов хорош. Но рядом с ним бродит копия – некто Мошковский. Карпов – из тройки главных героев, а Мошковский кто? Аксенов согласился – влил копию во Владислава Карпова. Саша Зеленин и Алеша Максимов – его коллеги – обошлись без доработок.

Оставалось название. «Рассыпанные цепью» звучало неплохо. Но в нем смущало слово «рассыпанные». Ведь образ цепи прежде всего рождал ассоциацию со звеньями, неразрывностью, гибкой прочностью. И лишь во вторую очередь связывал сознание читателя с цепью боевой, в которую рассыпается строй бойцов, идущих в атаку… Заголовок такой хорошей повести требовал ясности и одномерности. Вопрос решил Катаев.

– Друзья мои! – сказал он. – Русские врачи издавна называли друг друга «коллегами». Не дать ли такое название повести? «Коллеги» – звучит интеллигентно и ясно.

– «Коллеги», «Коллеги»… – повторил про себя Аксенов. – Действительно звучит.

«Коллеги» и вышли. В шестом и седьмом номерах за 1960 год повесть увидела свет.

А вскоре настойчивый врач принес в «Юность» роман. «Орел или решка?» – книга о вчерашних школярах, ищущих себя. Как и положено детям перемен – в путешествиях и приключениях. Эта книга занимает в творчестве Аксенова особое место, с момента отправки ее героев – Алика, Юрки, Галки и Дмитрия – в дальние края начинают развиваться две темы, в будущем ставшие для автора стратегическими: первая – тема путешествия, приключения и открытия, вторая – тема побега.

Текст был хорош. И заглавие подошло. Роман подготовили к печати и уже собрались засылать в верстку. Как вдруг вмешался автор:

– Я показал роман на киностудии… Там роман дали Константину Симонову. Он прочел и предложил новое название: «Звездный билет»… Помните, в конце, после гибели брата, Дима приходит в их полуразрушенный дом и ложится на чудом уцелевший подоконник? Брат любил лежать на этом подоконнике и смотреть в небо, полное звезд. В финале есть фраза: «…это теперь мой звездный билет». Может, так и назовем?

«Билет» звучал явно лучше «Орла». На нем и порешили. Роман пошел в набор с новым названием. А «орел» и «решка» возглавили его первую часть…

2

Пусть потом автор морщился, когда с ним говорили о первых рассказах. Пусть звал «Коллег» и «Звездный билет» «детским садом». Но именно они стали ключом, которым он отомкнул дверцу в большую литературу. Нет, понятно: не будь таланта, драйва и жаркой тяги… Впрочем, что толку в этих если бы, кабы, не будь? Ему хватило всего потребного для того, чтобы ворваться в этот мир, где вовсю пихались локтями. И остаться в нем. И стать звездой.

* * *

В нашумевшей своей статье «Об искренности в литературе» Владимир Померанцев писал: «Всё, что по шаблону, всё, что не от автора, – это неискренне. <…> По шаблону идут, когда нет особых мыслей и чувств, а есть лишь желание стать автором»[46].

Аксенов, бесспорно, хотел стать автором. Но не шел по шаблону. Знал: эра трафаретов прошла. Надолго ли – не так важно. Главное – без «лакировки действительности». Без выдачи желаемого за подлинное. Без соскальзывания в житейский оппортунизм, от чего предостерегал Померанцев. Верно! Писатель обязан отбросить «приемчики» обхода противоречивых и трудных вопросов. Его долг – помогать стране именно в сложном. Ей нужны строители, а не барды. Бард воспевает радость, а строитель ее создает. «Писатель, черпающий энтузиазм не из издательской кассы, а из великих достижений и великих программ… – учил Померанцев, – будет искать решения любой проблемы нашего сложного и самого интересного времени».

Подход Аксенова к «Звездному билету» созвучен этому суждению. В романе хватает зазубрин, цепляющих внимание читателя. Больше того, его автор работает уже в другом времени и с другим временем – статья «Об искренности» опубликована в № 12 «Нового мира» за 1953 год, а «Билет» вышел в 6-м и 7-м номерах «Юности» 1961-го… Тогда можно было уже попытаться более или менее прямо заявить: нужны не только писатели-строители, но и писатели-разрушители. И не только писатели. Нужны простые, молодые, решительные, смелые и сильные люди, способные разбить надоевшие всем обветшалые стены прошлого.

И «бить ломом в старую стену, которая никому не нужна. Бить ломом в старую стену! Бить ломом! Бить!»

Как парень в «Звездном билете».

А не делать вид, что стен этих нет и что всё у нас хорошо. Зря, что ли, Померанцев еще в 1953-м спрашивал: «Зачем нам идеализация, когда у нас есть и нами осуществляется сам идеал?»

Такой подход Аксенова, с его молодой правдой и знанием грубых сторон жизни, привлекал читателя, уже готового рушить стены прошлого, но еще не знавшего, ради какого будущего.

Возможно, и сам Аксенов, ненавидя Сталина, верил тогда в чистый коммунистический идеал. В его еще невиданное человеческое лицо. И есть шанс это лицо обрести. И его надо использовать. Одолевая «негативные явления»: коррупцию, воровство, делячество, спекуляцию… Это – ступень на пути к будущему. А каким ему быть – с этим мы скоро определимся.

Его герой – яркий и сильный индивидуалист, работающий ради коллектива. Парадоксальный такой. Рассеянное, но сильное звено единой цепи. Он свободен. Он не похож на тех, кто «солнцу и ветру навстречу, расправив красивые плечи» просто потому, что «партия сказала, а комсомол ответил: есть!». Он не картинка из агитки или стенгазетки. Он живой и настоящий. И всерьез думает о том, что делает. Куда и зачем едет. Что ломает и что строит. Чего ищет. Наивно, но думает! Он любит, когда красиво. Ему нравится, когда у нас, но как там. То есть так же эстетично, с хорошим кино, поэзией и джазом, но без эксплуатации человека человеком.

Он знает, что добиться этого непросто, но он оптимист. Он верит, что сумеет. Он высмеивает трусов и молчунов. Вот такой молодой человек.

3

Он знает то, про что забыли старшие и многие сверстники: «Можно галстук носить очень яркий и быть в шахте героем труда»[47]. А между тем Матвей Блантер, Юрий Долин и Юрий Данцигер спели об этом еще до войны. Просто галстуки – даже строгих цветов – слишком долго оставались в стране не слишком популярной деталью туалета.

Итак, «можно галстук носить очень яркий!..» – с ударением на первое слово… Что это значило? Да просто возможность жить по-своему, а не по указке. Носить хоть широкие брюки, хоть узкие. Хоть короткие волосы, хоть длинные. Читать хорошие, умные книги и спокойно слушать музыку, которую хочешь. Петь, плясать, писать, рисовать, лепить и говорить правду. А в чем она – эта правда? А в том, что указка отменяется: пора менять страну и меняться самим. Менять и меняться! И при этом не быть ни врагом, ни инакомыслящим. Ведь в обществе, где разнообразие норма, все мыслят инако…

Довольно подозрений, доносов, позора, надзора и лжи. Такими мастерками коммунизм не построишь! А ведь мы ж, ребята, «мы с вами люди коммунизма!». Комсомольцы, танцующие свинг. А то и буги-вуги. А то и рок-н-ролл… Мы люди коммунизма, умеющие ценить абстрактное искусство. Не потому, что как-то по-особому его понимаем. А потому, что в нем – самовыражение, протест, парадокс и поиск, а значит, возможность открытий, давно уже вычерпанная до скрипучего дна чугунными черпаками соцреализма.

Об этом он, понятно, не говорит впрямую, уж больно много еще вокруг собратьев по цеху, вооруженных такими черпаками. Аксенов достаточно прагматичен и осмотрителен, чтобы воздерживаться от раздражающих наставлений и романтических манифестов, но вполне талантлив, чтобы транслировать свои идеи не в лоб, но ясно. Инструментов у него для этого хватает: с одной стороны – описание сомнительных делишек и словес антигероев, а с другой – прямая речь героев, их диалоги, переживания и поступки. Это они в «Звездном билете» рушат ломами старые стены, решая вопрос: «Может быть – вот оно – бить ломом в старые стены? В те стены, в которых нет никакого смысла? Бить, бить и вставать над их прахом? Лом на плечо – и дальше, искать по всему миру старые стены?.. Лупить по ним изо всех сил? Расчищать те места на земле, где стоят забытые старые стены. Это не то, что класть кирпичи на бесконечную ленту».

Не знаю, читал ли роман лидер Pink Floyd Роджер Уотерс, но метафоры стены в текстах его оперы The Wall и «Звездного билета» столь созвучны, что невольно слышится и созвучие мироощущений английских и советских поэтов нового времени, упершихся в старые стены. И прежде всего – понимания: новые времена не приходят, их приводят, их создают. Люди искусства – музыкального, архитектурного, академического, прозаического, поэтического, политического и прочих. Создатели. Подобные Виктору – старшему брату главного героя «Билета» и фильма «Мой старший брат». Те, кто по простому билету едет от Москвы до Таллина[48] и обратно, а на проверку жизни дает другой – пусть она пробьет его звездным компостером. «Я люблю тебя, жизнь, – говорят, – и хочу, чтобы лучше ты стала».

4

А жизнь изменилась. И в «Юности» уже не писали: «Автор – врач». Он стал писателем.

И славу ему сваял не телевизор. Не скандал. Не хвалы критиков и коллег. А тексты. «Коллег» издал «Советский писатель». Повесть превратили в пьесу и поставили в филиале Малого театра, в Театре имени Гоголя, Ленинградском ТЮЗе… Номера «Юности» и «Московского комсомольца», где печатались фрагменты «Билета», таскали из библиотек.

Аксенов и режиссер Алексей Сахаров написали по «Коллегам» сценарий. Картина мгновенно стала хитом… Василий Ливанов, Василий Лановой и Олег Анофриев очаровали публику, как и песня «Пароход белый беленький», враз ставшая народной.

Ефремов, Миронов, Збруев, Даль и Людмила Марченко из киноверсии «Звездного билета», снятой Александром Зархи по сценарию, написанному Аксеновым, Анчаровым и им самим, и вышедшей в 1962 году под названием «Мой старший брат», очаровали ее не меньше…

Экран донес «Билет» и до тех, кто не читал журналов, но ходил в кино.

Аксенов стал знаменит.

Его полюбили читатель и зритель. Приветили его и товарищи. Приняли в Союз писателей. Взяли пайщиком в жилкооператив на улице Красноармейской, близ метро «Аэропорт». В 1960-м – еще до переезда – Кира родила сына Алексея, училась языкам и пению. Он же безостановочно писал. Надо было закрепить завоеванный успех. К его услугам оказались дома творчества, Центральный дом литераторов, другие артистические клубы, очередь на машину, поездки за рубеж.

О да, ему – мечтателю о путешествиях – они стали доступны. В первые годы известности Аксенов много где побывал. О Польша! О прекрасная Франция! О Япония! О путевые заметки!..

Тогда загранпоездки совершались с особого разрешения либо по велению властей. А так Париж и Токио заменяли Вильнюс, Таллин, Рига, Львов, Мукачево – Прибалтика и Карпаты – этот советский как бы Запад. Копченая черепица, червленые шпицы костелов, готика, мох стен и камень мостовых, флюгера на домах и башнях, решетки и арки, львы и орлы… Здесь грезились бескрайние перспективы, крепло ощущение уверенности в себе, правоты, свободы.

Модная литературная компания полагала, что так будет и впредь. Ах вот если б еще б без цензуры б и редактуры б. И (по возможности) и без критики б…

То есть не без нормальной критики, а без советской. Той, что шутники 20-х годов делили на «въедливую», «хихикающую», «зубодробительную» и прочие подобные.

5

В отличие от рассказов, большие вещи Аксенова вызвали мощный читательский отклик.

И жесткую реакцию критики. А придраться было к чему. Особенно – наследникам бетонного соцреализма сталинских времен. Для них на первом месте стоял, само собой, если уж не воин-герой или боец невидимого фронта, то точно человек труда – сталевар, строитель, шофер, рыбак, шахтер, нефтяник, лесоруб, водитель трамвая… Эти типы, как фигуры на Магаданском дворце культуры, относились к числу «тех, что не пьют», а если пьют – то за Сталина, а на худой конец – за здоровье молодых. Если трудятся – то беззаветно. А любят, как на фото из «Огонька». Да сразу и не скажешь – кого больше: невесту Наташу, родную бригаду или Родину.

А у Аксенова литейщики, моряки, ткачихи, поварихи и бурильщики, хоть и занимают важное место, – совсем другие. В «Звездном билете» рыбаки едут в город. Идут на выставку. После – обедать. Там выпивают – друг за друга – «несколько бутылочек». И следуют слушать классику. Там – кто спит, кто – прячется в буфете, но утром все идут на лов. Такие рыбаки!

И в «Коллегах» рабочий выписан не по шаблону. Он и выпить может. И подраться. Не сразу и поймешь: трудяга или бандюга. Ты ему: «В борьбу с алкоголизмом должна включиться общественность!», а он: «Сам-то совсем не употребляешь?» А услышав: «Умеренно… по поводу, так сказать» – хохочет: «Повод найти несложно!» И в будущих повестях «Пора, мой друг, пора» и «На полпути к Луне» почти все – от механика Сережи Югова и матроса Сизого до лесоруба Валеры Кирпиченко работяги – просто молодцы. И ничего, что водку мешают с пивом и девушек оценивают, шепча другу в ухо: «Вот это чувиха!», и после хорошей банки и «Рио-Риты», «когда пальцы скользят по твоей шее в темноте», им тоже «кажется, что это пальцы Луны, какая бы дешевка ни лежала рядом…», как это подмечено в повести «На полпути к Луне».

Это книга о встрече с любовью в момент, когда ты не готов. И всё. И ничего не попишешь. А станешь, как Валера Кирпиченко, летать по маршруту Хабаровск – Москва и обратно, мечтая встретить стюардессу Таню, в которую влюбился по пути в столицу, и тратить свои северные бабки. И встретишь ее наконец. И изумленно застынешь, поняв, что налетал расстояние, равное половине пути до Луны, что кругом весна, а ты нашел любовь. А что с ней делать? Не знаешь. Потому что она не нужна. И вместе с Валерой испытаешь боль этой лишней безмерной утраты. И только и сможешь, что глядеть, как она ест конфеты, угощая подруг. И только и сможешь, что полететь, поехать, пойти своей дорогой. Зная, что впредь будешь просыпаться с мыслью о ней.

6

Эта мысль не чужда человеку труда. Живому, мясному, веселому. Он не фанерный. Не выпиленный лобзиком. И думает он не только о социалистическом соревновании. Он тонко чувствует. И не только в связи с переходящим знаменем. Он думает. Но не цитатами из «Правды».

Граница между умственным и физическим трудом, которую, как обещала КПСС, должен был стереть коммунизм, исчезала в повестях Аксенова. Плюс – грань между чувствованиями и рефлексиями «креативного класса» и класса «рабочего». Выяснялось, что рафинированность, якобы присущая первым, – миф. Аксенов предельно сближает физический труд и интеллект. Впрочем, жестко отсекая от них гопников, уголовников, стукачей и беспринципных выжиг.

Аксеновский человек труда не нравился критике. Как и строитель будущего. И художник. И путешественник. Критики не смели видеть в нем беглеца, но чуяли: что-то мудрит этот «противоречивый прозаик Аксенов». Тогда вышел фильм «Человек ниоткуда» – кино о попавшем в наш мир доисторическом дикаре. Вскоре в «Крокодиле» появилась карикатура: косматый дядька в шкурах спрашивает лохматого-бородатого джинсового юнца:

– Вы откуда?

– Ниоткуда.

– А вы куда?

– Никуда.

Не видела критика в героях «Билета» «вдохновляющих образов строителей коммунизма»[49]. Главный комсомолец Сергей Павлов звал их «фальшивомонетчиками»…

А публике они нравились.

Не карикатуры. Герои Аксенова.

И книги.

Глава 2

Коллеги по эпохе

1

Через годы друг Аксенова писатель Анатолий Гладилин в книге «Улица генералов» припомнит эпизод тогдашней литературной жизни: в самую теплую пору «оттепели» на некоем выпивоне отважные молодые авторы взялись упрекать Константина Симонова: вы, дескать, продавались, мол, властям, а мы – не такие, не продаемся! А Симонов возьми да и спроси:

– А вас покупали?

Кто сегодня ответит на этот вопрос?

В ту пору и в той стране – СССР – покупатель (не книг, а писателей) был один – власть. Обладая безграничными ресурсами, она могла предложить человеку искусства практически всё. Если он доказал свою нужность и полезность. Власть давно знала: «волшебная сила искусства» отлично дополняет мощь контрольных и карательных органов, и готова была за нее платить.

С Константином Симоновым она расплатилась, что называется, по первому разряду – и высочайшими по тем временам для писателя должностями, наградами, премиями (шестью Сталинскими и одной Ленинской), почетными званиями, привилегиями и возможностями, и – непрерывным, ежесекундным ужасом. Он-то и выковал нервы корифея из штыковой стали. А у большинства молодых коллег Аксенова и страх был пожиже, и сами они – помягче, да и рановато было их покупать… Предстояло еще оценить.

Ну а публикации в периодике, книги, выступления, «богемная жизнь», кооперативы, дома творчества, путешествия и всё прочее казалось и тем, кто их распределял, и тем, кому распределяли, делом обычным: положено – получи. Всё для тебя, человек искусства.

Ясно, что эти блага среди замкнутости и бедности служили инструментами управления.

Впрочем, творческие союзы на то и создавались, чтобы их распределять. Воспитывать в писателях, художниках, кинематографистах и так далее с одной стороны – чувство исключительности, а с другой – лояльности, понимания, что всё это есть у них лишь потому, что они «верно служат делу коммунизма». Нет, рвать рубаху на груди, воспевая власть, было не так уж обязательно. Сочиняешь про одинокую гармонь и подмосковные вечера? Сочиняй. Но так, чтоб было ясно: твои произведения воспитывают «советского человека».

Но случалось, некий творец шел поперек указанного курса, создавал нечто непредусмотренное. И даже, о ужас, публиковал на Западе. Тогда с ним работали. Опять же – через творческий союз. Имелась целая система проработок, и многие деятели хорошо умели ее применять. Сочетание кнута и пряника в целом давало искомый результат. Пряники сладкие творцам очень нравились. А примеры экзекуций – не такие уж далекие по времени шельмования Ахматовой, Зощенко, а потом и Пастернака – не давали зарываться, слишком уж погружаться в талые воды оттепели, так уж отдаваться ее натиску на запруды сталинского стиля и творческого метода – многажды краснознаменного и орденоносного социалистического реализма…

2

А они – всё равно: погружались и отдавались. Чувствовали: узда ослабла. То, за что вчера сажали, а то и «выводили в расход», нынче ведет лишь к нападкам консерваторов, и то – не в режиме всенародного осуждения, а в пределах творческой дискуссии. И многие в руководстве партии понимали: так надо. Гайки пора умеренно развинтить. После XX съезда и развенчания Сталина следует приоткрыть форточку – дать им вздохнуть. А миру показать: вон какие у нас перемены и творческие силы, с ними мы вполне конкурентоспособны в глобальном споре систем.

Спор систем считался главным содержанием эпохи. Идеологические службы и органы агитации и пропаганды приучали граждан СССР к мысли: наша система – самая свободная, справедливая, гуманная и прогрессивная. За ней будущее. А в нем, преодолев временные трудности, все получат по потребностям, отдавая по способностям! Вот это жисть, товарищи: вы – по способности! вам – по потребности! А не то что: вы – сверх возможности, а вам – как положено. А сколько положено, знает начальство. И только так! Ибо есть у нас враг – буржуйский Запад, в его последней фазе, загнивающий и гибнущий. Но, сука, сильный. И пока он такой, нет нам покоя и достатка – всё идет на оборону. И на помощь революции во всем мире.

А что у них шмотки красивые, машины классные, фильмы интересные и ох какая бытовая техника, то нам на это нечего смотреть сквозь щель в железной шторе. Надо твердить: «советское» значит «отличное». И всё. И так победим! Догоним, перегоним и выиграем спор систем. А как задавим гидру, так и настанет счастье. Вот такие идеи в целом следовало продвигать в массы человеку искусства, если он хотел, чтобы всё у него было хорошо.

Тем более что нонеча – не то что давеча: в ежовых рукавицах не мурыжим. «Оттепель», понимаете ли, либерализация художественной и вообще – всей жизни в СССР[50]. Ведь прежде многие и мечтательно предположить не смели, что можно увидеть в печати такую прозу и стихи, как, например, повесть «Хроника времен Виктора Подгурского» Анатолия Гладилина или сборник «Мозаика» Андрея Вознесенского. А тут – пожалуйста: публикуют. А ведь это совершенно другая литература. От такой отвыкли уже – авторская, ищущая, жизненная. Рубеж 50-х – 60-х годов XX века стал моментом мощного прорыва в пространство искусства новых и свежих людей.

* * *

И прозвали их – «шестидесятники»…

По имени десятилетия, которое хотя и не принадлежало им одним, но именно им благодаря заняло столь заметное место в истории мировой культуры.

Это они – Гладилин Анатолий, Вознесенский Андрей, Ахмадулина Белла, Евтушенко Евгений, Рождественский Роберт, Окуджава Булат и еще многие, многие их товарищи отвоевали у серости и штампа территорию, где было место многоцветному ликующему фейерверку выдумки, поиска и таланта… Где празднично сияло веселье, а не крутились бесконечные бетономешалки красной пропаганды. Им удалось, пусть лишь отчасти, перевернуть вверх тормашками тогдашнюю изящную словесность (если эти слова уместны для обозначения социалистического реализма). На что твердокаменные литературные бетонщики вроде Софронова Анатолия, Кочетова Всеволода, Грибачева Николая и иных им подобных смотрели не без страха и ненависти.

«Шестидесятники»… Это слово называет эпоху, когда впервые в советское время ясно обозначились два направления, два разных пространства советской культуры. В одном функционировали те, кто привык и хотел жить-поживать, отгородившись от мира железным занавесом классовой догмы, раскрашенным знаменами, портретами вождей и цитатами из себя любимых. В другом – действовали те, кто чувствовал себя полноправной частью человечества, его пульсирующего творческого бытия, сопричастной его поискам и открытиям без оглядки на классовую принадлежность. Те, для кого советский спутник был спутником Земли в самом широком смысле, космические собаки Белка и Стрелка – героинями мировой науки, а не сугубо советского питомника, ну а подвиг Гагарина – триумфом всего человечества.

А началось всё с вышедшего в 1961 году в «Юности» вполне лояльного сочинения Станислава Рассадина, где, кроме признаний в любви к коммунизму и революции, говорилось, что подлинные ее носители есть не кто-нибудь, а литераторы нового поколения – «шестидесятники».

Во многом это было справедливо, однако при этом многим из этих людей предстояло пережить суровую жизненную эволюцию. Возможно, именно она позволила им вписать в мировую историю искусств ярчайшие страницы книг и биографий нового творческого поколения. Они, кружась каждый на своей орбите, формировали общее культурное движение, и получившее название «шестидесятники». Впрочем, многие из них не слишком жаловали это имя, предпочитая куда более просторное слово дружба.

3

Вот и один из ближайших друзей Аксенова – Белла Ахмадулина – писала: «Когда говорят "шестидесятники", я говорю: да называйте нас как хотите, хотя лично мне такая терминология напоминает какую-то тухлятину революционную из позапрошлого века. "Народники", "шестидесятники"… А мы – просто друзья». А один из ярчайших поэтов-ленинградцев-петербуржцев Анатолий Найман, его друг со времен учебы в Питере, размышляет в «Романе с самоваром»: «Я не шестидесятник…. Я их ровесник, с ними жизнь прожил, с кем-то близок, но к шестидесятничеству не принадлежу. Чтобы вам было понятней: Окуджава и Аксенов – шестидесятники, Бродский и Венедикт Ерофеев – нет… Объяснить разницу? Те сознавали свое место в истории как группы… А этим – в голову не приходило. Если что… в нее приходило, то исключительно личное: свое место. <…> Все мы друзья своих друзей…»

Друзья. Свое место. Место группы. Направления. Поколения.

Аксенов не раз называл его в своих текстах «поколением "Звездного билета"».

Кто ж его породил? Где оно возникло? Кем воспитано?

* * *

Вознесенскому было четырнадцать, когда позвали, сказали: тебя Пастернак к телефону!

Мальчик послал ему стихи и письмо. Посмел. А тот – позвонил и позвал к себе. Волна ужаса и обожания… Через два часа он нес домой машинопись первой части «Доктора Живаго» и тетрадку новых стихов из романа, сброшюрованную багровым шнурком. Этот багровый шнурок прошьет всю его жизнь. Знакомство с мастером совпало с первой любовью школьника. В перерывах между поцелуями они читали погибшего в лагерях Юрия Казарновского – «Джаз». Вознесенский давал ей «Доктора», учительнице. А учитель и знать не знал об их приключениях, как и о том, что ученик уже потащил свои стихи по газетам-журналам. Прорвался, напечатали, без просьб мэтра, хватило того, что «поддержка была в самой его судьбе, которая светилась рядом. Первую, пахнущую краской «Литгазету» со своими стихами он привез Пастернаку в Переделкино»[51].

Аксенову тоже было четырнадцать, когда в магаданской ночи мама читала ему Пастернака, Ахматову, Брюсова и много, много других…

Гладилин был всё ж таки старше, когда пришел в Литературный институт. Девятнадцать лет – не шутки. Другое дело, что первую его вещь «Юность» напечатала уже в 1956-м, когда красавцу было от роду двадцать лет. Как раз тогда вроде бы его возрастной рекорд при поступлении побила девушка восемнадцати лет Белла. Ахмадулина. Уж такое это было место – литинститут. Система видела его миссию в одном: воспитывать нужных стране людей – советских писателей.

Любопытно, что из расчета на 1954 год большинство перечисленных выше лидеров «шестидесятников» распределялось так: первый курс – Гладилин. Второй – Юрий Казаков. Третий – Евтушенко Евгений Александрович. Четвертый – Роберт Рождественский, любимец курса и института. Но все они пока на старте. Политехнический и стадионы впереди. Но при этом они в нужном времени и в нужном месте. «Нам… исключительно повезло, – напишет потом Гладилин. – Мы оказались в нужное время в нужном месте. Да, наша литературная юность, в общем, была счастливой. Но всё это добивалось колоссальным трудом, массой нервов. Мы не печатались, мы пробивались…» Но ведь и то славно, что пробиваться было можно.

Ну, с местом ясно. А со временем? Чем оно-то такое «нужное»? Да уж такая выпала им доля – эпоха лет в семь-восемь (до дня не выверишь), что пришлись на шатание основ красной системы. О, какие крушились кумиры! Какие догмы! Какие вершились открытья! Как-то во двор правления СП, то есть в подвал дома 52 по улице Воровского, где жил Рождественский, пришел Гладилин: «Роба, я не спал всю ночь, думал-думал, но смотри: никакого соцреализма не существует, это же бред собачий!» А тот в ответ: «Ты что, только сейчас до этого допер?»

В этом-то подвале и разгорались «их яростные споры». Пошли сюда поэты, прозаики, художники, актеры, режиссеры. Так формировалось поколение. Так оно создавало себя как таковое. А похоже, до того слова такого особого не знало: поколение.

4

«Когда я видел на киноэкране выпускников школ, которые радостно идут по Красной площади и поют про счастливое детство, – писал в мемуарах Анатолий Гладилин, – мне хотелось взять пулемет и стрелять… В экран. Потому что я понимал, что это всё ложь… Я хотел рассказать, как на самом деле мы живем… И рассказать тем языком, каким говорила молодежь».

Они все – каждый по-своему – осваивали этот язык. А когда его не хватало – придумывали его, изобретали, создавали. И дарили этой самой молодежи ее новый язык. Новую интонацию. Новые образы. Новые образцы. А вместе с ними новые – смыслы. Объясняли ей, кто она такая и что значит на этой земле.

…Давайте, мальчики!

Давайте!

Будьте стойкими!

Я просто старше вас в познании своем.

Переставая быть к другим жестокими,

быть молодыми мы перестаем…

<…>

Давайте, мальчики!

Но знайте, —

старше станете,

и, зарекаясь ошибаться впредь,

от собственной жестокости устанете

и потихоньку будете добреть.

Другие мальчики,

надменные и властные,

придут,

сжимая кулачонки влажные,

и, задыхаясь

от смертельной сладости,

обрушатся они

на ваши слабости.

Вы будете —

предсказываю —

мучиться,

порою даже огрызаться зло,

но все-таки

в себе найдете мужество,

чтобы сказать,

как вам ни тяжело:

«Давайте, мальчики!» —

писал Евгений Евтушенко в 1959 году. Он был на месяц старше Аксенова и обращался в том числе и к нему. Аксенов услышит призыв. И даст. Да так, что мало не покажется.

Но, думается, есть в этих стихах обращение и к старшим, к наследникам времен, когда за неположенное слово можно было лишиться всего. Не им ли поэт говорит: да, вы еще не решаетесь, но будьте смелыми, скажите прямо: «Давайте!» И мы победно двинемся дальше.

Этим стихам было суждено сыграть немалую роль в конфликте советских литературных поколений, но об этом тогда никто еще не думал. А думали о том, какой колоссальный темп взяла жизнь. И как бешено он ускоряется… Но в этой спешке отчетливо вдруг проявляется:

Неправда, что время уходит!

Это уходим

мы.

По неподвижному времени.

По его протяжным долинам…

– писал Рождественский. Вот так: жизнь бежит, а время стоит. Остается на месте. Всё так же сияют кремлевские звезды. Всё так же сжимают Россию морозы. Всё так же за горькою, душною правдой взлетают незнамо куда космонавты…

И всё равно они знали: надо спешить.

Узнавать друг друга. Держаться друг друга. Что-то решать. Действовать.

5

Немного есть свидетельств о том, как состоялись эти знакомства и дружбы.

Гладилин говорит о знакомстве с Аксеновым очень сдержанно. Как-то оно всё не клеилось. Однажды, вспоминает он, «Вася пришел на юбилей "Юности"[52] с намерением "увидеть того самого знаменитого"… Но его не было – уехал в командировку». А встретились они в первый раз у Гладилина дома на Молчановке, на скорую руку: Кира, в ту пору кормящая мать, спешила домой к сыну. Но знакомство состоялось. И пошло-поехало…

Ехало оно, ехало и доехало до того, что как бы вопросительные и слегка ревнивые отношения превратились в дружбу столь тесную, что уже и с Мариной Влади они в одиночку не встречались. И только Гладилину доверял Аксенов следить за своими публикациями на Западе. И именно Гладилин встречал его, прилетевшего с семьей в Париж, как тогда думали – навсегда.

Другая удивительная дружба сложилась у Аксенова с Ахмадулиной.

Вам, конечно, известна сила случайного женского взгляда. Ну вот Белла однажды и поглядела на Василия как-то так, вполоборота… Ей шепнули: «знаменитый Аксенов»… Она знала фамилию. Читала рассказы. И что-то в них ее очень тронуло. Она думала: какой молодой! И не про возраст – Аксенов был старше, – а про тексты, они были «милыми и беззащитными». Потом они летели одним самолетом в Вильнюс. И Белла читала его рассказы в «Новом мире» – «На полпути к Луне» и «Папа, сложи!». Ее увлекли стройность композиции и знание быта «простого человека». Но было и еще, как говорила Белла Ахатовна – «что-то более крупное».

Они познакомились. Иначе и быть не могло. И знакомство стало дружбой.

– Мы странно и внезапно совпали по человеческим и литературным меркам, – вспоминала Ахмадулина.

«Она сестра мне», – говорил Аксенов. Писательская среда полнилась сплетнями: они встречаются, их видят вместе и в ВТО, и в Домжуре, и ЦДЛ – Ахмадулину и Аксенова, – уж не свежий ли тут бурный роман, уж не новый громкий скандал ли?

Но любые вопросы и шуточки упирались в жесткий взгляд Аксенова: «она сестра мне».

Да, они проводили время вместе. И не только в элитных творческих клубах, а часто – в простецких забегаловках. Одна из них, прозванная «Ахмадуловкой», размещалась близ метро «Аэропорт». Им было хорошо рядом. И эта тихая тяга осталась с ними до конца дней. А вот в компаниях тихо не получалось. Аксенов рассказывал мне, как в ресторане ВТО вместе с ее мужем Юрием Нагибиным ему и всей их компании пришлось по-настоящему сражаться. За даму. «Белла была дивно хороша… И какие-то гады стали посылать ей записочки, клеить. Нагибин сидел невозмутимо, а мы разозлились и врезали сволочам».

6

Это не было редкостью. В пору «шатаний по творческим клубам и кабакам» рассказы о подобных побоищах звучали сагами. Как-то с утреца компания любителей целебного кавказского супчика хаш, рассказывает Аксенов в романе «Таинственная страсть», хорошо выпив и покушав, покинула ресторан «Нашшараби» (в котором легко узнать «Арагви»), выбралась к памятнику Юрию Долгорукому и уже совсем собралась расходиться. Как вдруг явилась группа молодых грузин, и один из них, подойдя вплотную, оскорбил действием, а проще говоря, надавал пощечин, одной из присутствовавших дам. Началась драка. Да такая крутая, что воевал, пишет Аксенов, даже Антоша Андреотис, гений самого великого-могучего-правдивого-свободного на свете языка, – смешновато как-то разбегался, прежде чем засадить.

Под фамилией Андреотис скрыт в романе Андрей Вознесенский.

Как и подобает поэту, постоял за честь дамы. А ведь ненавидел драки. Да и себя не видел вечным членом той тусовки. Реже посещал заведения. Реже наезжал в Коктебель, в 60-х ставший для нашей пишущей братии чем-то вроде Сан-Себастиана для хемингуэевского «потерянного поколения». Реже запивал. Он дружил с «технарями» – физиками, электронщиками, астрономами из Крымской обсерватории, Дубны, Академгородка… И с Аксеновым. Да так, что их дружба не требовала непременных «пересечений». Хватало души и тепла. Помощи в беде. Крика: «старик, ты гений!» Что, конечно, было правдой. Во всяком случае – в миг признания.

– Всё лучше и лучше пишет Андрей Вознесенский… Его ощущение слова, игра словом, мысль, появляющаяся из этой игры, колоссальная изобретательность – просто удивительны. Он – последний живой футурист, – говорил Василий Аксенов в интервью «Независимой газете» в декабре 2004 года. И это о человеке, который, «как ракета, взмыл на усыпанный звездами небосвод поэзии» за полвека до того, если верить журналу Observer…

– Его яркое появление… означало некоторую перемену времени, – говорила о нем Ахмадулина. – Когда его смелая яркость появилась в Политехническом музее и на сцене Лужников – это значило больше, чем появление нового имени. <…> Его первые книги, первые выступления – они что-то меняли в состоянии умов, душ. Это… обнадеживало. Это противостояло той тупости, той скудости и той скучности, которые владели многими…

Стремительный взлет Вознесенского стал неожиданным для публики, но не для друзей. Они настолько верили в него, в себя и друг в друга, что часто искренне воспринимали победы людей своего круга как общие. «Мы всегда были очень дружны, – говорит Ахмадулина. – Я писала стихи, ему посвященные. <…> И я рада, что к этим стихам может быть эпиграф из… великого поэта – Пастернака: "Я не рожден, чтобы три раза смотреть по-разному в глаза"».

Да, Борис Леонидович, несомненно, стал ориентиром для их поколения. И творческим, и нравственным. И для поэтов, и для прозаиков. «Доктор Живаго», его выход на Западе и дальнейшее шельмование автора лишь прибавили ему авторитета в глазах молодых. Зря, что ли, писал потом Вознесенский:

Как люблю вас, Борис Леонидович,

повезло мне родиться,

моя жизнь передачей больничною

может вам пригодиться[53].

А тогда юная Ахмадулина решилась публично выступить в его защиту, настолько ошеломив гонителей отвагой, что ее, исключив, вновь восстановили в Литературном институте.

Итак, Литинститут и Пастернак. И, конечно же, «оттепель» – как состояние душ и умов, как поле самореализации и как атмосфера… Понятно, эти три источника и составных части «шестидесятничества» не исчерпывают тему, но многое объясняют. Были, само собой, и четвертый источник – постоянное общение, и пятая составная часть – общие цели (не прописанные в манифестах, но отраженные в текстах и образе жизни).

Образ жизни, стихи Вознесенского и их судьба – отличное зеркало!

Его первый, изданный во Владимире, сборник «Мозаика» разгневал власти. Редактора Капитолину Афанасьеву сняли с работы. Только чудо спасло тираж от уничтожения – его успели мгновенно раскупить. Вторая книга, «Парабола», вмиг стала раритетом. Его печатали и забывали, громили и награждали, били и возносили… И вот, на склоне лет, он узнает из газет, что «пишет всё лучше и лучше». Друг сказал. А это дорогого стоит.

Их близость была до того трепетной, что ни Вознесенский, ни Аксенов не ждали друг от друга ни пиетета в общении, ни точности в воспоминаниях – довольно было любви.

Кстати, в том же интервью «Независимой» Аксенова спросили, почему «Евтушенко говорит, что вы и Андрей Вознесенский вставляли ему палки в колеса, когда он затевал молодежный журнал…». Василий Павлович сказал: «Он всё переворачивает с ног на голову. <…>. Мы ближайшие друзья с Ахмадулиной, с Вознесенским. А вот с Евтушенко… не друзья».

7

А ведь были. Да какие!

И тут не только о дружбе речь, но и о любви: Ахмадулина и Евтушенко пережили бурный роман и брак: «Мы любили и друг друга, и стихи друг друга. Взявшись за руки, мы часами бродили по Москве, и я забегал вперед и заглядывал в ее бахчисарайские глаза… мне не хотелось потерять ни кусочка любимого и потому самого прекрасного в мире лица. Прохожие оглядывались…» – вспоминал Евтушенко. Когда она ушла, он – ее первый муж – искренне ее оплакал: «Россия потеряла… великого поэта, достойного наследника Ахматовой и Цветаевой. Белла была примером преданности не только поэзии, но и примером гражданского благородства».

Аксенов подробно рассказал о непростых отношениях в среде «шестидесятников» в романе «Таинственная страсть», где Ваксон (как бы автор), Антон Андреотис (условный Вознесенский) и Ян Тушинский (псевдонимный Евтушенко) всё время встречаются, общаются, обнимаются, ругаются, прощаются… То в 1963-м вместе выносят шельмования оголтелой критики, вытаскивая друг друга из депрессухи. То в 1966-м осуждают приговор Андрею Синявскому и Юрию Даниэлю. То в 1968-м едины в протесте против ввода войск в Чехословакию. То в середине 70-х расплевываются, разойдясь в оценках исторической роли коммунистического учения: для кого-то оно свято, для кого-то – чушь собачья, а кому-то, по большому счету, наплевать…

Спустя годы кому-то прежние ссоры показались спровоцированными. «Был горький период, – говорил, прощаясь с Аксеновым, Евтушенко, – когда нас с Васей хитроумно ссорили… Слава досталась нам с юности. Но мы за нее расплатились большой ценой…»

Думается, порой обиды рождались в ответ на искреннюю критику, которая в тогдашних обстоятельствах выглядела предательством. Разлад Аксенова и Евтушенко – на стыке литературы и идеологии (а скорее, пропаганды) – случился в 70-х. И мы потолкуем о нем. Но – чуть погодя.

А пока вспомним стихотворную полемику между Вознесенским и Евтушенко. Первый ностальгирует по настоящему[54], как по не воплощенному в жизнь синтезу современности и подлинности. Второй тоскует по будущему[55], которое, как он считает, ярче и победней любого настоящего. О том, какое оно, можно лишь догадываться. Но, похоже, всё же «светлое», коммунистическое – то, где нет очередей и даже можно наконец «отоварить идеалы».

Тоска по будущему —

высшая тоска,

гораздо выше,

чем тоска по настоящему.

В очередях

сыздетства настоявшемуся,

мне

ностальгия эта

не близка[56].

Не ответ ли это на

Когда слышу тирады подленькие

оступившегося товарища,

я ищу не подобья – подлинника,

по нему грущу, настоящему[57].

Впрочем, река времени сгладила остроту подводных камней, что при желании можно увидеть в полемике легендарных мастеров. И вот, как знак взаимного понимания, в мемориальной книге о Вознесенском «Дайте мне договорить!» звучит «Диалог поэтов»; Евтушенко:

Хотел бы я спросить Андрюшу,

А помнит ли сегодня он,

Как мы с ним жили душа в душу

Под звуки собственных имен <…>

А что случилось после с нами, —

Наверно, это мы не сами…[58]

а Вознесенский – в ответ:

Наказуемы высшей мерой,

Агрессивно храня успех,

Мы, поэты, как Агасферы,

Видим ужасы дольше всех.

Помнишь, Женя? Ты помнишь, помнишь?[59]

Это лиричное вопрошание обоих: «Помнишь, Женя?», «…спросить Андрюшу, а помнит ли?..» говорит о примирении – перед лицом памяти, искусства, истории – пожалуй, больше, чем страницы признаний. Как и прощальная речь Евгения Александровича на панихиде по Аксенову.

8

Жаль, что о людях той плеяды ныне говорят в основном мемуары и эпитафии.

«…Несколько десятилетий одного века из истории человечества его присутствие смягчало климат свирепо холодной страны, странной печалью напоминало необузданным мужикам с их водками и драчками о чем-то ангельском, безукоризненным джентльменством ободряло усталых женщин…» – это Аксенов об Окуджаве.

Я знаю его по песням, которые мама пела мне в детстве вместо колыбельных: вот Ленька Королев в кепчонке как в короне, вот часовые любви на Смоленской стоят, вот веселый барабанщик вдоль по улице проносит барабан, а вот комиссары в пыльных шлемах… И жили в этих словах удивительная прелесть и тайна. Знаю и по магнитофонным записям, тем, где больше трогали интонации, чем слова, – слов было не разобрать. И по первым советским миньонам и большому диску. А они знали его по общей судьбе, из которой каждый выдергивал по нитке.

Такими нитями-струнами звучат и воспоминания о нем.

Аксенов всё никак не мог вспомнить, когда точно и на чьей кухне он впервые увидел Окуджаву: нога на стуле, гитара – на колене. Потом в Питере – дома у Владимира Венгерова.

На углу у старой булочной,

Там, где лето пыль метет,

В синей маечке-футболочке

Комсомолочка идет…

За окном все дождик тенькает,

Там ненастье – во дворе…

Но привычно пальцы тонкие

Прикоснулись к кобуре…

«Это о моей маме», – пояснил Булат. Аксенов отошел в угол – справиться с тем, что зовут «комком в горле». В строках песни он увидел лицо своей матери.

После будет много встреч, запланированных и случайных. «1961-й… в Питере. Налетаю на Булата с невестой Олей Арцимович. В ресторане он говорит мне почему-то шепотом: "Ты представляешь, она физик!"» А вот осень 1968-го – «Ростов-на-Дону. Мы с ним "вдвоем спина к спине у мачты" – во Дворце спорта перед многочисленной враждебной массой ленинского комсомола. <…> Провокационные выкрики о Чехословакии. Булат спокойно заявляет: "Ввод войск был непростительной ошибкой!"» А вот май 1969-го, на террасе Дома творчества в Ялте. Булат вдруг говорит Василию: «Сегодня мне сорок пять лет. Не могу себе этого представить!» Внезапно появившаяся Белла сообщает, что, по точным сведениям, предыдущее поколение писателей закопало в саду несколько бутылок шампанского. Ищут. И, конечно, находят.

А вот – через двадцать лет – Окуджава в Вашингтоне, поет в Смитсоновском институте для духовной элиты округа Колумбия, а изгнаннику Аксенову кажется, что для него одного.

Он высоко ценил нежность стихов Окуджавы, высоту его жизни. Просторная душа Аксенова вмещала и футуристический полет Вознесенского, и коммунарский напор Евтушенко, и хрупкость Ахмадулиной, и исповедальную грубоватость Гладилина, и морскую лиричность Поженяна, и, и… И он был верен дружбе, как своему любимому джазу.

9

В 1962-м в Москве открылось первое молодежное джазовое кафе – легальный клуб полузапретной музыки под крылом горкома комсомола, а точнее – его внештатных инструкторов, которые, пишет Козлов, порой использовали свой ранг как «прикрытие для хороших дел».

Это многое объясняет. Власти и официальной культуре джаз, как большое трансграничное, глобальное искусство, а не эстрадная забава, остался чужд, но, возможно, инициаторам проекта джаз-кафе удалось убедить дальновидных людей в руководстве, что это отличный способ, с одной стороны – «выпустить пар», а с другой – быть в курсе увлечений юношества. Ведь музыка – лишь часть молодежной субкультуры. Ведь там же всё: и абстрактная живопись, и западная литература, и советский самиздат! То есть у структур идеологического контроля были в этом деле свои мотивы, а у музыкантов и любителей джаза – свои.

Они всё понимали, но подыгрывали власти. Уж больно тяжко было сидеть в полуподполье. А тут – шанс выйти на поверхность. Доказать серьезность своего искусства. И это удалось. Спасибо комсомольскому активу, музыкантам и «неравнодушным юношам и девушкам»: открылись кафе «Молодежное», «Аэлита» и «Синяя птица».

Они стали наследниками экспериментального джаз-клуба в ДК Энергетиков на Раушской набережной, где выступления комментировали Алексей Баташев и Леонид Переверзев.

Потом пошли фестивали, гастроли по стране и за рубежом. Чаще приезжали гости. И не только из социалистической Польши, где имелась богатая джазовая традиция, но и с Запада. Еще во время московского Фестиваля молодежи 1957 года Козлов, говоривший по-английски, рисково наладился выступать с зарубежными джазовыми коллективами – те дивились его игре, а менты принимали за иностранца. А через десять лет, в 1967-м, он вполне легально играл с западными звездами на фестивале в Таллинне, где собрались советские и зарубежные мастера высокого полета. Аксенов напишет об этом в очерке «Простак в мире джаза, или Баллада о тридцати бегемотах».

Джаз стал одним из мостов поверх железного занавеса. А Козлов, которого по праву считают «шестидесятником», – одним из его строителей. Не зря же он стал прототипом (или одним из прототипов) героя «Ожога» Самсона Саблера, в котором годы спустя узнал себя – «вшивого гения», виртуоза, лихого лабуха, шлющего в верзоху тех, кто лажает его импровизацию.

А ведь беспечность напрасна. И даже опасна. Ибо «из гардеробной глядят на него угрюмые глазки чекиста». И не только на него. И не только из гардеробной джазового кафе, которое, конечно, легко принять за аксеновскую метафору их общего оттепельного карнавала. Глядели они и «с вершин», где обитают «небожители», «где не нашими мерками меряют», где творится большая политика. Но они всё равно дудели в свою дудку «прямо в харю старого палача…».

Глава 3

Опала

1

– Сложилось понятие о какой-то «оттепели» – это ловко этот жулик подбросил, Эренбург[60], – поэтому люди при оттепели стали не вникать в это дело… Это всё вопросы идеологии, да какие! Мы считаем идеологией агитацию и пропаганду. Это самое слабое средство. А самое сильное – это то, что живет более долговечно. Оратор закончил свою речь, и затух его голос, а вот книга, кино – они оставляют свой след и являются материальным веществом… <…> Никто за этим не следит, и этот участок фронта неуправляем.

Так сказал Никита Хрущев. Первый секретарь ЦК КПСС. Председатель Совета министров СССР. Казалось – всесильный владыка великой страны со всеми ее боеголовками, недрами, космическими кораблями, трудящимися массами… И где? На заседании президиума ЦК КПСС. И когда? 25 апреля 1963 года. И про что? Про культуру.

А точнее, про конфликтную ситуацию, сложившуюся в ней к тому времени.

Начало ей положил XX съезд КПСС, где Хрущев, к ужасу одних и радости других, развенчал Сталина. Культурная среда разделилась: одни, признав за флаг и парус название повести Ильи Эренбурга «Оттепель», устремились по ручьям либерализации, другие принялись строить запруды. И это понятно: оформленный и усвоенный образ и способ жизни; привычка к страху, оглядке и доносительству как способам выживания, а то и процветания; устоявшийся язык: обороты, штампы, интонации; картина мира, где: вот мы, а вот – злобный и сильный, но обреченный враг; почтение к вождям и их портретам… всё это, собранное вместе и сплетенное в душах множества деятелей искусств старших поколений, – страшная наступательная сила, и одновременно могучий оплот. А каждый на него посягающий представляется личным врагом.

Потому-то издание на Западе романа Пастернака «Доктор Живаго» и вызвало у многих его собратьев по цеху возмущение и агрессию, обращенную в травлю: не смей правила нарушать! Покусился на наш образ жизни? Дадим по рукам. И дали – исключили из Союза писателей.

Это изгнание враз прочертило фронт между теми, для кого наше время было не наше, без сталинских усов, сапог и трубки, кто ждал и желал «большого отката», и теми, кого устраивала либерализация, тихо текущая в оттепельных берегах. Но была и третья группа. Ее не устраивал ни первый, ни второй вариант. Там говорили: мы движемся дальше. И кто ж это были такие? А всё те же Аксенов и коллеги. Голосом Евтушенко они звали за собой молодежь: «Давайте, мальчики!»

Особенно ясно этот призыв зазвучал в 1961 году – после XXII съезда КПСС, когда казалось, что и партия сама уже бесповоротно взяла курс на десталинизацию страны, которая в сознании наивных романтиков подчас склеивалась с обещанием «демократического социализма», «человеческое лицо» которого уже грезилось им где-то за ступенями партийных трибун.

Но всё было далеко не так просто. И это видели наиболее прагматичные и расчетливые из числа «шестидесятников». Например, Евтушенко, прозорливо писавший в 1962 году:

Мне чудится —

будто поставлен в гробу телефон.

Кому-то опять

сообщает свои указания Сталин.

Куда еще тянется провод из гроба того?

Нет, Сталин не умер.

Считает он смерть поправимостью.

Мы вынесли

из Мавзолея

его[61],

но как из наследников Сталина

Сталина вынести?

. . . .

Покуда наследники Сталина

живы еще на земле,

мне будет казаться,

что Сталин – еще в Мавзолее.

И впрямь, «наследники Сталина», чуть потеснившись с отбитых новым поколением рубежей, не сдавались. У них было два козыря: спор систем и опасность подспудного перетекания смелых литературных поисков в ярую антисоветчину. При всем том в себе они лелеяли жестокую ревность, а то и ненависть к этим выскочкам, птенцам «оттепели» – «шестидесятникам».

Их ревновали к раннему успеху. К отсутствию опыта cделок с жизнью и собой. К юности и силе. К уменью обходить табу. К причастности мировой и западной культуре, которую иные привычно считали враждебной культуре здешней. К их несоветскости, что давалась им столь легко и за которую никто, казалось, и не думает их карать. А ведь десять бы лет назад… Не-ет, мальчики. Мы вам и нынче спуску не дадим! Не пустим! Не позволим! Укротим.

Манифестом и боевым кличем «укротителей» стал их общий ответ Евтушенко, прогремевший в стихе-окрике Николая Грибачева «Нет, мальчики!»:

Порой мальчишки бродят на Руси,

Расхристанные, – господи, спаси! —

С одной наивной страстью – жаждой славы,

Скандальной, мимолетной – хоть какой.<…>

Теперь

Они

В свою вступают силу.

Но, на тщеславье разменяв талант,

Уже порою смотрят на Россию

Как бы слегка на заграничный лад.

И хоть борьба кипит на всех широтах

И гром лавины в мире не затих,

Черт знает что малюют на полотнах,

Черт знает что натаскивают в стих. <…>

Ну что ж, мы снисходительны ко блажи

И много всяких видели дорог,

Но, мальчики, Кому ж вы души ваши,

Кому сердца вы отдали в залог? <…>

Нет, мальчики,

Мы вас не с тем растили,

От изнуренья падая почти,

Чтоб вас украли,

Увели,

Растлили

Безродные дельцы и ловкачи. <…>

Не изменяя помыслу и слову

И, если надо, жертвуя собой,

Во всех краях, на всех широтах снова

Мы

И за вас

Ведем сегодня бой…

А дальше – про Советскую Россию, социалистическую Родину и Мать, благосклонности которой вы, мальчики, бойтесь лишиться. Не глядите на нее на свой заграничный манер. Не брезгуйте большевицкой ее русопятостью. Терпелива матушка, снисходительна к блажи-то ентой, а придет время – осерчает, да так вмажет меж ушей материнским ухватом – не очухаетесь.

Вот о чем предупреждали опытные товарищи «расхристанных мальчишек». И всё бы ничего. Если б писали они только вразумляющие стихи или, скажем, статьи. Но ведь они же ж еще и письма писали. Жалобы. Сигналы. В ЦК. И партии, и комсомола. А там прислушивались. Уж где-где, а в ЦК хватало деятелей, скучавших по дымку заветной трубочки…

2

Партия и комсомол, а под их водительством и критика, взяли в оборот молодых вообще и Аксенова лично. Сразу после «Звездного билета». И за «безыдейность», и за утрату «положительного героя», и за незнание «человека труда». Бывал ли автор на великих стройках? Наблюдал ли трудовой порыв? Общался ли с хлопцами и девчатами, зодчими домн и дамб? Знает ли их волнения, чаяния, надежды? Нет? Ну-у-у, ясно, почему его герои – инфантильные цацы, спешащие «не знаю куда, не знаю зачем» под звуки джаза и песни Окуджавы?

Аксенов переживал: ну почему не оставить всё перечисленное кому-то еще, а ему дать писать про свое? Думал и о том, как бы не перекрыли кислород, не помешали печататься…

Не знаю точно, как он воспринял тогда приглашение к главному редактору «Известий»: как вызов «на ковер» или как новый шанс. В ту пору вторую по значению газету страны возглавлял Алексей Аджубей – зять Хрущева. Ну, приходит к нему Аксенов, а Аджубей: «А не податься ли вам, старик… поближе к стройкам семилетки[62]? Ну, скажем, в качестве спецкора "Известий". Тем временем страсти и улягутся». Тут же выдали командировочное удостоверение. Тут же вручили авиабилет. Тут же написали сопроводительное письмо – типа, уважаемые товарищи, окажите необходимое содействие корреспонденту «Известий». И – разборчиво: Алексей Аджубей.

Так что едем мы, друзья, в дальние края. На Сахалин. Камушки бросать с крутого бережка.

И – совершать открытия. Среди них: ресторан «Аквариум» в Хабаровском аэропорту; город Южно-Сахалинск, что, оказывается, стоит не на море; Карсаковский порт и его начальник Александр Соколов; судьба легендарного шкипера Фридольфа Гепе и много, много других.

Дальневосточники – ребята бойкие, стойкие, веселые. Журналисты, литераторы, музыканты, нефтяники, строители, просто девушки уже вскоре сложили вокруг знаменитости своего рода артистический клуб. Годы спустя религиозный публицист и детская писательница, а в ту пору сахалинская журналистка Кира Ткаченко вспоминала: «Неудивительно, что [его] приезд… стал для пишущей братии событием первостепенным. Все забросили свои дела ради того, чтоб с ним встретиться. Аксенов… терпеливо выслушивал наши стихи и прозу, что-то обещал, что-то одобрял. С легкой руки жены одного из журналистов… компания почитателей была названа подаксеновиками. Мы не обиделись… но никто не предполагал, как это слово отзовется.

Вернувшись в Москву, знаменитость напечатала… "На полпути к Луне" <…> Сахалинские власти усмотрели в нем крамолу: издевательство над простым человеком… Тогда и припомнилось словечко "подаксеновики". Всех, кто общался с автором… выдворили с острова».

Ждал разнос и будущий сахалинский текст Аксенова «Апельсины из Марокко». Но это после. А сперва вышел очерк «Снег и ветер солнечной долины». «Известия» 12 января 1962 года. Две трети полосы – не шутка. И на них – Сахалин того времени, «край непосед», где песню про то, как «сердце в тревожную даль зовет», поют хором и всерьез. Где отвергают «куркульство» и скопидомство, а уважают «снег и ветер или звезд ночной полет». И крутят на радиоле всю серию «Вокруг света». И танцуют. Если, конечно, есть ток. А нет – так напевая мелодию.

Статью сочли сигналом: автор под защитой. Страсти утихли. Ударный комсомол решил до поры не связываться. А фрагмента названия джазового шлягера[63] в заголовке как бы и не было…

Вскоре Аксенов снова на Дальнем Востоке. Но – другом: в Японии. Быть может, и здесь помогли слухи о благосклонности Аджубея. По итогам визита он пишет «Японские заметки» («Три недели в Японии», журнал «Сельская молодежь» № 4 за 1964 год) про свои путешествия с профессором Уэда, писателем Оэ и поэтом Кусака из сада Уэно в университет Васэда, оттуда – в русский бар «На дне» и японский «Вантэй», а потом – в веселый район Гинза и квартал гейш Гион. В общем – Япония, Страна восходящего солнца. Эту командировку также сочли знаком доверия и свидетельством возвращения на верный путь. Очередные художественные тексты Аксенова еще не вышли, и считалось, что под покровительством могущественного зятя всесильного вождя Аксенов одумался и остепенился. А он уже писал «Апельсины из Марокко».

3

В кооперативе «Московский писатель» давали комнатку в чердачном этаже – под кабинет, чтоб сочинять без помех. Удобно. Аксенов жил на первом (это потом он переехал на третий) этаже. Рядом был детский сад Литфонда. Проводив туда детей, знаменитости – например, Олег Табаков – забирались к Василию в окно и порой оставались до вечера. А то и дольше. Какое уж тут общение с музами и новым поколением строителей будущего? Так что уединенный кабинет был очень к месту. Хотя… Друзья и туда забирались. Тут уж ничего не попишешь.

* * *

«Апельсины из Марокко» вышли в 1-м номере «Юности» за 1963 год. Незадолго до того – в 1962-м – «Новый мир» напечатал «Один день Ивана Денисовича»[64] и «По обе стороны океана» Виктора Некрасова. Через месяц после «Апельсинов» в той же «Юности» появился «Первый день нового года» Гладилина. Это был своего рода залп по твердыням консерватизма. Многим показалось: либералы атакуют. У кого-то это вызвало эйфорию (явно необоснованную), у кого-то – желание дать отпор.

На исходе 1962-го залп дала другая сторона. Причем из главного калибра.

Хрущев, следуя, как говорят, настояниям секретаря ЦК и председателя Идеологической комиссии Леонида Ильичева, 1 декабря посетил художественную выставку «30 лет МОСХ» в Манеже. Там на втором этаже были выставлены картины неофициальных художников, неожиданно получивших приглашение поучаствовать. В день посещения их попросили быть в Манеже и, при надобности, дать пояснения произведений.

Хрущев промчался по первому этажу. Что-то ему понравилось, что-то не очень, а потом, как писала 2 декабря газета «Правда», «художники и скульпторы горячо поблагодарили товарища Хрущева, руководителей партии и правительства за посещение выставки, за внимание к их творческому труду, за ценные советы и критические замечания». Вождь собрался было уходить и вроде бы даже надел уже пальто. Но Ильичев убедил его ознакомиться и с выставкой второго этажа. И Никита Сергеевич раздраженно проследовал к работам авангардистов.

То, что он увидел, «Правда» описала так: «…Руководители партии и правительства осмотрели работы… абстракционистов. Нельзя без чувства недоумения и возмущения смотреть на мазню на холстах, лишенную смысла, содержания и формы. Эти патологические выверты представляют собой жалкое подражание растленному формалистическому искусству буржуазного Запада». Если на первом этаже Хрущев, абсолютно не разбиравшийся в живописи (и сам хорошо знавший об этом), хоть узнавал, что изображено на полотнах, то здесь он столкнулся с совершенно незнакомым артистическим языком! И пришел в ярость.

– Такое «творчество» чуждо нашему народу, он отвергает его! – гневно сказал Хрущев. – Вот над этим и должны задуматься люди, которые именуют себя художниками, а сами создают «картины», что не поймешь, нарисованы ли они рукой человека или хвостом осла. Им надо понять свои заблуждения и работать для народа.

Друг Аксенова художник и скульптор Эрнст Неизвестный – участник той встречи – описал визит куда живее главной партийной газеты: «Осмотр он (Хрущев) начал в комнате, где экспонировалась живопись, представляемая Билютиным[65] и еще некоторыми моими друзьями. Там Хрущев грозно ругался и возмущался мазней.

Именно там он заявил, что "осел мажет хвостом лучше". <…> Там же произошла моя главная стычка с Хрущевым, которая явилась прелюдией к последующему разговору. Хрущев спросил: "Кто здесь главный?" В это время Ильичев сказал: "Вот этот". И указал на меня. Я вынужден был выйти из толпы… Тогда Хрущев обрушился на меня с криком… Именно тогда я сказал, что буду разговаривать только у своих работ, и направился в свою комнату, внутренне не веря, что Хрущев последует за мной. Но он пошел…

И вот в моей-то комнате и начался шабаш… Хрущев заявил, что я проедаю народные деньги, а произвожу дерьмо! Я же утверждал, что он ничего не понимает в искусстве… что его спровоцировали и что он предстает в смешном виде, поскольку он… эстетически безграмотен (я не помню слов и говорю о смысле). Он же утверждал обратное. Какие же были у него аргументы? Он говорил: "Был я шахтером – не понимал, был политработником – не понимал. Ну, вот сейчас я глава партии и премьер – и всё не понимаю? Для кого же вы работаете?"

Должен подчеркнуть, что… динамизм его личности соответствовал моему динамизму, и мне, несмотря на ужас…разговаривать с ним было легко… Опасность, напряженность и прямота соответствовали тому, на что я мог отвечать. <…> Хрущев говорил прямо. Неквалифицированно, но прямо, что давало мне возможность прямо ему отвечать. И я ему говорил, что это провокация, направленная не только против меня, не только против интеллигенции и против либерализации, но и против него. Как мне казалось, это находило в его сердце некоторый отклик… И интереснее всего то, что, когда я говорил честно, прямо, открыто и то, что я думаю, – я его загонял в тупик. Но стоило мне начать хоть чуть-чуть лицемерить, он это тотчас чувствовал и брал верх.

Я сказал: "…Вы меня ругаете как коммунист, вместе с тем есть коммунисты, которые поддерживают мое творчество, например Пикассо, Ренато Гуттузо". И я перечислял… уважаемые в Советском Союзе фамилии. Он хитро прищурился: "А вас лично волнует, что они коммунисты?" И я соврал: "Да!" Если бы я был честным, я должен был бы сказать: "Мне плевать, мне важно, что они большие художники!" Словно почувствовав это, он продолжал: "Ах, это вас волнует! Тогда всё ясно… мне ваши работы не нравятся, а я в мире коммунист номер один".

Кончилась наша беседа… следующим образом. Он сказал: "Вы интересный человек, такие люди мне нравятся, но в вас сидит одновременно ангел и дьявол. Если победит дьявол – мы вас уничтожим. Если победит ангел – мы вам поможем". И он подал мне руку. <…>

Затем ко мне подошел небольшого роста человек… в потертом костюме и сказал: "Вы очень мужественный человек, Эрнст Иосифович! И если вам надо будет, позвоните мне!" И сунул какой-то телефон. Спустя некоторое время я узнал, что это был помощник Хрущева Лебедев, с которым я, кстати, потом встречался минимум двадцать раз».

В романе «Таинственная страсть» Аксенов описал диалог вождя НиДэльфы и скульптора Известнова (легко узнаваемы Хрущев и Неизвестный) иначе, но смысл передал точно; прощаясь, владыка говорит: «Много в твоей башке чепухи, однако характером природа не обидела».

Эту мифическую оценку подтвердил (в стихах) Вознесенский.

«В атаку – зовут – твою мать!»

И Эрнст отвечает: «Есть!»

Но взводик твой землю ест.

Он доблестно недвижим.

Лейтенант Неизвестный Эрнст

Идет

наступать

один!

И если не побеждает, то, во всяком случае, не проигрывает.

Либералы ответили очередью – направили Хрущеву письмо в защиту художников. Его подписали Илья Эренбург, Корней Чуковский, Константин Симонов, Дмитрий Шостакович, Вениамин Каверин, Константин Паустовский, Евгений Евтушенко, Сергей Коненков, Владимир Фаворский и ряд других видных персон.

17 декабря руководство страны встретилось с более представительной группой деятелей культуры – в Доме приемов на Ленинских (ныне Воробьевых) горах. В речи Хрущева, как вспоминают участники, чувствовались примирительные нотки. Она ничем не напоминала разнос. Потом он лично знакомил Солженицына с членами партийного руководства.

В непринужденной атмосфере неофициальной части, за богатым угощением, произошел еще один важный разговор. На сей раз – Хрущева с Евтушенко. Как передают, Евтушенко заявил, что «к абстрактному течению в нашем искусстве надо относиться с большой терпимостью и не прибегать к давлению, ибо результат может быть обратным. Я знаю художников… формалистические тенденции в их творчестве будут со временем исправлены».

На что Хрущев отвечал: Горбатого могила исправит.

Евтушенко. Никита Сергеевич, прошли те времена, когда у нас горбатых исправляли только могилой; ведь есть и другие пути. Я считаю, что лучший путь – это проявить терпимость и такт и дать время поработать на наше искусство. Я считаю, что нужно допустить существование различных школ в живописи. И пусть в спорах между ними развивается всё наше искусство. Художники, как и литераторы, и музыканты, весьма чувствительны ко всякому нажиму, поэтому лучше к нему не прибегать. Всё станет на свое место.

Хрущев. Я не верю, что вам лично нравится абстрактное искусство.

Евтушенко. Никита Сергеевич, абстракционизм абстракционизму – рознь. <…> Последний период моей жизни тесно связан с Кубой… Кубинское абстрактное художество <…> пользуется большой популярностью среди кубинского народа и руководителей. Им увлекается Фидель Кастро. Кубинское абстрактное художество помогает революции. Я призываю к… изучению теории и практики современной живописи…

Но вождь не услышал поэта. Мало ли что на Кубе! Мало ли что нравится бородатому! Там у них жара, а здесь декабрь. И касается это не только художников, а всех.

И писателям достается. Аксенову и Гладилину – от Ларисы Крячко в «Литературной газете». Она атакует их в статье «Герой не хочет взрослеть». За что? А за то, что – и в который раз! – вместо образцов для подражания они предъявляют обществу незрелых и инфантильных людей, вроде героя книги «Над пропастью во ржи». А это – не дело! Строителям коммунизма нужны герои, с которых можно брать пример: волевые, целеустремленные, сильные духом и телом. А Аксенов и в боевой-кипучей буче наших строек отыскал «каких-то странных личностей, говорящих на диком жаргоне, по сути ничего не имеющих за душой». Получил от критики и Владимир Войнович за рассказ «Хочу быть честным», и Юрий Казаков за «Адама и Еву»…

Меж тем Центральный район СССР вновь накрывала оттепель – обычная, природная. Потекло. Приближался день тортиков, подарков и мимоз – Международный женский. Аксенов прикидывал: что бы подарить Кире. Путешествий за границу не предвиделось. А жаль – можно было бы привезти в скудную Москву что-нибудь действительно стоящее.

Он не знал, какой подарок готовит к «празднику весны» партия деятелям культуры. Всем вместе. Впрочем, иным – наособицу. А ему – лично.

4

Тут самое время пометить, что мы не зря порой ссылаемся на как бы безликих комментаторов, мол, как считают, говорят, передают… Сам Аксенов писал, что «в мемуарах работает ложная память». Это касается и устных воспоминаний. Можно, конечно, довериться стенограммам. Однако ж не всем: много расшифровок, особенно официальных встреч и речей высоких начальников, подчищалось и подчищается еще до финальной редактуры. А оригиналы либо исчезают (уничтожаются), либо скрываются там, где их не достать. То же с записями – много укрыто под спуд, порезано, стерто. Так что работаем с тем, что есть. Доверяя. Посильно – проверяя. Но в целом рекомендуя и себе, и читателю учитывать всё вышесказанное.

К тому же пересказ стенограмм – дело скучное. Куда занимательней (пусть и с оглядкой на ложную память) версии событий, изложенные их участниками и близкими им людьми.

* * *

7 марта 1963 года.

В Свердловском зале Кремля проходит очередная, на сей раз максимально представительная, встреча руководства страны с ее деятелями культуры. Она с самого начала заявлена как строго официальная. С большим докладом выступает Ильичев. Мечет с трибуны шаблонные громы: «…Когда формалисты пытаются присвоить себе славу "правдолюбцев", "искателей истины", "новаторов"… – их заявления воспринимаются как ничем не подкрепленная претензия, попытка захватить что-то, им не принадлежащее….

– Полноте, – говорят им советские люди… – Лишь искусство социалистического реализма… является по-настоящему правдивым видением мира…» Но кто они – «формалисты»? Вот их имена: Аксенов, Вознесенский, Евтушенко и ряд других. А дальше звучит ключевая пропагандистская формула, идеологическое заклинание, девиз реакции 1963 года: «Все становится на свои места».

Следом выступают деятели культуры. Поэт Андрей Малышко, откровенно хамя, предлагает Вознесенскому «околачивать свои треугольные груши». Атакует его и Александр Прокофьев: «Нельзя на словах признавать правду, а дружить с кривдой». То есть, даже если тебе нравится буржуйская Америка (где царит «кривда»), но живешь ты в советской России (где торжествует «Правда»), не смей писать хорошо об обеих. Прими сторону. А нет – пеняй на себя. Впрочем, а чего мог ждать поэт, пишущий всякие ужасные слова, например: «дитя социализма грешное»? Да что же это, товарищи? Не зря Сергей Михалков напоминает: «Чуждый нам мир следит за нами. И… стремится то тут, то там нащупать наши слабые места. Тот, кто этого не видит, тот слеп!».

Следом слово берет Никита Сергеевич. У него и впрямь всё расставлено по местам.

Вучетич – молодец, воспел наши светлые дни; Неизвестный – творец «тошнотворной стряпни». Безыдейность – зло. Фильм, картина, текст, музыка хороши, коль пронизаны нашей идеей. Чего не скажешь про джаз. Так его и «слушать противно». Современные танцы – «черт знает что!». Фильм Марлена Хуциева и Геннадия Шпаликова «Застава Ильича» – попытка «восстановить молодежь против старших поколений, внести разлад в дружную советскую семью». Евтушенко однобок, как и его «Бабий Яр», – там же не одних евреев убивали!

Короче, все формалисты и «абстракцисты» всех мастей, слушать сюда: «вам надо ясно осознать, что если мы вас критикуем за отход от принципиальных позиций, то противники начинают вас хвалить. <…> Так выбирайте, что для вас лучше подходит». (Аплодисменты.)

Впрочем, Евтушенко и похвалил – за песню «Хотят ли русские войны»..

А вот Рождественскому только досталось. За стих «Да, мальчики!» – отповедь Грибачеву. Ведь что, по сути, написал-то?! Да, флаг наш – красный. Но не тот, коим машет Грибачев и прочие «спекулянты на идеях». И революция наша – другая.

Мы входим в жизнь.

Мы презираем блеянье.

И вдруг я слышу разговор о том,

что вот, мол, подрастает поколение.

Некстати.

Непонятное.

Не то.

И некто —

суетливо и запальчиво, —

непостижимо

злобой увлечен,

уже кричит,

в лицо нам

тыча пальцем:

«Нет, мальчики!»

Позвольте,

он – о чем?

О чем?

Нам снисхождения не надо!

О чем?

И я оглядываю их:

строителей,

поэтов,

космонавтов —

великолепных мальчиков моих. <…>

Да, мальчики!

веселые искатели,

отбившиеся

от холодных рук: <…>

Да,

дерзновенно

умные

очкарики —

грядущее

неслыханных наук!

Пусть голосят

о непослушных детях

в клубящемся

искусственном дыму

лихие спекулянты

на идеях,

не научившиеся

ничему.

А нам смешны

пророки

неуклюжие.

Ведь им ответить сможем мы сполна.

В любом из нас клокочет революция

Единственная.

Верная.

Одна.

Вот и получи оплеуху. Чтоб не больно-то революционно клокотал. А вождь бетоннорожих Грибачев – славься-славься, «поэт-солдат», «без промаха бьющий по идейным врагам».

То была огромная победа консерваторов.

А потом…

Канун 8 Марта – Международного дня трудящихся женщин – стал их триумфом. Хоть и неполным. Как положено в такой день, а авангарде бойцов выступила дама – советская писательница польского происхождения, лауреат Сталинских премий 1943, 1946 и 1956 годов Ванда Василевская. С трибуны она заклеймила молодых литераторов, что мешают строить социализм в братской Польше, раздавая недобитым варшавским журнальчикам с ревизионистским душком сомнительные интервью. Да кто ж эти злыдни? А всё те же, проклятьем заклейменные, Вознесенский и Аксенов. Ах, вот оно что! А ну на трибуну! Обоих! На публичную порку, коленками на партийный горох!..

5

Аксенов вышел на трибуну вторым. Первым вызвали Вознесенского.

– Как и мой великий учитель Маяковский, я – не коммунист. – начал он.

И услышал за спиной мощный рык Хрущева…

Тут, хочешь не хочешь, а уместна цитата из стенограммы, конечно, приглаженной: "Почему вы афишируете, что вы не член партии? "Я не член партии" – вызов дает. Сотрем всех на пути, кто стоит против Коммунистической партии, сотрем!.. Я боец и буду бороться против всякой нечисти. Мы создали свободные условия не для пропаганды антисоветчины. Ишь ты какой – "Я не член партии!" <…> Нет, вы член партии, только не той партии!..Здесь либерализму места нет, господин Вознесенский! Ваши дела говорят об антипартийщине, антисоветчине. <…>

В тюрьму мы вас сажать не будем, но если вам нравится Запад – граница открыта…»

Крича на Вознесенского, Хрущев обращался ко всем либералам. Следом вызвали Аксенова. Так оба они – поэт и прозаик – стали главными мишенями главы. Оба на трибуне. На обоих он орет. Обоих пытается унизить. Обоим грозит кулачищем.

Думаю, потому-то Аксенов и объединил их обоих в одном герое – писателе Пантелее по фамилии Пантелей – в том эпизоде романа «Ожог», где речь об этой мерзкой сцене.

«…Зал гудел сотнями голосов, словно некормленый зверинец.

– Пантелея к ответу!

– Пантелея на трибуну!

– Идти, что ли? Идти, что ли, товарищи? <…>

– Слово имеет товарищ Пантелей.

Ледник под ногами Пантелея стремительно пополз вниз… увлекая к трибуне. <…>

Как? Вот этот… и есть коварный словоблуд, вскрывающий сердца нашей молодежи декадентской отмычкой, предводитель… орды, что тучей нависла над Родиной Социализма?

– …дорогие товарищи дорогой кукита кусеевич[66]…справедливая критика народа заставляет думать об ответственности… истинно прекрасные образы современников и величие наших будней среди происков империалистической агентуры, как и мой великий учитель Маяковский… я не коммунист, но…

Мощный рык Главы ворвался в дыхательную паузу Пантелея:

– И вы этим гордитесь, Пантелей? Гордитесь тем, что вы не коммунист? Видали гуся – он не коммунист! А я вот коммунист и горжусь этим!.. (крики «Да здравствует дорогой Кукита Кусеевич!», «Позор Пантелею!») Распустились, понимаете ли! Пишут черт-те что! Рисуют сплошную жопу! Снимают дрисню из помойной ямы! Радио включишь – шумовая музыка-джаст! На именины придешь – ни выпить, ни закусить, сплошное ехидство! Мы вам здесь клуб Петефи[67] устроить не дадим! Здесь вам не Венгрия! По рукам получите, господин Пантелей! Паспорт отберем и под жопу коленкой! К тем, кто вас кормит! В Бонн! (Оживление в зале, возгласы: «за границу Пантелея!», «психи, шизоиды, за границу их, в Анадырь!».)

Пантелей: (на грани обморока…) Кукита Кусеевич, разрешите мне спеть!<…>

Возглас с армянским акцентом «хватит демократии, пора наказывать!», добродушный смех – ох, мол, эти кавказцы.

– Вот так, господин Пантелей! История беспощадна к ублюдкам и ренегатам всех мастей!..

Пантелей (из пучин обморока):

– Разрешите мне спеть, дорогие товарищи!<…>

Глава поднял вверх железные шахтерские кулаки.

– Всех подтявкивателей и подзуживателей, всех колорадских жуков и жужелиц иностранной прессы мы сотрем в порошок! Пойте, Пантелей!

Незадачливый ревизионист растерялся от неожиданной милости… собираясь грянуть «Песню о тревожной молодости»… медовым баритоном завел «Песню варяжского гостя». <…>

– Поете, между прочим, неплохо, – хмуро проговорил Глава.

Пантелей… увидел, как из-за пальцев поблескивает клюквенный глазик Главы. Ему показалось, что Глава подмигивает ему, будто приглашает выпить.

– Поете недурно, Пантелей. Можете осваивать наследие классиков. <…> Будете петь с нами, разовьете свой талант. Запоете с ними… в порошок сотрем. С кем хотите петь?

– С моим народом, с партией, с вами, Кукита Кусеевич! – спел Пантелей теперь уже нежнейшим лирическим тенором, но, как заметили "правые", без искреннего чувства…

Глава неожиданно для всех улыбнулся: Ну что ж, поверим вам, товарищ – ТОВАРИЩ! – Пантелей. Репетируйте, шлифуйте грани, трудитесь. Вот вам моя рука!

…Крики либералов приветствовали это спасительное и для них рукопожатие…»

На самом деле, выслушав «песню» Вознесенского (как утверждается в книге «Дайте мне договорить!» – стихотворение «Я в Шушенском…»), Хрущев просто буркнул: «Работайте».

Тут-то, продолжает Аксенов, «сержант гардеробной гвардии Берий Ягодович Грибочуев в досаде ущипнул себя за левое полусреднее яйцо – …не клюнул "кукурузник" на наживку!».

Проорался. Постращал. Прилюдно оттоптался на «детях оттепели». Обозвал «подхалимами наших врагов». Довел до запинок, до заикания (на аудиозаписи хорошо слышно). Поезжайте, – провопил, почти повелел, – к чертовой бабушке, поезжайте туда! Наехал попутно «на одного очкастого» – художника Голицина, который вроде как «скептически смотрел». Пообещал, «что теперь уже не оттепель, и не заморозки, а мороз», а «для таких будут самые жестокие морозы»…

Но всё же… Всё же… Не повелся владыка! Не турнул под жопу коленкой ни этих двоих, ни всех им подобных вон из советской страны и советской литературы. А, как и Неизвестному в Манеже, как бы протянул им руку… Ну ничего. Дожмем. Додавим. Наше время.

6

«Седьмое марта 1963 года. Я жду в ЦДЛ, – вспоминает тот день Анатолий Гладилин[68]. – Наши ребята – на встрече Партии и Правительства с творческой интеллигенцией. Наши ребята держатся молодцом, вчера хорошо выступал Роберт… Но почему-то долго затягивается эта встреча с Партией и Правительством.

Наконец в Пестрый зал входит Аксенов.

Лицо белое, безжизненное.

Впечатление, что никого не видит.

Я беру Аксенова под руку, подвожу его к буфету, говорю буфетчице, чтоб налила полный фужер коньяку, и медленно вливаю в Аксенова этот коньяк. Тогда он чуть-чуть оживает и бормочет: "Толька, полный разгром. Теперь всё закроют. Всех передушат…"»

А что еще он – сын отсидевших родителей – мог тогда думать? В «Таинственной страсти» Аксенов прямо писал: боялся – арестуют. И вон тот фургон на углу – для него.

* * *

И верно – начинают душить.

Центральная печать издает обличения колоссальными тиражами.

«Правда». № 30 от 9 марта 1963 года. Первая полоса. Шапка: ВСТРЕЧА В КРЕМЛЕ. Деятели советской литературы и искусства – с партией, с народом. Советская творческая интеллигенция: «нет» – безыдейности, формализму, псевдоноваторству. О гражданской позиции художника, об искусстве большой коммунистической правды, о борьбе с чуждой идеологией. Заголовок: «Об ответственности художника перед народом». Речь секретаря ЦК КПСС Л.Ф. Ильичева на встрече руководителей партии и правительства с деятелями литературы и искусства 7 марта 1963 года. 12 марта «Литературная газета» печатает речь Хрущева «Высокая идейность и художественное мастерство – великая сила советской литературы и искусства».

От Москвы до самых до окраин гремит команда: мочить.

Глава 4

Мороз и солнце

1

Помните, как у Булгакова в «Собачьем сердце» Шариков сообщает о своей службе? «Вчера котов душили, душили…»

Чем-то подобным после памятных кремлевских встреч занялась часть писателей, критиков, художников. И, возможно, примерно так же делились они своими впечатлениями: душили-душили, душили-душили… Ну, не в прямом, понятно, смысле. Но и не вполне в переносном. Никита Сергеевич обещал крамольникам лютый мороз? Вот он и затрещал. Знаете, как это бывает: выйдешь на двор – а там такой холод, что вдыхать вдыхаешь, а не вдыхается. Душный холод.

«Зарвавшимся одиночкам – и старым (это о ком: об Эренбурге, о Твардовском?), и молодым (это – явно про «шестидесятников») наш здоровый, могучий, многонациональный коллектив советских писателей заявляет: "Одумайтесь, пока не поздно. Советский народ терпелив. Но всему есть предел"», – предупреждал в «Правде» Любомир Дмитриенко.

Когда статья в главной газете озаглавлена «Против идейных шатаний», это что – шутки?

Гремят речами пленумы творческих организаций. Кто там вякает в защиту шатающихся? Борщаговский[69]? Считает, что это «внутренняя творческая и гражданская потребность продиктовала Аксенову "Звездный билет"»? Что этот «противоречивый прозаик» находится всего лишь в "беспокойном поиске"? И каковы же результаты этого поиска? А вот они – «Апельсины из Марокко»! Вам мало, Александр Михайлович? Ах, вы полагаете, что «молодые писатели… нигде не находят героя, которого им предлагают…» Ну так пожалуйте на пленум Московской писательской организации, послушайте вопрос: «Понимает ли Борщаговский, на кого он замахнулся? На самое дорогое в нашей жизни – на советского человека, строителя коммунизма!»

Вот какие звучали вопросы. А про себя-то вопрошающие небось соображали: не, не зря поперли Михалыча из партии за участие в «антипатриотической группе театральных критиков» в славную пору борьбы с безродными! Не зря он Аксенова-то защищает. У того-то мамаша-то Гинзбург. Ох, одного поля ягоды…

Ну понятно, мысли остаются при авторах, а тексты публикуются. А это страшно.

– По старым меркам, – вспоминал Гладилин, – двух статей в «Литературке» хватило бы на десять лет лагерей, а «Литературка» плевалась полгода…

Опала. Реальная. И хоть время уже не то, и не надо как Зощенко делать вид, что не узнаешь знакомых, чтобы не ставить их в опасное положение. Но от опальных требуют признаний. Нет, не в преступлениях. В ошибках. Но – публично. Чтоб все видели: кается «зарвавшийся одиночка»! Вот чего ждут собратья по перу. Этого требуют трудовые коллективы.

Шлифовальщица-шерховщица Нина Денисова, Каландаровожатый Анатолий Игумнов, секретарь завкома ВЛКСМ Галка Кукуева – да все вообще хлопцы и девчата с завода «Каучук» такого жару задают Аксенову, что о-го-го! Это и вас касается, товарищ Хуциев, только попробуйте ссорить наши поколения. Ну-ка, смирно перед горкомом партии!

И автор «Заставы Ильича» заверяет: «Приложу все силы, чтобы преодолеть ошибки картины, сделать ее полезной и нужной для советских людей».

Можно ли винить его за это? Можно ли винить других за покаянные статьи и письма? Ведь всего несколько лет прошло с 1949 года, когда Ахматова поздравляла Сталина с днем рождения в «Огоньке», а до того Пастернак славил его в «Известиях», и Мандельштам посвящал ему оду…

2

«Оттепель» сменила ледяная стужа. Ручейки промерзли. Почти до дна.

«Особенно много я думаю об ответственности художника перед обществом, думаю… о собственной ответственности. Надо искать пути к высокой простоте и подлинной народности языка скульптуры. <…> У нас есть марксистско-ленинское мировоззрение – самое целостное из всех существующих в мире. Я еще раз говорю себе: надо работать лучше, идейнее, выразительнее – только таким образом можно быть полезным стране и народу». Это – Неизвестный. 15 марта. Газета «Правда». Здесь же Рождественский: «Мы должны ежечасно… как говорил Маяковский, "мерять по коммуне стихов сорта" <…> И отвечать за каждое слово, за каждую строку и за каждую страницу, как за свою страну».

На IV Пленуме правления Союза писателей СССР, созванном, похоже, специально для шельмования Евтушенко и Вознесенского, последний напоминает участникам, что сказал ему в Кремле Хрущев: работайте. «…Эти слова для меня – программа. <…> Я не оправдываюсь… Я просто хочу сказать: для меня самое главное – работать, работать и работать. И эта работа покажет, как я отношусь к стране, к коммунизму…» Нет, этих ребят голыми руками не возьмешь! Они знают, как разговаривать с такими аудиториями. Нападают на Евтушенко за то, что напечатал в парижском L’Express’е свою «Автобиографию рано повзрослевшего человека»? А что тут такого? А то, что юн еще мемуары кропать да в заграничных листах печатать. Тридцать один год всего, а туда же! Да с вами поживешь – год за два, а то и за три считать надо… Так что считаю себя непонятым. Точнее – понятым неверно. Примерно так.

Неверно, говоришь? А вот погоди… Гагарин тебе разъяснит. А коли и космонавт-1 не авторитет, значит, слеплен ты из вражьего теста. А Юрий Алексеич, гордость наша, вот что пишет в «Литературной России» в своем «Слове к писателям»: «Что можно сказать об автобиографии Евгения Евтушенко, переданной им буржуазному еженедельнику? Позор! Непростительная безответственность»[70]. Это в апреле. А в мае – на Всесоюзном совещании молодых писателей восклицает: «Я не понимаю вас, Евгений Евтушенко… Вы писатель, поэт, говорят, талантливый. А опубликовали в зарубежной прессе такое о нашей стране и о наших людях, что мне становится стыдно за вас. Неужели чувство гордости и патриотизма, без которых я не мыслю поэтического вдохновения, покинуло вас, лишь только вы пересекли границы Отечества?[71]»

Может, и впрямь довольно их выпускать за священные границы? Замкнуть рубежи? А то они там Бог весть что городят. Вот, скажем, тот же Евтушенко. Репортер журнала Der Spiegel у него интересуется: «Был ли коммунистом, по вашему мнению, Христос?», а тот возьми да и заяви: «В известном смысле – да!» Это как понимать? Советский поэт считает, что Христос был? Заигрывает с «боженькой»? А как же знаменитая кишка последнего попа на шее последнего царя? А Der Spiegel этот зловредный, № 22, понимаете ли, и выходит 30 мая 1962 года. А на обложке – Евтушенко во весь лист. Лохматый. Глаза хитрющие. И тут же на желтенькой специальной полосочке напечатаны его как бы слова «Красное знамя – в грязных руках?».

Да за такое… Нет, товарищи, явно «стремление потрафить заграничному журналу или газете зашло очень далеко»! А мы их в Парижи и Бонны отправляли. Столько печатали. Всё.

Публикации для «шестидесятников» закончились. За исключением покаянных писем. Вообще все тексты, казавшиеся редакторам хоть сколько-нибудь «сомнительными», задерживались, возвращались на доработку, а то и вообще рассыпались. Порой под горячую руку попали авторы, о коих в Георгиевском зале и не вспоминали. Скажем – Лидия Чуковская. Издательство «Советский писатель» отказало ей в публикации уже принятой к изданию и даже частично оплаченной «заветной повести о 1937 годе» «Софья Петровна».

Короче, всё встало на свои места.

Никаких публикаций. Никаких выступлений. Никаких загранпоездок. Марш в Анадырь! И Вознесенского, и Рождественского туда же. И Аксенова…

3

А кстати, товарищи, где Аксенов?

Что-то не видать его на собраниях, а его покаянных заявлений – в печати. Может, выпал в осадок? Слег? Спятил? Спрятался? Рванул в бега?

– А он, товарищи, в Аргентине, – шептали в ответ знающие люди. – Где небо южное так сине. Где женщины как на картине. Танцуют все танго.

– Да вы чего? Вы чо – того? Ведь дней всего лишь семь всего тому назад топтал его Никита… Какая Аргентина? Скорей уж гильотина… У нас в таких случаях шлют в других направлениях. А оттуда, уж будьте покойны:

Корабль, груженный каучуком,

В Лас-Пальмас больше не придет.

А вот это вы зря. Он сейчас как раз в Лас-Пальмасе и «зажигает». А точнее, в – как его? – Мар-дель-Плата. На кинофестивале. «Коллег» туда повез. С Васей Ливановым. Что-что?

В квартирке Аксенова звонит телефон: Василия Палыча, будьте любезны.

А жена его Кира в ответ: в отъезде. Василия нет.

– Как это – нет? Да где ж он ныне?

– А в Аргентине.

На другом конце провода – стоны и ужас. Кто пустил? Вернуть! Вернуть! Поздно.

Вот то-то и оно… «Улетаем мы, друзья, в далекий путь…» И вот уже он – через Париж да Дакар, да Рио-ж-де-Жанейро (!!!) – мчит до Буэнос-Айреса и там резвится c Марией Шелл, Орсоном Уэллсом, Чаком Полансом и прочими актерами, режиссерами, сеньоритами и сеньорами нездешних полушарий. Вроде титана мясной индустрии Сиракузерса и бражки профессоров и генералов. К его услугам итальянская мамба, бразильская самба, кругосветная румба, аргентинская пампа и фестивальная помпа, ура, салют и конфетти. Короче – другая планета. «Джонни Уокер», мартини-драй и весь аргентинский тропический рай. Карнавал, маскарад и блестящий парад. Ну погоди, вот вернешься взад… А куда денешься?

Впрочем, это путешествие стало не только временем утех и развлечений, но и оставило место для размышлений и решений, дало срок не торопясь всё обдумать. По зрелом же размышлении выходило просто: как ни кинь – всюду клин: не ЦК, так Минкульт, не Минкульт – так СП: всё едино – перед лицом своих товарищей торжественно придется обещать: больше не буду. И фигу в кармане при этом сжимать. И лезть ей на свет не давать. Короче, Василий, садись за машинку и долби про ответственность перед народом. Твою. В «Правде» статью эту ждут, аж почесываются. В «Юности», кстати, тоже. Главный редактор Борис Полевой очнулся от «оттепельных» чар и, прям ну что твой янычар, вдруг зарычал: давай, Василий, строчи!

Ведь ему же главный писатель Марков Георгий уж пожелал, чтоб «редакторский карандаш не дрожал». И он свой карандаш заточил. А вот рука Аксенова дрожала ли, когда он писал, – не знаю. Но 3 апреля в первой газете страны вышла его статья «Ответственность».

«…Все мы… по-новому и гораздо шире поняли наши задачи в борьбе коммунистической и капиталистической идеологий… Особенно важно было понять это нам – молодым писателям. И не только потому, что некоторые (в том числе и я) подверглись суровой критике, но… чтобы укрепить свой шаг в общем строю и свою зоркость… Для того, чтоб лучше писать».

Понятное дело. Иначе и быть не могло. Ведь эта «встреча стала этапным пунктом в дальнейшем развитии советской литературы. Шел товарищеский, нелицеприятный, серьезный разговор… обсуждались узловые проблемы идеологического и эстетического порядка». Осуждались формализм и легкомысленность. А потом еще и «на пленуме прозвучала суровая критика неправильного поведения и легкомыслия, проявленного Е.Евтушенко, А.Вознесенским и мной. <…> Еще легкомысленней было бы думать, что сегодня можно ограничиться признанием своих ошибок. Это было бы не по-коммунистически, не по-писательски…

Я считаю, эта критика была правильной».

Подобный текст – «Ответственность перед народом» – напечатала «Юность».

В этих статьях всё правильно. Всё очень по-советски. Так, и никак иначе, только и мог вести себя «шестидесятник» – не писатель-подпольщик, не готовый на жертву антисоветчик, не идейный борец с коммунизмом, вроде уже сидевшего в тюрьме издателя самиздатовского журнала «Синтаксис» Александра Гинзбурга, а «противоречивый советский прозаик, находящийся в творческом поиске». Главное – соблюсти формальности. Написать понятные им слова. Чтоб отстали. Чтоб конец пришел опале. Чтоб спокойно писать. Чтоб на «Ленфильме» не закрыли картину «Когда разводят мосты», чтоб какое-то время не занимать по знакомым деньги…

Это многое объясняет. Например, такие слова: «Меня вдохновляет оптимизм нашей марксистско-ленинской философии. Наш светлый и мужественный взгляд на мир – это главное, что объединяет все поколения советских людей <…> Я никогда не забуду обращенных ко мне… слов Никиты Сергеевича: "Работайте. Покажите своим трудом, чего вы стоите"».

Состояние, испытанное Аксеновым, боксеры зовут грогги – средней силы вырубон. Рассыпанность. Когда не только зал в глазах троится и четверится, а ты сам пятеришься внутри.

Он не забыл. Ни слов. Ни криков перекошенного зала. Ни воздетых кулаков владыки. Тот орал: покажите! Аксенов – показал.

4

Оттепель, март, шестьдесят третий,

Сборище гадов за стенкой Кремля,

Там где гуляли опричников плети,

Ныне хрущевские речи гремят.

Всех в порошок. Распаляется боров.

Мы вам устроим второй Будапешт!

В хрюканье, в визге заходится свора

Русских избранников, подлых невежд.

Вот мы выходим: четыре Андрея,

Пятеро Васек, бредем из Кремля…

. . .

Ржут прототипы подонков цековских

С партобилетами на грудях[72].

5

Эти стихи вышли сорок лет спустя.

А тогда реванш брали красные ортодоксы. На июньском Пленуме ЦК КПСС, посвященном идеологии, партия ставила задачу «обеспечить победу идеологии коммунизма», обличала писателей-«дегтемазов» и требовала «привести в порядок все виды идейного оружия». В ту пору уже готовился к изданию угрюмо-погромный роман Ивана Шевцова «Тля», вышедший в следующем, 1964 году. Писались и веселые-задорные заметки Аксенова о фестивале в Мар-дель-Плата «Под небом знойной Аргентины». Но выйдут они только в 1966-м[73].

К этому времени СССР снова слегка оттаял. Воцарилась освежающая прохлада. Культурная жизнь текла без особых драматических всплесков. Впрочем, поворот к перемене климата наметился уже в конце лета 1963-го, когда Твардовский прочитал Хрущеву продолжение своей знаменитой поэмы о Василии Теркине – сатиру «Теркин на том свете».

…Там – рядами по годам

шли в строю незримом

Колыма и Магадан,

Воркута с Нарымом.<…>

Из-за проволоки той

Белой-поседелой

С их особою статьей,

приобщенной к делу. <…>

Память, как ты ни горька,

Будь зарубкой на века!

Хрущев был человеком отнюдь не слабонервным. Шолохов, также слушавший поэму, хохотал, вождь сидел молча, не выражая никаких эмоций. Можно ли публиковать поэму? – спросил Твардовский. Хрущев промолчал – сделал вид, что не слышит. Тогда спросил Аджубей. Снова молчание. Твардовский сник. Но тут Аджубей утащил его в другую комнату, позвонил в «Известия» и велел поэму печатать. Хрущев, дескать, разрешил. Эту историю, говорят, рассказал сам Твардовский, когда записывал поэму на радио.

Написанная в 1954 году и пережившая немало переделок, она ждала своего часа. И вышла в «Известиях» в конце лета 1963-го. Публикацию повторил «Новый мир».

Для консерваторов это был удар. Ведь начало же «всё вставать на места»! А тут – снова воспоминания о репрессиях, насмешки над незабвенным генералиссимусом, и главное – над самими сторонниками жесткой линии. Ведь разве не им – а кому ж еще? – ищущим везде крамолу и готовым ее искоренять, посвящен этот вот фрагмент:

Не спеши с догадкой плоской,

Точно критик-грамотей,

Всюду слышать отголоски

Недозволенных идей.

И с его лихой ухваткой

Подводить издалека —

От ущерба и упадка

Прямо к мельнице врага.

И вздувать такие страсти

Из запаса бабьих снов,

Что грозят Советской власти

Потрясением основ.

Как можно печатать такое в «Известиях» в разгар наведения порядка в искусстве?

А вот издали ж! Хитер Глава. Не идет до конца. И нам руки связал, и органам. В том числе и самым главным, о которых – и как терпит Шелепин? – этот Твардовский вон что пишет:

– Там отдел у нас Особый,

Так что – лучше стороной…

– Что ж, Особый есть Особый. —

И, вздохнув, примолкли оба…

И вовремя. Потому что, молчаливо дозволив Аджубею печатать поэму, Хрущев попутно дал понять «литературным автоматчикам партии»: не спешите. Когда объявлять морозы, когда жару, а когда оттепели – дело мое. Я решаю, куда идет страна. И в том числе – литература.

И граждане мой курс поддерживают. Точно так же, как только что долбили ретивых юнцов, теперь хвалят нового Теркина: «Развернул газету. Вздрогнул. «Теркин!» Залпом прочел все. Второй раз читал не спеша. И смеялся, и грустил, и зябко поеживался». «Несмотря на гротескную форму, поэма А. Твардовского – песнь о настоящем русском человеке…» «Нахожусь под впечатлением чего-то большого, полностью не охваченного разумом…» И напрасно вы, товарищ Грибачев, тискаете в «Октябре» всякие статейки про что теперь выходит «Теркин против Теркина». Не спешите сшибать лбами «идейно выверенного» солдата из «Книги про бойца» с «сомнительным» из «Того света». Не вам ли Александр Трифонович там же посоветовал:

Не ищи везде подвоха,

Не пугай из-за куста.

Отвыкай. Не та эпоха —

Хочешь, нет ли, а не та!

Глава 5

Бочкотара

1

И впрямь – не та. Твардовский читал «Теркина» Хрущеву на встрече с разноплеменной писательской тусой (хоть и без иностранцев в зале). К нему на Черное море привезли участников конгресса Европейского сообщества писателей, что проходил с 5 по 8 августа 1963 года.

Эта организация, основанная в 1958 году в Неаполе по инициативе итальянского прозаика Джанпаттисты Анджолетт и объединявшая более тысячи литераторов из 23 стран, в отличие от тогдашнего Пенклуба, считалась площадкой литературного диалога Востока и Запада. Ее члены, согласно уставу, были обязаны «содействовать развитию духа дружбы и сотрудничества между народами». Сообщество в целом держалось столь свойственной многим европейским интеллектуалам леволиберальной позиции равной удаленности, осуждало, с одной стороны – антикоммунизм и колониализм, а с другой – ужасы ГУЛАГа, и признавалось в СССР «форумом здравомыслящих творческих деятелей». В 1963 году в нем состояли 150 советских литераторов.

На Флорентийском конгрессе 1962 года обсуждали взаимосвязи между литературой, радио, кино и телевидением. Ну а в Ленинграде, где собралась сессия руководящего совета Сообщества, решали вопрос: что делать с кризисом романа. Тема встречи так и звучала: «Судьба романа».

Причем тот печальный факт, что современный роман находится в кризисе, сильно беспокоил западных писателей. Что же до их советских коллег, то их смущало другое: а с какой это стати буржуазные литераторы ни с того ни с сего взялись толковать о каком-то кризисе, когда у нас-то роман-то процветает? Не иначе готовится очередная культурная провокация… Не иначе не просто так едут к нам Генрих Белль, Уильям Голдинг, Итало Кальвино, Альберто Моравиа, Ален Роб-Грийе, Жан-Поль Сартр, Тадеуш Ружевич и другие. Ну так и что ж? В случае чего найдутся и у нас мощные умы, виртуозные полемисты и корифеи культуры – Константин Симонов, Борис Сучков, Александр Твардовский, Илья Эренбург. Да вот и молодая подоспела гвардия, неугомонная, задиристая, ищущая, недавно вразумленная мудрыми наставлениями партии и правительства. Скажем, вот, к примеру, Аксенов Василий Павлович…

В ту пору, как, впрочем, и после, его увлекал вопрос: почему зарубежные коллеги опасаются, что роману как жанру грозит кризис? Ведь в нашей-то, советской-то литературе всё с этим делом очень даже хорошо. Накатила «новая волна» – Гладилин, Войнович, Владимов, Трифонов, Битов, Искандер. Да и «старая волна» не сошла еще на нет: вон академик Михаил Александрович Шолохов – хоть и не нобелевский еще лауреат, а как авторитетно рассуждает о торжестве социалистического реализма. А что до романа, то – да есть ли, товарищи, у нас жанр главнее? Ты крупный писатель, идешь в ногу с эпохой, в курсе наших трудовых и боевых побед – издавай романы! Не-е-ет, может, это у вас на Западе с романом (как и со всем остальным) творится что-то нехорошее, а у нас в СССР он по-прежнему живее всех живых.

А что? Полки магазинов и библиотек гнутся под тяжестью томов, сработанных по «основному художественному методу». Ясное дело: наши-то книжки – тех, кто вроде Гладилина «усек», что «соцреализм – чушь собачья», – там не стоят, мгновенно раскупаются…

А у них, на Западе, в чем проблема? Пиши как хочешь, издавай, что желаешь: реализм так реализм, авангард так авангард… В чем же кризис? Узнаем-ка из первых уст. Ну вот, хотя бы от Алена Роб-Грийе – знаменитого теоретика «нового романа». Говорят, дискуссии Василия и Алена выходили за рамки официальной программы. Друг Аксенова Евгений Попов в одной из бесед с другом Аксенова Александром Кабаковым поведал, что, встретившись как-то с Роб-Грийе в неформальной обстановке, упомянул имя их общего друга, и тот «мгновенно среагировал: "А-а! Аксенов, Василий!"[74] И тут лицо его озарилось такой улыбкой, мужской, я бы сказал, и он говорит: "Шестьдесят второй год, Петербург… это самое… Ленинград… Да-а…" То есть я чувствую, там были выпивка, похождения…». А всё, чтоб понять: какова она – судьба романа.

2

Организаторы форума были не против: пусть общаются! И почему бы попутно не выпить, не погулять? Хоть под прозрачным небом Петербурга, куда мечтал вернуться Мандельштам, хоть под стеклянной крышей интуристовских чертогов… «Два полномочных секретаря отечески озирали… жующих европейских литераторов, хлебосольно улыбаясь… Оба отвечали за этот обед, и, случись какая-нибудь накладка, обоих не погладили бы "на этажах". Поэтому и приходилось… совещаться, сдерживая взаимную ненависть…»

Фрагмент «Ожога» внятно передает подход оргкомитета к встрече. Его беспокоили ее повестка дня и ход. А ну что не так? Вдруг заплачут гости: хана, мол, роману; кранты жанру, на ладан дышит. Вмешался сам ЦК КПСС. Глава советской делегации Иван Анисимов – «Иван Грозный» (так его прозвали иностранцы) – накачивал своих: мол, противопоставим проискам идейно незрелых гостей неколебимую твердыню советской реалистической классики.

В этом, конечно, застолья помогали. Хоть и не всегда. Вернемся в «Ожог» – в рассказ о встрече советского литературного бюрократа с европейским свободным литератором. Ясно, что это встреча обобщений. Но что мешает узнать в «маленьком, щуплом интеллектуале Фенго» хотя бы того же Роб-Грийе? А в тучном чинуше – всю совписовскую бюрократию во всей могучей безымянности? «Перед конгрессом… очень много было сделано для удаления из внешнего облика бюрократических хрящей, прокладок и затычек и для привнесения в облик писательского шика, либерализма и даже игривости – ну вот вам самшитовая трость, с головой Мефистофеля, ну вот вам галстук-бабочка, как у Алексея Толстого (графа, между прочим), ну вот вам резеда в петлице, вот вам трубочка опять же с чертиком – на что только не пойдешь, чтобы обмануть буржуя…

Откуда мог знать секретарь, что, в извращенном воображении монпарнасца, советский бюрократ выглядел именно таким… – с самшитовой тростью, с резедой, в галстуке-бабочке, с трубочкой-чертиком, а главное – вот с таким вот синюшным зобом, с крошечным носиком, утонувшим между ягодицами щек, с поросячьими и бессовестными глазками. <…>

Секретарь шлепнул Фенго по плечику.

– Кушайте, кушайте, господин Фенго… кушайте всё, что на столе, а если не хватит, еще закажем. Ну, поехали! За прекрасную Францию! Пур бель Франс! О Пари, Пари…<…>

Нервная система Фенго трепетала, как осинка под ураганом».

Такие вот трапезы и готовили постепенное, но неизбежное сближение нашей культуры с культурой Запада. Ее возвращение в лоно европейской традиции. Душевные беседы, сдобренные водочкой, соляночкой, икоркой, расстегайцем, размягчали бетон бастионов, притупляли колючки на идейной проволоке, и бюрократу уже хотелось побыть «просто… рубахой-парнем среди братьев-писателей, товарищей по европейскому континенту…»…И уже теоретик соцреализма Борис Сучков[75] шептал Аксенову с горечью перед докладом: «Я… буду хвалить то, что ненавижу, и ругать то, что люблю». Впрочем и этот душевный разлад смягчался теплом обстановки.

А у Аксенова с собой разлада не было. Он готовил доклад «Роман как кардиограмма писателя», где обсуждал психологию творчества и специфику жанра. Роман виделся ему идущей от сердца универсальной формой, отражающей переживание и мировосприятие автора, его отношения с вселенной и людьми, но при этом – самочинно расширяющей свои границы. Он видел роман жанром, живущим как бы слегка чуть-чуть вне писателя, который порой и не знает, что будут делать герои на другой странице на следующий день. Это позволяет им простор романа.

Аксенов не считал, что роман в кризисе. Не ощущал он и «кризиса сочинительства». И то, и другое придет много позже – к концу 90-х… Причем не как личная ситуация, а как глобальная тенденция, о чем он будет писать и говорить. Так что же? Может, в начале 60-х западные коллеги поспешили? Или тогда (как, впрочем, во многом и теперь) «Запад и Россия не были синхронны. <…>…Россия была обращена в 50-е и даже 40-е годы западной… культуры», – говорит о тогдашней ситуации философ Александр Пятигорский[76]. И, возможно, говорит верно.

Так или иначе Аксенов полагал роман живым, видя в нем и «поиск смысла жизни», и способ превращения ее в карнавал.

3

И на форуме Сообщества Аксенов с Роб-Грийе (да и с ним ли одним?), похоже, слегка покарнавалили… А что? Включение в советскую делегацию означало если и не полное прощение, то явно принятие как своего. А что тогда значило для молодого писателя быть советским, своим?

Александр Кабаков и Евгений Попов в изданных беседах об общем их друге Аксенове замечают – и я с ними согласен, – что «…это значит – опубликовать книжку в советском издательстве и… вступить в Союз писателей СССР. <…> Поехать сначала на две-три декады советской литературы в какой-нибудь Азербайджан… потом в Болгарию, а потом, глядишь, и в Хельсинки пустят бороться за мир. Ну естественно, построить квартиру кооперативную на Красноармейской улице или на улице Усиевича. Купить через Литфонд машину без обычной, для всех, очереди… И как предел мечтаний – получить для пожизненного проживания дачу в Переделкине. И писать при этом – вот что очень важно, – продолжать… не постыдно, как те мерзавцы, у которых умный рабочий и кристально чистый парторг перевоспитывают заблуждающегося интеллигента, а прилично писать, почти честно… Так писать, чтоб своим понятно было, а чужие чтоб не прискреблись… Вот я нарисовал, на мой взгляд, портрет советского человека, если этот человек писатель, особенно молодой», – говорит Кабаков. И Попов не спорит. А Кабаков и спрашивает: «А ты не догадываешься, кого я описал?»

– Экий бином Ньютона! – отвечает Попов. – Ты описал Василия Павловича Аксенова…

И, похоже, далеко не его одного, но и других «шестидесятников», не принимавших полностью советскую идеологию, пропаганду, эстетику и образ бытия, но вынужденных в них жить. Надеясь, что «завтра, наверное, что-нибудь произойдет», как писал Окуджава. Это что-нибудь было для каждого своим и для всех – общим. И называлось: «изменение общественной системы». Но прежде важно было оценить текущую реальность. Вот как делают это (как и положено – в споре за бильярдом) герои Аксенова, в одном из которых – Аксене Ваксоне видны черты автора, а в другом – Роберте Эре – черты его друга Роберта Рождественского.

«"Скажи мне, Вакс, ты веришь в социализм?" <…>

"Верил когда-то… Но окончательно избавился от этой заразы… Советский социализм – это массовый самообман".

"А Ленин?"

"Что Ленин?"

"Но Ленин-то ведь – это анти-Сталин, верно?"

"Чепуха. Сталин – это ультра-Ленин; вот и всё".

"Ну, расскажи мне, Вакс, почему так плох Ленин?"<…>

"Кто разогнал учредительное собрание? Кто придушил всех соратников по борьбе, все небольшевистские партии…? Кто прихлопнул все газеты? Кто спустил с цепи Дзержа? Кто развязал массовый красный террор, залил кровью Кронштадт, Ярославль, Крым? Кто приказал применить против тамбовских мужиков химическое оружие? Кто рассылал приказы: вешать, вешать, вешать? <…> Уже три поколения загипнотизированы этим гадом".

"Ты так и говоришь – гадом?" – с глубокой мрачностью спросил Эр».

Отношение к идеологическим фетишам, персональным брендам режима – Ленину, Сталину, Дзержинскому и прочим было среди «проклятых вопросов» 60-х годов (да и сейчас остается; пусть и в меньшей мере). Но были и другие…

«"И всё-таки социализм у нас построен; ты согласен?"

"Да, с этим я согласен. <…> Иначе никак и не назовешь это блядство"».

Дискуссия завершается согласием.

«Роберт вздохнул: "Боюсь, ты прав, старый. Скажи, ты сам к этому пришел?.."

"Старик, я сам до этого допер".

"Ну и какие у нас впереди радужные перспективы?"

"Это общество обречено. Самой радужной для нас перспективой была бы разборка. Полный демонтаж".

"Пожалуй, ты прав. Только это уже не при нас. Лет сто еще этот колхоз протянет"».

Здесь – указание на почти общую уверенность в долголетии «красного проекта», определявшую поведение людей в ладу с логикой: зачем жертвовать собой, если «лет сто еще…»?

Был ли этот или подобный разговор? Не так важно. Он отражает тогдашнюю ситуацию и вопросы, которые беспокоили Василия, Роберта и других «шестидесятников».

Но, понятно, не тех, кто рьяно служил режиму. Но и не тех, кто, напротив, – был диссидентом или сознательно ушел в творческое подполье. Всё тот же Александр Пятигорский, звавший себя «человеком 40-х годов, созревшим в 50-е» и, значит, попадающий в разряд «шестидесятников», так рассуждал о той эпохе и ее людях: «В 50-х… новая эпоха оставалась прежней (курсив мой. – Д.П.), правда, без ужасов прежнего». 60-е же (по Пятигорскому) резко от них отличаются. Начало десятилетия «проходит под девизом творчества. Все… перипетии того времени послужили обрамлением именно для идеи творчества… Это период… новой литературы, семиотики, математики, физики. Но… положительный заряд энергии, которым обладала советская интеллигенция, был утрачен почти вхолостую. Оказалось, что в пределах режима так не получается… творчество невозможно! Вернее, возможно на условиях, за которые они власти ручки-ножки целовали бы десять лет назад, но которые не устраивали их сейчас. Но… совершенно не осознанно. Это начало упреков режиму… Замечательно и наличие контрупреков, крайне комедийных: ну, слушайте, мы же вас кормим! (Вспомним крики Хрущева: "Мы создали свободные условия не для пропаганды антисоветчины. Ишь ты какой – "Я не член партии…")».

Так, формулируя взаимные претензии, власть и «шестидесятники» уживались друг с другом. В том числе и Аксенов. Его неприятие системы располагалось как бы рядом с такими ее элементами, как издательства и журналы, творческие союзы и их клубы, театры и кино, рестораны, наконец. И конечно, их гости и гостьи, его друзья и недруги – соседи по времени.

4

Аксенов привлекал людей.

И не только своим обаянием, энергией, чувством юмора и яркостью в общении. В ту пору, как и теперь, новых приятелей приносила сама по себе известность. Рядом с мастерами терлось несметное число поклонников их талантов – любителей крепко выпить, вкусно закусить, прихвастнуть знакомством со знаменитостью. Помните песенку Евгения Клячкина – тоже шестидесятника, только из другой компании?

Он ей говорит: а вы поэтов…

Знаете ли вы стихи?

А она ему в ответ на это:

Евтушенко – мой дружок!

Вот как-то так.

Имелись такие персонажи и в окружении Аксенова. Скажем, Володя Дьяченко по прозвищу «Стальная птица» – владелец «Победы», модник и дамский угодник. Следуя в компании красивых барышень в «Победе» через Большой Устьинский мост, он объявлял: ну вот, чувишки, и моя избушка – указывал на сталинский небоскреб в Котельниках, в котором действительно жил.

Выпускник ВГИКа, он, бывало, складывал рамочку из больших и указательных пальцев и, наблюдая через нее мир, произносил: «Старичок… Эх, старичо-о-ок… Вот поснимать бы здесь!» Между тем, говорят, фильм в своей жизни он снял только один – в компании с Петром Тодоровским, который, собственно, и «рулил» процессом, пока Володя рулил «Победой».

Прозвище «Стальная птица» Володя получил за то, что обладал уникальным мастерством проникновения в самые недоступные столичные кабаки. И спутниц своих, и спутников он при этом, конечно, не оставлял за порогом. «Эх, пехо-о-ота!.. – обращался к ним, бывало, Володя, усевшись за столик в уютном месте. – Знаете песню: "…угрюмый танк не проползет, там пролетит стальная птица?" – ну вот-с: мы в дамках, каково?»

Он очень увлеченно и ловко водил машину и научил этому Аксенова.

А потом упросил взять напрокат «Москвич» и вместе рвануть в Эстонию. Там, в старой казарме, где они жили, Аксенов однажды за сутки написал «Дикого» – редкий по трепетности и пронзительности рассказ о беспредельной одаренности русского человека и его невероятном одиночестве, в котором и вечный двигатель, изобретенный в сарае, ничего не изменит.

Видимо, и первую машину – «Запорожец», из тех, что переворачивались, пройдя первую тысячу километров, а после второй рассыпались на части, – Аксенов купил не без участия Володи. Он и Окуджаву учил водить. И вообще – был спутником компании, куда входили Ахмадулина, Вознесенский, Гладилин, Неизвестный, Трифонов и другие, что равно комфортно ощущала себя в Таллине, Ялте, Гагре, и дома у Аксенова, и в зале ЦДЛ, и в посольстве США.

Гладилин говорит, что там они бывали регулярно. Это было своего рода продолжение знакомства с Западом и его культурой (как высокой, так и бытовой) прямо здесь – в Москве. Да, многие из друзей Аксенова бывали за рубежом, но возможности посетить здешние анклавы Запада старались не упускать. Анатолий Тихонович рассказывает: «Однажды Аксенов сказал: "Пусть они койку тебе поставят, ты ж тут днюешь и ночуешь". Ну, ночевать, конечно, это слишком. Однако, бывало, часов до двух-трех ночи тут засиживался. Между прочим, в равной мере это относилось и к Аксенову». Забавно, но коллеги по цеху, бывало, возмущались: почему этим можно, а нам – нет? Но штука в том, что ни этим, ни их уже названным друзьям, ни артистам Ефремову, Кваше, Табакову, Козакову и немалому числу других никто и ничего специально не разрешал (кроме, естественно, американцев). Они разрешили себе сами. Что иным бывало невдомек.

«…На вражеской территории, – продолжает Гладилин, – нас не оставляли без отеческой опеки. От Союза писателей… появлялся кто-нибудь из Иностранной комиссии. Чиновник с теми же функциями приходил из Министерства культуры. <…> А тон задавали московские знаменитости. Можете себе представить, чтоб молодой Аксенов позволил кому-нибудь оказаться в центре внимания? Разве что Белле… А попробовали бы остановить разгулявшегося Олега Табакова, когда он начинал кого-то пародировать! Однажды ребята из "Современника" завелись и устроили такой капустник, что все присутствующие… валялись на полу от хохота».

В «Ожоге» на прием в посольстве, впрочем – не американском, а бразильском, а может, и каком-то другом – собираются «послы, советники, военные атташе… советские чиновные писатели и "инакомыслящие"… космонавты, спортсмены и дамы, дамы, дамы, толстые, худые, хорошенькие, ведьмы, сучки, голубушки, стукачки, кусачки… За истекшее десятилетие он побывал на сотнях дипломатических приемов и никогда их не чурался… – никогда на приемах не было скучно прогрессивному советскому писателю… Всегда он наедался здесь вкусной едой и напивался вполпьяна изысканными напитками, а иногда и закадрить даму здесь ему удавалось.

<…> Пантелей вдруг запнулся перед столом… на белоснежной скатерти толпилось общество, гораздо более изысканное, чем в залах… Здесь были и "Гордон джин", и "Чинзано драй", и "Королева Анна", "Арманьяк", "Мумм", "Кампари", "Реми Мартен", "Баллантайнз", "Смирнофф", "Бенедиктин" в окружении гвардии "Швеппса" и "Колы". [Он] смог… загрузить картонный ящик великолепными напитками и… покинуть посольство неопределенной страны».

Пантелей расставил трофеи вдоль тротуара. Он знал, что скоро кто-то увезет его из этого переулка, где прохладные тайны кошками скачут с крыши на крышу. И вот явилась раздолбанная «Импала», а в ней мечта героя – швейцарская подданная мадемуазель Мариан Кулаго.

Так они и смешивались в сентиментальном путешествии – «Арманьяк» и «Баллантайнз» с местной бузой. И вот, по словам Аксенова, году в 1969-м, он ощутил, что отношения со спиртным – проблема. Вот как он рассказал о ней в 2005 году Дине Радбель[77]: «На подходе было тридцать семь лет… Тогда я задумался:…как освободиться от зависимости? И если не пить, то как вообще-то жить? У меня были моменты, когда я даже не представлял себе, как можно… без алкоголя делать какие-то вещи… ну, скажем, ухаживать за женщинами. С градусами – легче! Воздушнее!»

И взмахивали в ночных переулках пьяные женские руки – «любовные увлечения», «всякие штучки» – так годы спустя называл Аксенов свои связи[78].

Но объятья переулков приходилось покидать… Была ж еще семья. И дом родной. Впрочем, и там сидели гости, балагуря, шутя, выпивая.

Алеша удалялся в свою комнату, где бабушка Берта толковала с ним о танках. Но отчего ж бабушка, да вдруг – о танках? А оттого, что немало верст прошла Берта Ионовна в танковых колоннах и покинула строй, унося на погонах две подполковничьих звезды. Так что ей было что сказать о танках, а ее коронная присказка «порядок в танковых войсках» никого не удивляла. Навеянный тещей образ женщины – отставной воительницы полноправно вошел в повесть «Мой дедушка памятник» в облике дамы-пилота Марии Спиридоновны Стратофонтовой – бабушки главного героя, немало побомбившей врага. Ну а Лешу легко узнать в «маленьком Ките, лакировщике действительности» из одноименного тревожного и трогательного рассказа.

Детство его протекало под знаком литературно-музыкально-театральных дружб, что порой отзывалось курьезами. Он вспоминает, как однажды драматург-сказочник Лев Устинов, с супругой которого Катей первая жена Аксенова Кира дружит до сих пор, пригласил всю семью на премьеру спектакля по его пьесе. Они сидели рядом – Лев, Василий, Кира, Леша… И всё шло прекрасно, пока на сцену не вылез злобный змей. До того жуткий, что Леша закричал: папа! мне скучно! пойдем отсюда! – хотя на самом деле он просто очень испугался. Но – мальчик же всё ж таки! – не желал показать страх перед театральной нечистью и предпочел позору бестактность…

А Устинов и не обиделся. Он всё прекрасно понял, и, когда силы добра одолели все страсти-мордасти, они вместе посмеялись над Алексеевой шуткой. Он вообще был веселый – и потому, наверное, хороший сказочник – известный творческой Москве Лева Устинов.

– Андерсен, – говорил он, – Андерсен, Андерсен… А х…ли Андерсен?

И действительно…

5

Андерсену, братьям Гримм, Перро, Гофману, Гауфу и вообще никому из сказочников прежних времен и близко не удавалось измыслить фантасмагории, подобной советской.

Только что топтали молодых, только что возили носом по асфальту, а глядь – газета «Правда» просит его ответить на вопросы анкеты в числе лояльнейших Бакланова, Ваншенкина, Лордкипанидзе и других. Вскоре выходит подборка ответов. «Сейчас я пишу новую повесть, – сообщает Аксенов – Опять о молодежи. Хочу… коснуться вопроса о внутренних связях между людьми, о том, что им мешает и что помогает жить и работать. Думаю, что в течение лета закончу повесть. На очереди – сатирическая пьеса». Это он – о пьесе «Всегда в продаже» и романе «Пора, мой друг, пора…». И уже снова направляют его в нездешнее тепло – на очередную встречу Европейского сообщества писателей в Рим. И, как рассказывают, разрешают остаться в Европе одному, чтоб ехать на писательский симпозиум в Югославию.

Не обошла власть милостью и Евтушенко. Новый, 1964 год Евгений Александрович с женой Галиной встречал в Кремле. В компании космонавтов, академиков, маршалов, партийных воротил, лауреатов Ленинских премий и лично Никиты Сергеевича. Вскоре семья улетела в турне по США.

Это стало началом настоящей, большой международной славы Евтушенко. Западные интеллектуалы, жившие в собственной системе представлений, были уверены: он оппозиционер, мятежник вроде Нила Кэссиди, Алена Гинзберга или Джека Керуака. И значит он, из одной с ними – интеллектуалами – компании. Их общий удел – протест. Но у них – сравнительно безопасный, а в тоталитарной России – очень даже опасный. И вот он, бесстрашный, бросает вызов кровожадному левиафану и жив-то, быть может, только потому, что пользуется в своей таинственной стране невероятной популярностью.

А что в Кремле с Хрущевым шампанское пьет, так что ж тут такого? Таинственна русская душа, как и нравы этой страны. Что вы хотите – тирания: нынче оделяют, а завтра – вжжжик!..

О, эти русские!

* * *

Да, они такие! Только что аплодировали своему «премьеру Хрущеву», а тут – опа: и сняли. А Ильичева перебросили с идеологии на иностранные дела. И стали печатать недавних отверженных. И снова у них поездки и вечера. И вновь пришла к читателю аксеновская проза.

Впрочем, еще в 1964-м «Юность» публикует «Новые рассказы», среди которых меткая «Катапульта», давшая имя сборнику (куда издательство «Советский писатель» включило и наотмашь избитые критикой «Апельсины из Марокко»). Наброски иллюстраций друг Аксенова литовский художник Стасис Краскаускас рисовал на салфетках в вильнюсском кафе «Неринга». Тут же непростые «Завтраки 43-го года», простой и мудрый «Маленький Кит, лакировщик действительности», торжествующая, тайная «Победа»…

Это – уже в 1965-м, в «Юности» № 6. И в том же году в издательстве «Молодая гвардия» выходит «Пора, мой друг, пора» – еще один текст об одиночестве, о том, как трудно понять друг друга даже любящим людям; о жестком сопротивлении текста; о том, как легко троим избить, а то и убить одного; и о счастье, которое возможно. Есть там и желанный критике положительный герой. И не один. Моряки и актрисы, мотористы и режиссеры, строители и шоферы – работящие и прекрасные девушки и парни, веселые, простые и отважные. Есть даже положительный чистильщик обуви, старик-еврей со щеткой, бархоткой и фоткой его покойной Ривы. И уж совсем особый – главный: Валя Марвич – талантливый прозаик и рабочий. Причем – одновременно.

И хотя эти герои (кроме чистильщика) не вполне таковы, какими их воображали радетели стерильности – и водку пьют, и врезать могут, – они в целом подходят и агитпропу, и читателю.

Да, у Аксенова был читатель. Тот, кто узнал в его героях себя, а еще того, на кого хотел походить. А еще тот, кто принял предложенный автором язык. Этот читатель в целом хорошо принял и «Новые рассказы», и «Пора…», и «Жаль, что вас не было с нами», где главные герои – люди искусства. А шоферы, матросы и, допустим, буфетчицы – симпатичные статисты.

Но и с теми, и с другими происходят чудеса.

С актером-неудачником Мишей Корзинкиным – свои. С актрисой-примадонной Ириной Ивановой – свои. Со скульптором Яцеком Войцеховским – чудеса на особый манер. А с киномагнатом Рафаэлем Баллоне – на иной. Отчаявшийся Миша вдруг обнаруживает, что это хорошо – быть выгнанным из дома, жить, не снимая пальто, в промерзшей мастерской друга-ваятеля и быть обманутым другом-режиссером с характерной фамилией Барков. Ибо награда за всё это – чудо любви. И счастье есть суп из перловки, плов из перловки и кофе из перловки на симферопольском вокзале под вывеской «Комплексные обеды». И всё тогда тебе доступно – даже кисель, которого в этом буфете отроду не бывало. И прекрасная Ялта. И море, что дает свежести. И уважение соплеменников-современников – матросиков-статистов с барка «Витязь».

А пошляки вроде Рафаэля Баллоне с их четырьмя кинофирмами и пятью виллами в лучших районах мира пусть нервно курят в сторонке свои сигары из Антананариву. Им не сравниться с нашими апельсинами из Марокко, которые хоть и из другого текста, а всё равно родные. И пусть уедут Рафаэли в свои нездешние края, а мы – в Москву! В Москву! В Москву!! Где друг-художник увековечит нас в скульптурной группе «Мирный атом».

Москва из «Звездного билета» – холеная и холодная, слегка преображенная в «Пора, мой друг, пора» и «Рыжем с того двора», обретает другие черты – тягу к рефлексии, творческий драйв и милую нежность, окутанные туманцем иронии. И радует. И веселит. И хочется быть с ними.

В этом рассказе ярко проявилось то, что называют «аксеновской интонацией». В музыке «интонирование» – это умение чисто воспроизводить тон. Если человек поет или играет, не попадая в ноты, говорят: он фальшивит. Аксенов с самого начала точно попадал в ноты, написанные в том времени и мире, в котором жили или хотели жить его читатели. Но ноты эти были написаны отнюдь не на лбу, а в их душах. Но Аксенов сумел уловить их и прочесть. Чудесным образом. Не здесь ли секрет его успеха у аудитории с начала 60-х до наших дней? Каждое поколение (точнее, та его часть, которой был созвучен Аксенов) видело и слышало в текстах автора себя. В том числе и того себя, каким Аксенов предлагал ему стать. И предлагая – формировал, образовывал, создавал это поколение. Давал ему стиль и язык. Не случайно в конце 60-х и в 70-х годах было модно общаться цитатами, извлеченными из его «Затоваренной бочкотары».

6

Как этот текст мог быть тогда опубликован в «Юности» – тайна.

Главный редактор Борис Полевой не любил эксперименты. Но тут старый правдист отбыл в отпуск, оставив журнал на попечение своего первого заместителя, бывшего помощника Александра Фадеева Cергея Преображенского, который относился к «авангардизму» вполне терпимо. И повесть пошла в печать. Тогдашний редактор отдела критики и эстетического воспитания «Юности» Евгений Сидоров вспоминает[79], как он, Преображенский, редактор отдела прозы Мэри Озерова и второй зам главного Владимир Воронов читали в редакции повесть вслух, смеясь в «ударных» местах. C Аксеновым договорились, что участвовать в подготовке текста к печати он не будет, но редакторы его и так почти не трогали.

Сидорову повесть понравилась до того, что он написал к ней послесловие. Не ждал, что критика объявит ее «эталоном модернизма», а пленум Краснопресненского райкома партии[80] постановит, что журнал «опубликовал порочное произведение, сопроводив апологетической статьей»[81]. Редакция признает повесть лучшим текстом года и по инициативе Юрия Зерчанинова на новогодней вечеринке наградит автора цинковым корытцем – бочонка, видно, не нашли.

* * *

«Бочкотара» вышла в марте 68-го.

Всего-то месяцем раньше релиза песни Пола Саймона и Арта Гарфанкла «Америка».

Двое садятся в автобус и едут искать свою страну. Мичиган, Питсбург, Нью-Йорк и так далее… Вокруг разные люди, кто-то – славный, кто-то – опасный, кто-то смешной. Каждый просится в историю. Вот этот, к примеру – чем не шпион ФБР… Сигареты кончились. Путь остается. Знай считай машины на Нью-Джерси Торнпайк[82]. Так и едут они – ищут Америку.

Удивительное совпадение метафор из двух культур: образ стены из «Билета» «Пинк Флойд» отразят в The Wall, а в «Америке» прозвенит поиск страны из «Тары»… Пусть в ней не автобус «Грэй Хаунд», а советский грузовик. А в нем не люди в галстуках-бабочках, а нехитрые наши сограждане. И не по хайвэю едут, а по грунтовке. «Бочкотара» – тоже песня! В прозе. И поют ее удивительный водитель Володя Телескопов, сокрушительный старшина первой статьи Шустиков Глеб, положительный ученый Вадим Афанасьевич Дрожжинин, уморительный старик Моченкин дед Иван и обворожительный педагог Ирина Валентиновна Селезнева. То ли хором поют, то ли – соло, воспевая родные поля, где не пенится «Кока-Кола», а кипят на ветру тополя.

По мере развития сюжета являются новые певцы… Поразительный пилот Ваня Кулаченко, что витает над землею, опыляя и жалея, и свергаясь сверху вниз. Умилительный лаборант ученого института старушонка Степанида свет Ефимовна, в погоне за жуком фотоплексирусом. Исполнительный мент Витька да старшой его братан младший лейтенант – оба, блин, Бородкины. Плюс – старички, охломоны, шахматисты, а также ослепительный свет очей Володи Телескопова буфетчица Сима во всей своей красе и собственной персоной.

Ну кто мог знать, что стоит Симе отправить шофера Володю на склад свезти бочкотару, что затарилась, затюрилась да зацвела желтым цветком, как помчит его жизненный аттракцион «Полет в неведомое» через Мышкин да Гусятин по-вдоль Квасной Путяти до самого Коряжска и незнамо куда далее. А заодно и всю публику. Кто ведал, что сдружит ее бочкотара, околдует, окунет в светлые русские сны? А те перетекут в явь. «Симка, – напишет Вова любимой, – хочешь честно? Не знаю, когда увидимся, потому что едем на нуле уже который день и не туда, куда хотим, а куда наша бочкотара милая хочет». В сказки и грезы, где то рябина, то береза, куст ракиты над рекой, да мутень, фисонь, мотьва купоросная, да лихой игрец – шляпка красненькая, сапог модельный, пузик кругленькой, да лихая лесная романтика, за которой мчат по неведомым дорожкам турусы на колесах в ходе велопробега «Знаешь ли ты свой край?»…

Тот самый, где так просто рвется ткань времен, а трибунно-газетная правда бормочет свое где-то за поворотом, полынным холмом, за кромкой поля с выгнутой спиной… Где так славно жить спокойно, жить беспечно, в вихре танца мчаться вечно на Муравьиную гору, во Стрекозий лес, ай-тю-тю!.. Знай только крепче за баранку держись, шоффэр, стремясь сквозь Русь!

Сам Аксенов звал «Бочкотару» сюрреалистической. Такой она и была – вольготно парящей над реализмом социалистическим, критическим, натуралистическим – любым. Абсурд, где автор селит героев, мало отличим от абсурда, в котором жил он сам, от расписного Советского Союза с его архитектурным излишеством и гирляндом, что в небеса ракеты запускал:

– Бога видите, товарищ Кулаченко?

– Бога не вижу. Привет борющимся народам Океании! – но где стоит смежить глаза, и тишина настает благодатная, и лампада над жнивьем сияет масляная, а по траве росистой, тятеньки, Блаженный Лыцарь выступает – то идет по мураве осиянной молодой Хороший Человек, несет свои сокровища, и клеши у него мокрые до колен…

И снится Хороший Человек всем нашим путникам. Каждому – свой. Как у каждого героя «Жаль, что вас не было с нами» свое чудо, так у каждого сновидца из «Бочкотары» свой Хороший Человек. У кого Блаженный Лыцарь. У кого шеф-повар с тарелками ухи из частика и с пивом. У кого пахарь с циркулем. А у кого квалифицированный бондарь. Специалист по Бочкотаре. О как! И в то же время он – это общий для всех персонажей Тот, Кто Всё Может.

А для автора? Уж не народно-ли-сказный это образ Того, кто вездесущ и всемогущ? Возможно. Ибо герои повести Аксенова живут как здесь, так и в вечности. И знают то, что от нас скрыто. Хотя и не ведают даже своего маршрута. Как и бесстрашный пилот Кулаченко, и его улетающий вдаль самолет; и буфетчица Сима с мандариновой ейной настойкой… Но вот ведь как оно бывает: и сам не знаешь, куда едешь, а всё равно находишь свою Россию.

И вот – Коряжск. Бочкотара прибыла по назначению. А ее не берут – от ворот поворот. Затарилась, говорят, затюрилась, зацвела желтым цветком, что хотите с ней, то и делайте. Хоть на свалку сваливайте. Это кого же на свалку? Бочкотару нашу разлюбезную? Но и-эх! Свозит ее Телескопов в овраг. И рыдает над ней, будто губит. «Жить – кричит, – не хочу! Прощайте!»

Но не за тем столько верст пропылили с ним его пассажиры, русские Диогены, в ячейках Бочкотары. Володю утешают, и влекут сквозь заросли «куриной слепоты», папоротника и лопуха, и лиловые свечки иван-чая покачиваются над ними в стеклянных сумерках. Видят они родную свою машину и любезную свою Бочкотару. И радуются. Строго, кстати, по Анатолию Найману, который полагает, что в текстах Аксенова «не только не отчаянием движется жизнь, но даже и не преодолением его, а желанием радоваться. Хотя они (герои) и видят, что мир – не праздник, они ищут и находят в нем праздничность, которая присуща ему от сотворения…».

И пусть бдительные товарищи вопрошают: а что это на вокзале в Коряжске часы показывают: 19.07, а экспресс «Север – Юг» ожидается в 19.17? Уж не на новую ли революцию намекает Аксенов? Эх вы, искатели крамолы. Не испортить вам созданного автором настроения. Экспресс приходит вовремя и уносит прочь мелькнувшего в окне заезжего магната мясной индустрии Сиракузерса в его красном жилете с его хищным оскалом денежного мешка.

Володя по-гагарински командует: «Поехали», – и мчит в чудный сон, где за полями, за долами, за синими горами встает солнце, а от солнышка плывет к нам по сну Бочкотара, поет. И путь ее бесконечен. И ждет ее на луговом острове Хороший Человек, веселый и спокойный.

Он ждет всегда. Всех. И автора.

* * *

Это – важно. Не будь веры Аксенова в Хорошего Человека и этого ожидания, трудно сказать, чем бы закончился для него год выхода «Бочкотары», 1968-й? Ведь не прошло и пяти месяцев после публикации, как советские войска вошли в Прагу, где, говорят, видели порой солдатиков, сидящих на броне с той самой книжкой «Юности». Володин грузовик пропал в дали. Ему на смену, «сверкая блеском стали», примчались «танки быстры». Таща с собою новые времена.

Глава 6

Танком по сердцу

1

Рандеву с ними Аксенова приятным не стало. Надежды и обещания предыдущих лет рассыпались под тяжким ударом красного молота и обернулись сокрушительным разочарованием, долгой и беспросветной депрессией.

* * *

В 1968 году страна, как это нередко бывало, оказалась на развилке: либо двинуться к социализму с хорошим человеческим лицом, либо снова неколебимо утвердиться в красной железобетонности. В первом направлении страну влекла логика событий, развернувшихся в социально-политическом пространстве, которое именовалось социалистическим лагерем.

8 марта в Варшаве начались волнения студентов. В университете они потребовали приема у ректора. Затем, скандируя «Нет занятиям без свободы!», прошли по территории и были избиты «рабочей милицией». Назавтра студенты вышли на улицы, а на попытки рассеять их ответили градом камней. Полиция применила слезоточивый газ. 11 марта демонстрации насчитывали многие сотни человек. Они шли к зданию ПОРП[83]. Избиение перед штаб-квартирой правящей партии длилось два часа. Но в тот же день демонстрации прошли в Гданьске, Кракове, Вроцлаве и Лодзи. Полиция применила газ и водометы, но протесты продолжались. В вузах объявили трехдневную забастовку. Советские СМИ молчали. Лишь 22 марта «Правда» и «Известия» сообщили об «антисоветской агитации в Польше». Кремль был встревожен. И не тем, что поляки кричали полиции: «Гестапо!» и «Нет хлеба без свободы!», а тем, что были солидарны с чехами.

В Чехословакии в это время торжествовала «Пражская весна» – либерализация, начатая руководством компартии. Всё большую свободу получали пресса, издательства, театр и кино, упрощались выезд и въезд в страну, расширялись права общественных организаций, поговаривали о многопартийности. Лидер компартии Александр Дубчек строил социализм с человеческим лицом. «Шестидесятники» надеялись, что его опыт может стать примером для Москвы и окраин.

Дальнейшее подробно и многократно рассказано. Москва не только не приняла пример Праги, но, вместе с союзниками, раздавила его военной силой. Ввела в Чехословакию танки. И вместе с ее суверенитетом разутюжила надежды тех, кто ждал перемен в России. Оккупация знаменовала конец «оттепели» и начало оледенения. Власть стала требовать от людей искусства полной лояльности. Цензура царила. Еще пуще старались редакторы всех рангов, закрывая путь в печать сколько-нибудь сомнительным книгам, пьесам, картинам и фильмам. А если что и просачивалось, за дело бралась критика, усердно выискивая крамолу.

Но куда горше была утрата мечты о превращении советского строя в более человечный, свободный, открытый миру. Нет. Танки августа проскрежетали по душе и сердцу Аксенова, едва не разорвав их в клочья. Он назовет тот год тысяча девятьсот шестьдесят проклятым.

2

А за три года до того случилось нечто, с одной стороны, напомнившее суровую весну 1963-го, а с другой – предвосхитившее будущие запреты.

Газета «Известия» в № 12 за 1965 год напечатала материал «С кого вы пишете портреты?». Под этой шапкой увидело свет «Письмо ударников коммунистического труда писателю В.Аксенову», гласившее: «прочитав рассказ… мы испытали глубокое разочарование… героем вы сделали жулика и откровенного рвача, подонка… а о людях хороших вы и словечком не обмолвились…» – далее следовало перечисление имен и дел хороших людей, за которые таксомоторный парк и получил «звание коллектива коммунистического труда».

Письмо ударников В.Косарева, А.Кречета, В.Портнова и других сопровождал редакционный комментарий, очень схожий с предупреждением: «Едва ли можно считать нормальным положение, когда некоторые наши писатели, особенно молодые, сосредоточивают внимание на негативном изображении современности, проявляют интерес к описанию, главным образом, темных сторон действительности… искажая общую картину жизни советского общества. <…> Художественная литература… должна способствовать воспитанию нового человека, активного строителя коммунистического общества».

Говорилось и о прямом очернительстве, в котором обвинялись журнал «Новый мир» и нетребовательная к авторам «Юность».

Что же стало поводом к появлению этих текстов? И о каком злокозненном рассказе вели речь «ударники коммунистического труда»?

Незадолго до того в «Юности», плюс в газетах «Советская Эстония» и «Ленинградская правда» вышел рассказ Аксенова «Товарищ Красивый Фуражкин». Его центральный, что называется, характер – таксист по прозванию дядя Митя возит по Крыму пассажиров в красивом «ЗИЛе». Старается разместить побольше попутчиков, заработать «левым» извозом рыночного товара, обернуться побыстрее, вложить средства в домашнее хозяйство и стройку. Словом – деловой человек, бизнесмен. Но это он на английском так называется или на нынешнем русском, а на тогдашнем советском имя ему было одно: деляга-рвач-хапуга, куркуль и хитрован. Вроде как тайный частный предприниматель. И никто с ним ничего поделать не мог, кроме инспектора ГАИ младшего лейтенанта Ермакова – мужа дяди Митиной дочки. Казалось бы, мог гаишник под влиянием тестя пойти по «скользкой дорожке», но для Вани Ермакова долг превыше всего.

А вот автор Митю не клеймит. И «хищником» зовет шутя. И с как бы даже симпатией показывает с особой и интересной стороны: «Он видел под собой Крым… как туристическую схему и видел весь бассейн Понта Евксинского и дальше – взгляду его не было границ.

Сейчас надо мандарины везти в Сухум, а гвозди в Стамбул, а носки в Тбилиси, доски, бочки, трикотаж, галантерею, лавровый лист, пуговицы, запонки, томаты, рыбу, кавуны, цветы, веревки… химикалии в Джанкой, в Балаклаву, в Рим, в Париж, в Москву, в Свердловск…»

Вот он – масштаб. Вот прицел! Дальний. Стратегический. Вот он – делец-купец-молодец. Вот от кого была б и ему, и стране со всеми ее жителями немереная прибыль и польза. А ему – не дают. И чуть что – по рукам, штраф, прокол и протокол. Со стороны положительного героя – беззаветного стража советских дорог «товарища красивого Фуражкина» Вани Ермакова.

Понимаете? Аксенов поет между строк величальную песнь деловому человеку, которого и сама советская власть за полвека не смогла в России окончательно придушить, а ему устами ударников труда выносят порицание за «изображение темных сторон действительности» и «искажение общей картины жизни». Они что там – ослепли в кабинетах, откуда обычно даются команды «мочить»? Да, в образе дяди Мити действительно скрыта крамола, но в другом она, в другом! Неужто там не увидели, что Аксенов им восхищается (еле-еле это скрывая), как человеком, на свой страх и риск бросающим вызов системе?

А может – заметили? Но спустили на тормозах: намекнули, предупредили, показали: видим, всё ви-идим, но вас не трогаем. Осторожней на поворотах. Мы ведь к вам с душой. Не пора ли уже остепениться и перековаться, ухватиться, так сказать, за надежные большевистские корни?

3

Но, похоже, Аксенов намеки услышать не захотел. Как и «Юность». Журнал ответил смешной пародией Марка Розовского, озаглавленной «С кого вы пляшете балеты?». В ней посетившие «Лебединое озеро» птичники-ударники колхоза имени Чайковского, оскорбленные «историйкой безыдейной любви принца Зигфрида к птице из породы лебедей» и тем, что Зигфрид – «единственный, кто противостоит злу, заключенному в образе Злого Гения», требуют включить в балет хороших людей, которых «в жизни больше», не случайно «по крику наших петухов московские часовщики выставляют стрелки и проверяют время».

Видимо, эта публикация переполнила чашу терпения надзирателей за словом, и 26 января 1966 года через журнал «Смена» они изложили «Наши претензии к журналу "Юность". Списывать на молодость нельзя». Но полемика об очернительстве, обещавшая стать новым идеологическим погромом крамольников, так и не достигнув реальной остроты, постепенно сойдет на нет.

В феврале 1966-го отправят в лагеря писателей Андрея Синявского и Юрия Даниэля. «Шестидесятники» попытаются их защитить, напишут в «Литературную газету», западным коллегам. За них вступятся Антокольский, Ахмадулина, Богуславская, Домбровский, Левитанский, Нагибин, Рассадин, Самойлов, Шаламов, Арсений Тарковский, Эренбург и ряд других литераторов. Охранители ответят жестко. С трибуны XXIII съезда КПСС нобелевский лауреат Михаил Шолохов заявит: «Попадись эти молодчики с черной совестью в памятные 20-е годы, когда судили не опираясь на строго разграниченные статьи уголовного кодекса, а руководствуясь революционным правосознанием… (бурные аплодисменты)… Ох, не ту бы меру наказания получили бы эти оборотни! А тут, видите ли, еще рассуждают о суровости приговора!»

Аксенов не желал иметь ничего общего ни с такими ораторами, ни с властью, которой они служили. Она же вела с ним непростую игру, частью которой было и письмо в «Известия».

Играли со многими. То «лупили» – запирали в стране, не давали публиковаться, то «ласкали» – приглашали, приручали, шептали заманчивое…

Гладилин вспоминал: «Я очень любил рассказ Аксенова о том, как его принимал министр культуры РСФСР. Огромный кабинет, чаек, "коньячку не желаете?". Товарищ вразумлял молодую смену ласково и доверительно: "Василий Палыч, твою мать, написали бы вы что-нибудь, на фуй, для нас. Пьеску о такой, блин, чистой, о такой, блин, возвышенной, на фуй, любви… У нас тут, блин, не молочные реки и не кисельные, твою мать, берега, но договорчик мигом, на фуй, подпишем. И пойдет, блин, твоя пьеска гулять по России, к этой самой матери».

Все нормативные слова Аксенов запомнил. Остальное запомнить было невозможно. Новым русским надо бы поучиться у старой партийной гвардии…»

Аксенов и сам, конечно, не забыл ни эту, ни подобные ей встречи и свел их в «Ожоге» в одну – аудиенцию писателя Пантелея у Верховного Жреца.

«Пантелей входит в кабинет. Жрец в исторической задумчивости медленно вращается на фортепьянной табуретке. На Пантелея – ноль внимания. Проплывают в окне храмы старой Москвы, башенки музея, шпиль высотного здания… Все надо перестроить, все, все… и перестроим с помощью теории все к ебеней маме…

– А-а-а-а, товарищ Пантелей… <…> А это что такое у вас?

На кисти Пантелея… голубенький якоречек….

Жрец таинственно подмигивает и <…> уже бегает по ковру без трусов. Засим показывается заветное, три буквочки «б.п.ч.» на лоскутке сморщенной кожи[84].

– В присутствии дам это превращается в надпись "братский привет девушкам Черноморского побережья от краснофлотцев Краснознаменного Черноморского флота".

Стриптиз окончен.

– Поедешь в Пизу, Пантелей. Устроишь там выставку… Потом лети в Ахен… А после, Пантелюша, отправишься к засранцу Пикассо. Главная задача – убедить… в полном кризисе его политики искажения действительности…А иначе – билет на стол!

– А если не положит? – спрашивает Пантелей. – Билет-то не наш.

– Не положит, хер с ним, а попробовать надо. Есть такое слово, Пантелюша – "надо"!»

4

Само собой, и Пиза, и Ахен, и Париж, и другие края были для советских писателей, да что там? – для большинства советских людей – местами желанными. Можно сказать, вожделенными. Почти недостижимыми. Но были и дома дела. Проза, драматургия…

Изрядную часть своих пьес Аксенов сочинил в 60-х. Но ни «Твой убийца» (1966 год), ни «Четыре темперамента» (1968 год), ни «Аристофаниана с лягушками» (1968 год) сцены так и не увидели. Шла только одна (не считая постановок по «Коллегам») – «Всегда в продаже». И сегодня многие помнят редкий успех этого знаменитого спектакля театра «Современник».

«Всегда в продаже» – сатира на имитацию красивой жизни, двуличие и лицемерие «культурной среды». Вот безнравственный и беспринципный прохвост-журналист Жека Кисточкин в исполнении Михаила Козакова. И нет для Жеки ничего святого, а только прихоти и страсти. Но прожженный распутник и прохиндей встает в позу проповедника. «Мораль, – вещает он, поучая коллегу, честного парня Сергея, – опора любого общества… Ты скажешь, что мораль – растяжимое понятие… но я тебе на это отвечу – мораль незыблема! Понял?…Становись под знамя морали. Ты меня понял?»

Как не понять? Ведь в этих словах – всё лицемерие советской агитации 60-х, твердившей о «Моральном кодексе строителя коммунизма» в глубоко аморальной системе.

Неподражаема была Людмила Гурченко в роли жены джазмена Игоря – Олега Даля, обаявшего публику в образе Алика Крамера в «Моем младшем брате». Игорь – одна из первых его ролей в «Современнике» – трубач-изгой посреди звона балалаек. Табаков блистательно сыграл буфетчицу Клавдию Ивановну – царицу совка, властительницу просцениума, хабалку-спекулянтку в короне-наколке, каждый жест, каждый взгляд, каждое слово которой гласили: здесь правят не только старцы из ЦК КПСС, но и бессердечная шайка воров и барыг.

Ждала удача и кинопроект «Путешествие». Снятая на «Мосфильме» картина – сборник новелл по рассказам «Папа, сложи»; «Завтраки 43-го года» и «На полпути к Луне» (режиссеры Инесса Селезнева, Инна Туманян, Джемма Фирсова) в 1966-м вышла на экраны.

Что же до пьес Аксенова, то ни одна постановка не состоялась. Драматургия Аксенова казалась худсоветам слишком авангардной, режиссерам, пусть даже и заинтересованным, оставалось руками разводить: ну, что ты хочешь, старик, опередил ты время…

Рассуждения об опережении времени будут сопровождать Аксенова всю его литературную жизнь в СССР. А его пьесы будут занимать положенное место в архиве минкульта. Перед отъездом за границу Василий Павлович подарит другу, руководителю студенческого театра МГУ Марку Розовскому нелегкий том своих пьес, отпечатанных на машинке. Пусть подождут…

5

С прозой же и публицистикой всё не так уж плохо.

В первом номере «Юности» 67-го года выходит «Путешествие к Катаеву» – дань уважения мэтру и первому наставнику, в августовской – «Простак в мире джаза» – задорный очерк о международном Таллинском джазовом фестивале, где собрались наши и мировые звезды, что сделало его событием на только в СССР, но и за рубежом. В марте «Литературная газета» публикует «Любителям баскетбола», а вскоре «Труд» – «Голубые морские пушки» – светлый рассказ о детстве, полный любви к близким, с которыми Вася прожил тяжкие военные и первые послевоенные годы, и особенно к мужу «тети-Моти» – Евгению Котельникову. Здесь ясно слышны отголоски рассказа «На площади и за рекой», где в героях знакомая нам «коммуналка на Карла Марла» и родные писателю люди. И еще один очень важный персонаж, который… Или – которое?..

Тут – заминка. Ибо не ясно, о ком (о чем?) речь. С одной стороны – у входа в дом, где празднуют Победу, стоит как бы вроде никакой какой-то человечек в пальтишке и галошках, а с другой – он же вскоре, ухая, мчит в небеса, пугая клекотом «Гу-гу-гу! Чучеро ру хопластро бракодеро! Фучи – мелази рикатуэ!» И летит над полями да озерами. И пуля его не берет…

Но вот история: этот же (это же) некто является в Москву! В Фонарный переулок. Об этих и последующих событиях повесть «Стальная птица», так и не изданная при советах, но частью дошедшая до читателя в 1966 году через «Литературную газету».

Вот он идет по Фонарному. В сером костюмчике рваненьком. Пахнет разрухой, ненастьем и плесенью, сильно нечистым бельем. Гнилью, ногами, от века не мытыми. Душным и темным бесцветным отчаянием. Граждан вгоняет в тоску.

И вот что удивительно: жители переулка, бойцы великой войны, недавно еще шагавшие от Москвы до Берлина, а теперь галдящие у пивного прилавка, впадают в ступор. Да в нем и остаются до финала книги. А в финале выясняется, что существо захватило чуть не весь дом 14, и лифт его, и крышу, а отчасти и население, обратив его в полурабство. И командует: Дронг халеоти фынг, сынг! Жофрыс хи лаер… Фулио дронг чириолан! – на языке стальных птиц.

О, нет! Володя Дьяченко тут ни при чем. В дело пошло только его прозвище. Уж больно подходящим показалось оно Аксенову для нового героя. Точнее – негероя.

Так что же? Бедный, вонючий, ужасный прохожий, кто ты такой, наконец?

Товарищ Попенков! Разрушитель вашей жалкой жизни. И строитель своей. В книге нет предмета, ситуации, человека, которые бы что-то значили для этого существа. Что ему не полезно – прах. А что ему нужно – его. Он это выпросит, отберет, украдет. Без стыда, без пощады и жалости. Ему не чужды эмоции. У него их нет. Как нет каверзы, какую бы он не использовал, решая свои задачи. И крушит он и губит всё для себя лишнее не со зла. Попенков не злой. Он зло.

Но этого никто не хочет видеть! Они и понятно: 1950 год, только кончилась война; люди рады миру, верят в будущее. Они не готовы к встрече со злом. Не чувствуют угрозы. И потому даже ветераны – одолевшие Гитлера – сдаются Стальной Птице, сами того не замечая.

Слава Богу – это не полная и безоговорочная капитуляция. И именно ветераны кладут конец владычеству Попенкова в отчаянной битве с ним и его жуткими сподручными на шаткой крыше распадающегося дома 14 по Фонарному переулку.

Сюжет книги полон перипетий, и пересказывать его ни к чему, но важно пометить: в центр повествования Аксенов впервые ставит отрицательный образ. Стальная Птица – главное действующее лицо повести. До сих пор в его книгах этого не случалось. Конечно, герои его прежних текстов не были однозначно положительными с точки зрения советской критики, но тут он поставил в центр повествования самого настоящего врага рода человеческого.

К иным своим героям Аксенов относится плохо. Не любит их. Очень. Ему не нравится, что они есть. Федька Бугров из «Коллег», хитрован Матти из «Звездного билета», троица модных гадов из «Пора, мой друг, пора» и убийц оттуда же, прожженный подонок Жека Кисточкин из «Всегда в продаже», негодяй Мемозов, что явится в «Золотой нашей железке» и очерке «Круглые сутки нон-стоп». Вспомним и Чепцова из «Ожога», писать который Аксенов начнет уже скоро…

Ему удавались сволочи. Но между ними и Попенковым немалая разница. Они люди. А он – нет. Перед нами нечеловеческое, нездешнее зло. Больше того: спросите любого героя повести, спросите читателя: а кто он – Попенков? Не скажут. Ибо такое зло – не только беспредельно, но и не постижимо и, по крайней мере, в книге – неодолимо. Людям оно не по зубам. Даже после крушения своих планов, рухнувших вместе с домом 14, Попенков не разгромлен. Он как бы уходит в нети, замерев на верхушке лифтовой шахты, неподвижный, незаметный, невидимый.

А потом, крича «Рурро, калитто Жиза Чиза Дронг…», взлетит и канет в сумерки. И след его развеет ветер. Но отлет не означает исчезновения. Он вернется! Вернется в Казань, в рассказ «На площади и за рекой». И ничего мудреного. Хоть и вышел он после «Дома в Фонарном переулке» – в 1967 году, но события, в нем описанные, происходят раньше – в 1945-м.

Схожее существо явится и в 1968-м в рассказе «Рандеву». Юф Смеллдищев, чьи глаза, как и у Попенкова, горят желтым огнем. Его отказываются везти машины. Он мчится на асфальтовом катке. А то – парит над землей. Не целуйте его – примерзнут губы, без крови не оторвать…

И еще: он – убийца. Он губит героя рассказа Леву Малахитова, всеобщего любимца, символ поколения «шестидесятников», под многотонной бетонной плитой. И не согрел Леву свитер на полупроводниках, сшитый для него Леви Строссом по заказу Тура Хейердала… Не выручила реакция Коноваленко и кулак Попенченко… Не отбили друзья – Вознесенский, Годар, Апдайк, Вицин, Никулин и Моргунов. Не спасла тианственная жена Нина.

Юф Смеллдищев увлек простодушного любимца интеллектуалов из шума кабака в тишь забытой стройки, на тайное рандеву с некой особой, ищущей любви. Лева поспешил на свиданье. И узрел ее. Шикарную – в капроне, ажуре, валенке, броне. Обиженную. Вопрошающую: почему вы, Лева, гнушаетесь мною? «Почему в своих стихах не упоминаете обо мне? В ваших импровизациях я не нахожу никакого чувства ко мне. А порой… вы отталкиваете меня, а ведь я же люблю вас…» Лева слышит те же признанья и вопросы, какие его автор слышал от критиков и чинуш. То есть, по сути, от власти… В них та же ревность, злость и настойчивость.

А что же Лева? Он, как и писатель Вася – мечется между верностью себе и ледяным страхом: то восклицает: «Вы – Смердящая Дама!», то мямлит: «…ничего не имею против… но вы просите пылкой любви, а этого я не могу… насчет смердящей – беру назад… вы просто не в моем вкусе…». И не поцелую «это подвальное, тухлое, бредовое, нафталинное, паучьего племени отродье… И пусть сулит она шумную славу и манит бочонками зернистой икры, нежнейшей замшей и бесшумнейшими цилиндрами, мехом выдр и нутрий… прикоснешься к ней, и… высосет из тебя ум и честь, и юную ловкость, и талант, и твою любовь. Лучше погибнуть!» И гибнет. Под бетонной плитой. В глухонемой яме забвения, ждущей писателя, отвергшего любовь власти.

Но – что это? Урчат грузовики. Лязгают цепи и тросы. Кричат рабочие. Дикая стройка ожила. Заработавший кран поднял плиту, вызволяя Леву из могилы. Неужели спасен?

Автор не желал, чтоб Лева погиб. И вот – хеппи энд. Лева жив. Но не тот, что прежде – он очистился и прозрел для новой жизни. Похоже, Аксенов верит: «шестидесятников» не раздавить. Потом он напишет: «И как мне хотелось спасти. Всех спасти… в штормовой солнечный день».

6

И впрямь казалось, что спасение возможно.

Незадолго до «Рандеву» Аксенов по приглашению British Council посетил Лондон, где плясал молодежный карнавал 60-х. Другой мир, новый не только для Аксенова, но и для Запада. Писатель ощутил себя внутри фильма Антониони «Фотоувеличение»[85]. Swinging Лондон потряс его. Он радостно подставлял лицо хмельному, солнечному ветру. «Вдоль бесконечных рядов толкучки бродили парни и девочки со всего мира и в пабах и на обочине пили темное пиво "Гиннес" и говорили, бесконечно говорили о своей новой новизне. Тогда у меня была в руках хиппозная газета IT[86], и я переводил оттуда стихи про Портобелло-роад…»

Нынче всё это в порядке вещей. Гитары, «Гиннес», споры, пестрота одежд и точек зрения. А тогда «дети цветов» с лозунгами flower power! и make love not war!, разноцветье, веселье, открытость их маскарада были внове и на Западе, и пленили писателя, прибывшего из мест, где брюки на женщинах и бороды у мужчин были темами карикатур. Наверное, коллега Софронов, забредши на Портобелло-роад, отвернулся бы от «инфантильного сборища» и двинулся по ленинским местам Лондона. А коллега Аксенов сборищем этим упивался. Ощущал себя «свободным творцом», достойным свободы. Постоянной, а не выдаваемой по капле выездной комиссией. Об этом он мог лишь мечтать. Но знал: мечта сбудется. И скоро люди, живущие по обе стороны железного занавеса, обнявшись, станцуют под Sentimental Journey и Sent Louis Blues.

А мечту расплющили танки, когда, как он пишет: «Единодушное Одобрение… оккупировало братский социализм… Советская армия! Встать! Лицом к стене!»

Голубые береты окружили ЦК КПЧ, задержали Дубчека и его соратников.

Американский журналист, лауреат Пулитцеровской премии Марк Курлански пишет: «…вошел полковник КГБ… После составления списка присутствующих полковник объявил, что они взяты "под защиту[87]". Присутствующие… дисциплинированно заняли места за столом совещаний. За спиной у каждого встал солдат. Затем их отправили в СССР – на переговоры».

Пока партийные боссы решали свои проблемы, горел студент Ян Палах, юноши и девушки кричали лозунги и клеили плакаты: вот – танк утюжит границу ЧССР, а над ним рыдает Ленин. Вот – девочка дарит цветы советскому солдату (1945 год), а вот мертвая лежит на земле (1968-й).

Искали человеческое лицо – нашли чугунную маску.

Поискам конец. Танцев не будет. Возможных партнеров по-прежнему разделяет Стена. Здесь она серая, там – в граффити. Но по обе стороны правят бал Стальные Птицы.

Несмотря на трагизм, вторжение вписалось в сюжет европейского шоу 60-х. Как острая специя. Его превратили в «штуку искусства», отразив в тысячах фотографий, статей, романов, в километрах хроники и художественных лент. Не остался в стороне и Аксенов. Не раз описав «штормовой солнечный день» 20 августа 1968 года. И в Москве. И в Коктебеле. Среди друзей.

«В кемпинге вся кодла уселась в лужу, где был мусор и репейник, и стала пить из ведра алжирское вино… а полурасколотый транзистор все кричал слабым голосом Ганзелки:

– Не молчите! Друзья! Лева, Гена, Коля, не смейте молчать!

А мы и не молчали, мы выли… "Броня крепка, и танки наши быстры, и наши люди мужества полны, в строю стоят советские танкисты…"». Это – «Ожог».

Узнав о вводе войск, Евтушенко шлет телеграмму Косыгину[88] и Брежневу: «Я не знаю, как жить дальше…» В «Страсти» Аксенов расскажет об истории стиха «Танки идут по Праге…» и своей тяжкой депрессии. Тяжко, когда светлые надежды оборачиваются пустыми иллюзиями.

Аксенов долго не писал. Не мог. Только в 69-м в «Литературке» выходят «Феномен пузыря» и «Вывод нежелательного гостя из дома». Но, допускаю, написал он их до 68-го.

Осенью 69-го он начал «Ожог».

ОТЗВУКИ

«СЕНТИМЕНТАЛЬНОГО ПУТЕШЕСТВИЯ»

Авторская импровизация на заданную тему

1968–1978. Переделкино – Прага – Москва

А дед взял, да и хлопнул он по рукам с хозяином. И вот она наша – часть дома с крыльцом и террасой в сад, а из мезонина видно и поезда и что-то там еще такое далекое за путями.

А Кока всё просил: ну, ну, ну давайте, давайте останемся здесь! Эти поезда – они ведь, если глянуть с другой стороны – очень даже красивые, быстрые…

А меж дорогой и домом – широкий луг, где так здорово гонять в футбол. И Кока, и его соседи Саня, Боня, Арончик и прочие все время его и гоняли. Август был горяч, и после матча было зэкански прыгнуть в пруд, в самые брызги или, скажем, напиться ситра. И вот так, гоняя, они вдруг увидали такой прям офигительный поезд. Потому что вез он настоящие танки. Пушки вез. Грузовики и «Газики». А то и вовсе – то зачехленное, то расчехленное – непонятно чего.

Бабушка сомневалась: а так ли уж и стоит снимать эту дачу? Уж больно близко к железной дороге. Ну – Переделкино. Да – полчаса от Москвы. И – по карману. А выйдешь за ворота – и поезда, поезда, поезда в сторону Киева и дальше в Европу. Шумят, тутукают, гудят…

В дверях вагонов стояли и сидели солдаты, маша руками, болтая ногами, куря и улыбаясь. Ребя тоже замахали, закричали, заулыбались и метнули бойцу на платформе вдруг найденный мяч.

Саня крикнул: ребя, во! Поднял большой палец и, пульнув мяч незнамо куда, побежал к насыпи. Кока, Боня, Арончик и прочие ринулись за ним. Поезд почему-то шел очень медленно, и всё было видно. Ух-ты-ы-ы… Танки-и-и-и-и… Солдатики махали в ответ…

Такие поезда пошли часто. И мы всегда объявляли перерыв, чтоб, подбежав к насыпи, махать солдатам. И смотреть: что это там – на платформах – тягачи? А может – «Катюши»?

Тот, держась рукой за капот «газика», несмотря на качку, ловко «прочеканил» его носком и пяткой кирзача и вдарил обратно – пацанам. А Боня в восторге метнулся в броске и поймал его в воздухе. Всё вокруг восторженно загалдело – и мальчишки, и березы, и колеса теплушек… Солдаты, хохоча, аплодировали…

* * *

Эх, мужики, – десять лет спустя горевал в «Донских банях» сильно выпивший майор-десантник Гриша Колтун. Наших тогда, в этой братской, растудыть ее, стране погибло, прямо скажем, несколько сот! Но! Только немногие – понимаешь – очень не-мно-гие – попали под огонь или погорели в танках. Чехи – не венгры. Всегда сдаются без боя. И фрицам, и нам… Это им, сука, не хоккей! Почти никто толком и не залупнулся. А про склады оружия наши все выдумали. Потом. Чтоб, типа, показать: вот она – гнида-гидра-горгона расползучая контрреволюция! А причиной потерь – это я прямо говорю – стали несчастные случаи при неловком обращении с оружием и техникой. Ну и, понятно, технический спирт… Да, мужики. Но пиво там – ах-х-х-х. И ведь не ссали ж они нам в это пиво. Хотя многие из наших ожидали и опасались. Ни-ни, ни единого случая не знаю! Не то что здесь: всякий может тебе хоть водку сикой залимонить, и ничего. Ничего святого, говорю, у людей не осталось.

Но, мужики, отвечаю: и благодарности мы никакой не увидели. Хмурый народ. Недобрый. Лишенный душевного тепла. Лично пришлось убедиться: чуть заговорят они по-нашему – всегда вместо «дом» говорят «барак». Вот такая подгребка в адрес братского социалистического лагеря! Ошибка, говоришь? Знаем мы эти ошибки. За такие ошибки мои орлы – сержанты Шаликоев и Гусев – да и я ведь был старлеем, – таких люлей им навешивали – мало не казалось! А ты что это, Кока, сидишь как чужой? Теплая, гришь, водка? Так другой-то нету…

* * *

А в тот август на даче телевизор и радио заменяли московские гости. Они курили на террасе и – то галдя, то шепча – обсуждали события.

Кока хоть и ходил уже в школу, но разговоров этих не понимал. Но улавливал: чехи – хулиганят. А это нельзя. Об их дурном поведении говорили еще зимой – когда ихние выиграли у наших 5:4. На Олимпиаде! В Гренобле! Дед Иван на чем свет стоит ругал ихних игроков со львами и болельщиков. Уж больно бурно они на глазах у мира радовались победе над нами. Над ледовой дружиной! И не только в Альпах, куда странным для советских людей образом проникло их целое море, но и в Праге, где вышли с флагами на улицы, да как бы и забыли уйти обратно.

О чехах говорили всю весну. Особенно – 1 и 9 мая. 1-го – под Петра Лещенко, 9-го – под хоровое предсказание-вопрошание: «Когда нажмут водители стартеры…» Дед ликовал: недолго осталось. Прижучат наши эту братскую шиздобратию. Натянут глаз на жопу вражеской весне.

А в августе – под грохот эшелонов – Кокин дядька Геня-дизайнер (сам, кстати, бывший майор), выпив под кустом бузины холодной водки, вдруг зашумел: «Что за муйня?! Чехи же ж делают то, что мы стали! Через десять лет увидим, кто прав!» «Геня, уймись», – прошептала бабушка.

* * *

Через десять лет никто ничего оcобенного не увидел. В Донских банях всё было тип-топ. Парная, гардеробщик Мамед, у которого всегда и тапки, и полотенчик, и водярка, и пивко, и даже подлещик… А вокруг, доколе достигал неблизорукий глаз… Несокрушимая и легендарная маршировала. Монтажники-высотники смеялись с высоты. В лесах – шапки прочь! – распевались дрозды. В сияньи кремлевской звезды.

Что тебе снится, крейсер «Аврора», в час, когда утро встает?..

И только пьяненький первокурсник Кока тихонько подмурлыкивал в предбаннике, застыв над кружкой: every cloud must have a silver lining, wait until the sun shines through…

Майор Колотун потрепал его пятерней по шевелюре. Эх, молодежь! Разве это смена? Ё-моё! От боевых рассказов рожу воротят. Банку не держат. Чуть что – едалом в стол. Бля буду, загубят. Загубят падлы советскую власть!

1986–1995. Таллинн (Таллин)

Автобус стал. И мы с тобой очнулись. И выбрались в пустой рассветный Таллинн. То есть тогда еще, конечно, в Таллин – без этой самой, без повторной «н» – при красных было дело, при советах… Мы сквозь полночи мчались из Литвы. Нам не впервой был незнакомый город, где мы одни и зубчатые стены, и башни, и соборы, и ворота… И люди далеко не все умеют иль не имеют ни хрена охоты поговорить на русском языке. Нет, не впервой нам, право, было топать по улицам столицы европейской. Пусть небольшой.

День обещал быть солнечным, и мы тронулись с автовокзала к Старому Тоомасу и храму Нигулисте, чтоб оттуда двинуть в Пириту – на эллинг звездного билета…

…Чтоб днем, проснувшись на прохладной хвое средь сосен и камней у самой кромки балтийских вод, увидеть алый парус, плывущий к нам из моря словно сон. Вздымался он, и трепетал, и хлопал. В него послеполуденное солнце несильно дуло. И текло на Запад…

Так началась таллиннская бессонница. Поезда, приходящие до рассвета. Прогулки с посвистом под цеховыми кренделями и башмаками, и шпилями, застывшими на полпути к Луне. Неусыпные эти разговоры – по кабачкам за пивом и кофе, в копченых кухнях средь медных чайников и оловянных кружек, а то и в номерах – под коньячок…

…Гиви подселили ко мне не предупредив. Возвращаюсь из города в отель Sport, а дверь в номер не заперта. Вхожу, а там – Гиви. У Гиви – коньяк. И вино, и фрукты в вазе. Гиви привез товар из Батуми. Нэт, друг, ничего такого не думай. Чисто фрукты привез – виноград, персик, всё. Вот – пришел в отель, дэвушка в холле встрэтил. Зову – отвечает: щас приду, только душ приму… А нэту, ее, понимаешь, нэту. Ты когда дверь открыл, я честно думал – она. А – нэт!

Ты только нэ обижайся. Пьешь? Вот водка, коньяк, вино – все что хочешь, дорогой!

– А если девушка придет, как тогда будем?

– Когда придет, тогда и будэм. Коньяк хочешь, да? Давай коньяк!

И пошло, пошло до утра – под балтийский ветер и ливень, в отеле, построенном когда-то к олимпийской регате, а ныне отданном любому, кто добудет номерок… Пять минут до конца Союза. Гиви говорит: одэлятца будэм. Эстонцы уже, считай, отделились. Гиви читает стихи… Гиви говорит о Табидзе. Гиви говорит о Тбилиси и Батуми. Гиви говорит: о, большой Галактион!.. Гиви поет!.. Гиви говорит: нужна свобода.

Потом, через год – то же говорит мне в поезде эстонский художник Олев Субби. Сентябрь. Пустая ночь. Вагон СВ. Ни света, ни воды. Милашка-проводница с фонарем. За столиком в купе – сам Субби, международный человек Геннадий и принц Альфред фон Лихтенштейн и я. Фонарик-блин-шампанское-закуска. Нужна свобода. – Субби говорит. Принц поднимает бокал.

И снова Пирита. И наши следы у самой воды. И справа – гостиница Sport, где рядом на вечном приколе – военный мемориал – советская субмарина.

А в Таллинне как положено – ресторанчики, шведы, свободный проезд в Финляндию, черно-сине-белые флаги на пакгаузах. Встречи с официальными лицами, все говорят с придыханием: принц, принц… А он ходит – высокий, статный, президент Венской академии исследований будущего. Его подруга – китаянка Соня – за завтраком рыдает: в гостинице нет горячей воды – как вымыть ей черную гриву до пят?

Принц, как и подобает, спокоен. Он думает о покупке доли в «Пярну-банке» – бизнесе хорошо одетых дельцов из ЦК местного КСМ – коммерческого союза молодежи. В кондитерских отменные пирожные. А сердце – в Москве. И немного в Италии. И мнится, жизнь моя здесь – в городе звездного билета – летит мимо и зря. И сочиняется что-то всё время, и лезет в башку…

Поезда добегут до конечных станций,

а эскадры пойдут на дно.

И в кафе забавные иностранцы

будут пить сухое вино.

А восточный ветер, очистив пляжи,

повернет на west флюгера.

Отзвонят куранты ночную стражу,

превратив сейчас во вчера.

Но вполне приличная автострада

доведет до Рима. А там —

комиссар Катани, и авокадо,

и раздолье черным котам.

И друзья упрямого Винни-Пуха

(но другого нам не дано)

постигают радостную науку —

превращать лимонад в вино,

и вообще: делать мир добрее и краше;

помните – либерте, фратерните, эгалите…

Впрочем, та, которая ела кашу,

полюбила алиготе…

Итак…

На шпилях кресты,

на сараях – флаги,

волны, ветер, сосновый бор,

старый Райно в раздолбанной колымаге

отбывающий за бугор.

Осень, вечер, Европа, остатки водки…

Все в порядке…

Но как чиста —

за седым силуэтом подводной лодки

добродушная пустота.

И снова – ночной состав. И сентиментальное путешествие со всеми удобствами. Railroad track that takes me back… Москва – Третий Рим, столица открытого космоса. Где и последний гривенник потратишь, и счастье жизни обретешь…

2009. Подземный переход. Москва

И всё-таки иногда кажется, что Зубовский бульвар слишком широк. Особенно если вы пеший. И если – зимой. И под вечер. Когда уже хорошенько, с ветерком провьюжило и теперь под фонарями не пойми что – и не пурга метет, и не мелкий снежочек, а захлестывает, завихривает всю проезжую многополосицу в какие-то непутевые, расхлюстанные смерчи. Будто снова привычно и лениво крутит истошная московская мадама-непогодушка свои траченные молью когда-то белоснежные боа.

И среди этой перьевой болтанки мыкаются туда-сюда по Зубовскому дерганые авто – кто рвется-тащится к Смоленской, кто лезет-продирается к Октябрьской… А там еще Крымский мост, с аптекарской подсветкой стриптизных колеров… А дальше – после парка – полный тоннель железного черепахового супа, а то и борща.

Кстати у тех, кто правит в другую сторону: прямо по курсу – сразу за мидовской высоткой и башней Смоленского пассажа – точно такой же тоннель. Только короче. Вот и едут они себе…

А ты – идешь к подземному переходу, что при удаче может вывести к станции метро «Парк культуры». И Зубовский бульвар кажется уж слишком чуть-чуть чересчур просторным. Каким всегда – откуда ни взгляни – кажется он пешеходу в такие вечера.

Но делать-то нечего, и ты ныряешь в переход, где кафельные стены отражают мокрые шлепки разноплеменных сапожищ. Но – стоп, кажется, сегодня они – то есть стены – не только этим заняты. Они создают прекрасную акустику. Они лелеют творческий порыв.

У стены, где меньше шастает сапог, что-то такое наигрывает тихохонько под нос бродячий зубовский джазец. Барабанщик в козлячьей душегрее. Трубач-борода в куртешке-нараспашку-как-душа. Очкарик-в-жопе-шарик с начищенным самоварным басом-медалистом, а на самом деле – с тубой. Ловкач-саксофонист, свитер в полоску, притопывает грязноватую размазню мокрым лаковым штиблетом. А левей тереренькает на банджо дядя-хват с солидным носом и белой челкой ниже глаз. Ну чисто похоронный коллектив из Поти, где лабал Володя Телескопов…

Настраиваются, сыгрываются, готовятся врезать.

Посматривают с понтом в ноты на пюпитрах. Косятся на сумку, где закуска и банка (и, может, не одна). А также – на пустой покамест бочонок из-под пива «Левенбрау», приспособленный для денег, которых еще надо приподнять с торопыг – московских пешеходов.

Мимо сосредоточенно движутся немногие посетители перехода. А эти наяривают себе под сурдинку «Мэкки-Ножа». Московские маленькие оркестрики отчего-то очень любят этого Мэкки – законное дитя Бертольта Брехта и Луи Армстронга. Чуть что – давай наяривать про акулу, и про зубы, и про ножик, тот, которым чик-чирик возле моста через Темзу вдруг свалился человек…

Тут они сыгрались и жахнули. Да так, что лампы типа хором мигнули. Кое-кто из посетителей перехода стал слегка притормаживать. Прислушиваться. Остановились парень с девочкой в хорошеньких куртехах, дамочка в дубленочке, вы в пальто и шарфе в клетку…

Трубач закончил тему, и они с саксофоном, перебивая друг друга, полезли в импровиз, будто спорщики, которым есть что сказать и они боятся забыть… Барабанщик долбил как неистовый долбежник. А очкарик на самоварной тубе и дядька на банджо спокойно делали квадрат за квадратом, слегка вроде бы подсмеиваясь над ражими лабухами. Зная, что время, отпущенное на пререкания, скоро истечет и они свернут на коду. Они и свернули, грянув последние такты вполне по-диксилендовски. Будто играли не в ледяной «трубе», а в краю магнолий, где плещет море и солнце южное ласкает кожу нам.

Слушатели, а они уж собрались, вразнобой захлопали. Трубач галантно указал бородкой на бочонок. Звякнули монеты, спланировали купюры. Ударник отбил раз-два-три-четыре, и грянули «Шаланды, полные кефали». Занятно, столица помнит эту вещь. Кто-то отстал от слушателей – пошел своей дорогой, а кто-то прибился, начал прихлопывать, притопывать, подпевать…

В бочонок сыпались разные нелишние предметы, хоть и не из рога изобилия, но и не редко. И под их приятное шуршание и звон заводилы – труба и сакс – спорили о чем-то своем: сперва – в «Марширующих святых», потом в «Любви, что нечаянно нагрянет», а после в «Поезде "А"».

А потом – под аплодисменты ладошек, варежек и перчаток – они как-то вдруг все слегка устали, спали с лица и устроили перерыв.

Тогда уважаемые слушатели, звякнув мелочишкой, быстро разошлись. И только вы остались на месте – в переходе под Зубовским бульваром, ведущем к станции метро «Парк культуры». Вы хотели и стеснялись заказать одну вещь. Хотели – потому что любили, а стеснялись – потому что а вдруг ребята ее не знают… Неудобер может получиться.

Тем временем лабухи, глянув по сторонам, спешно хрустнули винтовыми пробками, раскупорили пару банок, ловко плеснули в пару стаканов и опять же ловко их опорожнили, со смачным причмоком закусив хот-догами из аккуратной коробки.

А потом снова как-то так вдруг все собрались, подобрались и изготовились снова грохнуть.

Тут-то вы и решились: а вы знаете, мужики, Sentimental Journey?

Трубач, видно корифей в репертуаре, повернул к вам пушистое ушко – чего, мол, угодно?

– Ну, типа, Sentimental Journey играете, мужики?

– А это что?

– Ну, «Сентиментальное путешествие» – композиция такая…

– Не-е-е, – развел руками трубач. – Такого не знаем.

– Не-ет, брат, – чуть скуксился саксофон, – не слыхали мы такого путешествия…

– А ты, брат, денежку-то положил? – поинтересовался барабанщик, похлопывая палочками по крепкой ладони.

– Да положил он, я видел, – разъяснил дядька с банджо, откинув челку и тронув струнку.

– Слышь, а как, ты говоришь, называется эта вещица-то? – вполоборота, через плечо, что ли, короче, глядя из-за тубы исподлобья, вдруг спросил самоварный басист.

– Да Sentimental Journey же. По-русски будет «Сен-ти-мен-тал Джорней», – ответил ты с вялой досадой и без всякой надежды: ну откуда, в самом деле, могут знать эти переходные лабухи Sentimental? С какой стати будут они играть тебе эту вещь незабвенных Бада Грина, Леса Брауна и Бена Хоумера? А может, корешок, еще и спеть, голосом Вики Карр или Дорис Дэй? Давай вали домой, врубай систему и наслаждайся. А то Sentimental ему подавай в «трубе» в исполнении похоронной команды из Поти проездом в Бузулук на столичной халтуре. И тут…

– Опаньки! – хлопнул себя очкастый по потертой ляжке. – Да это ж «Сентиментальный Джон», ребята. «Джона сентиментального» парень просит ему сыграть. Дошло?

– О-о-о! – очнулся саксофонист. – «Джона-то сентиментального» – это щас.

– Ну так бы сразу и говорил, без мямлей, – вздернул бороду к потолку трубач, – «Джона»? Это – пжалста.

– Олл райт, гайз! – удивительно молодым и радостным голосом пропел барабанщик. – «Сентиментальный Джон» для паренька! Поехали. – И он отстукал своими палочками это самое вечное: раз-два-три-четыре… Gonna make a sentimental journey… Gonna set my heart at eas… Gonna make a sentimental journey, to review old memories…

Нежно, хоть и с хрипотцой, пропела труба, и барабанщик звонко тюкнул по тарелке…

По переходу – от «Парка» к провиантским складам – неспешной, легкой походкой прошел в канадском малахае сентиментальный Джон. Музыканты, похоже, неплохо его знали и улыбались ему. Следуя между мной и оркестром, он как бы слегка задел меня перекинутой через левое плечо сумкой Carnaby, на миг замер, хлопнул по-свойски, извиняясь, по плечу… Но что за дела! Тут-то и мне он показался прикольно знакомым! То ли Лева Малахитов спешит на «Рандеву». То ли Вадик Раскладушкин готовится сказать «изю-ю-юм». То ли сам Джон Грей-ловкач-повеса пожаловал… А он, пошаркивая прочнейшими английскими ботами, проследовал дальше, ловко срезав угол, повернул и исчез. И кончилась музыка.

– А вы, ребята, часом не знаете Володю Телескопова? Он у вас разве не дует в геликон?

– Знаем, – ответил барабанщик. – Только он не Вова. Он Телескопов Константин Владимирович. Костик в Поти остался. Томка в Москву не пустила. Грит: нечего. Грит: обойдешься. А Володя-то умер. Умер в 2000 годе.

Что ж было делать? Вы пошли к метро. Я – к себе…

Часть III

Ожог

Глава 1

Роман как способ жить

1

– Говно?

– Говно.

– Так и сказал?

– Да.

– Зачем?

– Никто не знает.

– Они же дружили!

– Вот именно, – сказал мне Анатолий Гладилин. – Вот именно! Аксенов и Бродский дружили. Теперь – ситуация: Вася передает за границу «Ожог» – свой главный роман 70-х – и издатели интересуются (им так положено – запрашивать мнение экспертов, а Бродский тогда считался наиглавнейшим специалистом по современной советской литературе)… Так вот, они спрашивают: что Бродский думает о книге – а тот отвечает им просто: говно.

– Анатолий Тихонович, все мы знаем, как много легенд ходит в литературной среде.

– Это рассказал мне Аксенов. А ему – друзья в американском издательском бизнесе.

Помните сцену в романе «Скажи изюм»? Главный герой – фотохудожник Максим Огородников приезжает в Америку и пытается узнать о судьбе своего, засланного за границу альбома «Щепки». А Даг Семигорски – глава издательства «Фараон», готовившего сборник к печати, ему и объясняет: мы, мол, решили с изданием обождать. Почему? – интересуется Макс. А потому, что ваш друг Алик Конский сказал, что «Щепки» – это говно. «Вообразите мое изумление, Макс… – говорит издатель в «Изюме». – Я переспрашиваю – говно в каком-нибудь особом смысле, сэр?…Нет, просто говно, говно во всех смыслах, a piece of shit…»

Конечно, Макс Огород и Алик из книги не копии Аксенова и Бродского из жизни, а «Скажи изюм» не мемуары. Но Гладилин считает, что в художественном изложении истории альманаха «Метрополь» переданы именно слова Бродского о романе его друга.

Здесь важно пометить, что эти слова, точнее, слово не зафиксировано ни в одном документе, и я лично не слышал его (или о нем) из уст американских издателей. Но рассказывали мне эту историю не один, не два и не три друга Аксенова. И они – люди опытные и, без сомнения, порядочные – делали это явно не по минутной прихоти. А значит – пройти мимо этого фрагмента отношений двух ярчайших звезд нашей литературы было бы ошибкой.

«Представьте, – объяснил мне Гладилин, – мы с вами сидим в Москве и вы говорите о моей книге что-то вроде того, что сказал Бродский об "Ожоге". Я злюсь. Но, во-первых, могу вам ответить, а во-вторых, ваш отзыв вряд ли на что-то повлияет. По крайней мере – мы с вами в равном положении. А там было иначе. Бродский – в Штатах… А Аксенов – в Москве. И у него проблемы. Еще не ясно, чем всё кончится, куда он уедет: на восток или на Запад».

Существовало неписаное правило: эмигранты в то время, если писатель или другой какой человек оставался в Союзе, независимо от личных отношений, старались либо его поддерживать, либо молчать. Чтоб не навредить. Все знали: он ни от чего не застрахован, а нам, напротив, ничто не грозит. А Бродский это правило нарушил.

Почему? Знает он один.

* * *

В 2005-м журналист Антон Желнов спросит Василия Павловича: «Вы говорили, что есть человек, о котором вы никогда не будете писать, – это Иосиф Бродский. Почему?»

– Я не могу относиться к нему беспристрастно, – ответит писатель, – ведь он мне сделал много плохого в жизни. Я признаю, что он поэт. И с меня этого достаточно.

А в бурных 60-х Аксенов и Бродский и впрямь дружили. После возвращения поэта из ссылки Аксенов праздновал день его рождения в знаменитых «полутора комнатах» в Ленинграде.

В статье «Иосиф Бродский» («Строфы века. Антология русской поэзии») Евтушенко вспоминает, что после возвращения поэта из ссылки в Архангельской области они с Аксеновым убедили главреда Полевого напечатать его стихи в «Юности». «Его судьба могла измениться, – считает Евтушенко, – но… Полевой… попросил исправить строчку "мой веселый, мой пьющий народ" или снять одно из стихотворений, Бродский отказался». Фактически то же говорит и хорошо знающий и Аксенова, и Евтушенко, и Бродского тогдашний редактор отдела поэзии «Юности» Юрий Ряшенцев. Легальным поэтом Бродский не стал. Так он выбрал. 12 мая 1972 года его пригласили в ОВИР и предложили выбор: отъезд за границу или серьезнейшие проблемы: задержания и психбольницы. 4 июня Бродский вылетел из Питера в Вену, а затем в США. Это не прервало дружбу с Аксеновым. Ее прервал отзыв Иосифа Александровича об «Ожоге».

Кстати, как выяснилось много позже, Аксенов, признавая Бродского поэтом, значительным автором его не считал. В «Литературной газете» от 27 ноября 1991 года, размышляя в статье «Крылатое вымирающее» о судьбе поэзии, он пишет о Бродском: «середняковский писатель, которому… повезло, как американцы говорят, оказаться в "верное время в верном месте". В местах не столь отдаленных он приобрел ореол романтика и наследника великой плеяды. А в дальнейшем с удивительной для романтика расторопностью укрепил и "продвинул" свой миф». Происходит это в результате точного расчета мест и времен, верной комбинации знакомств и дружб. «Возникает коллектив, многие члены которого… считают обязанностью поддерживать миф нашего романтика. Стереотип гениальности живуч в обществе… Со своей свеженькой темой о бренности бытия наша мифическая посредственность бодро поднимается, будто по намеченным заранее зарубкам, от одной премии к другой и наконец к высшему лауреатству…»

В своих письмах из вынужденной эмиграции к другу и товарищу по «МетрОполю» Евгению Попову Аксенов нередко называл Бродского «Иосиф Бродвейский»…

«Мастера очень требовательны друг к другу, – говорит в «Изюме» об Огородникове и Конском репортерша одного из «голосов», – но еще более они требовательны сами к себе». При этом, пометим мы, если мастера дружат, их требовательность нечасто выносится на публику…

* * *

Когда появилась книга друга Аксенова и Бродского Анатолия Наймана «Роман с самоваром», до читателей дошла еще одна история об их отношениях. Когда Полевой отказался печатать Бродского, Аксенов попытался сделать это хитростью. Ну, не сами стихи – перевод, но всё же. В повести (или, как звал этот текст Василий Павлович – «небольшом романе») «Золотая наша железка» некто Ганс под аккордеон напевает:

Если я в окопе

От страха не умру,

Если русский снайпер

Мне не сделает дыру,

Если я сам не сдамся в плен,

То будем вновь

Крутить любовь

Под фонарем

С тобой вдвоем,

Моя Лили Марлен…[89]

Этот же куплет приводится в книге Наймана, как сделанный Бродским перевод его любимой песни «Лили Марлен». Приводится и другой куплет:

Лупят ураганным,

Боже, помоги!

Я отдам Иванам

шлем и сапоги.

Лишь бы разрешили мне взамен

под фонарем

с тобой вдвоем

стоять, Лили Марлен.

Это – из «Романа с самоваром». А вот – из «Железки»:

Лупят ураганы!

Боже, помоги!

Я отдам Ивану…

А далее – в точности по «Самовару».

Не думаю, что Найман напутал. И если нет, значит, Аксенов, пытаясь опубликовать свою повесть, попутно «протаскивал» в печать и стихи друга. И хотя в «Железке», увидевшей свет в России спустя годы после написания, ссылки на авторство Бродского нет, можем отнестись к этой коллизии как к еще одному свидетельству: Аксенов и Бродский были дружны.

До «Ожога».

2

Но что ж это за роман, играющий столь суровую роль в жизни автора и его близких?

Анатолий Найман вспоминает: когда Аксенов приехал в Прибалтику с рукописью и Майей и дал прочесть роман, он испытал чувство хорошей творческой ревности: и такой роман у него, и такая женщина…[90]

Такой роман – это про «Ожог», рукопись которого Аксенов привез с собой в больших холщовых сумках. А такая женщина – про героиню. И романа, и автора.

Между ними есть глубокая и прочная связь.

«Ожог» – это жизнь писателя Аксенова. Его речь и дыхание.

«Каждый пишет, что он слышит. Каждый слышит, как он дышит…» – писал и пел Булат Окуджава. Не случайно он посвятил песню «Исторический роман» Аксенову, «выкрикнувшему» в «Ожоге» давно накопленные и затаенные слова. Объединившему в пределах одного текста море удивительных историй. О месте – Москве, России, Конго, графстве Сассекс, Любляне, Праге, Африке, Европе и Америке – и о месте. О месте в них русского человека. О времени – 50-х, 60-х, 70-х. О себе – мальчишке и мужчине. Юном – под маской Толи фон Штейнбока, и зрелом – в пяти лицах – почти добитом жизнью, но спасенном любовью.

О самой любви. Возможной и прекрасной. О ее сладости и боли, сияющих в облике златоволосой красавицы Алисы. О страдании и сострадании. О судьбе. О месте в ней героев и злодеев прожитых лет: Сталина и сталинцев, засевших в чекисте Чепцове, и – «врагов народа», мнимых и подлинных, безвинных жертвах и подпольных борцах, явленных в образах Сани Гурченко, мамы, отца, отчима, колонн зэков, молча скопом идущих на муки, и тех немногих, что планируют захват зэковоза «Феликс Дзержинский» и побег в Америку.

Ну и, конечно, о врагах и друзьях, которые, как кажется, узнаваемы в персонажах книги: вот Никита Михалков, а вот Олег Ефремов, вот Роман Кармен, а вот Алексей Козлов, вот скульптор Эрнст Неизвестный, а вот хирург Ильгиз Ибатуллин… Впрочем, оставим догадки любителям гаданий и обратимся к главному герою, которого автор соединил-разделил в пяти лицах. Соединил, сплетя их детство и юность в образе Толи фон Штейнбока, дав общее отчество – Аполлинарьевич, общие воспоминания и любовь; и разделил, снабдив разными именами, характерами и занятиями. Один – скульптор Радий Хвастищев. Другой – джазмен Самсон Саблер. Третий – физтех Аристарх Куницер. Четвертый – медик Геннадий Малкольмов. И пятый: писатель – Пантелей Пантелей. При всем том эти пятеро – один человек.

Писать: и автор – не поднимается рука. Скажем: герой, в которого он вложил часть себя.

Сюжет несет Аполлинарьевичей по своим непростым перипетиям, где на неведомых дорожках они постоянно встречают общего и главного врага – офицера (теперь отставного) МГБ Чепцова. Он жизнерадостный палач. Веселый живодер. В те времена балансирующий c улыбкой, стоя сапогом на лице связанного ээка, а в эти – готовый родную дочь сдать в ГБ за перепечатку самиздата. Он всегда где-то рядом. Вновь и вновь – в поле зрения героев: то как гардеробщик валютного бара «Националь» или кафе «Синяя птица», то в амплуа вахтера тайного НИИ, то в роли шофера чиновничьей «Чайки»… Он, как и сталинщина, проник в 70-е. Замучил героев вопросом: как рядом с ним жить? Ну, с тем, что в Магадане забирал маму? Можно ли, пока он здесь, спокойно лепить, писать, лечить, изобретать, лабать импровизации? Выходит – можно. Но сложно. Зло. Зная, что он следит за тобой, слушает тебя и просто – живет.

От него не свалишь в Крым через бедлам «Мужского клуба» московских алкашей – мрачного парафраза ЦДРИ, ВТО, ЦДЛ и Домжура; не улетишь в Париж и Рим, где царство неги и ажура; и не нырнешь в поток Гольфстрим (он же фокстрот – дитя гламура)… А будешь жить с ним бок о бок, как в кошмаре – вечно убегая прочь, но не двигаясь с места. В этом – тайна сумбурных перемещений героев по лицу земли, которые, однако, неизбежно ведут их в одно место – знаменитое на всю Москву 50-е отделение милиции, известное миру под именем «Полтинник». Там надлежит им перед финалом соединиться в одном лице – смятенном и измученном Пострадавшем, которого можно принять за альтерэго автора. Автор меж тем с легкостью переносит героя из мрака заточенья в захудалость рязанского сельпо, оттуда – в южные дали, на трассу, где под колесами гибнет страшный Чепцов, и еще дальше – в пустоту и таинственность Луны, где средь безмерного ужаса ерничает его жуткий призрак. И герой вопрошает: боже, за что Ты покарал нас выбросом на далекую поверхность? И существует ли здесь Божия власть?

И доносится до него печальное слово:

– Бог не карает, и сила его не во власти. Бог – это только добро и только любовь, и никогда не зло. Знай, что, когда чувствуешь добро, или любовь, или восторг, или жалость, или что-нибудь еще высокое, ты приближаешься к Богу. Знай, что, когда чувствуешь злость или что-нибудь низкое, ты уходишь от Бога. <…> Бог посылает тебе мысль о себе, и это надежда. Ждите, как все, кто ждет Его[91] Сына, ждите и мо…

Многоточие.

О чем оно говорит? О бескрайности возможностей? О безбрежности милости Божией? О спасении? Да. И о нем тоже.

Но прежде, чем прозвучит это слово – спасение, – героям и героине предстоит промчаться через лютые вытрезвители и валютные бары, секретные клиники и несметные джунгли, залы НИИ и посты ГАИ, квартиры стукачей и сортиры ипподромов, застолья и подполья, площадь Сан-Марко, базары и драки. Чтоб, встретив окончательную любовь, замереть в ее объятиях на предельном перекрестке Москвы.

Но кто она – эта любовь? Кто эта златоволосая Алиса: мечта богемной столицы, светская львица, что неустанно веселится, рассекая на желтом «Фольксвагене»? Живая женщина? Фантом? Выдумка? Мечта? Эфемерида?

Да какая ж эфемерида? Нет. Ей присуща ощутимая телесность и четкий дамский силуэт. И хотя дам в романе много и есть среди них прехорошенькие, первенство Алисы несомненно, как несомненна и страсть героя к чему-то большему, чем ее образ.

3

Алису Фокусову из «Ожога», жену знаменитого конструктора тягачей, легко принять за Майю Афанасьевну Овчинникову, в девичестве Змеул, в то время, когда писался роман – супругу видного кинодокументалиста Романа Кармена.

Это подтверждает писатель: «В романе "Ожог" очень близко описываются наши отношения с Майей. Там она зовется Алисой», – говорит он в интервью. Да и в позднем своем романе «Таинственная страсть»: «И в записи… "Ожога" ни один параграф не обходился без нее. По сути дела, это был роман о ней, и там, где ее по действию не было, она мелькала то в отражениях заката, то в пролетах ветра, то в саксофонном соло. Собственно говоря, она и вызывала этот космогонный огонь, а вовсе не политические революции; от них шел один тлен».

Правда, в «Страсти» та же Майя-Алиса именуется Ралисса. И там она состоит в браке не с видным конструктором, а с партбоссом и дипломатом. Но вообразить ее Ралиссой из «Страсти» опять же легко. Вот оно – главное сходство: она и женщина редкого ума и красоты, и подруга главного героя, и жена красного вельможи, и светская дива – звезда Коктебеля и Ялты…

Вот как вспоминал об этом Аксенов в интервью Ольге Кучкиной, опубликованном в «Комсомолке»: «…Приезжаем мы в Дом творчества в Ялте. Там Поженян, мой друг. Мы с ним сидим, и он потирает ручки: о, жена Кармена тут…

Ольга Кучкина. Потирает ручки, думая, что у тебя сейчас будет роман?

Аксенов. Он думал, что у него будет роман. Она только что приехала и подсела к столу Беллы Ахмадулиной. А мы с Беллой всегда дружили. И Белла мне говорит: Вася, Вася, иди сюда, ты знаком с Майей, как, ты не знаком с Майей!.. И Майя так на меня смотрит, и у нее очень измученный вид, потому что у Кармена был инфаркт, и она всю зиму за ним ухаживала, и, когда он поправился, она поехала в Ялту. А потом она стала хохотать, повеселела. А в Ялте стоял наш пароход "Грузия", пароход литературы… Капитаном был Толя Гарагуля, он обожал литературу и всегда заманивал к себе, устраивая нам пиры. И вот мы с Майей… Майя почему-то всегда накрывала на стол, ну, как-то старалась, я что-то такое разносил, стараясь поближе к ней быть…

Ольга Кучкина. Сразу влюбился?

Аксенов. Да. И я ей говорю: вот видите, какая каюта капитанская, и вообще как-то всё это чревато, и завтра уже моя жена уедет… А она говорит: и мы будем ближе друг к другу. Поженян всё видит и говорит: я ухожу… И уплыл на этой "Грузии"».

Ну, а увижу, что он влюблен,

А я на его пути,

Уйду с дороги, таков закон:

Третий должен уйти.

Не этот ли случай навеял Поженяну слова его песни? У Григория Михайловича была репутация покорителя дамских сердец. Видный поэт, автор популярных песен «Мы с тобой два берега у одной реки», «Маки» и других, он был, что называется, крут – во время войны служил в матросском диверсионном отряде, едва уцелел, знал цену жизни и себе. Что называется, «кумир девиц, гроза мужей…». Дамы, говорят, перед ним трепетали. Но и Аксенов не уступал ни как литератор (и здесь был, пожалуй, покруче), ни как «ходок», имевший успех и писавший о своих приключениях. Но без имен. И так, что мало кто мог сказать: о, помню, как он в Коктебеле…

Спустя много лет его спросят: «А вы описали своих женщин в книгах?» И он ответит: «…в романах всегда отражался мой романтический опыт». «Ожог» не исключение. Как и «Таинственная страсть», и «Скажи изюм», где в подруге главного героя Макса Огородникова тоже отчасти угадывается Майя, и в других книгах.

Ну, да: отчасти – это, пожалуй, главное слово. Потому что никогда – подчеркнем: никогда не бывало, чтобы образ в тексте Аксенова повторял оригинал. То есть и Алиса, и Ралисса, и другие, в ком уловимо сходство с Майей, – это всегда почти Майя, «романтический опыт», он романтический и есть – быть может, и добытый благодаря неуемной мужской тяге, но не в меньшей мере и в поиске высоких переживаний, что меряют не плейбойской, а рыцарской мерой.

Как их звали – красавиц, причастных биографии Аксенова? А нам что за дело? Гладилин говорит: все героини Аксенова – это одна и та же дама. Мечта? Открытие? Образ, который он искал в своих связях? Да, подтверждает Анатолий Тихонович, свидетель многих эпизодов жизни писателя, потому-то и встречались среди них так часто ярчайшие звезды, а сплетни об Аксенове и его романах стали одной из излюбленных тем богемной болтовни.

Роман… Удачное слово, вмещающее и тонкие человеческие отношения, и литературный жанр. Вот и в жизни Аксенова роман, трепещущий в реальной жизни, вплетался в роман-произведение. Так было и с Майей. Чувство, пронзившее их на многие годы, осветило и его книги.

– …Я встретил Майю. Мы испытали очень сильную романтическую любовь… – расскажет Аксенов в 2001 году Зое Богуславской. – Потом это переросло в духовную близость.

Но тогда ими владела страсть, которой ничто не могло помешать; ни крик Юлиана Семенова: «Отдай Роме Майку!», ни семейная несвобода Аксенова, ни замужество его избранницы. «О наших изменах знали все», – признает Аксенов. Это подтверждает его друг поэт Виктор Есипов. Да и Белла Ахмадулина: «Майя тогда была замужем, но это уже не имело значения. <…> Роман Лазаревич Кармен, с которым я тоже была дружна, держал себя… благородно. Он не мог не знать…» Ей вторит сам Аксенов. «О муже я вообще не думал, – вспоминает он в одной из бесед, – просто был влюблен. Никакого столкновения у нас с ним не было. <…> Роман продолжался, Майя отходила от своей семьи, я – от своей…»

Белла Ахатовна считала, что посвященный ей рассказ «Гибель Помпеи», он отчасти и о той ситуации: солнце, море, беспечность, легкомысленная Ялта… Кто пьет, кто поет, кто танцует. И тут – ба-бах: извержение! Внезапное. Мощное. Вулкан просыпается как чувство! И прежней жизни уже нет. Она другая. Начинается роман…

А сюжет развивается, а там – кульминация, серия пиковых моментов, и – развязка. И не скажешь, что это произведение пишется провидением помимо воли его героев. Они, как говорил Аксенов о своих персонажах, – соучастники, соавторы повествования.

Майя стала спутницей писателя и в горе, и в радости, и в СССР, и в изгнании, и в новой России. Стала главной героиней его жизни. «Майя – самый близкий мне человек… Я очень ее люблю, забочусь о ней, и так будет до конца». Так оно и было до конца.

4

Но сейчас-то – начало! Рубеж седьмого десятилетия XX века. Постпражский депрессняк отпускает. Аксенов снова пишет. И много.

Он издает «Любовь к электричеству» – повесть о красном дельце Леониде Красине. В серии «Пламенные революционеры»! В «Политиздате»! Чудно́: агитфабрика стала тогда своего рода гнездом крамолы: там Гладилин издал «Евангелие от Робеспьера» и «Сны Шлиссельбургской крепости», Трифонов напечатал «Нетерпение», Войнович – «Степень доверия».

Книгу Аксенова, говорят многие, читали тогда как призыв к борьбе с властью, как своего рода учебник конспирации, написанный по-конспираторски художественно. Меж тем коммунисты-романтики восхищались: давно никто не писал о революционерах так увлекательно и живо. Прочли «Любовь к электричеству» и на «этажах». Переглянулись: неужто перековывается парень? Соглашались с одним из персонажей: «Вот что значит вовремя жилку подрезать…», не обращая внимания, что говорит это эполетный держиморда. А чего обращать-то? Что – сатрап? Так ведь дело же говорит товарищ полковник охранки!

Там речь об исправленном бунтаре, здесь – тоже. Тот, получив острастку, стал видным инженером, этот – больше писем в защиту диссидентов подписывает, а пишет о тайном финансисте партии. Издается в «Политиздате». А там абы кого не издают…

Книга вышла дважды – в 1970 и 1974 годах.

И невдомек было спецам-агитпроповцам, что множество читателей видели в ней руководство по скрытной подрывной деятельности против советской системы, а в Красине – успешный ее пример с – как бы это вернее сказать? – противоположным знаком. Для сыщиков – способный и преуспевающий слуга своего класса, для революционеров-подпольщиков – бесценный добытчик средств, менеджер проектов по доставке оружия, организатор подпольных типографий, побегов, ограблений и покушений, координатор борьбы 1905 года.

Кстати, несмотря на свой уже оформившийся антикоммунизм, Аксенов относится к первой русской революции с симпатией, как к «восстанию московских миллионеров против петербургских аристократов». Как к освободительному проекту, роль в коем большевиков была хоть и важной, но не ключевой. Куда больше его занимает переход капиталистов и интеллигентов от делового конформизма и самодовольной замкнутости к почти романтической атаке на тиранию силовиков, как бы сейчас назвали правившую тогда, по сути, страной военно-полицейскую клику. А клика эта, опираясь на садистов и подонков, сама превращает лояльных конформистов в мятежных инсургентов. Так вышло с юным студентом-богачом Павлом Бергом, который, случайно попав на сходку оппозиционеров, угодил в кутузку, где, расхорохорившись, крикнул полицейским: «Опричники! Палачи! Мы вам не турки!» А в ответ широкоскулый вахмистр с каменной челюстью и недоразвитым носом связал его, ткнул в рот тряпку, бросил на пол и сел на лицо[92].

Это – метафора отношения власти к подвластным. Но это и момент выбора: либо тебе навеки сел на лицо «страж порядка», либо – ты готов на всё, чтобы этого не было ни с тобой, ни с кем другим. Берг выбирает второе. Вместе с рабочими своей фабрики он бьется с карателями.

Опыт союза образованного (что называется, креативного) класса и класса делового с классом рабочим в борьбе за свободу увлекает автора. Как и способы его освоения при советском режиме, эволюция которого в сторону репрессивности становится к началу 70-х очевидной.

Но и слугам власти автор не закрывает путь к обновлению. Что ж с того, что ты офицер, готовый азартно искоренять крамолу? Если с тобой грамотно поработать и вправить мозги, то и ты пригодишься. Но работать надо и впрямь умело, а иначе недалеко до беды…

Любопытны в книге образы сыскарей. Чем ниже чин, тем они зверее; чем выше – тем сложнее и характеры, и ситуация. Виднее разница в подходах к борьбе с оппозицией: один – примитивно-пришибеевский (эх, жили ж при царе Николае Павловиче-то Первом – не было на Руси вонючих автомобилей, а шпицрутен был! Знай пори, тащи, не пущай и порядок!), второй – хитроумно-палаческий (с крамолой одной дубиной не сладишь, нужен «клапан» для избыточного пара социальной напряженности, плюс – система провокаций и тотального надзора).

Оба подхода автор презирает. Но второй считает более опасным. Ибо он эффективней. Впрочем, побеждает (как в империи начала века, так и в империи его последней четверти) первый: «Бей, бей, бей, держи его, ребяточки, хватай длинноволосого… всех передушим… целуй портрет… ноги мне целуй… На тебе, на тебе… давай веревку… ишь, задрыгался…» Столыпинский галстук и грохот ссыльно-каторжных вагонов 1905–1907 годов отозвались мартом 1917-го, народной революцией, демократической республикой. Жаль – недолгой…

Хорошо, что функционерская серьезность и узколобая зашоренность идеологических бонз мешала им увидеть, как элегантно разместил Аксенов между строк книги руководство по тайной борьбе. Как он показал веселому и внимательному читателю: революционеры начала века, враги самодержавной серости – прообразы инакомыслящих 70-х, бросающих вызов тоталитаризму, а «сатрапы царизма» разительно схожи с «героями невидимого фронта» из КГБ.

И пусть пока торжествует советский чугун, пусть жизнь пронизывает лживая и репрессивная система, наш путь лежит к социальному идеалу – свежему ветру республики Россия 1917 года, к новой попытке войти в здоровую мировую цивилизацию.

Товарищи с «этажей» ничего этого не замечали. Больше того, убеждались в верности своей догадки: Аксенов-то, поговаривали, готовит к публикации повесть о советском, подчеркиваю, советском ребенке, пионере. Пионере-герое нашего времени!

5

Вскоре вышла в свет журнальная версия детской повести «Мой дедушка – памятник». А следом и книга. Те, кому в 1972-м было лет десять-пятнадцать, и нынче вспоминают, как их «вштырило» от «Дедушки». И от удивительного пионера-джеймсбонда. И хотя героя Флеминга они узнали позднее, суть жанра ухватили верно.

Советский мальчик Гена Стратофонтов, удивительный сын (плавает, как дельфин, ясно видит в темноте, выигрывает в шахматы у гроссмейстера Таля и т. п.) удивительных родителей (интеллигенты-альпинисты-парашютисты широких взглядов) и внук удивительной бабушки (пилота-бомбардировщика)[93], повествует автору о дивных приключениях, что случились с ним в дальнем плавании. И не к берегам какой-нибудь затрапезной Антарктиды, а к удивительному архипелагу Большие Эмпиреи, который некогда спас от кровожадных пиратов его дедушка, известный в теплых морях как адмирал Страттофудо – командир клипера «Безупречный», одолевший пиратскую эскадру Рокера Буги…

Приключения Гены столь же поразительны, сколь поразителен мир, в котором его поселяет автор и куда увлекает читателя. Там возможен советский научный корабль под названием «Алеша Попович», возможна поездка пионера в автомобиле «Бентли» по токийским районам Гиндза и Сидзюко (не говоря уже о лондонском Сохо), пляжный и футбольный рай на тропических островах, вольготные прогулки по кулуарам власти, сражения с беспощадными наемниками, роскошными авантюристками и кровавыми злодеями, страшный финал, славный триумф и то, то, то, о чем мы все мечтаем, но стесняемся сказать, ибо полагаем это невозможным. А зря.

Гена не просто вундеркинд-акселерат. Он смел, умен и справедлив. А кроме того, как и Джеймс Бонд, он не теряется в сложных ситуациях. Хоть и не шпион. Но мир открыт ему. Кстати, и здесь Аксенов не упускает случая напомнить, что этот свет (выдуманный им лишь отчасти) прошит неявными нитями, связующими его самые отдаленные части. Вот американская рекордсменка-парашютистка по фамилии Бушканец, вот капитан-голландец ван Гроот, что, в войну ходил с караванами союзников в Мурманск, а вот консул республики Эмпиреи и Карбункл Старжен Фиц – старый петербуржец Феликс Вениаминович Севрюгин, что вернувшись в свой город, знакомый до слез, целует бетон аэродрома «Пулково».

Славно встретить в книге знакомых – Джона Грея, ловкача-повесу из знаменитой песенки аксеновского детства, и Володю Телескопова из «Затоваренной бочкотары», бросившего баранку, но не свои роскошные истории, даже несмотря на трудности с переброской из бескрайних полей Среднерусской возвышенности в безбрежные просторы Мирового океана. Всё хочется спросить их: как дела у крошки Мэри? А Тара-то как – довезли? Да отвлекают невероятные события…

А они – продолжаются.

Вскоре выходит журнал «Костер» с продолжением похождений Гены Стратофонтова – повестью «Сундучок, в котором что-то стучит». В 1976 году «Детская литература» издает его тиражом 75 тысяч экземпляров – на 25 тысяч меньшим, чем «Дедушка-памятник», вышедший чистой сотней. Примечательно, что в «Сундучке» автор постоянно отсылает читателя к первой книге, очевидно, затем, чтоб знали: у этой увлекательной истории есть начало и его надо прочесть!

А история и впрямь захватывающая. После победы отважного Стараттофудо над пиратами в Петербург попал драгоценный артефакт с Больших Эмпиреев – сундучок, сделанный из редкого дерева Сульп. В нем, как считалось, был укрыт ключ к космическим сокровищам эмпирейцев, обладание которыми обещало владельцу несметное богатство и неограниченную власть. Если люди прикладывали к сундучку ухо, то слышали мерный стук, еще больше сгущавший тайну.

Ясно, что вокруг реликвии разгораются жуткие страсти. В сюжет вторгаются алчные воры, подозрительные бизнесмены и беспощадные рыцари удачи – «дикие гуси», ведомые коварной авантюристкой мадам Накамура-Бранчковской. Они строят козни, тщась завладеть сундучком и узнать его тайну. Но на пути негодяев вновь встает герой-пионер Геннадий Стратофонтов.

На сей раз ему помогает неподражаемый Юрий Игнатьевич Четверкин – седой пилот моноплана марки «Этрих» – отважный летун, покоритель воздушных стихий начала века, когда хрупкие машины, влекомые пламенными сердцами-моторами бесстрашных юношей, лихо стремились в русское небо.

Вот и он бросает ввысь свой аппарат послушный, построенный в 13-м году. И не раз служит Гене добрую службу. Хотя понятно: «Этрих» летает совсем не как «Яки» и «МИГи».

И тут мы обнаруживаем важное сообщение автора: оказывается, к моменту сдачи «Сундучка» в издательство он уже написал о первых российских пилотах – бесстрашных энтузиастах воздушного океана. Так и сказано: я… эм… написал об этом повесть. А вы не читали?

Не читали. И не могли. Потому что повесть не вышла. Больше того, и сведений о ней, как о прозаическом тексте, мне не попадалось. Но в конце 70-х, похоже, именно он отозвался в кино как сценарий чумового мюзикла «Пока безумствует мечта», враз уложенного на полку. Но об этом – в свой черед. А пока мечта безумствует в книге про Гену.

В пропеллере Юрия Четверкина дышит столь спокойное стремление к общему благу, а в Гене Стратофонтове такая воля и страсть, что их общий штурм и натиск сметает все преграды. И в финале торжествует добро: выясняется, что, во-первых, дерево Сульп, если приложить к нему ухо, отражает стук сердца слушающего, и в Сульпе пульс человеческий стучит, а не что-то еще; во-вторых, в сундучке находится стихотворное послание прародителя эмпирейцев Ёона его сыновьям Мису, Маку и Тефя, в коем старец просит их всегда сохранять меж собою мир и согласье, взаимовыгодное сотрудничество и сосуществование; и, в-третьих, даже самых злых головорезов, шарлатанов и негодников можно исправить, хоть и с трудом.

Как, например, короля мясобоен синьора Сиракузерса – не слишком приятного персонажа «Под небом знойной Аргентины», «Рандеву» и, опять же, «Бочкотары», подобно Володе Телескопову проникшего из книги в книгу с недобрым замыслом присвоить сундучок. Ан нет. Воротилу постигает череда тяжких ударов судьбы, включающих, похоже, инсульт.

Гена же Стратофонтов еще раз уверяется, что нет на свете таких крепостей, которые не взяли бы пионеры, если, конечно, на помощь им придут люди и животные, среди которых есть и уже известные тем, кто читал «Дедушку», и совсем новые…

Еще больше таких помощников мы встретим в романе «Редкие земли», выпущенном издательством «ЭКСМО» в 2007 году, где живет и действует зрелый и закаленный Ген Стратов, а также его наследники, подельники и различные бездельники. Но и враги у Гена куда более жестокие и серьезные – ветераны ГБ и боевики ОПГ. Рядом с ними пираты и наемники Накамура-Бранчковской, да и она сама не более чем дешевая шпана и шалашня.

* * *

Пока же оставим литературоведам толки о том, что делает в «Дедушке» Телескопов и зачем в «Сундучке» Сиракузерс. Сами же пометим, что текст письма из сундучка написан строго в духе разрядки международной напряженности – по-английски detant[94] – что на тот момент (середина 70-х годов) считалась сутью отношений СССР и США.

Именно благодаря разрядке стал возможен выход в свет детских книг, где юные герои не сажают репу в родном селе, не соревнуются в сборе металлолома, не «подтягивают» двоечников, не заводят разговор о том, как славно жили летом, а легко перемещаются по миру, вступая в бой с силами зла. И силы эти, что характерно, не шпионы ЦРУ, не плантаторы ЮАР и не израильская военщина, а пираты, мафиози и террористы – то есть общие враги всех приличных людей.

Конечно, никакая разрядка не позволила бы издать «Ожог» – произведение, вскрывающее саму подкожную суть советской гнили, но вот детские повести – пожалуйста, состоялись. Короче: всё в порядке – спасибо разрядке.

А еще спасибо за то, что открыла Аксенову дорогу в Америку.

В гости.

Глава 2

Город ангелов. Перекресток

1

И вот на пороге сумерек одного из ветреных летних дней 1975 года на перекрестке Тивертон-авеню и Уитлшир-бульвара, что в городе Лос-Анджелесе, мы видим эффектного иностранца в джинсах и усах. Ба-ба-ба! Да это ж Василий Павлович осматривается! И видит площадь. Вот – заправка компании «Шелл», а вот – «Эссо», напротив – «Аполло»: всё белое, чистое, белое с синим, белое с красным, рекламы «нефтяных спрутов», гирлянды шин.

Гирлянды шин… Они здесь не зря. А чтоб подчеркнуть разницу между Лос-Анджелесом и, скажем, Владивостоком. Вроде оба города – крупные, стратегические порты, оба на Тихом океане, и в том и другом люди ездят на машинах. Но пойдите найдите во Владике гирлянды шин на заправке. Их там нет, как нет Голливуда. Автомобильная резина – дефицит, как и всё автомобильное: фары, вкладыши, ручки, поршни, сальники и свечи – всё предмет кропотливого поиска, тайного торга и обмена. Разве что бензин в свободном доступе. Но ж где это видано во Владике, да и где угодно в СССР, хоть и в Москве – чтоб на одной площади сразу три заправки?

А тут не только они.

Топографический, эстетический, а может быть, и духовный центр перекрестка – это, безусловно, кофе-шоп, большая стеклянная закусочная, открытая двадцать четыре часа в сутки, нон-стоп. Там видны на высоких табуретках и в мягких креслах… едоки разных категорий: и скоростные дилер-уиллеры, что, глядя на часы и не переставая трещать, запихивают в рот салат и гамбургеры, и гурманы, смакующие торты и кейки, и разочарованные дамы с сигаретами…

Рядом… среди автомобилей, словно одушевленные существа, выделяются огромные японские мотоциклы "Хонда" с высоким рулем.

Что еще? Вдоль тротуара ящики с газетами, солидные Los Angeles Times и Examiner, левая Free Press… и тут же "порно" LA Star, и тут же газеты гомосексуалистов. Вылезает на перекресток алюминиевый бок банка и окно ресторанчика "Два парня из Италии". <…>

Кругорама, в центре которой, естественно, находится автор (то есть Аксенов), замыкается изломанным контуром крыш и реклам, среди которых выделяются билдинг Tishman и гигантский плакат Корпуса Морской Пехоты. <…> Два замечательных парня и милейшая девушка… смотрят на наш перекресток, а над ними сияет лозунг marines:

"Quality! Not quantity!": Качество! Не количество! <…>

Ну ничего себе. Да это ж суворовский клич: не числом, а уменьем!

2

Вот и Аксенов – чисто по-суворовски – пробился на этот перекресток. Не числом, а уменьем. Иначе бы не справиться ему с теми, кто не мытьем, так катаньем решил его туда не пустить – к "Двум парням из Италии", гирляндам шин и всему прочему.

В 1974 году профессор Дин Уорс из University of California in Los Angeles пригласил видного советского прозаика с особым взглядом на литературу и мир почитать лекции близ Тихого океана. Welcome, мол, Василий, в роли visiting professor. Расскажи о творческом процессе.

Василий с приглашением идет в иностранную комиссию Союза. Несет описания лекций. Союз их взял, и – тишина. А когда Аксенов ее нарушал: как, мол, идет оформление в Штаты? – Союз вяло отбрехивался либо грохал дверями кабинетов и орал: «Вы, Аксенов, нас уже три раза за горло брали! Больше не позволим! Ну, садитесь! Вот здесь, напротив! Смотрите в глаза!»

А что ему было смотреть им в глаза? Что он мог там увидеть, кроме злобы?

А они, устами некоего первого cекретаря, продолжали: «Неужели вы думаете, что мы вам дадим добро на эту дурацкую Америку? Хотите нас запугать, да? Не испугаемся! Керзону[95] на его ультиматум ответили решительным "нет", тем более вас, Аксенов, не испугаемся!»[96]

Вообще-то, Аксенов хорошо знал, как нередко решаются такие вопросы. О чем и рассказал в своем будущем романе «Бумажный пейзаж». В кабинете решающего партийца Феляева – хозяин и желающий отбыть на время в США литератор Жестянко: «перегнувшись через стол, драматург вынул из письменного прибора карандаш… рванул из календаря страничку. Зав даже и изумиться не успел, как перед ним уже лежала страничка с вопросом.

Что вам привезти из Америки?

Жестянко смотрел на Феляева. Феляев на Жестянко. <…> Хм, думал Феляев, хм, хм, хм. Он перевернул листок календаря и черкнул на нем ответ:

Приемник фирмы «Браун» модель F106.

Жестянко, прочтя, кивнул: лады.

– А в общем и целом вы должны учесть, товарищ Жестянко, – как бы продолжая беседу, говорил Феляев, как бы давая соответствующим товарищам понять, что предшествующее молчание было просто-напросто результатом дефекта аппаратуры, – должны вы учесть, Илья Филиппович, что ситуация сейчас в мире напряженная, а в США особенно зашевелились реакционные круги.

– Угу, учту, – сказал Жестянко.

– Так что, товарищ Жестянко, я думаю, внутренние наши дискуссии не будут предметом нездорового ажио…

– Гарантирую!.. – сказал Жестянко и с совершеннейшей наглостью ему подмигнул».

Но тут ситуация была другая.

И Аксенов в ответ – хрясь по столу: я вам не крепостной мужик!

3

Прям вот так вот всей открытой ладонью да по начальственному столу: тресь!

Не крепостной мужик здесь перед вами, а писатель! Почему они из своих Нью-Йорков и Мадридов спокойно летят в Париж и Китай и вообще куда и сколько угодно, а я по приглашению, которое есть дань уважения к нашей литературе, поехать никуда не могу?

И по столу: бац!

И немедля ему кофейку, коньячку… Мол, Василий Палыч, не надо психовать-то. Тоже важность – Америка?! Звони денька через три, всё проясним, о’key?

Так было дело или нет – не знаю. Да и не в том суть. А в том, что, покинув высокий кабинет, писатель поделился проблемой с возлюбленной – Майей. А та: «Ты бы лучше к Томику Луковой сходил. Она моя соседка и как-никак ближайшая подруга дочери вождя».

А надо сказать, что Галина Брежнева была в ту пору персоной ох какой влиятельной, и ее подруга очень даже могла помочь. И не так существенно, жила ли на свете эта самая Томик или речь вообще о существе мужского пола – важно, что обнаружилась возможность пробить стенку, отгородившую Аксенова от мечты. Впрочем, будем держаться рассказа писателя. Итак, Майя всё рассказала той, кого писатель зовет Томиком. Та прониклась. И уже вскоре автор надписывал ей книгу: «Томику Луковой со взглядом в будущее!» А та в ответ: «В стол что-нибудь пишете?»

– Бывает…

– Держите наготове.

А в столе тогда бок о бок лежали очень опасный «Ожог» и совершенно безобидная «Золотая наша железка» – веселая история о сибирских физиках (они же лирики), строящих в глухой тайге прекрасный город, ищущих там невероятные частицы, любящих друг друга и творящих разные безумства. Ее-то и достал из стола Аксенов.

А после судил об этом так: «Вот говорят, от романов толку никакого нет, если не напечатаны. В Советском Союзе не совсем такая была ситуация. Там за ненапечатанный роман могли и со свету сжить ("Ожог"), могли и в Америку отпустить ("Железка")».

Он отвез рукопись Томику. Та взяла. А вскоре писателю позвонили. Из ЦК.

Похвалили и пожелали успехов: так, мол, держать – наша прекрасная молодая научная смена – все эти погруженные в поиск юмористы и оптимисты, созидающие светлое завтра Родины, их жизнь, свершения и переживания достойны нескучного описания. И хотя нынче еще не пришло время для этой книги («Железка» вышла в США в 1980 году в издательстве «Ардис»), в Америку летите. Счастливого пути и успешного возвращения. Ждем.

Следом прозвенел звонок из Союза писателей.

4

Тот же кабинет. За столом хозяин. За хозяином бюст Горького. Рядом – солидный товарищ в стильных очках, золотых часах и бриллиантах в запонках и галстуке. Перед ними писатель.

– Не подкачайте, – наставляет хозяин, – Василий Палыч! И вместе с руководителем делегации товарищем Тереховым…

«Что? – изумился молча Аксенов. – Какой еще Терехов? Что за бред…»

– Поездка все-таки срывается, так? – обратился он к бриллиантовому незнакомцу.

Тот встал, взглянул на часы: «Послушайте, товарищ… – последовала фамилия литературного чина, – Аксенов едет в университет лекции читать. При чем же тут Терехов?»

Хозяин сидя вытянулся во фрунт. Только зыркнул на Аксенова по-серьезному.

– А у вас, – обратился к нему таинственный гость, – уверен, хватит рациональности, чтобы не выступать там по радио «Свобода», не так ли?

* * *

Эту историю рассказал сам Аксенов в книге «Американская кириллица».

Но есть и другая версия – изложенная в «Десятилетии клеветы» – сборнике выступлений по «вражьему радио»: «В 1975 году я боролся за поездку в Америку… Исчерпав уже все доводы и в ЦК, и в Союзе писателей, я написал письма Брежневу и Андропову, после чего меня пригласили в приемную КГБ на Кузнецкий мост. Там некий человек с дорогими запонками и булавкой в галстуке, от каждого жеста которого разило какой-то сверхгосударственной значительностью…» Короче, эта встреча стала главной в борьбе за поездку.

Но и этот вариант не последний.

Друг Аксенова писатель Виктор Ерофеев рассказывал: «Я ему каким-то чудом через связи своего отца устроил поездку в США, когда в 1975 году ему не разрешали уехать». В книге «Хороший Сталин» Виктор Владимирович уточняет, о каких связях речь. Андрей Михайлович Александров[97] – вот кто, по версии Ерофеева, обеспечил Аксенову положительное решение. Тот самый Александров, известный «в Москве и Вашингтоне как архитектор разрядки».

Выходит, разрядка – вот ключ от американской дверцы! Не будь detant, любые хлопоты писателю вряд ли помогли бы.

Усилия Аксенова, Томика Луковой, Александрова и всех других, кто, возможно, «выбивал» заветное разрешение, скорее всего, ничего бы не дали, если б не ситуация в мире и не стратегия мирного сосуществования. А с другой стороны, без этих стараний и разрядка не помогла б.

* * *

Аксенов часто беллетризует воспоминания, меняет места действия, имена, чины, голоса.

Так что ручаться за соответствие его историй действительности сложно.

А в этой к тому же слишком много секретов… Кто тот литчиновник в ранге первого секретаря? Как звали лицо в бриллиантовых запонках и какова была его должность? Кто может подтвердить (или опровергнуть) роль (да и само существование) Томика Луковой? Неизвестно. Но все эти истории об отъезде грех не привести. Уж больно хороши. Дают отличное представление о времени и месте в нем Аксенова, личных связей и разрешающих инстанций.

И вот итог: писатель на американском перекрестке.

Где «больше не было предметов, ну если не считать быстро летящих облаков, солнца, пустой банки из-под пива "Корс", которая тихо, без всякого вызова катилась… и поблескивала с единственной лишь классической целью – завершить картину прозаика. Помните "осколок бутылки"? Впрочем, может быть, уже достаточно для вашего воображения?»

Может – да. А может, и нет.

Но спасибо журналу «Новый мир»! Что в августе 1976 года помог читателям проверить силу и богатство их воображения. Дал возможность увидеть себя на перекрестке, ну, скажем, Комсомольского и Университетского проспектов. И сравнить увиденное с картинкой пересечения Тивертон-авеню и Уитлшир-бульвара. И сделать выводы.

И они были сделаны. Зря, что ли, № 8 журнала мгновенно стал редкостью? Зря, что ли, его давали на ночь-две – почитать.

5

А почитать было о чем.

Ну, скажем, например, о путешествии в пустыню: «…Дин позвонил отцу и попросил одолжить ему на неделю мощный огромный "Олдсмобиль". Старик торжествующе заворчал:

– Ага, когда доходит до дела, даже лос-анджелесские умники забывают свои европейские тарахтелки и <…> просят у родителей американский кар…

Еще недавно огромный кар-автоматик был в Штатах символом мощи, процветания, мужского как бы достоинства. Сейчас американские интеллектуалы предпочитают маленькие европейские машины, хотя стоят они отнюдь не дешевле, а дороже, чем привычные гиганты.

Дин загнал свой любимый «Порше» в угол гаража, исчез и вскоре приплыл на корабле пустыни: двести пятьдесят лошадиных сил, автоматическая трансмиссия, эр кондишн. В последней штуке… и был весь смысл замены – как ехать через пустыню без кондиционера?»

Да полноте: о конфликте ли поколений в самом деле здесь речь? О трансмиссиях ли? Да и вообще – об автомобилях ли, по большому-то счету?

Оглядываясь вокруг на перекрестке московских проспектов, читатель «Нового мира» видел другое. А за рассказом Аксенова о «Порше», «Олдсмобиле», об их сверкании и кондиционере он видел с нетерпением ожидаемую открытку на «Жигули» – разрешение оплатить долгожданную машину. Видел он и заокеанского водителя за рулем того самого «Порше».

И почему, вопрошал читатель себя, семью и друзей, в самой передовой державе мира, о чем нам каждый день сообщает газета «Правда», даже нехитрый советский «Фиат» лишь отчасти есть средство передвижения, а в остальном всё еще роскошь?

И отчего, собственно, эти несчастные, измученные безработицей, инфляцией, ростом цен и агрессивной военщиной американцы, грустящие средь небоскребов Лос-Анджелеса под гнетом желтого дьявола, с такой легкостью превращают в реальность эту мечту советского потребителя? Вон: американский интеллектуал может себе позволить «предпочитать маленькие европейские машины». А интеллектуал советский? Может лишь проверять мощь своего воображения, с интересом читая в газетах и журналах очерки удачников, которые видели это всё своими глазами.

Кстати, что ж это газеты на американском перекрестке так несхожи одна с другой? А наша «Правда» так в целом похожа на «Комсомольскую правду»? Да и в частностях тоже… А прочие советские издания – столь разительно напоминают эти две? И где на нашем перекрестке кофе-шоп с кейками и гамбургерами? Где «Хонды» с дамами? И отчего, говоря языком героя романа «Остров Крым» Димы Шебеко, «всё так клево в большом мире, а у нас так не клево?»

Подобных-то вопросов ради (хотя, конечно – не только) писал Аксенов свой очерк об Америке «Круглые сутки нон-стоп».

В нем парадоксально дополняют друг друга романтическая история Большого приключения, рассказ об американской интеллектуально-артистической жизни и обилие бытовых и кулинарных деталей. Бутыли калифорнийских вин, лобстеры и трехпалубные стейки гордо проплывают по очерку, услаждая и насыщая гурманов; следом за ними из бездонной лазури являются малютки-аэропланы, унося беспокойные сердца авантюристов в мир горных вилл и тайных встреч с великими мира сего; откуда так полезно бывает вернуться на приморскую равнину, где студенты внимают лекциям, поэты пишут стихи, молодежь курит grass и спорит о будущем мира, а местные слависты распевают песни про ленинградский «Беломор».

Я всю войну провел шофером,

Курил махру и самосад,

Но дым родного «Беломора»

Никак не мог забыть солдат.

Нет, недаром, скажет каждый,

Популярен с давних пор

Средь курящих наших граждан,

Эх, ленинградский «Беломор».

«Вот тебе на, – думал Аксенов, – такую песню прошляпил знаток массовой культуры. Откуда она здесь? Наверное, какой-нибудь морячок ленинградский завез, а здесь, в Сан-Франциско, такая песенка не потеряется».

6

Роль и место всего русского – культуры, языка, истории, человека в Америке – это стоящий как бы особняком важный фрагмент очерка.

Судьба русского человека вне России занимала Аксенова-писателя всегда. Он видел в этой судьбе, а точнее, в миллионах судеб, контуры глобального русского мира. В то время как в Союзе те, кто добровольно и навсегда поселился за стенами «цитадели мира и социализма» – то есть Варшавского блока – (кроме, может быть, жен азиатских и африканских «друзей СССР»), считались «отрезанными ломтями» и чуть ли не предателями, Аксенов видел в них просто русских, живущих за границей. При этом к русским относил всех, кто говорит и думает по-русски. В то время как официальная культура оплакивала горькую судьбу соотечественника на чужбине и обсуждала вопрос: а может ли он там вообще жить? (не говоря уже о том, чтоб творить) – Аксенов полагал нормальным для человека жить там, где он хочет.

Его вопрос, адресованный эмигрантам: как живете? – был лишен жалости или подгребки. Просто хотелось знать: как живут русские французы, русские аргентинцы, русские американцы…

Перемещаясь по лицу планеты, он видел колоссальный глобальный русский мир, подобный другим – американскому, британскому, французскому, китайскому, еврейскому, культурно и экономически переплетенным и взаимодополняющим и обогащающим.

Этот интерес отразился во многих его произведениях.

В том числе и в очерке «Под знойным небом Аргентины», где в баре буфетчик представил «сеньорам из России» своего давнего приятеля. Тот «поперхнулся, шально взглянул на нас, отвернулся, опять повернулся, быстро-быстро засуетился, потом взял себя в руки и как бы спокойно спросил:

– В самом деле вы из России, из Союза?

Широкие штаны, тенниска с широкими рукавами, стрижка под полубокс – у него был вид прожженного футбольного болельщика из Лужников.

– Дима, – представился он.

Помотала судьба Диму по всей Европе, по лагерям перемещенных лиц, а потом забросила в Южную Америку. В Парагвае он женился на кубанской казачке и переехал в Буэнос-Айрес.

– Недавно в Буэносе встретил однокашника. Иду, гляжу – Костя Зыков. Механиком он плавает на советском теплоходе. "А ты как здесь оказался?" – спрашивает. "Я живу здесь". – "Ты что, Димка, власовцем, что ли, был?" А я не был власовцем. Честное слово не был, ребята милые, не был я власовцем!

Мы выпили с ним едкой "смирновской" водки. Он всё расспрашивал о Союзе… потом заплакал. <…>

Мы, поляки, чехи были приглашены на банкет славянским землячеством "Дунай". Когда кончился церемониал, славяне шумною толпой со всех сторон устремились к нам… Я изо всех сил боролся с нахлынувшей сентиментальностью…

– Вот, касатик, беда какая, – жаловалась старушка Мария Никифоровна, – дом у меня в Мар-дель-Плата, никак продать его не могу. Сестра с Тамбовщины зовет приехать, а я дом никак продать не могу.

Как она попала сюда, тамбовская старушка, повязанная платочком в горошек? Она – представитель дореволюционной еще эмиграции искателей счастья.

…В Парагвае в середине 20-х возникли настоящие казачьи станицы. Некий казачий генерал… предложил парагвайскому правительству отдать земли вдоль границ казакам и их семьям, оказавшимся в Европе после разгрома белого движения… и несколько тысяч горемык пересекли Атлантику, и образовалось невероятное "Парагвайское казачье войско[98]". <…>

Когда встречаешь заграничного русского, тебя охватывает буря разных чувств, и можно только догадываться о том, какие чувства испытывает он, этот заграничный русский, при встрече с нами, русскими из России».

Об этих чувствах Аксенов вместе с Григорием Поженяном и Овидием Горчаковым размышлял в романе «Джин Грин неприкасаемый», где эмигрант во втором поколении Евгений Гринев, он же Джин Грин, спецназовец-цэрэушник – по происхождению русский и вообще приличный парень. Меж тем Грин – сложный характер, отражающий драматизм разрыва между русскими здесь и русскими там. Разрыва, порожденного в том числе закрытостью советской системы, враждебной всему, живущему вне зоны ее влияния. В том числе соотечественникам.

Есть заграничные русские и в детских его книгах.

И в «Ожоге». Вот – красотка Мариан, Машка Кулаго – звезда хмельных ночей всех пятерых лиц главного героя романа. Вот – успешный продюсер фон Штейнбок, родственник несчастного советского «Фона», потомок Штейнбоков, успевших бежать за кордон. А вот – магаданский узник Саня Гурченко, успевший в послевоенном хаосе проехать от Берлина до Буэнос-Айреса, возвращенный в СССР, засаженный в лагеря, дерзко взявшийся угнать в Америку зэкавоз «Феликс Дзержинский», преданный и посланный на смерть в урановый ад ГУЛАГа, выживший и всё же бежавший на Аляску и далее – везде.

Побег из поля зрения Большого брата – важная тема. Как и возвращение в Россию. И больше – единство с нею через годы, через расстоянья, на любой дороге в стороне любой.

Немало русских эмигрантов и путешественников встретит читатель и в будущих текстах Аксенова 80-х, 90-х и «нулевых» годов – «Скажи изюм», «Бумажный пейзаж», «Новый сладостный стиль», «Остров Крым» и других.

В «Острове» их вообще миллионы – собранных автором в благодатном месте свободных русских людей, живущих в изобильном капитализме, на границе, где тучи ходят хмуро, а за ними корежится щетиной красного частокола историческая родина. Но об «Острове» – в свой черед.

А в «Круглых сутках» русское вне России предстает, с одной стороны, в лице американцев, знающих и искренне любящих русскую культуру, литературу и Россию как таковую (но не красный СССР), а с другой – в лице эмигрантов, живущих в США.

Песни первых мы уже слышали. А тут же поспевают и вторые в лице «солидного дядьки» – одного из тысяч перемещенных лиц военной поры, а в 1970-х владельца прачечной. Человек, проживший крутую жизнь, он рассказывал, как мотался из Германии в Италию, из Италии в Абиссинию, потом в Кейптаун, дальше – в Уругвай… И везде он мечтал о Сан-Франциско.

– Почему же о Сан-Франциско?

– А потому что «сан», – полагал в годы своих странствий битый судьбиной дядька, – означает «санитарный».

Ну, на фронте было: санинструктор, санчасть, санбат. А в санбате чисто, тепло, сытно и не надо маршировать. И добрался. И тут не подвел русский характер: конечно, пришлось на поле погорбатить, а потом осел, завел семью, бизнес. Как раз по санитарной – прачечной – части.

А что не в Сан-Франциско, а в Лос-Анджелесе, так, во-первых, оно ведь недалеко, а во-вторых – ничего страшного.

Появятся в книгах Аксенова и эмигранты-аристократы, эмигранты-музыканты, эмигранты-профессора. Но это – позже: начиная со следующей его книги об Америке, что выйдет в свет через десять лет под именем «В поисках грустного бэби».

7

Этот разговор о русском и русских в мире миров, который Аксенов вел в изданных в СССР текстах, в том числе и в «Круглых сутках», будил в людях неприятие клетки.

Но пока до издания очерка далеко. Аксенов читает лекции. Знакомится с профессурой и артистической средой Лос-Анджелеса. Развлекается.

В «Американской кириллице» он пишет, что два месяца, проведенные им в США, были, похоже, самыми беззаботными в его жизни. Им владела эйфория вольноотпущенника. Годы спустя, говоря о фотографиях времен первого американского визита, он заметит, что их отличает странная молодцеватость. Будто тридцатилетний калифорнийский повеса тусуется на Венис Бич, Пасифик Палисейдс, на бульварах Уиллшир и Голливуд.

Но надо было возвращаться. Домой. Но – в отнюдь не безоблачную ситуацию. «Ожог» либо был уже на Западе, либо был готов к передаче. И можно предположить, что в ходе этой поездки, например – завернув в Нью-Йорк и к Профферам, – Аксенов успел договориться о его публикации (хотя сведений об этом в доступных ныне источниках нет). Выход «Ожога» на Западе несомненно привел бы к неминуемому столкновению с КГБ.

Вот на таком перекрестке и оказался противоречивый писатель Василий Аксенов…

Мог ли он остаться в Штатах?

Мог. Если б наплевал на родных людей в Союзе. И на дела, что предстояло сделать. Аксенов не собирался становиться невозвращенцем. Он возвращался, зная: просто не будет, но надо держаться. При этом мысль о переезде на Запад в голову ему, похоже, приходила.

Эпизод из «Круглых суток»: автор летит в СССР, воображая, как на орбите встречаются советский «Союз» и американский «Аполлон». Леонов и Стаффорд в стыковочной трубе.

Том протягивает руку:

«Полковник Леонов, если не ошибаюсь?»

Алексей, оглянувшись через плечо:

«Слушай, друг, у вас там не найдется лишнее место?»

Последних строк в тексте 1976 года нет[99].

8

Вернувшись в Союз, Аксенов пишет очерк, в котором одни увидели апологию Америки, а другие – прямой и тонкий наезд на агитпроп. Хоть в том же эпизоде с газетными ящиками, где рядом и правые, и левые, и прочие.

Сколько было раздолбано пишущих машин, сколько было затуплено перьев ради одного – совок должен знать: всё левое в Америке запретно. Никакой свободы там нет. Царят цензура, слежка и террор. Торжествуют пещерная реакция, желтая пресса и неслыханный разврат.

А вы что же, Аксенов, забыв о враге, всё смешали в единый эстетский компот? – вопрошали в Союзе писателей. – Боровик бы Генрих, скажем, или Мэлор Стуруа всё по полкам разложили б: вот – свои: коммунисты, голуби мира и весны; вот – трезвомыслящие американцы, противники войны и любители торговли; вот мятущаяся, но прогрессивная интеллигенция, а вот – ремесленники похабного псевдоискусства – стриптиза, рок-н-ролла и абстракционизма; вот – наркоманы и алкашня, жертвы мира чистогана; а вот хитрый и злобный классовый враг – звериный оскал монополий, агрессивная военщина с ядерной дубиной, агентура ФБР и ЦРУ, свора очернителей с радио «Свобода» и шайка куклуксклановцев в Капитолии и Белом доме.

А у Аксенова – что?

Ни единого коммуниста даже на уровне райкома. Нет борцов за права негров. А всё какие-то внеклассовые джазмены, бармены, художники да академисты, ущербные и безыдейные. А коли и идейные, то явно не по-нашенски: то бескрылые абстрактные гуманисты и пацифисты, то анархиствующие длиннопатлые леваки да хипня немытая на «Поршах», видите ли, и «Хондах».

С собаками заявляются на занятия; лекции, понимашь, слушают в саду; песни, бездельники, на улицах поют да шляются по миру, вместо чтобы погружаться в трудовые будни. И гляньте, как подано всё привлекательно. И дельцы-кровопийцы, и модные дамы, и аполитичные трудящиеся, и не продажные какие-то журналисты. Такие негадкие, приятные такие… Где осуждение язв? Где обличенье порока? Где свидетельства обреченности, позиция автора, классовый нюх и оценка? Лишь ястребов Пентагона журит он. Да и то слегка. А так – извольте: не числом, а уменьем, милая, тудыть-растудыть, морская пехота. Тьфу! Соблазн! Хитрая мина под идейные устои.

Как и любому, кто вернулся из дальней, долгой и ответственной поездки, Аксенову надлежало выступить перед коллегами, доложить: с кем общался, где был, что видел, как оценивает. Он и выступил. А один из гостей, политический обозреватель «Правды» Юрий Жуков, возьми да и спроси: а что ж вы не расскажете о том, как там за вами следили, как пасло ФБР?

– А я ничего такого не заметил. Всё было нормально.

– Ну что же вы? Вот меня с первых же дней надзором обложили.

– Ну, это вас! Вы – спецкор «Правды»! А я простой прозаик, лекции ездил читать…

Что это, как не аполитичный подход? Всем известно, что гость из СССР для ЦРУ либо шпион, либо объект вербовки! А за Аксеновым, слышали? – не следили. Не заметил он… Не туда, небось, смотрел. На жопы их, поди, джинсовые заглядывался да на витрины.

Разговоры эти понятны. Ну – зависть: мы тут по нищим Румыниям катаемся, а Аксенов в Штаты – выше некуда. Ну – привычка: разрядка разрядкой, а антиамериканская пропаганда была тогда везде – в газетах, журналах, стихах и детских книжках. Там же была и пропаганда советская, плюс – в песнях, на конфетных фантиках, папиросных коробках и на крышах домов.

Считалось, что быть верным сыном Родины и хорошо (или даже нейтрально) относиться к Штатам невозможно. Потому и написать, и прочитать о них просто так, было неясно как. Хоть американские достижения не отрицали (часто замалчивая), но разъясняли: они добыты кровью и потом несчастных трудящихся, их сводят на нет инфляция, безработица, расизм, рост цен и налогов. А кроме того, Америка – наш идейный враг и потенциальный военный противник.

А у Аксенова Америка – не опасная. Не враждебная Америка. Как минимум. За этой объективностью угадывалась симпатия и даже любовь.

Ясно, что идеологическому и вооруженному отрядам КПСС – агитпропу и КГБ – манера непредвзятого путешественника, прибывшего в Штаты для чтения лекций и попутного описания чудес и курьезов жизни, была глубоко чужда. Впрочем, особых трудностей с изданием очерка не было. Похоже, снова сыграла роль «разрядка». Возможно, архитекторы мирного сосуществования, временно обретшие влияние в Кремле, сочли очерк полезным сигналом Западу: внимание, смотрите, сколь идейно нейтральные сочинения о вас мы публикуем нонеча. Не то давеча. А быть может, то был ответный ход: тогда и «Голос Америки» избегал резкостей в адрес СССР[100].

«Разрядка»…

9

Зная, что другого шанса может не быть, Аксенов использовал визит по полной. И лекции почитал в Калифорнии. И Нью-Йорк навестил с его киношно-литературной тусовкой. Она пришлась по душе – легкая, прикольная, нестандартная, «неквадратная»: unsquare & groovy[101]. Наверное, были и встречи в мире солидных издательств. И было б странно, если б там Аксенов не обсуждал судьбу «Ожога». Ведь не лежать же роману его жизни в столе, пока «лет через сто» его напечатают дома. Так что мешает допустить, что издание в США на английском и русском языке обсуждалось уже тогда?

Погостил он и в городке Анн-Арбор (штат Мичиган), где кроме университета, уютных баров, книжных лавок, студентов и енотов имелось еще и свободное издательство «Ардис», печатавшее книги на русском языке.

Его учредили супруги Карл и Элендэя Проффер. Прямо в своем доме. Где, как считает Анатолий Гладилин, поместилась бы вся российская литературная эмиграция, обретающаяся в Париже. В доме этом что ни день – то новый гость. Американские слависты, русские поэты, советские беглецы… Само собой, Аксенов – знаменитость проездом из Москвы в Москву через Лос-Анджелес, Нью-Йорк и Анн-Арбор – сразу почувствовал себя в своей тарелке.

Как и в Союзе, местом сбора была кухня. Дым там стоял коромыслом. Карл и Элендэя порой и не знали, сколько народу гостит. Ночь – сидят пятеро: решают мировые проблемы. Полдень – восемь: спорят о судьбах России. К вечеру – вообще толпа: трендят о бабах.

Нельзя исключать, что и с Профферами обсуждали возможности выпуска «Ожога». И если так и есть, то они были только рады предложить Аксенову «Ардис» в качестве издательства.

Деловые разговоры с русскими были им по душе, а их диспуты хозяев особо не занимали. Они были заняты. В подвалах бывшего загородного клуба шла работа. Гудели типографские машины. Печатались книги. С каждым днем типографская техника становилась всё электронней и дешевле. Тиражи росли. Как и число покупателей. Эмигранты, которым по договоренности Леонида Брежнева с Ричардом Никсоном стало легче выехать в Израиль, вместо фронтовой страны во множестве ехали в Штаты. Прибывали и другие эмигранты – политические. Параллельно с внешней «разрядкой» шла внутренняя «зачистка», и часто, выбирая между Дальним Востоком и «Диким Западом», люди выбирали последний. Если, конечно, выбор был.

Они-то и становились читателями «Ардиса». И авторами изданных там новых книг.

Аксенову предстояло войти в их число.

Глава 3

Рандеву

1

70-е. Аксенов успешно строит сразу два своих образа: зрелого (противоречивого, но советского) писателя и жутко талантливого и крутого мачо. Первый был адресован советской власти, литературному начальству, критикам и коллегам-врагам. Второй – коллегам-друзьям, милым дамам, иностранным интеллектуалам, писателям и издателям.

Короче, потрудиться пришлось.

Ведь личный бренд не создашь только отпустив красивые усы и кудри, элегантно одеваясь, являясь в свете и умея быть в центре внимания. Главный стройматериал такого бренда – текст.

«Любовь к электричеству», «Мой дедушка – памятник», «Сундучок, в котором что-то стучит» вышли большими тиражами и покупались.

Работал Аксенов и в приключенческом молодежном кино.

30 декабря 1973-го на экраны вышел «Мраморный дом» – фильм, снятый по его сценарию Борисом Григорьевым в Ялтинском филиале Киностудии им. Горького. Конец войны. Юные романтики Мастер Пит и Герцог Гиз – то есть Петька и Ильгиз – ясное дело, ищут клад. А находят тайный склад сахара, обуви и медикаментов. Конечно, краденых! Охотились в подвале бывшего барского дома за золотом пиратов, а нашли схрон бандитов. Находка грозила им не игровой – настоящей гибелью. Но Мастер Пит с Герцогом Гизом на то и верные друзья, чтоб не теряться в сложных ситуациях. И они побеждают. А помогают им в этом добрые люди.

В 1975-м по его сценарию Исаак Магитон снимает «Центрового из поднебесья» – фильм о любви. Там огромный баскетболист (рост два метра восемь сантиметров) из команды «Студент» влюбляется в солистку группы «Приключения»[102] Нину Челнокову. Он прекрасно играет и подает надежды, а она чудно поет песни Александра Зацепина голосом Аллы Пугачевой. Парень, собственно, и приходит в команду, чтоб ездить по стране, поспевая за гастролирующей любимой. Ему помогает тренер-легенда Самсон Грозняк – стратег и артист оранжевого мяча. Самсон верит в пользу тренировки, но считает ключом к победе воображение и вдохновение. А вдохновение – удел героя. Таков в фильме Юра Кулич-Куликовский – центровой, в одиночку бьющийся с соперником, судьбой и собой. Не метафора ли это его создателя – Аксенова, ощущавшего одиночество перед чистым листом, властью, миллионами зрителей и всей вселенной?

Лента большого успеха не имеет. Впрочем, судя по всему, Аксенов переживает это довольно легко. Похоже, в это время его больше занимает другой кинопроект – сценарий фильма о первых российских пилотах. Помните историю с повестью об отважных летунах, о которой упоминает автор в «Сундучке»? Видимо, в то самое время, когда «Центровой» вышел на экраны, Аксенов уже вовсю писал сценарий мюзикла «Пока безумствует мечта».

2

Аксенова вдохновляли романтики. И среди них – его тезка пилот-футурист Василий Каменский, летевший в будущее в самом прямом смысле – на «этажерках» начала XX века, и Владимир Татлин, грезивший о метафизическом прорыве в небесный океан. А вместе с ними – десятки, а вскоре и сотни бесстрашных русских авиаторов, лихих модников в белых шарфах.

Повесть о небе не состоялась. Почему – Бог весть. Но сложился сценарий, а за ним и кино – потешный мюзикл «Пока безумствует мечта», снятый в 1978 году Юрием Горковенко.

Юноша бледный со взором горящим Юра Отверткин (Николай Караченцов), бредящий небом, читает девицам авантюрные рассказы об авиаторах. Он рвется из родного Царево-Кокшайска в Петербург, в блистающее небо и блестящее общество. А все вокруг гомонят: «брому ему, ах брому». Под присмотром местного батюшки он таки едет в столицу, где за изрядную часть скромной суммы, выданной отцом, тут же покупает костюм авиатора – краги, бриджи и кожаную куртку со многими застежками-«молниями». Белый шарф – после.

Над ним трунят циничные питерские мастеровые: де, вот так ряженый, «типичный авочка» (так в фильме именуют щеголей, подражающих пилотам). Юра решает, что это из-за его детски-кучерявой блондинистости, и идет к парикмахеру, коему агенты охранки оставили фото видного бомбиста – крутого мачо с буйной шевелюрой. Ну, на случай, ежели заглянет побриться-причесаться. А тот засунул его за раму зеркала, чтоб был на виду.

– Как будем стричься? – вопрошает стилист.

– Вот так! – недолго думая, отвечает Юра, тыча пальцем в то самое фото.

Из цирюльни он выходит другим человеком: усатым жгучим брюнетом. Он осваивает тайну пронзительного взгляда и немедля направляется в аэроклуб «Икар» – показать себя и посмотреть самолеты. А там, будучи спрошен, кто таков, выдает себя за всемирно известного пилота Ивана Пирамиду. Околоавиационные дамы рушатся в обмороки и зовут его на танго. Тут его «чикают» агенты охранки – воины тайной войны под началом Владимира Басова и, чтобы либо схватить, либо взять мертвым, подбивают на дуэль с любимцем публики и всем известным пилотом Брутенем. Вместо дуэли, однако, выходит дружба. Полагая, что знает об аэро всё, Юра (он же Иван Пирамида) вступает в спор с другом о чем-то важном и авиационном. А тот по-дружески и говорит: покажи нам, как делать эту фигуру – возьми мой «Фарман».

Дева-летчица, в которую он, кажется, влюблен – Лидия (Любовь Реймер), повязывает ему свой потрясающий белый шарф. Всё. Пути назад нет. Самолеты сожжены. Небо – или смерть!

Назвался груздем – лезь в кокпит: Юре предстоит показательный полет. А он-то не только ни разу сам не летал, но и пассажиром-то не был. Что делать, мама? Краги и кожанка – это одно, просто красивая одежда, а в небо взлететь – не сходить в кино. Неужто – каюк? Прощайте, надежды? Но делать нечего, в полузабытьи Юра за рычагами утлой машинки мыслит: «Где я – на этом или уже на том свете? Где руль высоты? Где газ? Где руль поворота? Может, драпануть?»…

Но он прочел бездну книжек про пилотов и правда знал о полетах всё. Вспомнив это, он находит руль высоты и взмывает ввысь, закладывает головокружительный вираж, поражая фанатов прогресса. Те неистово рукоплещут… Вот – мгновение – он наверху! Но – стремительно падает вниз. Некое важное отверстие в фюзеляже случайно заткнуто пробкой от шампанского. Юра вспоминает рассказ, когда-то читанный о подобном небесном куршлюзе, отважно покидает кабину, добравшись до пробки, выдергивает ее и возвращается за руль высоты.

Триумф. Его носят на руках. Осыпают цветами и деньгами. Лидия глядит на него… О!..

И… Впрочем, нет нужды пересказывать сюжет. Но пометим: разоблачение приносит Юрию не позор, но славу. Позор же переживают агенты «тайной войны» (что за странное и знакомое выражение?), боящиеся авиации, ибо «где чертежи, там и бомбы!». А Ивана Пирамиду ждет новый полет – в Москву! На сверхбиплане «Киевъ-Градъ», о коем гады говорят, что он – «троянский конь российской индустрии», а он меж тем – надежда юная России. Самолет взмывает в воздух, а любимая шепчет вслед: «Ты, главное, долети, Юрочка!» Что там еще будет… А он – поднимаясь в небесную высь, шепчет: «Спокойствие! Впереди вся жизнь!»

Море песен, плясок, прибауток. И шутки над КГБ. Ведь «тайная война» – термин из тогдашнего лексикона этого ведомства. А комические аналоги сотрудников советской тайной полиции – по Аксенову (вспомним «Любовь к электричеству») – это агенты охранки и есть.

В остальном же – Джек Лондон, деньги, любовь, страсть…

Фильм был готов. И как говорят знатоки, обречен на успех. В нем играли: Олег Анофриев, Владимир Басов, Михаил Боярский, Ролан Быков, Эммануил Виторган, Николай Караченцов… Бурный, шумный, музыкальный, талантливый и совсем не советский, он мог стать популярным, если бы… Если бы его не изъяли. В связи с тем, что отношения Василия Павловича с художественной бюрократией и советской властью испортились. И вовсе не из-за подтруниваний над героями тайной войны. А по более весомым причинам.

И хотя формироваться эти причины начинают задолго до конца семидесятых, где-то с середины этого десятилетия конфликт между Аксеновым и всем советским становится всё более динамичным и наконец входит в жесткую фазу, самое прямое участие в которой принимают лубянские герои тайной войны. Что же стряслось в середине 70-х.

3

К Аксенову пришли. Из КГБ.

Зачем? Почему? Ведь прежде им занималась критика? Литературное начальство… А тут – герои тайной войны.

Свет на ситуацию пролил полковник госбезопасности Ярослав Васильевич Карпович. В 29-м номере журнала «Огонек» за 15 июля 1989 года в статье «Стыдно молчать» публично высказался сотрудник, лично проводивший операцию спецслужбы по роману «Ожог». Статья вышла в рубрике «Прошу слова» и наделала шуму. Все, кто ничего об этом не знал, были потрясены, как, впрочем, и те, кто читал иносказательную историю об «Ожоге» в книгах писателя. Ну как же, видный сотрудник тайной полиции писал: «…Я познакомился с писателем Василием Аксеновым, написавшим… резкий и талантливый роман "Ожог". С разрешения начальства я встретился с Аксеновым и долго с ним разговаривал. <…> Мне удался разговор с Аксеновым, и он пообещал не распространять рукопись романа "Ожог". Издавать роман он пока тоже не собирался.

Состоялось джентльменское соглашение… Я был доволен. Начальство – тоже».

Получить доступ к документам по этой теме не удалось. Как и увидеть г-на Карповича. А значит – проверить: верны ли сведения, приведенные им в «Огоньке». Зато можно сопоставить написанное полковником с тем, что сообщает писатель. Он делает это в книге «Американская кириллица», в романе «Скажи изюм» и в «Таинственной страсти». Видимо, этот эпизод беспокоил Аксенова. Похоже, он видел в нем поворотный момент своей судьбы или старт этого момента.

Цитаты.

«Американская кириллица»: «…Я закончил свой главный крамольный роман "Ожог". Сделал 4 экземпляра на пишмашинке и дал читать нескольким ближайшим друзьям. По прочтении собрались, и один из друзей сказал: "Эта штука, старик, не слабее "Фауста" Гёте, а потому надо ее либо закапывать, либо засылать за бугор"».

И действительно, как станет ясно позднее, Аксенов размышлял о передаче своей главной на тот момент книги за рубеж.

«Скажи изюм». Гость из «конторы» говорит: «Если "Щепки"[103] появятся на Западе, у вас будет только две альтернативы… Или покаяться… Либо… отправляться туда, где издаетесь… Откровенно говоря, нам бы не хотелось, чтобы советское искусство теряло такого профессионала… Вас ведь и у нас любят…» И в ответ на раздраженную тираду главного героя «Изюма» Андрея Огородникова, что, мол, он о «Щепках» и думать забыл, звучит вопрос: «Можно ли так понять, что вы не собираетесь печатать "Щепки" на Западе?»

– Да и не собирался никогда, – буркнул Огородников.

«Вру или не вру?» Самому непонятно.

– Важнейшее решение вы сейчас принимаете… Отказ от публикации "Щепок", безусловно, будет означать, что вы остаетесь в рядах сов… Ну, словом, в рядах отечественного искусства. Если по-джентльменски заключаем договор… то и от нашей организации хлопот у вас тоже не будет. <…> Итак, лады?

– Ну, если угодно, лады».

«Таинственная страсть». Снова гость: «…Мы прочли ваш роман "Вкус огня"[104].

– …Никто не читал, а вы прочли. Как это так получается, товарищи офицеры?

– Вы профессионал своего дела, а мы профессионалы нашего дела. Книга у нас. Мы ее прочли. Это сильный роман. К сожалению, не только сильный, но и… в прямом смысле антисоветский. Нам известно, что наши коллеги из Лэнгли (штат Вирджиния) делают ставку на ваш роман. Если он выйдет в свет, они постараются раздуть шумиху под стать "Архипелагу ГУЛАГ"… Если это произойдет, то нам придется с вами попрощаться.<…>

– …Я согласен с оценками романа "Вкус огня", за исключением одной. Да, роман получился сильный… но отнюдь не антисоветский. Роман вообще не может быть антисоветским по определению. <…> Я опасался подпасть под такую классификацию и потому вообще воздерживался от мысли о его возможной публикации…

– На Западе? – уточнил генерал.

– Ну не на Востоке же!..

– У нас… всё можно опубликовать – теоретически, а практически время еще не пришло. Согласны? Давайте так: вы зарекаетесь печатать "Вкус огня", а мы обещаем ни на йоту не вмешиваться в ваши дела… не чинить вам никаких препятствий ни в публикациях, ни в экранизациях, ни в путешествиях.

Скрепляем рукопожатием. Всё-таки пожал».

Издание книги в Союзе было невозможно. Уж больно по-разному видели власть и автор искусство и политику. Аксенов считал, что художественное произведение в принципе не может быть антисоветским (см. цитату из «Страсти»). Власть же полагала, что антисоветским может быть всё: волосы, ботинки, ну, и, конечно, произведения. Она ощущала присутствие в большом искусстве метафизического. И это ее пугало. Ибо контролировать плоть она научилась неплохо, а вот метафизика осталась вне ее ведения. А в тоталитарном обществе, коли находится что-то неподвластное власти, места ему там нет. Ведь его принцип: всё – мое; что не мое – врага.

Аксенов не считал себя и не был политическим противником власти. Он полагал свою деятельность (в том числе и подписание писем в защиту репрессируемых, и общение с диссидентами) гуманитарной, связанной с этикой, а не с идеологией. Власть же держалась иного мнения. Сама разница в их взглядах таила в себе конфликт. И вот он стал неизбежен.

4

«Ожог» ушел за рубеж.

Как, когда – мне неизвестно.

Операция передачи на Запад романа описана во 2-й части «Русской кириллицы», но полагаться на точность описания сложно. Ведь это Аксенов… А он всё путает: людей, даты, имена, времена… Короче, эта таинственная история увлекательно описана здесь[105]…

И вот «Ожог» («Щепки», «Вкус огня») попал туда, где мог увидеть свет. Конфликт состоялся. Вот как говорит о нем Карпович (то есть с Аксеновым говорили не генералы, а он – полковник: «Я рассуждал таким образом: за рубежом пока не выйдет талантливая книга, компрометирующая нашу действительность, а я ничем не погрешил против творческой свободы хорошего писателя. При этом надеялся, что наступят другие времена». Курсив мой – Д.П – он здесь нужен потому, что эти слова из статьи 1989 года созвучны словам из романа "Скажи изюм" 1980–1983 годов, который Ярослав Карпович мог читать. Вот что там, убеждая героя, твердит генерал: "…Выдающееся произведение искусства… и давайте не будем его… хоронить. Будем ждать".

Странно слышать от сотрудников эти намеки: «наступят другие времена», «будем ждать»… Ждать – чего? Что, товарищи дзержинцы предвидели (или предвкушали?) крах советов и отмену цензуры? Иначе публикация «Ожога» была невообразима. Но он вышел задолго до 1993-го.

В русской версии – в американском издательстве «Ардис», в англоязычной – в Random House. В США времен, которые предвкушали бойцы тайной войны, уже дождались: на титульном листе значилось: «Ожог. Посвящается Майе».

* * *

Как КГБ узнал о романе? Как ему и положено: узнал, да и всё… И решил, что он будет издан на Западе. Осерчал всерьез.

Анатолий Гладилин рассказал, какие страсти бурлили вокруг «Ожога». Когда к изданию готовили итальянский перевод, писателю в Париж позвонил паникующий переводчик: из Союза приехала «подруга Аксенова» и от его имени просит пустить тираж под нож или задержать на год. А книгу-то уже ждут в магазинах.

Переводчик: Анатолий, ты знаешь эту даму? Гладилин: да, и помню их с Аксеновым роман… И тут же поясняет, что, обсуждая с Василием возможные попытки КГБ помешать выходу книги, они учли и эту. И у него есть право представлять интересы Аксенова. Так что: издавайте. Издание книги и пресса вокруг нее за границей – залог безопасности автора в СССР.

Потом Гладилин спросит Аксенова-эмигранта, был ли он в курсе. Тот ответит: нет. А услышав историю, опечалится. А после скажет: «Ну, что ты хочешь, видимо, ГБ ее поймал на чем-то и завербовал. Слабая женщина. И не таких ГБ ловил и ломал…»

Возмущенное провалом своего рандеву с Аксеновым, КГБ, а точнее – его 5-е Управление, занятое борьбой с инакомыслием, будет делать всё, чтобы не допустить выхода романа за границей и его распространения в СССР.

И если его у кого-то находили – не дай Бог.

За «Ожог» давали срок.

5

Меж тем Аксенов живет в СССР. Хотя творческие возможности его сильно ограничены.

Вот как он рассказал об этом мне и Игорю Сиду в интервью «Мифы, сокрушившие колосс»[106].

«В ответ на мой отказ от издания "Ожога" люди из КГБ заверили: "Все ваши проекты будут продолжаться". И наврали. <…> Завернули гайки. Даже "хвост" пустили. Ни о каких зарубежных поездках и речи идти не могло. Но я вспомнил, что начал оформляться на конференцию в Западный Берлин. И подумал: "Дай-ка попробую". Приехал в Союз писателей. Там такая была Тамара или Нина, я ей часто привозил всякие сувениры. Я: "Тамара, ну как там мой паспорт?" Она: «Ой, а я вам звонить собиралась, паспорточек ваш готов". И дает мне паспорт. "А когда едете, Вася? Я билет закажу". Заказала она билет, и я улетел. <…>

Вскоре пропажу обнаружили. Узнали, что я в Западном Берлине… И пошло-поехало… Консульские работники взялись вывезти меня на Восток, где рвал и метал посол Абрасимов – страшный человек. Мне говорили: смотрите, Корчной в автокатастрофу попал. Как бы с вами чего не случилось… Генеральный консул кричал по телефону: "Советской власти нужно подчиняться везде!" А я ему: "Перестаньте меня шантажировать, не толкайте на крайний шаг". И он сразу менял тон: "Ну что вы, дорогой! Просто Абрасимов хочет поговорить, выпить рюмку водки по-русски. Пожилой человек, как же не уважить".

Наконец, пастор – глава духовной академии, где проходила конференция, – увез меня к себе и запер. Оттуда я позвонил в Париж и заказал визу… Берлинская журналистка Эльфи отвезла меня в аэропорт, и я опять смотался! Из Западного Берлина – в Париж! Оборвал когти, обрубил хвост. А в Париже играла "Таганка", и я пошел на "Гамлета". Встретил там Веню Смехова, а он говорит: "Нас известили, что ты остался на Западе". И торжественно ведет меня в зал и сажает рядом с Максимовым – главным редактором "Континента"… Кошмар. Это были потрясающие ощущения. Я никогда не мог себе представить, что стану героем настоящего прифронтового берлинского романа. Это было точно, как в этих романах: такое же ощущение загнанности. Идешь по аэропорту Темпльгофф и думаешь: вот сейчас подскочат, кольнут в жопу зонтиком и потащат…

Петров. И как же вы вернулись из своего самовольного турне?

Аксенов. Прилетел, пошел в Союз писателей. Там конференция. В толпе мой куратор Зубков. Он чуть не падает в обморок. Кричит: "Василий Павлович, вернулся! Дорогой! Вернулся!" Счастлив был человек. Говорят, у него сейчас свой бизнес…»

Потом полную правдивость этого рассказа подтвердит американский журналист и политолог, а в 70-х корреспондент газеты The Financiаl Times в Москве Дэвид Саттер.

Но хотя неудавшееся рандеву сильно напрягло отношения между Аксеновым и властью, а значит, и между ним и издательствами, он всё еще не запретен. И даже пытается издать в «Юности» «Железку». А в 1978-м в «Новом мире» выходят «Поиски жанра».

Там некто Павел Дуров – волшебник, говорящий всем, что он артист оригинального жанра, катит куда-то, вроде какого-нибудь героя-битника какого-нибудь Джека Керуака. Только не по Штатам, а по СССР. По его Крыму. По его Центральной России (заповеднику «Бочкотары»). По его малым и большим республикам. Он кормится тем, что устраивает в малых городах спортивный праздник «День, звени!» (уж не отсыл ли к ильф-и-петровскому «Дню жаворонка»?), получает за это похвальную грамоту, приличные деньги – 500 рублей – и катит дальше.

Проблемы начинаются, когда вдруг выясняется, что все подозревают: не зря он здесь болтается, и никакой он не артист-балагур, а создатель фальшивых купюр. Фальшивомонетчик. И деньги у него как раз пятидесятирублевые – редкостные. И ухо с ним держи востро.

По ходу дела купюры на время превращаются в как бы самостоятельного героя. А Павел Дуров – в подозреваемого. А ведь он их просто за халтуру получил в малютке-городке. И вот едет теперь, сам толком не зная куда, пролагая мысленно маршрут от Румынии до Польши и Чехии; встревает то в одно, то в другое; кого-то спасает, кого-то подвозит, кого-то выслушивает… И вот – встречает фальшивомонетчика. Старого друга Сашку. Коллегу-волшебника. Корифея профессии, магистра жанра. Впавшего в отчаяние и павшего до преступления. Они сидят у костра. Толкуют. А бабки фальшивые горят. А Дуров думает: а смог бы я бы так, как он? И не знает…

Короче, всё проясняется, и битник зрелых лет в дорогу отправляется. И вот на ней встречается он с хиппи юных лет. Происходит рандеву поколений. Свидание в пути, на коем им по пути. И более опытный и устроенный подбирает юного и неприкаянного.

Юный прыщеват и сальноволос, с симпатичной придурковатой улыбочкой, в майке с надписью A Human Being[107].

О чем разговор? О слове «чувак». Выясняется, что дело тут не в «великой американской культуре» (как нам сообщалось), но притом всё же – в «человеке». Мол, если несколько часов дуть в саксофон, язык распухает и нет сил сказать: «человек», а выходит «чэ-э-эк», «чвээк» и, наконец: «чувак». Это зрелый битник излагает незрелому хиппарику. А тот: мол, супер, а я еду в Москву глянуть на Джоконду Мону Лизу. А в благодарность за подвоз могу прочесть стихи:

Я разобью театрик без рампы и кулис,

Входите без билетов – приехал к вам артист!

Расскажет вам историю

Про шхуну из надежд,

Которую построили

Четырнадцать невежд <…>

На деревенской улице театр без стен и крыш,

Артист играет весело, а получает шиш.

Через несколько лет после их встречи я услышу этот текст в виде песни на концерте группы «Земляне» в Тульском пединституте. А пока зрелый платит за них незрелому десятку и получает автограф на мятой пачке «Памира». Тут-то он и понимает, куда он едет. В горы!

– Да у меня ж там про горы нет ни слова. Наоборот, море, – берется спорить хиппи.

– И всё-таки я еду в горы!

– Зачем это вам, товарищ? Кто ты вообще такой, между прочим, мэн?

– Я артист-шарлатан, деревенский клоун.

– Супер! Возьмите меня с собой!

– Тебя ждет Мона Лиза, старик…

На этом завершается их важный диалог.

И Павел рулит в горы.

До тайного приюта магистров волшебства, разноплеменных, дружных ценителей пиров, веселых и отважных создателей миров. Они собрались вместе, чтоб в горной тишине среди вершин и пиков устроить фестиваль. Неслыханный в истории гала-дивертисмент.

Они хотят превратить свою долину в Эдем. И осесть в нем навсегда. Ибо есть ли смерть в Эдеме? Они мечтают встречать там и тешить там паломников со всей земли. Вершить чудеса. В этом их миссия. Итак – за дело. Вот чудесные устройства, вот волшебные штуки-дрюки: «генератор Как Будто», «Тарелки Эхо», «Ковры для Долгожданных Животных». Они готовы. Они прекрасны. И все они погибают. Их губит слепая лавина. Уродская гадина. Всех сожрала.

Надо ли расшифровывать эту метафору? Любая краткая версия окажется слишком простой, а длинная потребует, глядишь, и – целой книги. Лавина – тупой тоталитарный поток, сносящий всё творческое, ищущее и талантливое просто потому, что иначе не может? Или она – символ необъяснимых и сокрушительных ударов судьбы? Или, может – самой смерти, крушащей самые светлые замыслы в самое неудачное время? А какое время – удачное? Ну и так далее…

Но – прав был Пушкин: весь я не умру! И волшебники – не умерли. А явились вновь под небом голубым, где средь озер встретили их Долгожданные Животные… Огнегривый лев увлек к чудесам, каких они творить и близко не умели. Прошел по росной мураве вол, исполненный очей. А в горней вышине парил орел небесный, взирая, как ведет их в город золотой Хороший Человек…

И при чем здесь пятидесятирублевые купюры?

Вот тут уместен отголосок приключения, случившегося с Аксеновым, его сыном Алексеем и сыном Катаева Павлом летом 1970 года. Следуя в Литву через Белоруссию, они свернули на такую «убитую» дорогу, что их «Запорожец» не вынес мук езды и утратил колесо. Помог проезжий на «Урале», пьяный в зюзю милосердный белорус – привез болты и пристроил колесо. Аксенов заплатил ему 50 рублей. Купюрой. Умелец вперил в зеленого Ленина и цифры дикий взгляд. Он в жизни не видал таких банкнот. А у писателя была их целая пачка.

Не отсюда ли неприязнь героев «Поисков жанра» к людям с «полтинниками»? Не отсюда ли метафора финансово успешного писательства как волшебства? Не отсюда ли и диалог поколений – ведь сын Алексей, подросши, тоже какое-то время хипповал. Не отсюда ли и вопрос: как отношение Аксенова к увлечению сына сплетается с тем, что пленило его в хипповом Лондоне? Что делал Аксенов, внося в свою литературу столько личного? Возможно, искал ответ на важный вопрос: сам-то он – волшебник или фальшивомонетчик?

Глава 4

Скалка тетки Степаниды

1

И всё же Аксенов – волшебник. То есть писатель. То есть считает себя таковым. Автором, работающим достойно, не штампуя фальшивок в угоду тем, кто может платить за них пятидесятирублевки. Его жизнь полна путешествий и приключений, и, возможно, он сам себе напоминает Павла Дурова, колесящего по стране и даже миру. Некая детективность ситуации (вспомним своевольный отлет в Западный Берлин и Париж) придает жизненному сюжету шарм и пряность, связуя его отчасти с дружеской литературной авантюрой, устроенной Аксеновым, Овидием Горчаковым и Григорием Поженяном в 1969 году.

Это я о проекте «Джин Грин неприкасаемый». Его осуществляли у всех на виду. Начали по весне в знаменитой ялтинской «Ореанде». Вот как Евгений Сидоров, с любопытством наблюдавший процесс, описывает распределение ролей в этом своеобразном беллетристическом капустнике. Горчаков, сам бывший разведчик, разрабатывал авантюрный сюжет. Поженян – поэт и жизнелюб – обеспечивал компанию выпивкой и отменной закуской – никто не смел даже предположить, как это он в мае месяце доставал на рынке раков. Ну а Василий Павлович творил – «безропотно, с похмелья, обмотав голову мокрым полотенцем, писал шесть страниц своим крупным характерным почерком. Дивные крымские вечера… превращались в пирушки со стихами… приходили друзья, в том числе Борис Балтер, только что исключенный из партии»[108].

Может, так и было. Но, думается, соавторы трудились вместе не только над майскими раками, но и над текстом – уж больно разные «руки» чувствуются в эпизодах «Джина Грина».

Они довольно быстро изготовили полный приключений и гротеска шпионский хит. Бондиану ялтинского розлива. Подобную книгам про Гену Стратофонтова, но – взрослую. В ней зеленый берет и агент ЦРУ Евгений Гринев, рожденный свободным в Соединенных Штатах, он же Джин Грин, потомок русских эмигрантов и патриот США, сражаясь под звездно-полосатым флагом, переживает море событий и открытий.

Он совершает диверсии во Вьетнаме. Попадает в сети агентуры Вьетконга (деньги, любовь, страсть, прекрасная Тран Ле Чин). Потом, тайно заброшенный в СССР, узнает, что его друг, наставник в борьбе с красными и жених сестры – скрытый нацист, предатель и убийца (в том числе и отца Джина). Он осознает, что это на самом деле значит – быть потомком Разумовских. Судьба учит его Родину любить, проводя через личную драму. В итоге Женя-Джин попирает презрением тайную драку разведок и явную холодную войну политиков и выходит из игры.

Поправ же, вскрывает всемирную террористическую сеть «Паутина» и страшные замыслы «ястребов». За это его судят, «выбарабанивают» из «зеленых беретов» и сажают в тюрьму. Этот финал счастливым не выглядит. Он сложный. Оставляющий открытым будущее героя (намекая на возможность продолжения истории). И хотя зло в лице скрытых нацистов и поджигателей войны сокрушено, герой пребывает далеко не в лучшем виде. Эта приоткрытость последней двери намекает на возможное явление прозревшего Джина в новой, пока неясной, но весомой роли.

Невероятно, но впервые я прочел «Джина Грина» в армии. В санчасти. Дал мне ее (тайком, конечно) недоучившийся актер Юрик, служивший фельдшером. Лихая история изрядно развлекла меня среди стенгазет и боевых листков: «зеленые береты», «рыцари плаща и кинжала» из Лэнгли и с Лубянки, эсэсовцы, бандеровцы, вьетконговцы, гангстеры и копы Нью-Йорка. Их нравы.

Общались они так:

– Последний нахал, которого мне пришлось проучить, проглотил почти все свои зубы.

…Я заставлю вас проглотить язык. Я ясно выражаюсь?

– Ты, парень, лучше не задирайся со мной. Подними на меня мизинчик – и я заставлю тебя заплатить триста долларов штрафа.

– Я уплачу шестьсот, двину тебя дважды, и тебе придется выйти на пенсию. Мне не нравится твоя рожа, дядя…

– Слушай, бэби! Хочешь, чтоб я увез тебя в участок? Я лично больше верю в кусок резинового шланга и в бейсбольную биту, чем в детектор лжи.

Или:

– Я хотел спросить тебя, Чак, – тихо начал Джин, – ведь если бы ты нашел нас тяжелоранеными, ты бы добил нас, не так ли? А добив, отрезал бы у нас уши?.. Возьми в руки кольт, Чак! – сказал Джин… – Считаю до трех… По счету «три» я застрелю тебя как собаку! Раз! Два!

Чак выхватил «кольт» и тут же, нажимая на пусковой крючок, прыгнул влево. <…> Грянул выстрел. Рука Джина… застыла в воздухе. Пальцы разжались, выпуская тяжелый «кольт».

А Чак вдруг буквально провалился сквозь землю. Он… рухнул на остро заточенные бамбуковые колья западни, вырытой партизанами… Нечеловеческий вопль разнесся по джунглям.

Понятно, что это гротескная пародия, но дышит в ней и скрытое сожаление авторов, что в СССР нет литературы такого типа. Не оставляет ощущение, что этот жанр нравится авторам. Без всяких пародий. И они увлеченно сочиняли несоветскую приключенческую книжку.

Книга вышла в Воениздате и «Молодой гвардии» под именем Гривадий Горпожакс (так авторы соединили свои имена и фамилии), представив себя как переводчиков «приключенческого, документального, детективного, криминального, политического, пародийного, сатирического, научно-фантастического» и просто – увлекательного романа, что «направлен против пентагоновской и другой агрессивной военщины». Ну, типа, книга вольнодумного иностранца. Его читали. Его любили. Но классовое чуткое чутье чуяло в нем не наш какой-то душок.

Чутьем обладали многие. И Евтушенко тоже. В ту пору он «пробивал» журнал «Лестница», главным редактором которого видел себя, а членами редколлегии, в том числе – Аксенова и Гладилина. ЦК почти уже дал «добро», и надо было всемерно подчеркивать лояльность.

2

А тут – Аксенов с «Джином Грином». Дальнейшие действия поэта и кандидата в главные редакторы оценивать не будем. Лишь опишем со слов современников и частично их процитируем.

А именно – статью Евтушенко в «Литературной газете», выдержанную в духе тогдашнего постановления ЦК КПСС «О литературно-художественной критике» (26 января 1972 года). В нем партия требовала более жесткого раскрытия опасной сути буржуазной «массовой культуры». Строго в соответствии с требованием Евтушенко разнес роман именно как продукт этой культуры. То есть раскрыл его идейную чуждость, а попутно и литературную слабость.

Тон статьи – издевательский. Евтушенко не увидел в книге ни атаки на ЦРУ, ни гротеска, ни пародии. Лишь ерничанье, явленное «в четырех жанрах, не перечисленных в предисловии».

Первый – жанр прейскуранта: вин (от «Мутон Ротшильд» до «Клико» 1891 года); закусок (от омаров до ухи «Валдайский колокольчик») <…>, секса (от первородного греха до причуд похоти (и где он вычитал эти причуды? Поищите-ка в тексте), пыток (от пыток огнем до пыток электричеством), известностей (от Отто Скорцени до Джины Лоллобриджиды). Далее – «жанр словаря: симбиоз хиппообразного сленга и языка лабухов». Третий – «жанр капустника», где всё, что можно, валится в один котел. Четвертый – «жанр телефонно-адресной книги» эмигрантских ресторанов Нью-Йорка.

Поэт богато цитирует книгу, утверждая, что она вовсе не пародирует «флеминговскую джеймсбондовщину», а подражает ей. И больше того, будит в читателе интерес к этой низкопробщине. Он издевается над языком книги, настаивая, что «на фоне человеческой трагедии» уместен лишь высокий штиль. А также указывает, что авторы не отразили героизм вьетконговской шпионки Тран Ле Чин, убитой врагом, утопив его в сценах агентурного секса.

Проблема, по Евтушенко, состоит в том, что «читателю трудно разобраться, где… серьез под пародию и пародия под серьез», а так нельзя, должно быть ясно: там, где о врагах, – злая пародия, а где о советских и их союзниках – уважительный и возвышенный серьез. А из-за их смешения возникает безыдейная путаница, чуждая методу социалистического реализма, но зато очень и очень близкая западному так называемому искусству во всей его реакционности. А раз так, то создавший столь сомнительный текст «переводчик» не уважает «автора». Ну то есть себя!

Прикиньте, Вася, Гриша, Овидий – глумится, по сути, критик: вы ж себя не уважаете. А?..

И заключает: «в предисловии роман выглядит колоссом, но в переводе – увы! – колоссом на глиняных ногах». Он «не более чем неуместная шалость».

А за шалости что положено? Розог? На горох? Сортиры чистить?

Кого уважают – не унижают. Над ними шутят. С ними ругаются. Но – не глумятся.

Уж от кого-кого, а от Евтушенко, считавшегося другом Василия Павловича и приятелем его соавторов, ни Григорий Поженян[109] – ветеран войны, поэт, автор популярных песен[110], ни Овидий Горчаков – разведчик-профессионал, один из прототипов героя повести и фильма «Майор "Вихрь"» и автор сценария «Вызываем огонь на себя»[111], ни сам Аксенов – этого не ждали.

– Поступают ли так друзья? – задались они, как и публика, резонным вопросом.

Что за развязный, не принятый в приличной среде тон? За такой тон уважающие себя люди, даже в терпимое к хамству советское время, переставали руку подавать. А Горчаков, Поженян и Аксенов привыкли себя уважать. И теперь им Евтушенко не друг. Хоть и не недруг.

3

Аксенов уходит из «Лестницы». Следом – Гладилин. А журнал-то без них не сделать…

Сцену публичного разрыва Аксенова и Евтушенко описывает Аркадий Арканов. Он, Аксенов и Гладилин в «Пестром зале» ЦДЛ. Врывается Евтушенко. Он на взводе. Он кричит: «Слушайте все! Вот сидят Аксенов и Гладилин, это павлики морозовы! Вы предатели! Вы антисоветски настроенные элементы!»

Прозвучало это дико: ни Аксенов, ни Гладилин никого не предавали, и потом – Павлик Морозов был как раз весьма просоветским элементом. Короче – вздор. Но что до того возбужденному поэту? У него «украли» журнал, руководить которым он желал.

В 2009-м в интервью радио «Эхо Москвы» Евтушенко описал причины разрыва по-своему: «…Мы с Васей Аксеновым были одними из самых ближайших и нежнейших друзей…

Но нас развели, рассорили. Понимаете?

Потому что есть люди, которые не способны к дружбе и к любви. Если… они видят двух любящих друг друга… делают всё, чтобы не дать им жить счастливо и в согласии. То же самое, когда видят дружбу люди, не способные к дружбе. Вот так это и произошло».

Да, такое не редкость. Но кто же эти злые люди? Поэт не сообщил. Но продолжил:

«Меня очень задело однажды, что Вася снял эпиграф мой из стихотворения "Наследники Сталина"[112]: "И я обращаюсь к правительству нашему с просьбой удвоить, утроить у этой плиты караул, чтоб Сталин не встал и со Сталиным прошлое". Это меня глубочайше задело. Мы были большущими друзьями с его матерью – Евгений Семеновной[113]. И я просто был потрясен тем, как он смог снять эпиграф без ее разрешения. Это просто было невероятно». Друзьям Аксенова эта история с эпиграфом неизвестна…

Так или иначе, дружба двух мастеров стала невозможна. Возможно, Аксенов со временем простил бы Евтушенко статью, но не «Павлика Морозова». При этом слова Евтушенко о том, что их «развели», конечно, могут быть правдивы. Советская власть, подобно склочной тетке в коммуналке, желала рулить всей квартирой: кому надо – улыбнуться, кому надо – плюнуть в щи, а слишком бойких, союз которых мог их усилить, – рассорить клеветой, наветами, грязными шепотками. Чисто коммунальная хабалка! Недаром во фрондирующей культурной среде ее звали Степанида Власьевна или – Властьевна. И очень может быть, что она и учинила интригу, разрушив добрые отношения нескольких больших писателей, а попутно и журнальный проект, который в таком составе, пожалуй, мог быть успешен. Кстати, не она ли, в конечном счете, стала причиной хрестоматийного предательства всё того же несчастного Павлика Морозова?

4

К месту – пару слов о Павлике.

Однажды Василий Павлович сел за стойку в ресторане ЦДЛ (передаю историю со слов Аркадия Арканова). А по соседству с ним вдруг не на шутку разошелся классик соцреализма Валерий Губарев – автор многократно переизданной повести «Павлик Морозов» и одноименной пьесы, по сути – творец пионера-героя № 1 – одного из первейших красных брендов[114].

Губарев разорялся на тему всякой литературной зелени, что сидит здесь, понимаешь, пьет-закусывает, а и знать не знает, рядом с кем имеет честь!..

Аксенов за словом в карман не полез и спокойно ответил: «Знаю. Вы написали о предателе и доносчике Павлике Морозове, который сдал отца своего».

Губарев был поражен. Он ведь и помыслить не мог, что за этой стойкой могут быть вслух произнесены такие страшные слова.

– А ну посиди! – крикнул создатель Павлика. – Щас за тобой придут!

И исчез. Но там, куда он сообщил о нападках на себя и на «героя юных ленинцев», ему объяснили: с этим лучше не связываться. Ведь и секретари Союза зовут его Василий Палычем…

И Губарев Аксенова возненавидел. И как-то, выходя из ЦДЛ, он ненавистного узрел. Тот что-то говорил Владимиру Максимову. Создатель Павлика возопил: «Слышали? Аксенов сказал, что надо вешать коммунистов на фонарях!»

И враз ощутил, что притиснут к стене, и услышал: «Еще раз пикнешь, прибью, падла!»

Нельзя сказать, что Аксенов был несдержан или легко поддавался на провокации. Но, как и многие нравственно здоровые и сильные люди, он был нетерпим к хамству. И, не будучи завзятым драчуном, случалось, делал то, что обещал Губареву.

Спустя несколько лет, когда на секретариате Союза писателей будут обсуждать драку Евгения Попова с неким беллетристом, в ходе которой он, бия противника по сусалам, якобы кричал «красные фашисты», Аксенов спросит: «А где это было?»

– На остановке такси.

– А во сколько?

– После одиннадцати.

– А точнее?

– Ну, минут в двадцать двенадцатого.

– О-о-о! Поня-я-ятно, – улыбнется Аксенов в усы. – Я там дрался не меньше десяти раз. Примерно в это время закрывается ресторан. Поддатые писатели идут на остановку. А где ж еще им выяснять отношения?

– Общаться с ним не всегда было легко, – вспоминает Аркадий Арканов. – В его манере держаться было что-то княжеское. Не знаю, есть ли люди, с которыми он общается на равных.

Понятно, что у такого человека в полной зависти и интриг писательской среде было немало врагов. Но было и множество друзей и добрых приятелей.

* * *

Немало, немало рассказано дивных историй о нравах ЦДЛ 70-х годов XX века. В том числе и самим Аксеновым. И открытым текстом, как в «Ожоге», и под выдуманным названием. Вспомним «Шашшараби» из «Рандеву»: «О "Нашшараби", "Нашшараби", затмивший "Максима" и "Уолдорф-Асторию"!.. Сердце какого москвича, ленинградца, сибиряка или уральца, да и любого человека, хоть бы и датчанина, не дрогнет при входе под эти своды… хранящие и выбалтывающие столько тайн, слышавшие столько тостов и клятв и даже не покрасневшие от вранья; под эти своды, где бьется… биологический вой саксофона, где одуряющий запах коронного блюда "чаво" (телячьи уши и цыплячьи гузки в соусе из коктейля "Карузо") повергает в смущение даже испытанных гастрономов Барбизона, какое сердце не дрогнет? <…>

…Лев (вспомним: главный герой «Рандеву» – Лева Малахитов) вошел в ресторан. <…>

– О, девочки, Малахитов появился!

– Может, это и банально, но мне он нравится. Хорошо, сукин сын!

– Левка, салют! Не видит! Зазнался, гад!

– Помилуйте, да ведь это ходячий анахронизм, ископаемое! Да-да, его время прошло…

– Мамонт, птеродактиль…

– Говорят, совсем с круга спился…

– Да нет, женился в пятый раз!

– Как вы думаете, удобно будет, если вот я, дама, приглашу Леву на танец? Да я шучу, шучу! <…>

– Ой, девочки, я бы ему с закрытыми глазами отдалась, только страшно…»

Вот и кабачок-с. Вот и атмосферка-с. Впрочем, «Нашшараби» при желании просто принять и за «Арагви», и за «Узбекистан», и за иной вертеп тех лет, включая и «Домжур», где можно и пошлостей наслушаться, и глупостей, а можно повести умный разговор о судьбах поколения и месте человека в мироздании, и так же легко пуститься во все тяжкие, ну прямо как Лева, что враз «пошел по столам, оброс закадычными друзьями, выдул бутыль коньяку и шампанского пол-ящика, спел песню "не туши пожар своей души, ты туши пожар войны и лжи", импровизировал, конечно, на саксофоне на тему "How High the Moon"[115], танцевал соло лезгинку <…>, случайно уронил голову в солянку "Острога", под общий хохот сказал принцессе Аджагарам, что таких, как она, в России когда-то бросали "в надлежащую волну", словом…»

Словом, жизнь художника непроста, если в мире есть такие места. Нет, господа, непроста!

Расплачиваясь в кабаках, Аксенов шутил: «Я – Чарли-миллионщик». И правда, гонорары за публикации, и особенно сценарии, были приличными. Другое дело, что не были достаточными. А жить, считал Аксенов, надо хорошо. А что по тем меркам значило хорошо? Это когда «едешь в такси, одетый в костюм тончайшей голубоватой фланели, чуть покачиваешь изделием итальянских обувщиков и добрым… взглядом через дивные французские очки смотришь на мир…». Это когда, остановившись у борта теплохода, протягиваешь шоферу пятидесятирублевую купюру, а она вся такая «хрустящая, новенькая, довольно большая и вполне понятного зеленоватого цвета. Если уж иметь вкус к деньгам, то начинать нужно с пятидесятирублевок…». Это когда коридорной Люде даришь «Мадам Роша», а в каюте холодильник – итальянский, санузел – шведский, телевизор – американский, стерео – made in Japan! Когда «два молодца в джинсах, коже, настоящие оптимисты» втаскивают ящики с дефицитом: тоник «Швепс», пиво «Карлсберг», джин «Бефитер», икру, копчености, жареный миндаль. Всё как полагается. Подобный стандарт хорошей жизни описал Аксенов в рассказе «Суперлюкс», и не только там.

Было ли всё это и всё так в жизни Аксенова? И да, и нет. Иначе говоря – частями. То есть тонкая фланель и обувь, «граничащая по дизайну с произведениями искусства», – да, но в то же время – каюта, миндаль и «Бефитер» – не обязательно. И наоборот. Тем более что на свете жил капитан парохода «Грузия» Анатолий Гарагуля, обожавший писателей и способный предоставить звезде отечественной словесности и каюту-люкс, и напитки с отличной закуской.

И понятно, отчего у Аксенова заявлен не уровень середнячков-фарцовщиков, а класс больших советских дельцов. Они, конечно, имелись в знакомых, он видел, как вокруг них вращались и львицы советского «света», и его же львы. Погружение в мир не вполне легального, но реального богатства давало ощущение несоветскости, независимости от Степаниды.

Читаем в романе «Бумажный пейзаж»: «Гуляем уже пять дней, мой друг, и пять ночей, мой друг, не расстаемся, мой друг… Начинаем в полдень в пивном баре Дома журналистов, там хорошо поправляемся. В три часа переезжаем в Дом литераторов обедать и там обедаем до 9 часов вечера, потом приходит время ужина, и мы переезжаем в ВТО. Там мы ужинаем до часу ночи, а после закрытия перебираемся в «Лабиринт», где сидим… до закрытия, то есть до 4 утра. А потом выясняется, что нужно еще поговорить, и мы все едем в аэропорт Внуково, где буфет открыт до восьми… А потом отправляемся к открытию пивного бара Дома журналистов и там очень хорошо поправляемся, а потом…» Вот она – вечная связь искусства с жизнью!

Круто гуляли в ЦДЛ. Круто в Домжуре. И в МОСХе. И в ЦДРИ. Не говоря уж о ВТО и Доме кино… На семинарах и совещаниях. На творческих декадах на озерах Рица, Севан и Иссык-Куль. На комсомольских посиделках, с которых порой выносили едва живых «положительных героев». До посинения, а то и до мордобоя – на дачах в Красной Пахре и в Переделкине. Как-то приятель Аксенова американский журналист Дэвид Саттер приехал в Переделкино и не привез с собой водки. Все довольно сильно удивились. Дэвид, недолго думая, сел в машину, съездил в столицу и вернулся с бутылкой. И тут уже никто не удивлялся.

Кстати, сообщество иностранных журналистов, бизнесменов и дипломатов также оставалось богатой площадкой для веселья. Дэвид Саттер рассказывал мне, что познакомился с Аксеновым в резиденции американского посла «Спасо-хаус»: «Это было в конце 70-х. Там было много его друзей – писателей, художников, актеров. Они слегка подсмеивались над Васей и его пижонством. Поведением и одеждой он заметно отличался от большинства советских гостей – был очень раскован и одет… Одет, ну, скажем, как голливудский продюсер 40–50-х годов. Хотя на дворе были 70-е… Уже не помню точно его костюм, но общее впечатление было такое: совсем несоветский советский. Ему самому это, пожалуй, нравилось»[116].

Сильно гуляли и в домах творчества в Малеевке, Коктебеле, Дубултах под Ригой…

Частыми гостями «Дубултов» были, по рассказу Гладилина, он сам, Аксенов, Станислав Рассадин, Алла Гербер, Станислав Куняев, Владимир Гнеушев, Григорий Поженян, и не они одни.

Поженян имел в этом кругу особую репутацию: в войну он служил в диверсионном отряде, защищал Одессу, с отрядом морпехов удерживал стратегическую водокачку, спасавшую город от жажды. Все ее защитники погибли, а он спасся. В Одессе об этом долго не знали. И на памятной доске на улице Пастера, установленной в честь павших, благодарно выбили и имя Поженяна.

Славился он и любовью к застолью и умением его организовать.

– Где-то рядом с ним, – вспоминает сын Аксенова Алексей, – всегда имелось пиво и огромные копченые лещи. Вот он следует по приморским аллеям в компании журналиста Велерия Осипова и другого какого-нибудь таланта. Идут в город. В центре – мощный, усатый, коренастый Поженян в морском бушлате с огромной рыбой под мышкой, по бокам рослые мужики.

Бушлат на Поженяне – признак большой гульбы, которую ценил этот суровый ангел мужской дружбы. Кто из героев Аксенова звучит как Поженян? В поздних текстах – это да, Берлахский из «Таинственной страсти», а в 60-х – Фучинян, бывший десантник из «Стальной птицы», «человек мгновенных и точных реакций», кричащий: «Вы меня знаете, я – Фучинян! Кто хочет пива – пусть пьет, а кто не хочет, пить не будет. Тут все меня знают». Очень похоже.

– Однажды, – говорит Гладилин, – он с утра куда-то увел Аксенова. И вернулись они сильно навеселе. Тогда я, взявшийся строго блюсти творческий процесс, учинил Григорию Михайловичу скандал. Потому что Анатолий Тихонович настаивал, чтоб с утра и до семи вечера все работали. Если он и Аксенов соблюдали график, – утверждает он, – то успевали за месяц написать по книге. А после семи – пожалуйста: гуляйте-отрывайтесь, крамольничайте…

И крамольничали. Что ни застолье – то поношенье тетки Степаниды.

Подвыпив, Гнеушев кричал: когда полыхнет – станица Терская выставит девятьсот сабель! Поженян отвечал: а крейсер «Москва» – шесть крылатых ракет…

Аксенов не был исключением. В то время он и Гладилин были дружны с женой Высоцкого Мариной Влади, часто навещавшей Москву, – водили ее по выставкам, премьерам и ресторанам. Гладилин вспоминает, как однажды звезда призналась: «Толя и Вася… я одно не могу понять. Почему вы оба такие антисоветчики? Вы живете в таком прекрасном мире социализма и всё время его критикуете! Что вам не нравится в Советском Союзе?» И дальше: «Вы не представляете себе, какая жуткая жизнь в мире капитализма… Во Франции можно заработать деньги, если их тебе вручают в конверте под столом, а так всё съедят налоги». И дальше в том же духе.

Писателям, говорит Анатолий Тихонович, «хватило ума не спорить о политике с красивой женщиной». Тем более что ее умиление СССР враз растаяло, когда однажды ее – всемирно известную актрису – не пустили в ресторан гостиницы «Советская»! За что? А за брючный костюм. Несчастный метрдотель жалобно скулил: «Постановление Моссовета. В брюках нельзя». С Мариной – истерика. «Как ты можешь жить в этом фашистском государстве, – кричала она Гладилину. – Фашистские законы! Фашистские запреты!»

То, что вызывало у гостей истерику, у ветеранов советского искусства не рождало ничего, кроме раздражения и злости. Длинные волосы – проблема. Пестрые рубашки – крамола. Брюки-клеш – дурной вкус. Дама в брюках – кошмар. Не пущать! Мелочные, тупые запреты казались бредом. Им. Но – не Степаниде Власьевне. Когда-то она презрительно шельмовала стиляг, а нынче «винтила» хиппи, высмеивала модников и рок-музыкантов, а звезд в брючных костюмах не пускала в кабаки. По – подумать только – решению Моссовета! То есть самой столичной советской власти.

Бред? Нет.

Тетка высматривала, кого бы еще отделать идеологической и пропагандистской скалкой. Ясно: империалисты всех мастей вместе с «вражьими голосами», пособниками и марионетками всегда под рукой. Но нужен кто-то свой, внутренний, на ком полезно явить мощь нехилой длани.

И вот – запрещаются спектакли. На полку кладутся фильмы. Срываются международные проекты. Рассыпаются набранные книги.

5

Многие молча терпели. Другие – нет. И не только страстный борец с жизнью по лжи Александр Солженицын, для которого писательство в пору, когда он создавал «Архипелаг ГУЛАГ», было, скорее, не целью, а оружием, за что он и поплатился арестом, изгнанием и шельмованием, но и писатели, для коих на первом месте было именно творчество. В 1969 году остается на Западе автор «Бабьего яра» Анатолий Кузнецов. В 1974-м уезжает Владимир Максимов. В 1978-м – Довлатов. Двумя годами раньше – Гладилин.

Кстати, без публичного скандала. Отговаривал его сам Катаев. Обещал убедить «самый верх», чтоб дали Гладилину печататься, а не то потеряем одного из лучших прозаиков… Гладилин обещал, что будет ждать до последнего. А Катаев – сказал и сделал. А когда позвонил, рассказывает Анатолий Тихонович, то сказал убитым голосом: «Толя, они сволочи, они суки. Они ничего не хотят. Поэтому вы совершенно свободны от всех обещаний…»

И Гладилин уехал. В бюро радио «Свобода» в Париже влился сильный, опытный кадр.

Любопытно, насколько Анатолий Тихонович оказался прозорливее коллег. В ходе мрачной процедуры изгнания из Союза писателей он сказал: «Ребята, зачем вы устраиваете похороны? Жизнь длинная, может, еще увидимся?» И тут вскочил его приятель Александр Рекемчук: «Вы слышите? – вскричал он. – Что говорит Гладилин: "Мы еще увидимся"? Значит, он думает, что советской власти не будет? Вы понимаете, что это речь врага?» Нервы – что сделаешь?.. Конечно, мерзко, что с радиостанции «Юность» уволили брата Валерия. Характерно, на его вопрос: «За что, у меня своя жизнь, у брата – своя?» – ответили: «Но вы же его провожали в Шереметьево». То есть за проводы родного брата платили положением в обществе.

Степанида Власьевна не стеснялась в средствах. О чем (как и вообще о большевистских безобразиях) писатели в своей компании высказывались совершенно нелицеприятно.

И, бывало, допоздна. Но рассольным утром фрондерские толки обычно завершались перемигиванием с теткой Степанидой. Ведь кроме кипения возмущенного разума существовала проза советской повседневности. И в ней слишком много зависело от нелюбимой тетки Власьевны. Это она распоряжалась полезным Литфондом. Заведовала удобными домами творчества и артистическими клубами. Это она предоставляла «Жигули» (а бывало – и «Мерседесы» за внутренние деньги!) без очереди. Она распоряжалась кооперативными квартирами. Зарубежными поездками. Валютными гонорарами. Магазинами «Березка». Безвозвратными ссудами и договорами на сценарии и пьесы.

Когда об этом вспоминали, ночные речи казались прекрасными, но не вполне уместными. Ибо в конце концов монопольным покупателем рукописей была все та же Степанида. Так что приходилось убеждать себя, что ее плебейские причуды и садистские выходки – это лишь климактерические всплески, к которым лучше бы отнестись с пониманием.

Иначе придется творить «нетленку» – писать «в стол». Где у Аксенова, скажем, несколько лет лежала завершенная в 1973 году «Золотая наша железка» (та, что по одной из версий, помогла в «пробивании» поездки в США). А что в ней было такого? Да ничего. Разве только авангардная форма. И много интересного про Лондон и т. п. И тоска по 60-м. А еще, пожалуй, особая какая-то жизнь героев – всех этих физиков-лириков, – будто они не в родимой Сибири на снежных просторах развитого социализма, а в Канаде. Или на Аляске. В целой книге – и ни единого коммуниста. Даже на уровне парткома института! Один авангард.

В «Юности» текст прочли. Сделали редакторскую и авторскую правку. Отдали хворому главному редактору Борису Полевому. А тот возьми да и извлеки из пижамных штанин свой отточенный (согласно заветам партии) начальственный карандаш и напиши редактору отдела прозы Мэри Озеровой: «Дорогая Мария Лазаревна! Речь идет, конечно же, о великолепной, обожаемой Отделом „Железке"… Мне тоже хочется напечатать Аксенова…» А дальше – про то, как не «дразнить гусей», сделать «проходной»: меньше упоминать о Западе, приблизить форму к соцреалистической. Письмо кончается так: «Это программа-максимум. Если хотите увидеть повесть напечатанной, реализуйте ее… А вообще-то взяться бы ему (Аксенову) за ум, вернуться к временам великолепных „Коллег", „Звездного билета", „Апельсинов"… Ваш Б. Полевой».

Аксенов очень хотел видеть свои тексты изданными и многие советы принял. А также, чтоб привести повесть «в соответствие», написал введение.

«Поколение автора… – пишет он, – подошло сейчас к серьезному возрастному рубежу… начинается полоса, может быть, самых ответственных лет. <…> Возможно, главная черта нашего поколения – это преданность своему делу… Именно с этой преданностью наше поколение поднимало целину, строило огромные сибирские электростанции и города науки, штурмовало космос. Да, ведь именно парни нашего поколения первыми покинули родную планету и первыми прикоснулись к другому небесному телу. Да, ведь Юрий Гагарин и Нил Армстронг – именно парни нашего поколения!

Конечно… рядом с одухотворенностью живет еще… дешевый снобизм, тщеславие… В столкновении духовности и бездуховности происходит размышление. Автор избрал… юмористическую канву, ибо считает, что рядом с юмором размышление выглядит строже…»

Но ни объяснения, ни дружелюбие редакции, ни даже позитивная справка академика Роальда Сагдеева не помогли. Аксенов лишь изредка читал «Железку» в различных НИИ. А так она оставалась «в столе» вплоть до выхода в американском издательстве «Ардис» в 1980 году.

«Ардис» – важен для русской культуры. И не только XX века. Эта затея Карла и Элендеи Профферов – американских филологов, влюбленных в русскую словесность, – спасла для мира миллионы прекрасных слов, талантливо сплетенных на нашем языке. Установив в гараже печатную машину и выпустив сборник Russian Literature, они взялись за репринты авторов Серебряного века и более поздних – Блока, Ахматовой, Ходасевича, Булгакова, Платонова и других. Многие их тексты были почти недоступны в Союзе[117], но теперь нередко до него долетали. А затем настала очередь современников – способных, но запретных.

В 1977-м «Ардис» позвали в Москву на международную книжную ярмарку. Выставить позволили только книги на английском. Но Карл и Элендея приготовили и издания на русском – за минуты до открытия стенда они расставили там альманах «Глагол», стихи и прозу эмигрантов. А за загородкой уже маялись книголюбы. И едва прошелестело: «Пущают» – ринулись в атаку. Аксенов (а он был там) радовался: сколько прекрасной русской литературы возвращается из эмиграции в Москву! Книги прятали за пазуху, в карманы, в рукава. Некто опытный, одетый в необъятные штаны с резинками у ступней, не спеша погружал в их недра том за томом. На следующую ярмарку «Ардис» не пригласили. Но работа продолжалась. Дошло и до публикации неприкаянной в родном краю «Золотой нашей железки».

* * *

Журнал «Иностранная литература» в 1976 году опубликовал роман Эдгара Доктороу «Рэгтайм». Перевел книгу Аксенов. Драматическая история черного семейства в Америке в ту пору, когда негритянское меньшинство мало-помалу начало занимать в обществе – в профессиональной и интеллектуальной сфере, в бизнесе и даже политике – позиции, сравнимые с позициями белого большинства, прозвучала для советского читателя незнакомой синкопированной мелодией. Привыкли к обличениям расизма – встретились с переплетением джазовых импровизаций, где особой темой звучала интонация переводчика. Веселили технические приемы: хорошо знакомый русскоязычному читателю украинский акцент, звучащий в речи недавних иммигрантов – пожарных-ирландцев, – оригинально подчеркивает ее особенности.

6

Аксенов остается кумиром своих читателей, таланта его почитателей, книг его покупателей, распространителей слухов и славы создателей, что всегда так стремились на творческие вечера.

Любопытный эпизод – творческий вечер Аксенова в ЦДЛ.

Выступить на нем Василий Павлович пригласил друга – Алексея Козлова, лидера джаз-рок группы «Арсенал».

Любовь к джазу, неприятие тоталитарной тупости, «уважение к великой американской культуре» (вспомним версию расшифровки слова чувак)… Их, короче, многое связывало. Козлов немедля согласился. План был такой: в первой части выступают друзья, потом – идут фрагменты фильмов по сценариям Аксенова, а в третьей выступает «Арсенал». Причем концерт в официальной программе вечера предусмотрен не был.

Музыканты попросили Аксенова устроить им пропуск в зал часа за четыре до начала – чтоб настроить аппаратуру и инструменты. И вот, монтируя, они вдруг заметили: половина мест в зале занята. До начала больше двух часов, а зал уже потихоньку заполняют «дети-цветы» – московские хиппи. Как они узнали, что будет играть «Арсенал», как проникли в закрытый писательский клуб без членских билетов СП – неведомо, но стало ясно: вот он – скандал. Ведь и на самого-то Козлова, и на его ребят тетеньки на входе смотрели с подозрением, уж больно они напоминали страшивших обывателя хиппи – все в джинсе, с хайром[118], с «фенечками»…

– А кто эти тут у нас такие-этакие? – вопросили у начальства бдительные билетерши-гардеробщицы. Явился главный администратор и повелел публике проследовать на выход. А заодно и музыкантам. Спорить было глупо, связаться с Василием не удалось, «Арсенал» провода смотал и покинул писательский зал.

Хорошо, что Аксенов на вечер не опоздал!

Пришел на помощь лабухам, и они спокойно всё наладили.

Вечер начался. После вступительной речи Евгения Сидорова, выступления Аксенова и его друзей пошло кино. Музыканты ждали своей очереди, когда бдительный администратор решил прояснить тематику их выступления.

Козлов понял: этот начальственный человек очень боится за свое место – люди-то подозрительные, как бы чего не вышло. Чтобы его успокоить, Алексей сказал, что будут исполнены арии из оперы. Имея в виду рок-оперу Jesus Christ Super Star…

Когда группа появилась на сцене, зал заполняли люди, которым джаз и рок-культура была не близка. Так что поначалу туго пришлось «Арсеналу». Ведь музыканту важен эмоциональный диалог с залом, энергетическая отдача. Впрочем, после первой вещи гости в большинстве исчезли в буфете, а вместо них явились хиппи (и где они только скрывались?) и устроили команде овацию.

И вот после хитов джаз-рока пришла пора оперы.

Но администратор понял, что представлять будут фрагменты не из «Бориса Годунова».

Он требовал: «Конец!» И взялся закрывать занавес. И это посреди Гефсиманской арии Иисуса! Помешали ему лишь страшная мимика и жуткие жесты Козлова. Доиграли до конца.

Потом cекретарь партбюро Семиженов долго выяснял: кто ж это пустил на сцену джаз.

Алексей считает, что Аксенов описал этот вечер в «Ожоге». Там группа Саблера исполняет в Институте холодильных установок джаз-рок-фантазию на тему Пергамского фриза. Но едва перед пораженными слушателями разворачиваются ужас и страсть битвы богов и гигантов, милиция и «народная дружина» запрещают и прекращают всю эту мифологию. И оскорбленное искусство удаляется в пещеры котельных, подвалов и «красных уголков». Алексей убежден: в «Ожоге» Самсик – это он. Они и впрямь похожи.

Кстати, в эпизоде концерта является певец по прозвищу Маккар. Я одно время подозревал, что под этим псевдонимом скрыт Андрей Макаревич. Но Александр Кабаков объяснил, что нет: так звали вокалиста иранского происхождения Мехрада Бади, хорошо владевшего английским.

Занятно, что другой герой Аксенова, напоминающий Козлова, – лидер московской джаз-рок группы «С2Н5ОН» Дим Шебеко из романа «Остров Крым». Человек, бесконечно преданный музыке, он просто не понимает: почему в его стране ему не дают играть то, что ему хочется, если он никак не противостоит режиму? Почему противостоянием считается сама музыкальная форма? И из-за нее, из-за пресловутой формы этой, к нему в группу засылают стукачей совета? И тогда он вопрошает: куда нам теперь убегать? И получает ответ: «У вас путь один – в музыку вам надо убегать, и подальше. Вот кому я всегда завидую – вам, лабухам, вам всё-таки есть куда убегать. Если подальше в музыку убежать, то не достанут».

Возможно, и сам он какое-то время верил, что если подальше в литературу убежать… Если в Крым тот же самый убежать…

7

Крым – его отрада. Надежда. Мечта. Полуостров фантасмагорий.

В 1979-м Аксенов завершает роман «Остров Крым» – книгу о тщете иллюзий. Особенно когда ими одержима личность, способная сыграть немалую роль в истории.

Это издатель и журналист Андрей Лучников. Плейбой, путешественник, богач, покоритель дамских сердец, без пяти минут мудрец, спортсмен, храбрец, талант, стратег, сильный и стильный красавец с добротным чувством юмора. Словом – почти супермен.

Как он обрел свои качества (включая деньги) – не сообщается. Но известно его место жительства – крутой пентхаус на верхушке небоскреба газеты «Курьер», город Симферополь, страна Крым-Россия. Ну, то есть остров Крым. Независимая от советов зона Восточного Средиземноморья, где когда-то, благодаря особой роли личности в истории, была установлена не советская, а антисоветская власть. Что привело к неслыханному процветанию острова, а вскоре и к установлению на нем невероятной степени свободы и демократии.

Это общество – мечта Аксенова о России, в которой он хотел жить. Где ему было бы хорошо. Как на острове Лучникову, что к концу бурной ночи в своей газете мог оказаться, скажем, местах в семи: в редакции, дома, в имении отца – «Каховке», в гостях у друга, в постели красавицы, в кабаке или где угодно в мире, включая Антананариву, Париж и Москву.

Склонность Андрея к визитам в последнюю тревожит автора. Ибо герой намерен слить остров с метрополией. Что с точки зрения писателя, проживающего в этой метрополии, повлечет страшную гибель маленькой свободной страны. Но влиятельный издатель одержим идеей общей судьбы и с усердием самоубийцы влечет ее к поглощению красной империей.

Аксенов это видит. Так как живет в столице империи. И не в пентхаусе, а в трехкомнатной квартире на Красноармейской улице близ метро «Аэропорт». Он знает, как здесь всё устроено и что не будет никакой «общей судьбы», а будет смерть и поруганье и ветром развеянный прах. Так что спасайся, кто еще не в Анадыре!

Впрочем, давайте по порядку.

Когда я спросил Аксенова, как и когда он решил создать свою утопию – написать о «неопознанном плавающем объекте» – чудном острове легкости, тепла, любви и свободы, он ответил: «В начале 70-х, а то и в середине 60-х, в Крыму. А вот как?.. Уезжая из официальной Москвы в беззаботный Крым, я как бы на время убегал от советчины». Да, и в Симферополе, и в Ялте, и в Коктебеле «Народ и партия» были «едины», висели и портреты вождей, но атмосфера, царящая на курортном полуострове, дарила обещание каких-то особых возможностей. Искрила их в тумане моря голубом, на набережной Ялты, в горных ущельях, на коктебельском пляже.

Короче – помогала воображению.

Эти обещания были едва уловимы. Но постепенно в островном пейзаже проступал абрис небывалой страны – острова Крым. Отделенного от советской суши. С процветающей экономикой, свободой слова и творчества. С благополучной вольной жизнью для всех.

Как же оно так получилось – независимый процветающий Крым?

История замечательная. В точности подтверждающая верность идеалистической идеи о колоссальной роли личности в себе – то есть в истории. В страшный час, когда красные орды начали переход замерзшего до почти каменного состояния пролива, отделявшего Крым от материка, а деморализованные белые части готовились откатиться с позиций, некий похмельный юнец, лейтенант флота его величества Ричард Бейли-Ленд, командир башни главного калибра линкора «Ливерпуль», пришел на батарею и, держа комендоров под прицелом, скомандовал: пли.

Красные на льду Сиваша вдруг услышали вой снарядов. Вой перешел в гул. Гул – в ад. Мешанину огня и льда. Зря комиссары по грудь в воде именем революции заклинали пролетариев идти в последний решительный бой. Их голоса глушили грохот взрывов, вопли паники и боли. Все, кто выжил, карабкались на советский берег. Белый Крым превращался в крепость…

И всё благодаря какому-то сопляку.

Его меткая стрельба воодушевила других флотских командиров. Флот открыл массированный залповый огонь по всем участкам переправы. Части добровольческой армии преодолели уныние, вышли на позиции и отстояли Крым.

Теперь в Ялте – памятник Бейли Ленду. В Крыму сорок партий борются за голоса избирателей. Народы ликуют под черноморским солнцем. Остров превращается в технологическую и культурную Мекку Европы. Вот она – греза Аксенова о России, какой та могла бы стать, сохранись республика марта – октября 1917 года.

И всё было бы хорошо в воображаемой стране, если б не было в ней владельца и редактора влиятельнейшей газеты «Русский курьер» Андрея Лучникова, больного жертвенной идеей общей судьбы – стремлением объединить счастливый Крым с великим и несчастным Союзом.

Причем благодаря его могучей газете ему удается так промыть мозги островитянам, что в голове у них воцаряются странные идеи, вроде: «Мы, торговые люди Крыма, постараемся превратить социалистическое убожество, по словам Черчилля, в социалистическое блаженство. Ведь это нетрудно, в самом деле. Главное – энергия, главное – инициатива. Равномерное же распределение благ – это, согласитесь, суть человеческой цивилизации» – так рассуждает, беседуя с красным бюрократом новой формации Марленом Кузенковым, хозяин чудной лавки колониальных товаров господин Меркатор. А на замечание собеседника о том, что, мол, «у нас социализм, что если мы объединимся, вы перестанете владеть своим прекрасным магазином», ответствует, что, дескать, будет здесь «менеджером, социалистическим директором, да?!». Ведь не откажется же великий Советский Союз от его опыта, от его средиземноморских связей!

На это под влиянием то ли энергии заблуждения, то ли чувства вины Кузенков уныло замечает: «Допустим. Однако у вас не будет здесь ни английского чая, ни итальянского прошютто, ни французских сыров, ни американских сигарет, ни шотландского виски, ни плодов киви, ни… Доверительно вам говорю, что в вашем магазине многого не будет, увы… вы не сможете… похвастаться полным комплектом товаров, мне очень жаль, но вам придется кое-что прятать под прилавком, у вас тут будут очереди и дурной запах…

– Ха-ха-ха, ха-ха-ха, – хохотал господин Меркатор. – Отмечаю у вас, Марлен Михайлович, склонность к черному юмору. Ха-ха-ха…»

Ну и дохохотались. Даже военные пилоты заверяли своего кумира Лучникова, что не боятся воссоединения с великим Советским Союзом и готовы влиться в состав его могучих ВВС. До тех пор пока эти ВВС не стали сбивать их вертолеты ракетными залпами… Вот какова была мощь этого одержимого. Лучников – образец: он наделен даром оратора и публициста, мастерством дипломата и энергией дельца. И использует всё это для самоубийственного слияния Крыма с матерью-Родиной.

Само собой, у него есть антипод – мерзкий и жалкий невротик Игнатьев-Игнатьев. Ревнующий героя к его талантам и успеху и при этом влекомый к нему любовною тягой.

Лучников же не питает к ничтожеству ничего, кроме презрения с тенью жалости. Он его почти не замечает – вокруг много объектов для внимания: сын, отец, дамы, друзья в Москве и соратники в Крыму – одноклассники по гимназии имени Царя Освободителя, и в Москве – Марлен Кузенков, дипломат и «партиец новой формации», Виталий Гангут, опальный киногений, и Дим Шебеко – подпольный музыкант. Эти-то люди – плюс офицеры тайной войны – раскручивают трагический сюжет, что завершается покорением советами благодатного острова.

А ведь знал Лучников. Знал всё про СССР. Про разруху, голодуху, мощь охранки и маразм властей. И про редкие исключения – музыкантов, блядей и фарцу. Про то, что гремящий ржавчиной танк совдепии наплюет и раздавит всё на своем пути. Но ради своей идеи Лучников готов принести в жертву изнеженный свободой, богатством и демагогией Крым – метафору Запада перед лицом красной угрозы, которую Аксенов считал реальной.

Он правда боялся, что левацкие химеры разоружат Запад перед советами и свободный мир – обитель творческого и вольного индивида – падет к ногам тупого марксистского истукана.

Но ужас автора не смущает героя. Тем более не останавливает его. Он так упивается своей целью и своей мощью, что не способен остановиться. И, легко побеждая сомнения соратников, тащит их за собой в бездну. Итог – полный личный крах. Потеря отца и любимых, утрата себя и сына, бегущего прочь с раздавленной Родины.

Да, тем, кто не погружен в бредовый проект Лучникова, удается избежать порабощения. Джазисты, эзотерики-любители, аполитичные девочки и невинные младенцы уплывают в закатные сумерки. Новое поколение ускользает из пасти чудовища. И красной ракете его не догнать. Но им хорошо – есть куда бежать. Даже европейцам есть где скрыться от агрессии. А куда бежать из Америки? Ведь Америка – тоже остров…

Она – оплот здравого смысла и мощи свободного мира. В этом призыв, надежда и предостережение романа. Не сдаваться! Не идти на поводу у обаятельных, сильных и умных безумцев. Сопротивляться. Иначе красный удав пожрет всё. Это – урок первый. Урок второй: свободная, благополучная, сильная Россия – возможна. Если не… Смотри урок первый.

О выходе книги в СССР не было и речи. А Аксенов и не рассчитывал – «Ожог» был на Западе, в Москве разворачивалась эпопея альманаха «Метрополь». «Остров» вышел на русском в «Ардисе» в 1981 году. И в 1983-м на английском в Random House. В постсоветской России книга выходила десять раз. В журнале «Юность» – с первого по пятый номер 1990 года. В том же году в издательстве «Огонек. Вариант». Через два года – в «Академии». В 2005-м – в «Изографе». И в 2006, 2008, 2009, 2010 и 2011-м – в «ЭКСМО». В 2006-м вышла аудиокнига.

8

Аксенову нравился Лучников! Они даже похожи. Интеллект, элегантность, победительность, космополитизм, усы, наконец. Любовь к дамам и дальним странам.

А каков в «Острове» Париж! Будто вот сейчас списан с натуры. А может, так и есть? Аксенова вновь пустили в Европу как раз тогда, когда он работал над романом. Причем не одного, а с мамой. Ей, уже давно и жестоко больной, сын подарил этот восторг – Париж.

Евгения Соломоновна ликовала: она – в мире мечты, известном по картинам, книгам, стихам, нотам, именам и теперь ставшем явью музеев, вокзалов, мостов, дворцов, кафе, жилых домов, храмов и парков, улиц и реки. И имена превратились в живых людей.

На прием, данный ПЕН-клубом в ее честь, пришли его президент Жорж Клансье, Эжен Ионеско, Натали Саррот, Пьер Эммануэль. Были встречи и с Анатолием Гладилиным, Александром Галичем… Галич шутил: дескать, «Ленин знал, что делает, когда писал: "а врагов нашей партии будем наказывать самым суровым способом – высылкой за рубеж", понимал, что такое эмиграция». Уже скоро это предстояло познать и Аксенову. Трудно сказать, готовился ли он. Возможно. А если и не готовился, то учитывал возможность такого поворота событий.

Но сейчас он хотел одного: взять напрокат машину и увезти маму на Лазурный берег… Через месяц после ее возвращения в Союз недуг обострился. Ее выхаживала Майя, наезжая с фруктами, горячей протертой пищей, свежевыжатым морковным соком… Через полгода мамы не стало. Ее исповедовал православный священник, а отпевал – католический. Хмурым днем 25 мая 1977 года Евгению Гинзбург проводили в последний путь самые близкие люди[119].

Для Аксенова прощание с мамой стало сильным ударом.

Окруженный друзьями и красавицами, он вечно чувствовал одиночество. Возможно, в мире было только два человека, смягчавших это ощущение, – Майя и мама. И вот – одна из них ушла.

Чувство одиночества сквозит в «Праве на остров». Собственно, оно в этом рассказе 1977 года и означает остров: «цель приезда – осуществление права на одиночество». Корсика. В роли гостя – великий эссеист Леопольд Бар. Мыслящая Европа аплодирует его афоризмам, которые ему самому видятся интеллигентскими штампами. Бар пытается бежать от них, но это не так просто. Неужто всё в мире сказано? Быть может, спасение в переходе из мира слов в мир действий?

Пожалуй. Вот и станем действовать. Наслаждаться хлебом, вином, общением на Корсике. Но общение оказывается невозможным. Для него – мастера слова. Надежда на строительство коммуникации рушится под ударами. И не риторическими, а вполне физическими. Разбитым лицом. Остается смириться и общаться с другим ценителем одиночества, чьи попытки наладить коммуникацию с миром закончились примерно тем же, – великим уроженцем этого острова Наполеоном Буонапарте. А после просто попросить авиабилет со сложным транзитом: Корсика – Лондон – Москва – Сингапур – Нью-Йорк – Варшава – Исландия – Рим – Корсика. Зная, что в наше время транзиты любой сложности не проблема.

Но есть люди, для которых общение столь же просто, как и составление авиамаршрутов.

Такова, например, прекрасная героиня «Гибели Помпеи», где советская власть в одном отдельно взятом курортном городе, удивительно напоминающем Ялту, рушится под ударами двух стихий – извержения вулкана и чар красавицы Арабеллы, танцующей средь горящей лавы в компании гипсового Исторического Великана в партейном пиджачке и прочих сомнительных персонажей.

Надо бы отвязаться от них, плюнуть в лаву и бежать – как молодое поколение в «Острове Крым», как Леопольд Бар в «Праве на остров», как Павел в «Поисках жанра», как… Но! Она не может «…бросить их, этих любимых чучел». Как можно лишить их себя? Вопрос. Видно, ответ на него искал и Аксенов. Но не нашел. И осталось одно – вместе с Арабеллой отломить от каравая, отщипнуть от сырной головы, запить ключевой водой и радоваться. Очнуться и любить!

Но и тут у него в финале если не побег, то новый путь: из-под слоя вулканического пепла – следом за чем-то красивым и нежным. За таинственным проводником. На вершину горы.

К новому рождению. Новое рождение и преображение – вот тема Аксенова с первых текстов. Оживление Сани Зеленина в «Коллегах», бой Марвича с убийцами в «Пора, мой друг, пора», «поражение» гроссмейстера в «Победе», приход волшебников в волшебную страну, обретение в «Ожоге» Потерпевшим – себя, подъем Арабеллы и ее спутников… Это ли не метафоры новых рождений? Разве это не образование человека заново? Воскресение через потрясение…

А следом – если угодно, конечно – и спасение. Что мешает, кроме самих героев? Ведь Хороший Человек ждет. Ведь он ждет всегда.

Глава 5

Полька в метро

(танец как образ жизни)

1

«Гибель Помпеи» написана в 1979-м. И посвящена Белле.

Осенним днем того же года редактор «Недели» Анатолий Макаров сидел в ЦДЛ. К нему подсел Аксенов. Угостились влегкую. Вспомнили былое. Например, как Василий принес в газету рассказ «Завтраки 43-го года».

– У меня и сейчас есть недурные рассказы, – сказал тот. И достал рукописи. Макарова поразил текст «Памяти Стасиса Красаускаса» – трибьют другу и спортсмену, художнику, мастеру непрерывной линии, который, ослепнув и умирая, просил приносить ему таз с водой, опускал в нее руки и чувствовал облегчение. Прекрасный пловец – он отплыл к другим берегам…

Макаров предложил: попробуем издать в «Неделе», а назовем «Непрерывная линия».

Вскоре рассказ, без изменений и сокращений, вышел в популярнейшем еженедельнике той поры. Став последней официальной публикацией Аксенова на Родине. На много лет.

Успели они чудом. Ведь уже разворачивалось дело «МетрОполя», сделавшего Аксенова в тогдашней литературе персоной нон-грата, а его тексты – запретными.

Но – почему? Почему издание альманаха, которое сегодня было бы рутиной, тогда стало большим и опасным политическим скандалом, вышедшим далеко за пределы литературного круга и Советского Союза? А потому, что в Советском Союзе иначе было нельзя.

Все без исключения многие тысячи журналов и газет, книг и брошюр выходили в СССР только после правки и цензуры. Всё прочее печаталось на машинке и распространялось тайно, автоматически становясь «самиздатом», официально преследуемым, незаконным деянием.

Многие талантливые и ищущие авторы выбрали этот путь – путь андеграунда, открытого творческого неприятия цензурной практики и официального искусства, и даже противостояния им. Эта дорога была опасной. И, главное – она вела в гетто, в замкнутый мир артистического подполья, откуда фактически не было выхода к широкому читателю, но имелась прямая дорога в кабинет следователя КГБ. Но, несмотря на это, новое литературное поколение не пряталось, не скрывало рукописи, а громко читало свои стихи и прозу. Правда, не на сценах творческих клубов и не с экранов телевизоров, а на квартирных вечерах и с магнитофонных лент.

Тем временем у многих известных и вполне легальных авторов рукописи пылились в столах. Авторы, да – имели признание, но тексты их – нет: не отвечали ожиданиям. Ни идеологического начальства, ни литературной бюрократии. Вот и лежали они в столах до лучших времен, которые, верилось, конечно, настанут. Но когда? Когда?

А пока всё больше книг засылалось на Запад. И не обязательно в открыто оппозиционные эмигрантские «Посев», «Континент» и «Грани». Был тот же «Ардис», другие более нейтральные издательства. Да, Гладилин, Булат Окуджава, Владимир Войнович, когда власть наступала на горло с особой силой, бывало, отдавали тексты в антисоветский «Посев». И готовы были получать нагоняй. Потому что писатель не может жить, если его книги не выходят. И плевать ему на любой идейный контроль. А контроль не унимался – требовал раскаяний.

А грамотный советский народ меж тем рождал новых писателей. И даже талантливых! И они не спешили в подполье, а стремились издаться легально, но – оставаясь порядочными людьми, не подгоняя свой дар, совесть и тексты под гребенку Степаниды Власьевны. Они упорно «пробивали» свои произведения, убеждали редакторов, заручались поддержкой известных литераторов, вступали в Союз. Подобно молодым прозаикам Евгению Попову и Виктору Ерофееву. Когда они встретились в 76-м на семинаре в Переделкине, обоим было по тридцать.

У них хватало таланта, энергии и драйва, чтобы попытаться прорваться в большую литературу. Но настал момент, и стало ясно: поздно. После изгнания Александра Солженицына власть вспомнила: художественный текст – оружие в войне систем. И его нужно держать под неусыпным надзором. Шаг влево, шаг вправо – караул стреляет на поражение. Какая «вторая культура»? Какая «молодая литература»? Какие «творческие поиски»? Есть линия партии, и извольте следовать: школа, институт, завод, стройка, шахта и колхоз; крепкая советская семья, союз отцов и детей, героизм дедов и отцов, дружба народов, комсомольская любовь, крах капитала – вот круг допустимых тем. Метод? Социалистический реализм.

Еще можно: исторический роман – о подвигах наших пращуров; научную фантастику – о наших будущих достижениях в покорении космоса и природы; юмор – строителю коммунизма потребно хорошее настроение; чистая любовь – раз: проверено, ее не запретишь; два: не беда, что безыдейная, главное – красивая. Всё, что сверх того и не укладывается в список того, что наше, а что чужое, есть не что иное, как подрыв устоев. Разговор окончен.

То есть издать то, чего просит душа, и при этом себя соблюсти – невозможно. Разрешения не дождаться. Его можно только добиться. Из этого понимания и вырос альманах «МетрОполь».

2

«МетрОполь» придумал Ерофеев. Судя по текстам и интервью, рассуждал он так: огромный пласт талантливой и актуальной литературы остается в СССР вне редакций и издательств, не доходит до читателя. Причина – консерватизм идеологов и косность литчиновников. Их можно и нужно изменить. Показать, что качественная литература существует независимо от того, хочет ее начальство или нет. Представить образцы. Для этого надо составить сборник, положить его на начальственные столы, сказать: вот – мы сделали это сами. Но не тайком. Не в подполье. Открыто. Это актуально. Это хорошо. Издавайте.

Ерофеев не был наивным оптимистом. Но он считал, что это в интересах власти – показать (в том числе и миру – память о «разрядке напряженности» еще была жива), что СССР – не лагерная зона, не империя зла. Что «бульдозерная выставка»15 сентября 1974 года – разгон уличного вернисажа современных художников, посадки диссидентов и высылки писателей – лишь издержки, и с Москвой можно иметь дело. Может, дало о себе знать происхождение и особенности биографии: Виктор Владимирович был сыном видного дипломата, рос в элитной среде, в юности бывал за границей, владел языками, получил отличное образование. Его логике, замешенной на всем этом, было чуждо примитивное мировидение охранительной бюрократии. Или он надеялся объяснить властям, что это в их интересах – иметь хорошие отношения с интеллектуалами? Тем более что не всё безнадежно: издали же в «Дружбе народов» «Дом на набережной» Трифонова, легализовали же художников-авангардистов – тысячные же очереди стояли на их выставку в павильон «Пчеловодство» на ВДНХ.

«В 70-е годы, – пишет Ерофеев в книге «Хороший Сталин», – власть уже находилась в полураспаде. Время стало мутным». Сам он три года носил в журнал «Вопросы литературы», известный под именем «Вопли», очерк о маркизе де Саде. Сперва его отвергли. Через год сказали: стало лучше, но расскажите о садизме в современной западной культуре. А еще через год напечатали. «Я понял, – вспоминает писатель, – поле для игры есть. Маленькое, но есть».

И он решил сыграть.

Устроить «бульдозерную выставку» литературы, но не отчаянную, а в расчете на успех составить самодеятельный альманах из текстов признанных и «подпольных» авторов. «Бомба заключалась в смеси диссидентов и недиссидентов, Высоцкого и Вознесенского. Я, – пишет Ерофеев, – без труда заразил идеей своего старшего прославленного друга Василия Аксенова (без которого ничего бы не вышло), к делу были привлечены Андрей Битов и мой сверстник Евгений Попов (Фазиль Искандер подключился позже), и оно закрутилось.

Слова из предисловия к альманаху, что он родился на фоне зубной боли, – не метафора, а реальность. Мы с Аксеновым лечили зубы на улице Вучетича. Нас посадили в соседние кресла. Аксенов сразу принял проект издания».

Под скрежет зубов Аксенов предложил: давай издадим альманах на Западе.

– Издадим здесь, – настоял Ерофеев. Он верил, что шанс есть. И убедил в этом Андрея Битова. А когда о плане узнал Попов, то, «ничего не говоря, обнял меня почти по-евангельски», вспоминает Ерофеев в своей биографической книге «Хороший Сталин»[120].

И повел Ерофеев Попова знакомиться с Аксеновым. Евгений Анатольевич, как он вспоминает, робел, но прихватил пять или шесть рассказов. Ко второй их встрече Аксенов их прочел. Спросил: «Почему так мало принес? Тащи еще». Так составилась подборка «Чертова дюжина». Так, считает Евгений Анатольевич, ее назвал Аксенов. «Он меня признал, когда прочитал тексты, – вспоминает Попов. – А так я для него был человек с улицы».

А в первую их встречу, вспоминает Попов, на столе стояла бутылочка чего-то красного и еще какая-то. И он хоть и робел, а выпить хотел. Но не мог решить: налить или ждать, пока нальет хозяин. Тот спросил: «Ты выпить хочешь?» И налил. Попов выпил. Стали обсуждать альманах.

Прикинули список авторов. Попов предложил Юрия Кублановского. «Вскоре, – говорит Евгений Анатольевич, – появилась "амбарная книга", куда я, Аксенов, Ерофеев записывали участников альманаха. Гипотетических. Туда же вносили суммы, когда скидывались на вернисаж – так и не состоявшийся завтрак с шампанским по поводу выхода "МетрОполя"».

Попов тогда проживал в Подмосковье, и Аксенов предложил ему кров в квартире мамы. Она стала «редакцией». Там спал Попов. Там обсуждались тексты. Там делали «МетрОполь».

3

Аксенов не был диссидентом. В политическом смысле этого слова. То есть не считал себя таковым. И стало быть – не был. Так утверждают его друзья – Анатолий Гладилин, Виктор Есипов, Александр Кабаков и Анатолий Попов. Да, он общался с правозащитниками, подписывал письма протеста, читал самиздат, диссидентом его сделала советская пропаганда и западная печать. Василий Павлович не был подпольщиком-оппозиционером. Его инакомыслие коренилось в зоне эстетического. Он, конечно, желал свободы политической. Но не боролся за нее. Да, он не любил советскую власть. И отвергал коммунистическую идеологию. Но не участвовал в их ниспровержении. Куда больше его интересовала свобода творчества и личности, и чем большая, тем лучше. Ее он готов был отстаивать. Но опять же – посредством творчества. Своими текстами.

Ну а для власти творческий протест был равнозначен политическому. Ибо мешал ее полному господству во всех сферах жизни, подвергал сомнению ее право определять: что издавать, а что отвергать; кого награждать, а кого порицать; кого за границу отправлять, а кого в тюрьму сажать. Она требовала послушания, а творческая свобода допускала ослушание. И значит – была опасна. А кроме того, с тех пор, как в СССР «к штыку приравняли перо», любое творческое действие получило кроме художественного и политическое измерение. И то, что Аксенов и его коллеги этого не признавали, ничего не меняло. В глазах власти любой претендующий на свободу творчества был если не враг, то сомнительный и подозрительный тип.

Впрочем, Евгений Попов и сейчас считает, что рассчитывать на успех было сложно, но можно. Во-первых, потому, что удалось собрать очень представительный коллектив авторов и солидный корпус текстов. Аксенов, Ахмадулина, Алешковский, Битов, Вознесенский, Высоцкий, Искандер, Липкин, Лиснянская и другие, хоть и не всегда писатели, члены Союза, но признанные в культуре люди: Марк Розовский – журналист и режиссер, Фридрих Горенштейн – сценарист, Леонид Баткин – историк, знаток эпохи Возрождения. Не говоря уже о Джоне Апдайке, которому Аксенов предложил издать в «МетрОполе» фрагменты романа «Переворот».

Во-вторых, утверждает Попов, казалось, что многое можно объяснить: политической крамолы и агитации составители не планировали, «МетрОполь» на политическую бомбу явно не тянул, и они считали, что если он и вызовет дискуссию, то она ограничится литературным кругом.

А уж там козыри оказывались на руках составителей: смотрите, мол: забытые – востребованы, отвергнутые – услышаны, талантливые – признаны. Новое поколение существует и рука об руку со старшим предъявляет обществу свое свободное, неподцензурное творчество. От чего авторитет советской литературы только растет – и в стране, и в мире.

Потому-то в ходе подготовки сборника они, ничего не скрывая и не прячась, всё же избегали сотрудничать с официальными структурами. Не хотели их неизбежного вмешательства в свою работу. Ибо кроме знаменитостей в него предполагалось включить и вовсе новых авторов: Бориса Вахтина, Юрия Карабчиевского, Петра Кожевникова, Виктора Тростникова и других, и не хотелось отдавать их с самого начала на суд и расправу корифеям соцреалистического стандарта.

То есть создавалось нестандартное издание, предназначенное для нестандартных текстов.

Но – не заведомый «самиздат». И не заготовка для «тамиздата». А сборник, предназначенный для рассмотрения в Союзе писателей и легального издания в СССР литературы, которую начальство считало для этого не предназначенной. То есть речь шла о преодолении предубеждений и страха.

Об этом прямо говорилось в составленном Аксеновым предисловии.

Метрополь, 1979

Альманах «Метрополь» представляет всех авторов в равной степени. Все авторы представляют альманах в равной степени. Альманах «МетрОполь» выпущен в виде рукописи. Может быть издан типографским способом только в данном составе. Никакие добавления и купюры не разрешаются.

Произведения каждого автора могут быть опубликованы отдельно с разрешения данного автора, но не ранее, чем через один год после выхода альманаха. Ссылка на альманах обязательна.

Кому-то может показаться, что альманах «МетрОполь» возник на фоне зубной боли. Это не так. Детище здоровое, и у всех авторов хорошее настроение.

Занимаясь литературой, на том и стоим: нет для нас дела более веселого и здорового, чем сочинение и показ сочиненного, а рождение нового альманаха, надо думать, для всех праздник.

Однако почему же возникла именно такая форма? Вопрос этот закономерен в устах человека, не вполне знакомого с некоторыми особенностями нашей культурной жизни. Не будет излишней дерзостью сказать, что жизнь сия страдает чем-то вроде хронической хворобы, которую можно определить то ли как «неприязнь к непохожести», то ли просто как «боязнь литературы». Муторная инерция, которая существует в журналах и издательствах, ведет к возникновению раздутой всеобщей ответственности за «штуку» литературы, не только не умеющей быть такой, как надо, но даже такой, как вчера. Эта всеобщая «ответственность» вызывает состояние застойного тихого перепуга, стремление подогнать литературную «штуку» под ранжир. Внекомплектная литература обречена порой на многолетние скитания и бездомность. Слепой лишь не заметит, что такой литературы становится с каждым годом все больше и больше, что она уже образует как бы целый заповедный пласт отечественной словесности. (Наш альманах состоит главным образом из рукописей, хорошо знакомых редакциям.)

Мечта бездомного – крыша над головой; отсюда и «МетрОполь», столичный шалаш над лучшим в мире метрополитеном. Авторы «МетрОполя» – независимые (друг от друга) литераторы. Единственное, что полностью объединяет их под крышей, – это сознание того, что только сам автор отвечает за свое произведение; право на такую ответственность представляется нам священным. Не исключено, что упрочение этого сознания принесет пользу всей нашей культуре.

«МетрОполь» дает наглядное, хотя и не исчерпывающее представление о бездонном пласте литературы.

Все желающие читать приглашаются с чистым сердцем.

Просьба воздерживаться от резких движений при переворачивании страниц.

4

Как и можно было ожидать, чистосердечие авторов альманаха вызвало у литературного начальства серьезные сомнения.

Но когда Аксенов писал это предисловие и придумывал название, он об этом мало беспокоился. Он и не предвидел, что у некоторых коллег по Союзу писателей сомнение и подозрение вызовет само название альманаха – «МетрОполь».

Виктор Ерофеев разъясняет: «"МетрОполь" – это литературный процесс здесь, в метрополии». Но явно содержащийся в названии отсыл к метрополитену придает ему привкус подполья; но не схрона, с засевшими диверсантами, а метро – где люди, движение, искусство.

«МетрОполь» – попытка станцевать легкую полечку там, где топочут прохорями барыню и гопака. Прокружиться в дивной пляске и уже тем самым превратить коммунистический подземный «дом культуры» в великолепный палаццо разнообразия и многоликости. И больше того – сделать это разнообразие дозволенным, признанным, форматным.

Что провозглашал «МетрОполь»?

Право автора исследовать любые темы – снятие выморочных запретов. Хочет, скажем, Борис Вахтин в «Дубленке» спокойно и свободно обсуждать жизнь фарцовщиков? Пожалуйста!

– Мы сознательно разрабатывали идею эстетического плюрализма… – вспоминает Виктор Ерофеев. Здесь-то и таилась опасность: в страшном слове «плюрализм». То есть эстетический – дело десятое. Плюрализм был страшен власти во всем и любой – монистское сознание видело в нем угрозу, атаку, преступление.

Образ растабуированной России (как сказал Виктор Ерофеев), «с ее религиозными поисками, сексуальными катастрофами, пьяными драками, шальным юмором, национальными распрями, разнородным интеллектуальным потенциалом, задымившейся, как колесо, ментальностью, новейшим art risqué и традиционной ригористской эстетикой» – был чужд власти. Как и образ «России, стремящейся к самопознанию» – ибо, на ее взгляд, всё, что заслуживало в ней познания, познавалось экспертами, готовившими документы партсъездов.

Вот советская публика – другое дело. Для нее «МетрОполь» стал бы сенсацией и открытием. Она не знала подобных текстов, ни по содержанию, ни по форме. Ну не ждала она от Беллы Ахмадулиной сюрреалистической прозы! Хотя, может быть, и хотела. Кто-то, безусловно, плевался бы, кто-то – наслаждался бы. И в этом состоял замысел авторов и составителей. К этому они стремились. Такое издание, легальное, но созданное без спроса – выйди оно тиражом хоть в пятьсот экземпляров – было обречено на успех. На судьбу библиографической драгоценности.

Что же касается «МетрОполя» в том виде, в каком он был подготовлен к передаче в литературные инстанции, то издание впечатляло. Макет разработал художник «Театра на Таганке» Давид Боровский. Здоровенная плита зеленоватого мрамора – подлинная «штука литературы». Под обложкой – фронтиспис и марка – граммофон, разработанные художником Борисом Мессерером. Далее – листы ватмана с наклеенными машинописными страницами. По четыре на лист. От фотографий авторов пришлось отказаться – фотобумага не желала приставать к ватману.

Экземпляр хотели отдать в Госкомиздат, другой – в ВААП[121] для издания в СССР и за рубежом – то есть переиздания того, что уже было бы ими сделано.

Всего готовили 12 экземпляров, каждый из 40 листов – то есть наклеить нужно было около 12 000 машинописных страниц. Слава Богу, нашлось немало помощников: кто клеил страницы, кто – считывал корректуру. Издавали «МетрОполь» весело. Высоцкий звонил в дверь, спрашивал: «Здесь делают фальшивые деньги?» Заходил. Пел. Ерофеев пишет: Владимир Семенович написал песню о «МетрОполе» и спел из нее несколько куплетов, но потом она «куда-то исчезла». Песню эту не помнит больше никто, но почему бы ей не быть, такой хорошей песне? Может, еще найдется когда-нибудь… Не редкостью были споры, прибаутки, крепкие напитки.

Кстати… Аксенов, участвуя в общем веселье, не пил. Бросил. Точнее – перестал.

После того как однажды увидел: высотки Калининского проспекта (ныне – Новый Арбат) смыкаются, как челюсти, над его головой. Это произвело на него – врача – впечатление. Он понял: дело неладно. И расстался с алкоголем спокойно и без насилия над собой. Александр Кабаков считает, что спиртное было уже не нужно ему. Аксенов научился справляться с текстом без него. Нашел другие источники энергии, необходимые в его одиноком сражении с миром. Он начал бегать трусцой. Как-то прочел брошюру «Бег ради жизни», написанную двумя австралийскими легкоатлетами. Они оставили спорт и поняли: быстро теряют форму. И что же? Опять стали бегать! Написали книжку. Книжка вышла в СССР. Аксенов ее прочел. И побежал.

«Мне тогда нужно было прекратить пить, и я последовал их примеру. Я был одним из первых таких "бегунов" среди писателей, – вспоминал он в 2007 году[122]. – Я начал в литовской Ниде, у подножия огромной дюны. Бежал вверх, на вершине делал круг, спускался. С каждым днем бегал всё больше и больше, до двух с половиной часов».

С тех пор он позволял себе не больше бокала пива или вина.

А «метропольцы» не стеснялись. Впрочем, застолья вовсе не мешали производству.

Чтобы подчеркнуть его открытость и вывести альманах в публичное пространство, решили устроить его «вернисаж» – презентацию – в кафе «Ритм» близ Миусской площади: «завтрак с шампанским» с участием академиков, космонавтов, артистов, советских и зарубежных корреспондентов и, конечно же, братьев-писателей!

Весть о вернисаже быстро разлетелась по Москве. Ведь гости приглашались открыто!

И вот этот самый «завтрак с шампанским» вызывал жуткое раздражение начальства. Почему? С какой стати? А с той, что устраивала его некая неформальная группа писателей. Не СП СССР, не Московская организация, не Литфонд. А вот просто собрались писатели – и устраивают сами презентацию издания, которое сами же и сотворили. Вопреки всем правилам и обычаям!

Думается, что именно готовность нарушить правила[123] возмутила начальство в первую очередь.

Об этом, кстати, говорят и стенограммы заседаний, на которых разбиралось «дело "МетрОполя"».

Начальство восприняло это как вызов, как манифест: невозможное – возможно. Считалось, что в СССР так не бывает, оказалось – бывает. Добро пожаловать!

Что ж. Вызов – так вызов. Система приняла его. И ответила.

5

Такого ответа не ждали.

То есть нет: составители были готовы к вопросам и даже к наездам. Но не к тому, чтоб попасть в «литературные власовцы». И не к тому, что их проект вызовет бурю, куда втянутся и КГБ, и ЦК КПСС и которая выльется в судилище, изгнание из СП, а Аксенова – с Родины.

Предвидя неприятности, они обратились к юристу Константину Симису[124]. В изданном в 1979 году в США тексте «"Метрополь", как социальное явление» он писал: «Когда идея альманаха уже созрела, некоторые из тех, кто был вовлечен в проект, пришли ко мне… Они поставили два вопроса: а) нарушает ли публикация напечатанного на машинке сборника аполитичных работ какой-нибудь советский закон, и может ли такая акция повлечь за собой административное или уголовное преследование? и б) сохраняют ли авторы права на свои работы при издании, осуществленном таким способом? Я ответил, что если строго следовать букве советского закона, то ответ на первый вопрос будет отрицательным, а на второй – положительным»[125].

Итак, законов участники альманаха не нарушали. И авторских прав не утрачивали. Свою работу над альманахом не скрывали, хоть и не афишировали. Подготовили издание. Объявили, как водится, о его презентации и приступили к ее подготовке.

Тут и раздался голос с вершины. Ну, то есть не самой высокой, но с вполне себе достаточной. Первый секретарь Московской писательской организации Феликс Кузнецов решил ознакомиться с изданием. А заодно обсудить с составителями их планы на будущее.

12 января Ерофеева и Попова вызвали в СП. Cледом – Аксенова. С ним говорили Феликс Кузнецов, Олег Попцов[126] и Виктор Кобенко[127]. Как обычно при обсуждении тонких тем, не забыли и о житейском: предложили сохранить мамину квартиру, если будет найден общий язык.

Да какой же нам с вами искать общий язык? О чем говорить на нем станем? Коли ничего особенного не происходит! Группа литераторов готовит к изданию альманах. Что непонятно?

Группа? Готовит? Альманах? Хорошо! А можно на него взглянуть? Изучить его можно?

А то?! Само собой! И 17 января Ерофеев и Попов принесли в ЦДЛ и вручили Кузнецову собственный Попова том «МетрОполя». В правлении тексты размножили и раздали экспертам. Альманах не понравился. О нем сообщили в инстанции. Стали обсуждать. Решили принять меры.

Последовали новые вызовы на беседы. В альманахе увидели злокозненный план Аксенова, а точнее – провокацию, направленную на то, чтобы вызвать большой скандал в советской литературе, создать себе на Западе реноме борцов с режимом и валить из советской страны.

– Ни сном ни духом! – отвечали Попов и Ерофеев.

– Ну, не вы, так Аксенов! – отвечало начальство. – А вас, наивных, он использовал втемную в своих опасных целях. Втянул в грязную историю. Вот он свалит – у него ж там миллион на Западе, – а вы здесь останетесь – расхлебывать всю кашу.

– Но как же? Кашу-то заварили мы! Это ведь мы придумали «МетрОполь»!

– Ну, как хотите. Будем разговаривать с вами по-другому.

Попов поведал, как после промывания мозгов он и Ерофеев пришли к Аксенову и рассказали, как было дело. Тот набрал номер Кузнецова и без всяких «здрасте» сказал: «Феликс, ты зачем терроризируешь ребят? Учти, мы завтра же выйдем на Леонида Ильича».

19 января 1979 года[128] Генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу отправили письмо, где говорилось: «Мы подготовили новый литературный альманах, отражающий художественные поиски различных поколений современных советских писателей. Основная задача нашей работы – расширить творческие возможности современной советской литературы, способствуя тем самым обогащению нашей культуры и укреплению ее авторитета…

К сожалению, наша инициатива была встречена руководством Московской писательской организации… с необъяснимым подозрением, тут же перешедшим в необоснованные обвинения и угрозы… Секретари Московской писательской организации объявили наш альманах опасным мероприятием… Мы думаем, что такое обращение с писателями недопустимо и резко противоречит ленинской культурной политике. С глубоким уважением, от имени авторов альманаха члены Союза писателей СССР В. Аксенов, Вик. Ерофеев, Белла Ахмадулина, Евг. Попов, А. Битов, Ф. Искандер».

Читал ли это Брежнев? Не знаю. Но до ЦК КПСС письмо дошло. «Отделу культуры ЦК – тов. Шауро В.Ф. Рассмотреть с участием руководства СП СССР и правления Московской организации СП заявление группы авторов альманаха от 19.01.79 и представить необходимые выводы в ЦК. 22.01.79 М. Зимянин»[129], – гласит резолюция.

Чтобы прочувствовать ее весомость, вспомним, кем был Михаил Зимянин. Секретарем ЦК КПСС. То есть вопрос о «МетрОполе» вынесли на высший уровень.

И еще: письмо «расписали» в день, когда планировали созвать расширенный секретариат Московской писательской организации для обсуждения «МетрОполя». То есть руководство МПО устроило эту акцию не советуясь с ЦК. Ведь участников вызвали заранее – повестками.

22 января. Заседали в ЦДЛ. В комнате № 8. Начали в три пополудни. Вел Кузнецов. Строго в духе ленинской культурной политики, о которой писали Брежневу авторы письма.

6

Стенограмма этой дискуссии, сделанная Евгением Поповым, опубликована под заголовком «Дело "МетрОполя"» в № 82 журнала «Новое литературное обозрение» за 2006 год[130]. Ознакомиться с ней легко. А здесь мы приведем лишь ряд характерных эпизодов.

Ф. Кузнецов. Вопрос об альманахе неожиданно возник на прошлой неделе. Мы вызвали составителей, побеседовали, теперь докладываем вам… (Читает 1-ю страницу: выходные данные, вступление, оглавление…) <…> Показывает альманах, <…>читает предисловие, «являющееся программой», просит В.Аксенова что-нибудь рассказать об альманахе.

В. Аксенов. Говорит о благих намерениях авторов и составителей, закончив работу, отнести альманах Стукалину[131]. Говорит, что «работа нами, ленивыми людьми, велась вяло в течение года, и никакой шумихи не было, но вот мы внезапно обнаружили невероятное внимание к нашей работе со стороны руководства МПО и форсировали события – принесли 1-й экземпляр альманаха…». О том, что идея наша – просить об издании альманаха, (мечтать) об издании тиражом пускай небольшим – 3000 или даже 1000 экземпляров – и, естественно, у себя на родине. Если нам откажут, то альманах уже выпущен нами… для чтения среди людей… Мы хотим, чтоб наконец-то появился «незаредактированный сборник». <…>У нас единственный критерий – художественность. <…>В сборнике произведения писателей, незаслуженно оставшихся за бортом литературы…

Василий Павлович разъясняет, как трудно реализоваться авторам альманаха. Лазарь Карелин[132] спрашивает: где другие экземпляры и читают ли их? Аксенов отвечает: читают. Сообщает о презентации – «маленьком литературном празднике». Приглашает на нее всех. Грибачев заявляет: «МетрОполь» – это самиздат. Попов в ответ: «Мы ведь хотели идти к Стукалину, так какой же это самиздат?», а Аксенов читает черновик письма в Госкомпечати. Вступает Кузнецов: «Значит, вы хотите, чтоб текст… остался в печати без изменения?..»

– Текст альманаха за границей? – вопрошает парторг МПО Михаил Барышев[133].

Аксенов и составители хором: «Нет!!!»

Аксенов и Ерофеев говорят о планах издания альманаха в СССР и на Западе через ВААП. О том, что в Москве 100 000 иностранцев и сборник от них не спрятать.

Ф. Кузнецов.…У нас не НЭП, чтоб самим издавать книги. Мы решили встретиться и поговорить с товарищами в мягкой, доброжелательной форме, так как литература – это политика. <…>Мы сказали им: приходите под нашу крышу, и мы сделаем прекрасный сборник… Мы протянули им руку и предложили работать вместе, но Аксенов отказался.

В. Аксенов. Не работать вместе, а делать вместе вы предлагали, а дело уже сделано.

Ф. Кузнецов. И мы увидели, что товарищи катятся по наклонной плоскости, намазанной мылом. Мы выставили им 4 позиции:

1) Что у них в альманахе есть тяжелая политическая ошибка, граничащая с преступлением. Это о том, что в СССР есть группа гонимых писателей.

2) Чтоб не вмешались шакалы-журналисты (западные).

3) Чтоб в сборнике не участвовали диссиденты.

4) Чтоб они не ставили ультиматум – или печатаете, или нет.

А через два дня выяснилось то, о чем они умолчали, что 23-го они собирают эту свою «встречу друзей», или «вернисаж». <…> Уже… в предисловии говорится: 1) Что существует пласт бездомной литературы; 2) Что есть копирайт и круговая порука; 3)И адресат явно – Запад. <…>Мы – предложили вам работать вместе. В какую пучину вы нас тянете? Это – политическая акция с далеко идущими целями. Не случайно здесь (в альманахе) присутствует антисоветчик Алешковский, отбывающий в Израиль… Да, давление (со стороны секретарей союза при личных беседах. – Д.П.) было, но это было дружеское давление… Никакого крика, оскорблений, угроз. Мы пригласили на четверг секретариат, крупных писателей – Трифонова[134], Евдокимова, Семенова[135], а они не пришли, сорвали секретариат. За день до этого… Аксенов позвонил мне и в резкой форме сказал, что зачем ты, Феликс, вызываешь ребят, угрожаешь им. Сказал, что обратятся к Брежневу[136]… Я не успел ему сказать, чтоб жаловались Картеру.

Затем Кузнецов читает с выражением песню Высоцкого «Подводная лодка», «Заразу», «Охоту на волков», как «образец политической лирики», попутно вопрошая: «Чувствуете, о каких флажках здесь идет речь?» Читает Алешковского, Вознесенского, Сапгира. Клеймит «пакостью» прозу Петра Кожевникова и Ерофеева. Делает вывод: в альманахе 4 ведущих направления: 1) приблатненность (Высоцкий), 2) изгильдяйство над народом, 3) сдвинутое сознание (Горенштейн, Ахмадулина), 4) секс. <…> Это какая-то изощренная литературная мистификация. Здесь нет антисоветчины, но вместе всё складывается… в зловещую картину.

Эти формулы «литературная мистификация» и «зловещая картина» показались слишком мягкими Грибачеву. Ему нужна была «антисоветчина»: «…Я вам скажу, как сталинградский комбат. Это – антисоветская пропаганда. Это – политика. Потому что политика – жизнь, и литература – жизнь. Если альманах выйдет на Западе, нужно их поставить лицом к народу. Пусть ответят, и пусть летят их головы… Пускай ответят за свое "новаторство"».

Ф. Кузнецов (Аксенову). А вы бы принесли 8 экземпляров в Союз.

В. Аксенов. Не принесем, потому что пропадут.

Вступает Юрий Жуков[137]. Обозреватель «Правды», Герой Соцтруда говорит о положении в мире, о цели Запада «разложить наше общество»; он уверен: «МетрОполь» выйдет за границей.

– Вот тогда, – говорит, – будет проработка.

Вдруг Андрей Битов предлагает послушать статью Тростникова о литературном поиске. В ответ слышит: «Философов нам слушать не надо. Здесь и так много философии» – это Лазарь Карелин. Он утверждает: «…Это – политическая диверсия и желание литературного скандала. <…> Одумайтесь!.. Откажитесь от саморекламы и шумихи».

Станислав Куняев заводит речь о достоинствах и изъянах текстов альманаха. Но зал жаждет иного. Михаил Алексеев[138] заявляет составителям: «Вы за границей бываете больше, чем здесь…» Это – упрек. «Некоторые из вас печатаются в "Посеве", "Гранях"». Это – обвинение. Михаил Барышев: «Этот "литературный шалаш" (помните предисловие?)… устроен, чтобы скрыть политическую диверсию, враждебную стране, КПСС, нашей политике. Не случайно в альманахе нет ни одного коммуниста… Это – идеологический героин… под видом литературы».

Феликс Кузнецов замечает: «товарищ Попов стенографирует…», и напоминает, что «один вот тоже писал, резидентом потом оказался»[139]. Он заявляет: «Или мы сможем повернуть это дело на литературные рельсы, или это будет политическое дело. Завтра – роковой день!!!»

Ну, конечно: 23 января – «завтрак с шампанским»!

Аксенов с сарказмом:

– О Боже! Роковой день! Шекспир!

Кузнецов: «Если состоится этот… обед, то… процесс остановить будет невозможно».

Он очень боится презентации, публичности, журналистов. Со многими приглашенными уже поработали. C Олегом Ефремовым – в МГК КПСС, с Юрием Любимовым – в Министерстве культуры, с Вознесенским беседовал оргсекретарь Союза писателей СССР Юрий Верченко[140].

И снова речь об ответственности и двурушничестве – как в 63-м..

И особо – об антисоветчине, «против которой мы, коммунисты, будем протестовать».

Удивительно звучит выступление Льва Гинзбурга[141]: Мы должны беречь честь нашего Союза писателей. И давайте все любить друг друга.

Но какая любовь, если многие рвутся карать? Другим охота спустить дело «на тормозах». Юрий Грибов[142] советует: «Кончайте вы это дело. Унесите вы альманах ваш домой да раздайте его по авторам, а потом и выпьете». Олег Попцов печалится: «…Я не хочу, чтоб с одной стороны сидели глухонемые, а с другой – кричащие».

Говорит Искандер: «…Неправильно… закрывать глаза на… обстановку в редакциях журналов и издательствах. Книга Можаева лежит 10 лет[143]. Книги лежат по 10, 15, 20 лет… У Чухонцева 15 лет пролежала книга[144], а сейчас напечатали, масса положительных рецензий. А кто знает, какой путь прошел он за эти 15 лет?

История с Поповым. Две положительные рецензии на книгу в «Советском писателе» и отрицательное редзаключение[145]. Это жульничество! <…> Здесь говорят о содержании альманаха. Но ведь сущность писателя в том, что он всегда недоволен. Нет общества, в котором писателю хорошо… Вам пора оставить самодовольство… Молодые придут и будут стучать по столу кулаком, и вы стучите кулаком повыше. Помогите людям работать…»

Речь Искандера отчасти меняет ситуацию. После него только Юлия Друнина что-то вяло твердит о порнографии, а Андрей Битов – об альманахе. Но вступает Кузнецов: «Прогноз. Будет этот "выпивон". Потом заговорят "голоса". Потом книга выйдет за границей, и у нас будет с авторами жесткий разговор. После чего начнутся вопли о культурной оппозиции. О том, что нет… свободы творчества. А ведь действительно… Кампучия какая-то получается, если прочесть альманах, а не наша страна[146]».

И дальше он почти умоляет «метропольцев» уступить: От вас требуется крохотный шажок – не делать этого вашего "вернисажа". Аксенов вел себя и ведет не как литератор, а как политический лидер. Всем понятно, что вы не прозрачны, как стекло, Василий Павлович.

В. Аксенов. Дело шьешь, Феликс?[147]

В ответ Кузнецов читает письмо автора «МетрОполя» Генриха Сапгира о публикации его стихов в «Континенте». Сапгир отмежевывается от публикации. Кузнецов: «…Предупреждаю вас, если альманах выйдет на Западе, мы от вас таких писем принимать не будем».

Феликс Федосьевич читает проект решения секретариата.

«Группа молодых московских литераторов под руководством В. Аксенова приготовила альманах "Метрополь" в нездоровой обстановке. В альманахе представлены известные литераторы в сочетании с молодыми и антисоветчик Алешковский. Составители и не скрывали своих намерений, опубликовав на 1-й странице манифест-ультиматум. <…>Все предложения о сотрудничестве они упорно отвергают. Секретариат постановил:

1. Считать альманах делом недопустимым, безыдейным, низкохудожественным, противоречащим практике советской литературы по [4] характеру подготовки, ультимативному характеру.

2. Обязать членов СП, составителей и авторов, воздержаться от действий… ведущих к раздуванию… Если альманах будет напечатан за границей и составители [или] авторы совершат эти действия, поставить вопрос об исключении из Союза писателей.

3. Обсудить и изучить альманах на парткоме и собраниях творческих секций.

4. Провести открытое партсобрание на тему "Идеологическая работа с московскими писателями на примере альманаха"».

Единогласно. Александр Михайлов просит не называть альманах априорно «безыдейным и малохудожественным». Голосуют. Единогласно.

Так прошла встреча многообразия со стандартом. России, устремленной в самопознание, с Россией, боящейся что-либо знать, кроме мнения и воли начальства.

7

Итак: роковой день! 23 января.

Потом про этот день будет сказано и написано немало интересного. Он вообще во многом уже не день, а текст. И начался он именно с текста – послания писателя Аксенова партийцу Зимянину Михаилу Васильевичу, секретарю ЦК КПСС. Писатель просит принять его, указывая на агрессивное отношение руководства Союза писателей: «…хочу указать на неблаговидную роль, которую играет первый секретарь МПО Ф. Ф. Кузнецов в так называемом деле альманаха "МетрОполь". Феликс Федосьевич… стремится превратить наше литературное начинание в политический скандал… Заседание секретариата… началось в спокойной атмосфере… однако Кузнецов… театральными выкриками и угрозами вызвал что-то смахивающее на истерию с политическими обвинениями. Между тем мы работали над альманахом целый год, ничего ни от кого не скрывая, и никакого "ажиотажа", никаких сплетен не возникало до вмешательства Кузнецова, который успел за одну неделю взбаламутить всю Москву.

Я обращаюсь к Вам с личным письмом, потому что именно на меня Кузнецов в основном катил зловещие бочки своих угроз. Именно меня он старался представить как… закоперщика этого "чудовищного дела", как "политического лидера"…

…В отличие от Кузнецова я… не имею… политических амбиций. Я писатель… Этот год для меня юбилейный, двадцать лет назад я напечатал свои первые рассказы, сделал я за это время, кажется, немало для родной литературы, надеюсь и дальше поработать на ее благо… С лучшими пожеланиями В.Аксенов. Был бы очень рад, если бы Вы нашли время принять меня».

К письму приложена резолюция: «Т. Шауро В.Ф. 5.02.79. М.Зимянин»[148].

Аксенов понимает: перевод разговора о «МетрОполе» в политическую плоскость опасен.

Но этого хочет Кузнецов. И делает это. Апеллировать кроме ЦК не к кому. Вот почему Аксенов пишет лично секретарю высшей инстанции – пытается уберечь себя и коллег от преследований.

А коллегам тоже не всё равно. О завтраке в «Ритме» шли жаркие споры.

– …«Метрополь» раскололся, – вспоминает автор альманаха, в ту пору преподаватель Московского историко-архивного института Леонид Баткин[149]. – Половина участников… не хотели бросать дополнительный вызов. Мы с женой все-таки пошли к тому кафе, которое Белла Ахмадулина заказала для презентации.

Кафе было заперто, в витрине надпись: «Закрыто по техническим причинам». Мы… увидели в телефонной будке человека, который держал трубку у уха, но не набирал номер и не разговаривал, а оглядывал окрестности. Было ясно – КГБ не дремлет.

Потом подошло еще несколько человек из наших. Кто-то предложил пойти на квартирку Гинзбург, собраться в своем кругу, выпить вина… Так это и было сделано. Но раскол был яростный. Мы… спорили часов до четырех утра».

КГБ не дремал: «вернисаж» не состоялся.

Но состоялось выступление Карла Проффера по «Голосу Америки». Хозяин «Ардиса» заявил: «Те, кто составили альманах, послали экземпляр советским издательствам… и очень надеются, что альманах будет издан в Советском Союзе. Но… издательства на Западе стараются переводить альманах».

На вопрос ведущего: «Карл, в вашем издательстве "Ардис" вы собираетесь издать этот альманах?» он ответил: «Мы собираемся издать альманах на русском языке для рынка вне Советского Союза, и главное для нас – это его английский перевод».

Потом Аксенов отметит, что, в отличие от ряда деятелей эмиграции, «начавших искать в инициативе "МетрОполя" некий второй, корыстолюбивый смысл, этот американец сразу понял его литературную и идеалистическую суть».

«МетрОполь» вышел в «Ардисе». В том же году. Как факсимиле макета. Вышла и обычная книга. После Gallimard издало его на французском, а WW Norton & Company – на английском.

А в тот вечер слушавшие «Голос» Попов и Ерофеев жутко струхнули. Заявление Проффера подтверждало страшные опасения советского начальства: «МетрОполь» передан за границу. Они помчались к Аксенову – советоваться. Звонить Профферу. Ведь теперь «дело "МетрОполя"» из частного советского и просто писательского превратилось в международное. Что было опасно.

Ведь даже им казалось: отныне у их оппонентов есть основания описывать проект «МетрОполь» как антисоветский, заранее рассчитанный на мировой резонанс.

«…Говорили, – вспоминал литератор и режиссер Марк Розовский в интервью американскому автору Марку Цибульскому, автору очерка «Как это было. Записки об альманахе "Метрополь"[150]», – что с нашей стороны была явная провокация!..»

2 февраля Отдел культуры ЦК КПСС направил в ЦК записку с грифом «секретно»: «…В. Аксенов, А. Битов, Ф. Искандер и начинающие литераторы… Е. Попов и В. Ерофеев подготовили сборник под названием "Метрополь" и, минуя общепринятый порядок, намеревались потребовать от Госкомиздата СССР его немедленной публикации.

Объемистому сборнику… предпослано предисловие. В нем утверждается, что существующая в СССР редакционно-издательская практика… неприемлема. <…>

В некоторых сочинениях… прослеживается преимущественное внимание к изображению негативных сторон нашей жизни. Отдельные из них двусмысленны по идейно-политической направленности. Ряд произведений изобилует… откровенно порнографическими сценами.<…>

Организаторы наметили провести… пресс-конференцию для иностранных корреспондентов.<…> Попытки разъяснить организаторам альманаха… несовместимость их действий с нормами нашей литературной жизни не увенчались успехом.

22 января секретариат правления и партком Московской писательской организации <…> квалифицировали действия составителей сборника как политическую провокацию, направленную на разжигание очередной антисоветской кампании на Западе…

…В. Аксенов, А. Битов, Ф. Искандер, Е. Попов и В. Ерофеев… уверяя, что они не связаны с зарубежными пропагандистскими центрами и не намерены направлять рукопись за границу… сообщили, что не будут проводить свой "вернисаж"… Однако в тот же вечер радиостанция "Голос Америки" сообщила, что рукописи "Метрополя" находятся за рубежом…»

Как видим, записка напоминает рапорт о раскрытии заговора. Дальнейший текст больше похож на сводку с боевых позиций: «Секретариат правления Московской писательской организации по согласованию с МГК КПСС и Союзом писателей СССР разработал меры по нейтрализации этой вылазки. В многотиражной газете «Московский литератор» готовится публикация… Готовится также выступление "Литературной газеты", в котором будет дана принципиальная оценка сборника и показана неприглядная роль его организаторов».

И подпись «Зав. Отделом культуры ЦК КПСС В.Шауро»[151].

В ЦК записку внимательно изучили. Ведь не что-нибудь раскрыли – заговор писателей!

Слова о «Литературной газете» подчеркнуты. Пометка Кириленко: «Надо бы снять». Корифей рассудил: нынче шуметь о «диверсии» не резон. И «ЛГ» выступит лишь 19 сентября – статьей «О чем шум?..» ответит американским писателям – заступникам авторов «МетрОполя».

Какова задача этой записки? Убедить самый верх: участники «МетрОполя» чернят советскую действительность, предпочитают «нашему образу жизни» порно и бардак, отвергают принятую редакционно-издательскую практику, говорят об этом вражьей прессе и вообще заслали сборник за бугор. То есть «МетрОполь» – вражье гнездо.

Такими и стали отныне в глазах власти альманах и его авторы.

8

А они тем временем просили ВААП обеспечить авторские права, а Госкомиздат – рассмотреть возможность выпуска «МетрОполя» в любом из издательств. Госкомиздат послал их… в «Советский писатель». А руководство СП СССР и МПО меж тем «вело работу»…

От Марка Розовского – автора вышедшей в «МетрОполе» статьи «Театральные колечки, сложенные в спираль» – потребовали: объясните свое участие в альманахе. Он ответил телеграммой: «Участие объясняется желанием содействовать поиску и эксперименту в советском театре. С уважением, Марк Розовский». Тогда его вызвал Кузнецов и всё объяснил – нарисовал на бумаге точку и сказал: «Это – ты»; обвел ее кружком: «Вот ты – член Союза писателей»; нарисовал отдельно кружок и точку: «А это – если ты не с нами: выгоним».

«Властям очень не понравилась одна фраза во вступлении, написанном Васей, – вспоминает Розовский, – Там было сказано, что у нас что-то вроде круговой поруки. ("МетрОполь" представляет всех авторов в равной степени. Все авторы представляют альманах в равной степени".) Их желание главное было – нас раздробить. Поэтому со всеми стали вести индивидуальную работу. Обработка иногда принимала очень смешные формы. <…> У меня был друг… он пришел с бутылкой водки: "Давай выпьем". Мы выпили, стали трепаться… О "МетрОполе" – ни слова. Он ушел. Хотя понятно было, зачем он приходил…»[152]

Ветерана Великой Отечественной, орденоносца, поэта Семена Липкина стращали секретариатом СП. Он ответил:

– Я вскоре предстану перед другим секретариатом…

Аркадий Арканов – тоже автор «МетрОполя» – рассказывает, как к нему подсаживались солидные люди, говорили: это всё заранее продумано Аксеновым, который вымостит себе дорогу на Запад. Он вас кинет, ему на вас наплевать!

Ерофееву сообщали: «У Аксенова на Западе миллион!» Он удивлялся: «В какой валюте?»

Работали и с отцом Виктора Владимировича – представителем СССР в международных организациях в Вене (по словам Ерофеева, он тогда ждал назначения замминистра иностранных дел. – Д.П.). «Они были настоящими палачами. Моего отца… вызвали в Москву, и секретарь ЦК Зимянин… предложил ему: либо твой сын подпишет отречение от "МетрОполя", либо не поедешь обратно в Вену… Присутствовал Альберт Беляев[153]… и заведующий отделом культуры ЦК Шауро, с которым отец был знаком со студенческих лет. Когда Зимянин показал на отца и спросил: "Вы знакомы?" – Шауро представился: "Шауро". Такой был страх…

Зимянин усмехнулся:

– Александров предложил отправить твоего сына в командировку на БАМ. Написать статью о стройке.

Отец подумал: "Молодец"; в этой мысли была хоть какая-то надежда.

– А что, – пробросил отец. – По-моему, это идея.

– Чтобы он нам обосрал БАМ? Он же умеет писать только о сортирах.

Надежда угасла. Зимянин с нажимом продолжал:

– К тому же он собрался эмигрировать.

– Откуда это известно? – насторожился отец.

– Мне Кузнецов об этом сказал. Ему твой сын сам признался.

Это была чистая клевета.

Зимянин зачитал из альманаха наиболее "острые" куски… а насчет меня заметил: "Передай сыну, не напишет письма – костей не соберет"».

Само собой, так отцу писателя давали понять, что костей не соберут они оба.

Давление шло сразу по нескольким направлениям. Запускалась сплетня, что Ерофеев и Попов «голубые» и «МетрОполь» – способ проверить силу их любви. Приходили гости, убежденные, что Ерофеев – агент ЦРУ («тебе подчиняются все американские журналисты, цитируют тебя как начальника»), а Попов – человек КГБ («Я спросил: кто поддерживает идею свержения советской власти. Многие поддержали. Попов отмолчался»).

Ерофеев гнал их вон. Они сердились.

Изобретатель «МетрОполя» оказался в жутком положении. Он не мог и не хотел предать друзей, но также не хотел подставлять и отца. Но прийти с повинной, написать письмо, отречься он не мог. А отца взяли в оборот сразу четыре ведомства: МИД, КГБ, ЦК и Союз писателей. Требовали: добейся раскаяния. Парторг МИДа сказал ему:

– Я бы на твоем месте отрекся от такого сына.

Отец пригласил Виктора на ужин. Был молчалив и бледен. Сказал:

– В нашей семье уже есть один труп. Это я. Если ты напишешь письмо… будет два трупа.

* * *

«Метропольцы» понимали: сдаться нельзя. Капитуляция сделает бессмысленными все их труды. Надо бороться. И 8 февраля они посылают в ЦК и СП СССР новое письмо: секретарю Зимянину и Первому секретарю СП Маркову: «…авторов альманаха… пытаются противопоставить… друг другу в заведомо тщетных попытках нарушить нашу товарищескую солидарность, распространяют слухи, оскорбляющие достоинство советского писателя, будоражат… общественность, что приводит уже к скоропалительным оргмероприятиям на местах: к отмене выступлений, публикаций и т. д.

<…> Действия эти скорее напоминают недоброй памяти времена культа личности, чем ту ленинскую политику в области культуры, которую проводит нынешний ЦК КПСС. С уважением, составители альманаха "Метрополь" В. Аксенов, А. Битов, Евг. Попов, Вик. Ерофеев, Ф. Искандер».

Резолюция: «Тов. Шауро В. Ф. Прошу переговорить 21.02.79. М. Зимянин»[154].

9 февраля «Московский литератор» публикует статью «Конфуз с "МетрОполем"» Феликса Кузнецова, где тот топчет альманах. Зимянин же налагает на письмо резолюцию 21-го – через день после совещания в СП, о котором там сказано: «… готовится тенденциозное мероприятие по безоговорочному осуждению нашего скромного начинания, то есть настоящий разгром».

9

Громить взялись видные лица: Григорий Бакланов, Юрий Бондарев, Сергей Залыгин, Егор Исаев, Римма Казакова, Сергей Михалков, Сергей Наровчатов, Борис Полевой, Виктор Розов, Николай Старшинов и другие. Они, значилось в записке Отдела культуры ЦК КПСС от 15 марта 1979 года, показали «высокую политическую зрелость актива столичной писательской организации. Участники совещания единодушно осудили организаторов «Метрополя»…»

Собственно, этого и ожидало руководство от верных перьев партии. О «МетрОполе» активно писали на Западе, его живо обсуждали в СССР, надо было принимать меры. И потому «в связи с тем, что в ряде западных стран сборник используется для очередной антисоветской кампании (в прессе США, Англии, ФРГ и Франции опубликовано по этому поводу около 50 статей) <…> работа с составителями и авторами сборника «Метрополь» продолжается. Секретариат правления и партком Московской писательской организации намерены и далее в этой работе использовать силу общественного мнения, не прибегая пока к другим мерам. <…> Зав. отделом культуры ЦК КПСС В.Шауро»[155].

Как же оценило альманах «общественное мнение» Союза писателей? Ведь не последнюю скрипку в нем играли друзья-приятели «метропольцев». Они «сошлись в одном… уровень материалов сборника… убеждает, что его организаторы… ставили перед собой далекие от литературы, искусства и нравственности задачи». То есть «общественное мнение» звучало как донос. Вот ряд его отзвуков, приведенных в «Московском литераторе».

Юрий Бондарев: «Большая часть прозы альманаха вызывает ощущение стыда, раздражения, горькой неловкости за авторов…»

Римма Казакова: «Налицо невероятная безнравственность поведения…»

Борис Полевой: «Сборник, судя по стилю его редакционной статьи, был адресован нашим идейным врагам за границей…»

Евгений Сидоров: «Альманах заслуживает самого решительного морального идейного осуждения…»

Дошло до того, вспоминал Аксенов, что Кузнецов и прозаик Иван Стаднюк объявили его агентом ЦРУ, а Владимир Карпов требовал «применить законы военного времени, то есть поставить к стенке».

Что ж – время Суслова и тайной войны… Выбор многих пугал. И не нам их судить. Но знаем: иным участникам совещания слова их дались непросто, и они в них раскаялись…

* * *

Стало ясно: «МетрОполь» в СССР не издадут. Никого ни в чем убедить не удалось. «Продавить» тоже. Литературная атака на твердыни цензуры и идеологического контроля захлебнулась. Теперь мужество и стойкость нужны были для другого: не дать себя сломать, растоптать, уничтожить. Здесь могла помочь поддержка западных журналистов и писателей.

Отправка экземпляров «МетрОполя» для сохранности за границу до Секретариата СП 22 января – решение прозорливое. Оно спасло сборник от изъятия и вероятного исчезновения. Да, оппоненты получили повод упрекать составителей в намерении издать его «за бугром». И что? Теперь, после обвинений в идеологической диверсии, это мало что меняло. Кроме того, это «фактически неверно», пишет Виктор Ерофеев, а Евгений Попов рассказывает: «мы договорились… вывезти альманах за границу не чтобы печатать, а на сохранение». Ерофеев сам передал его атташе французского посольства и знатоку православия Иву Аману в одном из арбатских переулков. Советник по культуре посольства США Рей Бенсон получил «свой» экземпляр яростно ледяным январским днем на даче в Красной Пахре, где жили Аксенов и Майя.

«Рей, – пишет Ерофеев, – немедленно понял значение "бомбы". Хитро улыбнувшись и весело шмыгнув простуженным носом, он после обеда взял ее под мышку и унес по глубокому снегу в свою машину. На следующий день в секретной комнате посольства США он доложил послу… Альманах улетел в Вашингтон с дипломатической почтой».

Так «МетрОполь» пересек рубежи Союза, граница оказалась не на таком уж непобедимом замке. Борцы с литературным и гражданским своеволием остались с носом. Но дело свое продолжали: шантажировали, пугали, давили.

«Тростников был уволен с работы, – вспоминает Леонид Баткин. – Обыск… казался абсолютно естественным. У меня уже на тот момент было несколько вызовов в КГБ, я знал, что мой телефон прослушивается. И я был готов к тому, что с работы могут выгнать. Большего я не предполагал, но к тому, что мог потерять работу, как Тростников, я был готов… Отделался тем, что мне запретили защищать докторскую, хотя уже был отпечатан реферат»[156]. Отца Ерофеева уволили с дипломатической службы. Самого же Виктора Владимировича исключили из СП и многие годы не печатали. Исключили и Евгения Анатольевича Попова.

Но все усилия были тщетны: «растащить» крамольников не удавалось. После исключения Попова и Ерофеева их коллеги по альманаху, члены СП – Аксенов, Битов, Искандер, Лиснянская, Липкин – заявили: если их не восстановят, мы выйдем из Союза. Такое же письмо послала Белла Ахмадулина.

– Со времен Кронштадтского восстания, – удивлялся Семен Липкин, – не было ни одного коллективного действия оппозиции, которое советская власть не довела бы до раскола, предательства и позора.

А здесь – не вышло.

10

«Учитывая, что произведения литераторов Е. Попова и В. Ерофеева получили единодушно отрицательную оценку на активе Московской писательской организации, секретариат правления СП РСФСР отзывает свое решение о приеме Е. Попова и В. Ерофеева в члены Союза писателей СССР», – сказано в постановлении секретариата Союза писателей РСФСР.

Попов говорит об этом так: «После жуткой зимы 79-го мы втроем (с Аксеновым и Ерофеевым) поехали в Крым. Прибыв в Коктебель, встретили там Искандера в черных сатиновых трусах. Когда пили вино на холодке, Фазиль, между прочим, показал нам полученную им анонимку: «Радуйся, сволочь!» Ваших сукиных сыновей выгнали наконец из Союза писателей!» То есть меня и Ерофеева.

Вот оно как бывает: выезжаешь из столицы в Коктебель снять стресс – ты еще советский писатель, доезжаешь до моря – глядь, а ты незнамо кто: то есть очень может быть, что и писатель, но точно не советский.

Кстати, ехали к морю (и ведь не боялись!) на «Волге» Аксенова. И Ерофеев вспоминает, как в пути Василий Павлович сообщил, что и «Ожог» за рубежом. Очевидно, он считал, что после «МетрОполя» любым «джентльменским соглашениям» с КГБ грош цена и всё можно рассказать друзьям. А вскоре их дружба прошла проверку делом.

«Вернулись в Москву, – продолжает Попов, – оказалось: да, выгнали. И что Василий Павлович? Говорит нам с Витькой: я как сказал, так и сделаю, – выйду из Союза писателей. И вышел. Это был поступок мужчины и старшего товарища. Этого я никогда не забуду».

Когда Попова и Ерофеева отказались восстановить в СП, Аксенов вернул туда членский билет. Узнав об этом, Попов и Ерофеев призвали других членов Союза не делать этого, «не обнажать либеральный фланг». Прислушались не все: Липкин и Лиснянская вышли; Битов, Искандер и Ахмадулина остались. Но и им предстояла опала.

Такова была цена солидарности. Это слово тогда пугало партноменклатуру. Ведь именно так назвали польские рабочие и интеллигенты свой мощный и независимый профсоюз. Теперь эту самую опасную солидарность проявляют советские писатели. То есть пытаются танцевать польские танцы в нашем советском метро? Шиш! Не выйдет, вельможное паньство!

Избиение дерзких продолжалось. Власть решила дать им урок. Чтоб впредь – без резвых плясок в бетоне застоя развитого социализма. Или, может – развитого застоя социализма?.. Ему оставалось недолго. Но этого еще никто не знал. Многие всерьез считали: он – на века.

Глава 6

Party’s over

1

– Тушите свет, конец гулянке… – поет в романтической песне американский бард Вилли Нэлсон. Что-то такое просипела и советская власть «МетрОполю», изгнав заводил и слишком смелых их защитников из легальной литературной и общественной жизни.

Но – как бы не так. «Дело "МетрОполя"», превращенного (прежде всего своими ненавистниками) в своего рода флаг оппозиции, не закончилось. У Леонида Баткина рассыпали готовую к печати книгу. Кандидата философских наук Виктора Тростникова с кафедры высшей математики МИИТа переместили прямо в дворники, сторожа, разнорабочие. Розовскому «зарубили» сценарий, не пустили на большую сцену пьесу. Горенштейна выдавили из страны.

* * *

Нельзя сказать, что среди оппонентов «метропольцев» были сплошь беспринципные трусы и реакционеры. Были люди, искренне считавшие, что альманах можно издать и так унять возникший международный скандал. Среди них был тогдашний секретарь СП Олег Попцов.

«"Метрополь"… – вспоминает Олег Максимович[157], – вызвал протест со стороны официальных властей… Это было время Михаила Андреевича Суслова. Нелепо было ждать от Суслова восторга по поводу альманаха, но… можно было и необходимо было "Метрополь" отстоять. Я был сторонником… того, чтобы издать "Метрополь".

Я выступал и говорил, что если мы сейчас дадим возможность журналу уйти за рубеж, то закроем на энное количество лет творчество этих людей[158] в нашей стране. Поэтому его надо издавать здесь…

…Это была хорошая литература, сделанная настоящими писателями. Появление "Метрополя" здесь, в России… позволило бы сказать, что ситуация меняется.

Произошло столкновение двух тенденций.

Кто-то мне сказал: "А вот помните, как вы выступали против "Метрополя"? Я ответил: Господа! Есть все стенограммы обсуждений. Я не откажусь там ни от одного слова. Там выступал Бакланов, там выступал Бондарев… Посмотрим, кто и о чем говорил, тогда станет все ясно. <…>

У меня Фазиль Искандер был членом редколлегии, а после этого от меня потребовали, чтобы я вывел его из членов редколлегии. <…> Я говорил: "Что вы делаете? Настоящих литераторов мы просто зачеркнем! <…> Ни в коем случае нельзя дать альманаху уйти за рубеж". Но было бессмысленно всё…»

Нынче среди читателей немало тех, что читать научился уже после этой истории. Тех, кто не помнит ни той страны, ни той ситуации. Как сказал на презентации своей книги «@рбайт» Евгений Попов: «Вот мы сейчас здесь спокойно сидим и, ничего не боясь, обсуждаем и эту книгу, и нынешнюю власть, а вот попробовали б мы так посидеть и пообсуждать в 1980 году».

Для людей, привыкших к свободе в искусстве, могут дико звучать истории о запретах на общение с иностранцами, об увольнениях и изгнаниях за тексты. Но они были. Ничего не попишешь: обычаи тоталитарной системы. И ты должен был их соблюдать, если хотел держаться на плаву. Поэтому как бы ни старался Олег Попцов спасти «МетрОполь», ему пришлось бы либо уступить, либо разделить судьбу «мятежников». Он отступил.

Так была устроена жизнь «во время Михаила Андреевича Суслова». Легенда гласит, что именно этот «человек с лицом хорька», поддержанный начальником Главпура[159] генералом армии Алексеем Епишевым и министром обороны маршалом Андреем Гречко, топил фильм «Семнадцать мгновений весны». Но глава КГБ Юрий Андропов картину не сдал. Велел показать ее Брежневу. Тот умилился, растрогался… И всем исполнителям главных ролей дали Государственную премию.

Но вот беда: Андропову не понравился «МетрОполь».

2

Олег Попцов считает, что «МетрОполь» стал площадкой столкновения двух подходов: первый – сборник запретить, составителей прищучить; второй – издать малым тиражом, удовлетворить амбиции авторов, и всё шито-крыто. Но был и третий подход: цензуру отменить; отказаться от диктата в области тематики, содержания и стиля; открыть путь в литературу способным людям; допустить возможность частного издания произведений.

Это – подход создателей «МетрОполя». Но его истошно боялись сторожа системы и отвергали как вражеский. Увидели в нем оружие тайной войны. Недавно на мой вопрос о «МетрОполе» бывший начальник Пятого управления КГБ Филипп Бобков сказал: «Аксеновым управляли из посольства, из Штатов, и он сделал, что хотел». Вот такая версия.

А что думал об этом главный борец с «МетрОполем» Феликс Кузнецов? Приведем ряд его суждений[160], созвучных мнению КГБ. Он считает: за проектом стоят спецслужбы США.

«В те годы, 70-80-е годы двадцатого века, разворачивался очень активный роман между Госдепом (государственный департамент США. – М.Ц.) и… советскими писателями… Ряд писателей стали получать приглашения в Штаты… с возможностью поездить по стране, почитать лекции, получить за них приличные гонорары.

…Была разработана программа обмена делегациями. У истоков ее стоял покойный Солсбери[161]…Пять наших делегаций ездили в США, и пять американских… к нам. Как мне думается, это всё входило в программу размягчения официальной советской идеологии… блистательный пример ведения "холодной войны" в новых условиях.

Я был удостоен чести входить, по меньшей мере, три или четыре раза в эти делегации. <…> И вот однажды ко мне пришел от Солсбери один человек… сын белоэмигранта, племянник генерала царской армии. Он пришел ко мне, потому что начинал я как "шестидесятник" и в этом плане интерес ко мне был, и предложил подумать о такого рода акции (издании неподцензурного альманаха. – Д.П.). Я отказался…

Потом… я вдруг узнаю, что Вася Аксенов и Витя Ерофеев собирают такого рода тексты… Это была акция продуманная, проработанная на перспективу, с очень тщательным анализом плюсов и минусов. Эта акция была обречена на успех и обречена на очень мощную кампанию информационного сопровождения… Война шла через целый ряд очень умных операций. "Метрополь", по моему глубочайшему убеждению, был такой операцией. <…>

Как мне думается, Аксенов не осознавал, что он – чье-то орудие. Витя Ерофеев, скорее всего, осознавал, Попов – вряд ли. Большинство же участников "Метрополя" искренне полагали, что они ведут борьбу за свободу слова в СССР. <…>

Власти были растеряны… самым умным человеком оказался Кириленко[162]… он сказал: "Эту историю надо замолчать и ничего об этом не писать".

Однако вскоре стало ясно, что молчанием здесь не обойдешься, поскольку… участники "Метрополя" подготовили зал в кафе "Север"[163], куда были приглашены корреспонденты зарубежной прессы… И первой заботой властей было этой презентации не допустить, чтобы избежать всемирного ажиотажа.

Стали думать, как это сделать. Я тогда возглавлял московскую писательскую организацию. Меня пригласил к себе секретарь ЦК по идеологии Зимянин. На заседании присутствовали Виктор Чебриков, в ту пору – заместитель председателя КГБ, курировавший 5-е управление[164], Василий Шауро[165]. <…>

Я предложил спокойное обсуждение этого вопроса на заседании писательской организации, предварительно размножив альманах… чтобы люди прочитали и высказались.

Было сделано пятьдесят копий "Метрополя". Высказывались в основном очень хорошие писатели. Большинство альманах не приняли с точки зрения эстетической.

Материалы этого обсуждения были напечатаны в газетке "Московский литератор" с тиражом пятьсот экземпляров. И эта газетка… вдруг стала любимой газетой всех иностранных средств массовой информации…. И этой газетки было достаточно, чтобы возник международный скандал… Весь этот ажиотаж… был неслучаен. Это просто эпизод холодной войны».

С точки зрения сегодняшнего дня Кузнецов оценил ситуацию так: «…Конечно, это надо было спокойно напечатать и здесь, и через ВААП издать на Западе… <…> Но в ту пору, когда было обостренное политическое противостояние, это оказалось, к сожалению, невозможным.

Я не чувствую своей вины. Я просто испытываю горечь оттого, что… не хватило ума – не только у меня, но и у властей, – понять, что не надо было поддаваться на эту провокацию. У них как раз и был расчет на то, что не напечатают, и расчет оправдался.

Практически в этом альманахе, за исключением чуть-чуть задиристого предисловия, написанного Васей Аксеновым, да пошлых рассказов Ерофеева и Попова, не было ничего такого, что могло быть рассмотрено хоть в какой-то степени как антисоветское. <…>

…В этом деле было две стороны. Одна… была очень заинтересована в этом скандале, и она его получила, благодаря своей умной политике. А вторая, благодаря своей глупой политике, тоже этот скандал получила, – но себе в бок».

Это выгодно: изобразить «МетрОполь» подрывной операцией, в которой «втемную» использовали наших писателей, и разоблачил ее Феликс Кузнецов. А что до тех, кто смешивал с грязью «МетрОполь» и «метропольцев», так ведь они были верны идеалам коммунизма и методу соцреализма и помогли разгромить заговор, направленный против них. Да, поддались на «провокацию». Но идеалы отстояли. И сражение вроде бы выиграли. Тогда казалось… А вышло так, что продули. А что поделаешь? Эпизод холодной войны…

* * *

Что же до авторов альманаха, то они не считали литературу оружием. А "холодную войну" полагали выморочным плодом фантазии «стальных птиц». И власть это знала. И считала вызовом. Потому что нельзя звать к миру, когда кругом воюют. Пусть эта война – предел идиотизма. А кроме того, смонтированная в СССР система тотального надзора и контроля просто не могла себе позволить неподцензурное издание. Иначе она бы признала собственную ненужность.

3

А война меж тем, как ей свойственно, катилась катком по людским судьбам. Ерофеев и Попов оказались вне литературы. Они требовали восстановления в Союзе. Их поддерживали западные СМИ и прогрессивная общественность – интеллектуалы и Генрих Белль. Прибыв в СССР, он встретился с участниками альманаха в Котельниках на квартире Майи. Пришли и неавторы, но друзья «МетрОполя» – Булат Окуджава, Лев Копелев, Георгий Владимов.

5 августа в The New York Times вышла статья Энтони Остина «Свежий культурный фермент будоражит московский истеблишмент»:

«Авторы "МетрОполя" знали, что иерархия литературных бюрократов и партийных боссов душит всё живое. Но они надеялись, что совершат прорыв.

Они ошиблись. Небеса рухнули.

Сборник выпороли в печати, а их самих подвергли грубому давлению. Ерофеева и Попова изгнали из Союза писателей. Шестеро других участников пригрозили выходом, если их не восстановят (имена). Выход из союза таких людей может вызвать шок непредсказуемого масштаба. Этот мятеж угрожает всем уровням контроля».

Ай да свободная пресса. Ей бы подумать, что в инстанциях читают New York Times. И всерьез прислушиваются к предупреждениям об «угрозе всем уровням контроля».

А 12-го числа того же месяца то же авторитетное издание на одной из правых полос своей первой книжки печатает письмо Джона Апдайка, Курта Воннегута, Артура Миллера, Эдварда Олбиа и Уильяма Стайрона Союзу писателей СССР. Знаменитости встают на защиту собратьев. В инстанциях с досады аж плюнули: ну ни фига себе – люди доброй воли! И на хрена мы их так сильно издавали? А ведь верно – доброй воли. Что же еще могло побудить мировых селебритиз требовать возвращения Ерофеева и Попова в Союз писателей?

«"МетрОполь", – сказано в послании, – знаменовал собой исторический момент в борьбе за свободу литературы в Советском Союзе», и американские писатели надеются, что «отношение к участникам альманаха будет достойным и справедливым». Апдайк, Воннегут, Миллер, Олби и Стайрон выражали «признательность и поддержку популярным писателям – Василию Аксенову, Фазилю Искандеру, Андрею Битову и Белле Ахмадулиной, рискующим карьерой, заявляя о готовности покинуть Союз, если в нем не восстановят их коллег». Также сообщалось, что после отправки письма Уильям Стайрон узнал о двух других литераторах, готовых покинуть Союз. Об этом сообщил один из авторов «МетрОполя», которому удалось связаться с друзьями в Штатах и призвать всех американцев, известных в СССР, осудить «реакцию советских властей… демонстрирующих страх перед свободой слова и готовность задушить ее»[166].

В инстанциях рассердились и напугались – решили, что отказ в восстановлении Попову и Ерофееву повлечет отказ великих издаваться в СССР. Решили указать, так сказать, товарищам на ошибки. 19 сентября в «Литературной газете» выходит статья Кузнецова «О чем шум?..».

Этому протесту против протеста предшествует врезка, разъясняющая, что сам по себе «МетрОполь» – вздор, недостойный беседы. Но есть силы, желающие «снова и снова поднимать пропагандистский шум» вокруг альманаха, который и «был нацелен… на скандал». Статья, само собой, адресована советскому читателю (в ней, кстати, не сказано, а что это за «МетрОполь» такой. То есть автор, похоже, считал, что про альманах все знают, хотя бы с «чужих голосов»). А далее в статье, сработанной в стиле вразумления непутевых, сообщалось, что «серьезные, думающие люди», которыми автор считает американских коллег, «введены в заблуждение пропагандистским шумом и звуковыми эффектами» вокруг «МетрОполя». Что разгром зловредного альманаха и давление на его создателей говорит лишь «о наличии художественного вкуса». Что зря заокеанские литераторы не верят, что «наша литература… наполнена духовными исканиями… об этом, кстати, свидетельствуют переводы на русский язык ваших книг».

То есть считалось, что, скажем, Воннегут мог и не знать, что напечатанный в «Иностранке» «Завтрак для чемпионов» был, так сказать, «слегка» сокращен…

Что же до судьбы Попова и Ерофеева, то Кузнецов настаивал, что «прием в Союз писателей уж настолько внутреннее дело нашего творческого союза, что мы просим дать нам возможность самим определять степень зрелости и творческого потенциала каждого писателя».

В постскриптуме приводились отрывки из суждений Юрия Бондарева, Сергея Наровчатова, Сергея Залыгина и Григория Бакланова в газете «Московский литератор», сведенные с мнениями других участников заседания в СП в статье «Мнение писателей о "Метрополе": порнография духа»[167]. Там же утверждалось, что «пропагандисты… пытаются использовать… "Метрополь" для облыжных, далеко идущих обвинений в адрес нашей литературы и нашей страны», что они снова просчитались, что «те писатели среди авторов "Метрополя", которые стремятся к подлинной литературе, это уже поняли, а ежели нет, то со временем поймут».

Статья была помещена в рубрике «Ответ по существу» и, видимо, была сочтена сильным контрпропагандистским ходом. Но телеграмма Апдайка и других сыграла важную роль: о восстановлении Попова и Ерофеева в Союзе заговорили вновь. В переговоры включился Юрий Верченко[168] – матерый литературный функционер, двадцать лет прослуживший оргсекретарем правления, по словам Михаила Веллера[169], «генерал КГБ», что «присматривал за этим крикливым кагалом дармоедов», то есть Союзом советских писателей. Был ли Верченко генералом – не знаю, но он умел разбираться с людьми. Выполняя, так сказать, волю партии.

А состояла эта воля в окончательном сокрушении мятежников. Прежде всего Попова, Ерофеева и заводилы Аксенова, самовольно – ну и наглость – оставившего ряды.

А что же сам Аксенов? А он сочиняет пьесу «Цапля». И не «в стол», а за границу. Договором он не связан. Может себе это позволить. Попутно думает над книгой о «МетрОполе».

4

Вообразите: группа советских фотографов с дву(или тре-)смысленным названием «Новый фокус» составляет самиздатовский фотоальбом «Скажи изюм». Почему же «Изюм»? А потому что в этих губках, сложенных трубочкой, звучат все нюни, люли и тюти затюканного и заторканного советского человека. И пока в других местах перед объективом расплывается бодрое cheese и сияет сильная улыбка, здесь звучит унылое: ю-ю-ю-ю-ю!

Но это не значит, что всё безнадежно! Любовь и счастье ждут нас впереди! Их можно обрести в родном искусстве и достойном ремесле, в волшебстве творчества, в светлой тайне фотопроцесса. Они одолеют даже жесткий надзор туповатых кураторов из «железного отряда партии», то есть, проще говоря – «желёз», что и в койке с бабой долдонят, как на занятиях по спецподготовке: «Только благодаря "желёзам", помогающим творческим союзам держать идейное оружие в чистоте, я прикоснулся к сокровищнице искусств… Вот альбомы мастеров советского фото. Может, вы думаете, дорогая, что я эти книжки солю? Читаю, дорогая, вникаю, даже делаю выписки. Постоянно приходится расти над собой…»

А партнерша и отвечает молодому офицеру эдак небрежно и даже свысока:

– Вовик, вы не умеете жить!

– Не умею жить, так научите! <…> Готов всему научиться, если не во вред Родине.

А учиться надо многому. У мастеров интриги изощренной – боссов Союза фотографов, напоминающих деятелей реального Союза писателей. Ты спрашиваешь: «А сильно ли нас презирают они – все эти фотографы, художники?..», а «объективы партии» отвечают: не в этом дело, «в Московской фотографической организации появился настоящий враг!»

Кто? Макс Огородников, лидер «Нового фокуса» и альбома «Скажи изюм», в котором сложно не узнать «МетрОполь», как сложно не узнать в Огроде – Аксенова, а в «изюмовцах» – «метропольцев». А как же? «Нашлись… люди, клюнувшие на огородниковскую приманку дешевой западной популярности, и сегодня мы должны… указать товарищам (перечисление) на незрелость, безответственность, которые привели их на грань падения в болото антисоветчины».

Этот пассаж из «Изюма» подобен фрагментам статей Кузнецова в «Литературной газете» и «Московском литераторе» и его речей на обсуждениях «МетрОполя», как и сам Феликс Федосьевич схож с вождем красных фотографов Фотием Фекловичем Клезмецовым из романа.

Само собой, всякое сходство здесь условно. Включая сходство между реальным, уже описанным нами, побегом Аксенова в Западный Берлин и Францию и романным ускользанием Огородникова по тому же маршруту, плюс – США. Безусловно лишь сходство ситуаций «Изюма» и «МетрОполя»: от замысла сборника до издания, от сурового гонения до тайного исчезновения копий. Не говоря уже о «разборе дела», переданном в книге хоть и не с полной, но высокой точностью, включая намеки на антисоветские цели, упреки в ведении записей (один такой же записывал, а оказался… рези-ден-том), и аксеновское «дело шьешь, Феликс?», перекроенное в «Фотий, что ты нам шьешь?»…

Ну и, конечно, за рамками не остались последствия. Но вот какое дело: автор будто знал, что не пройдет и нескольких лет, как хулимые и гонимые станут героями, а хулители и гонители, дрожа, заскрежещут внутренними зубами. В чем же этот новый фокус Аксенова? А в том, что дело «Изюма» завершается победой его авторов. Тут, впрочем, не обходится без вмешательства некой светлой, нездешней и творческий силы, воплощенной в способном начинающем фотографе Вадиме Раскладушкине – представителе инстанций куда более высших, чем Политбюро ЦК КПСС. Настолько, что он легко и свободно вступил в кремлевские чертоги и побудил идейно-политическое руководство, замыслившее было расправу над «изюмовцами», затею эту оставить.

А когда «Брежнев смотрел на него с опаской», молвил:

– Не волнуйтесь, Леонид Ильич, я только лишь по вопросу «Скажи изюм»!

– Изюм? Что там у нас с изюмом? <…> – Брежнев застонал. – Да ведь дело-то идеологическое, товарищ Раскладушкин… Не может партия пойти на компромисс в идеологическом вопросе…

– А от жестокостей нужно воздерживаться. – Вадим остановился возле секретаря ЦК товарища Тяжелых, заглянул тому в глаза и добавил: – Это ко всем относится.

Раскрыта была крайняя тайна партии – истинная власть. Ведь именно товарищ Тяжелых… а вовсе не генсеки… произносил магическую фразу «есть мнение» в послесталинском ЦК.

– Есть мнение, – заговорил товарищ Тяжелых под взглядом Вадима. – Закрыть дело фотоальбома «Скажи изюм!». Поставить перед сессией Верховного Совета вопрос об отделении искусства от государства.

Брежнев на полсекунды опередил Андропова:

– Я за!

Но прежде – и без особых трудов – Вадиму удалось разобраться с руководящей бюрократией в Союзе фотографов. Там под его влиянием участники закрытого секретариата, готового подвести итог борьбе… «объективов партии» за сплоченность рядов перед лицом очередной провокационной попытки спецслужб Запада, решили немедля «ликвидировать всю мерзость, которую… заготовили против честных фотографов.<…> И чем скорее, тем лучше!..Гадость – в корзину! Корзину – в печку! Пепел – в коробку! Коробку – хоть в Мировой океан! Какие еще будут предложения?» Предложение было одно: очистив стол заседаний от доносов, резолюций и прочей пакости, заказать обед! И заказали.

В КГБ тоже обошлось без сложностей. Вадиму удалось вмиг «развеять недоразумения и предрассудки, мешающие нормальной жизни общества». И вот уже все, кто только что громил «Изюм», смахивают в корзину следственный хлам и отворяют шампанское… Бум. Ура! «Стаканы с пузырящейся влагой взлетели в радостном тосте. Эх, хорошо, то ли думал, то ли говорил генерал. Вовремя пришел Вадим Раскладушкин. Ведь экая гадость готовилась…»

5

А гадость готовилась преизрядная.

Юрий Верченко направил писателям, заявившим о возможном выходе из Союза (за исключением Беллы Ахмадулиной), письмо, где упрекает их в стремлении противопоставить «МетрОполь» всей советской прозе и поэзии, в неблагодарности Союзу писателей, который «всегда выступал и выступает за разнообразие творческих индивидуальностей, стилей и манер, но… впредь будет объединять на основе добровольности авторов, разделяющих проверенные временем принципы советской литературы…».

Прямо как в «Изюме», где «румяный и пухлый фотограф Кресельщиков» заявляет: «Хулиганство, декадентщина, нигилизм, порнография – всё это противоречит ленинской эстетике, а то, что противоречит ленинской эстетике… является чистейшей антисоветчиной».

О Ерофееве и Попове в письме Верченко сказано, что «литературное будущее этих начинающих литераторов зависит целиком и полностью от них самих. Решение секретариата СП РСФСР не закрывает им дорогу в литературу, а, напротив, оно ставит их на настоящий литературный путь…». В этих фразах звучал намек на то, что путь в легальную литературу для молодых застрельщиков «МетрОполя» всё еще не закрыт. Намек был услышан. И Попов с Ерофеевым продолжили настаивать на отмене решения об их изгнании из СП.

Между тем ползли слухи о новом выпуске альманаха: «По полученным оперативным данным, отдельные московские литераторы, причастные к изготовлению альманаха "Метрополь"… вынашивают планы осуществить ряд других антиобщественных действий», – говорится в записке КГБ СССР, ушедшей в ЦК еще 24 июня 1979 года[170]. И там же: «Относительно дальнейших замыслов Аксенов в категорической форме заявил: "В Союзе писателей я не останусь"; Попов предложил "восстать в книгах".

Отдельные участники "Метрополя" (Аксенов, Битов, Попов, Вахтин и некоторые другие) высказываются за подготовку "сборника № 2", Аксенов при этом выразил мнение, что дальнейшие действия по подготовке второго номера альманаха надо определить… принимая во внимание… меры, применяемые к участникам со стороны "властей".

Сообщается в порядке информации.

Председатель комитета

Ю. Андропов».

На документе резолюция: «Тов. Шауро. Тов. Тяжельников[171]. Прошу обратить внимание. М. Суслов. 26.06».

Как видим, КГБ контролировал «метропольцев», получая о них «оперативные данные» – то есть сведения от секретных сотрудников и материалы прослушивания, постоянно будоража партийные верхи сообщениями о новой «подрывной акции» – вероятном выпуске «МетрОполя» № 2. При этом формировался образ Аксенова – коварного и умного врага, вождя крамольников.

Миновало лето, затем – осень, а переговоры Ерофеева и Попова с СП всё продолжались. «Нас исключили весной, – вспоминает Попов, – а восстановить должны были в декабре».

Секретариат СП РСФСР назначили на 21 декабря 1979 года на Комсомольском проспекте, в особняке, занятом нынче Союзом писателей России. Близилась кульминация.

«Мы настаивали на восстановлении без нашего участия в секретариате СП РСФСР и на особой форме заявления, – говорит Евгений Анатольевич. – Нас склоняли к раскаянию, а мы каяться отказывались. И написали сухой текстик: тогда-то меня приняли в Союз писателей, тогда-то исключили; прошло достаточно времени – прошу восстановить.

Сначала переговоры шли с Кузнецовым. Потом с Юрием Верченко. Мы говорили: выгнали заочно, заочно и восстанавливайте. Нас тащат на секретариат. Мы идем к Верченко… Появляется Сергей Михалков, глава Союза писателей СССР. Дальше диалог был… Я вам говорю дословно…

– Х…ли пришли?

– Потому что ная…вают.

– Кто ная…вает?

– Не знаем кто, а только – вызывают.

– Я вам говорю, что завтра вас восстановят. Только не будьте му…ками. А к Верченко не ходите. Завтра всё будет в порядке[172].

Ну, в порядке так в порядке. Это было 20 декабря. Мы поехали к Аксенову. Передали ему этот красочный диалог. Он развел руками, сказал: "Наверное, вас завтра восстановят. Это прекрасно. Огромная победа. Тогда – всё. Жить будем здесь".

Я готов свидетельствовать: Аксенов уезжать не желал. Мой рассказ это подтверждает».

И вот – секретариат.

«Судилище, – Евгений Анатольевич не скрывает горечи. – …Нам велели заходить отдельно. Сперва меня минут сорок допрашивали. Потом Ерофеева. А после уже обоим заявили, что мы ничего не поняли, не раскаялись и тут нам делать нечего. Меня восхитил Михалков. Позвал и сказал шепотом: "Ребят, я сделал всё, что мог, но против меня было сорок человек"… Премудрый».

Виктор Ерофеев вспоминает, что когда он вошел в зал заседаний, то сразу получил вопрос: считаете ли вы, что участвовали в антисоветской акции? «Было нетрудно сообразить, что шьется дело: антисоветская акция – это 70-я статья Уголовного кодекса РСФСР (от пяти до семи лет строгого режима). А не прием в Союз писателей. Кузнецов сказал:

– Как же вы, пишущий про всяких Сартров, не понимали, что вас используют как пешку в большой политической игре! <…>

Они хотели свалить всё на Аксенова. Кто вас подвиг на это дело? Попов сказал:

– Я не шкаф, чтобы меня двигать».

И снова Попов: «Это было 21 декабря[173] 79-го года… И вот мы, злые как собаки, идем с Ерофеевым, а на пороге союза нас ждет журналист The New York Times Крег Уитни».

Через несколько часов в The New York Times выйдет его корреспонденция о том, что «Василий Аксенов, которого считают лучшим советским писателем послевоенной поры, выходит из официального Союза писателей, протестуя против отказа в восстановлении двух молодых авторов, исключенных за выступление против цензуры.

Руководитель Союза писателей России Сергей Михалков обещал, что Евгения Попова и Виктора Ерофеева восстановят, но 45 членов секретариата разочаровали их.

– Это поражение разумных людей в Союзе писателей, на которых мы рассчитывали, – сообщил Виктор Ерофеев. – Мы очень благодарны шести коллегам, готовым покинуть Союз в знак солидарности. А также американским писателям, выступившим в нашу поддержку.

Авторы "Метрополя" пострадали от запретов на выход их книг, потери доходов от переводов и гонораров. Аксенов заявил, что его вынуждают эмигрировать».

В тексте – его портрет. Заголовок: «Он покинет Союз в знак протеста». Он покинул.

6

Меж тем 1979 год стал временем крутых перемен и в личной жизни писателя.

Ушел из жизни муж Майи – личный друг Леонида Брежнева, классик советской кинематографии Роман Кармен. Герой Социалистического Труда, народный артист СССР. Титан документалистики, стяжавший славу фильмами о гражданской войне в Испании, хроникой Великой Отечественной, картинами о «горячих точках» и борьбе за мир. Он снимал сдачу Паулюса, подписание капитуляции Германии, Мао Цзэдуна, Хо Ши Мина и Кастро.

Он снимал «Испанию» (1939); «Разгром немецких войск под Москвой» (1942); «Берлин» (1945); «Суд народов» (1946); «Вьетнам» (1955); «Утро Индии» (1956); «Пылающий остров» (1961); «Пылающий континент» (1972) и другие. Майя была с ним до последнего дня. В этот день исчезла преграда, разделявшая ее и Аксенова.

Это стало ударом для его жены Киры. Она не хотела развода и готова была, что называется, бороться за мужа – не хотела понять, что борьба обречена. И делала всё, что могла, ограждая Аксенова от преследований. Чем диктовались ее поступки? Не нам судить. Но она старалась быть рядом, когда критика переросла в преследование. Когда Аксенова лишили возможности участвовать в литературной жизни. Когда «Москва, – как писал он в «Изюме», – основательно сузилась… Все официальные присутствия закрылись. Остались только дома друзей и посольства».

А еще – КГБ, двери которого всегда открыты для мятежных, что просят бури.

Кира Людвиговна звонила Карповичу, кричала: «Как вы смеете выдавливать его из страны?» Тот отвечал: «А вы что, хотите, чтоб он вместо Запада ехал на восток?»

– Вася… всё его поведение… – было вызовом властям, – рассказывает Кира. – В той мере, в какой было вызовом любое… независимое поведение. Аксенов оказался слишком свободной и яркой личностью на фоне торжествующей серости. Да еще и личностью бунтующей. Они хотели добиться его отъезда. И потому старались нас скорее развести. Думали: тогда Аксенов с Майей скорее уедут. А я так выступила в суде, что нам дали три месяца на раздумье. Но через две недели вышло постановление о разводе. Причем судья был другой…»

С этой минуты ничто не мешает браку Василия и Майи. Они живут на даче в Красной Пахре. Ездят по стране. А издательство Mondadori готово выпустить «Ожог». Об этом знают власти и внушают автору: публикация опасна. Слова Запад и восток звучат всё чаще.

– У Василия Павловича было еще несколько встреч с людьми из органов и Союза писателей, – делится Кира Людвиговна, – И, возможно, ему предложили выбор: либо отказаться от издания «Ожога» и, тихо сидя в Москве, писать в стол, либо, расторгнув «джентльменское соглашение», ждать отправки «на восток». Или – отбыть «на Запад».

Виктор Ерофеев пишет, как осенью на даче у Трифонова «…Аксенов сказал, что встретился с Кузнецовым. Вот это новость! Возможность примирения? Кузнецов согласился на то, чтобы отпустить всю его семью за границу. Дело выглядело так, будто это аксеновская победа. Они стояли на террасе – большие взрослые писатели…

– Это победа Кузнецова, – сказал я. – Он везде кричал, что ты свалишь.

– Но если вас восстановят, я не поеду».

И все друзья Аксенова в один голос утверждают: и не поехал бы.

«Чтобы уехать… "МетрОполь" Аксенову был не нужен, – говорит Попов. – Он был достаточно известен на Западе. Но это не аргумент. А аргумент какой. Меня и Ерофеева должны были восстановить в Союзе писателей». Если бы это случилось, он бы остался.

Но так уж устроена репрессивная машина власти: она не может допустить, чтобы культурная оппозиция не была раздавлена – с показательной либо посадкой, либо изгнанием.

Причем имена Попова и Ерофеева были слишком мало известны, чтобы свершить над ними показательную кару. Нужно было большое имя. И это имя было Василий Аксенов.

Глава 7

«Вверх, вверх и вда-аль».

Полет в неведомое

1

«На крыше Исторического музея… появилась фигура Вадима Раскладушкина. Весело махнув рукою, он установил фотоаппарат на треноге и обратился к площади со звучной просьбой:

– Скажи изюм!

Население Советского Союза просто и охотно пошло ему навстречу…

Сняв свитер через голову, он ощутил блаженное освобождение и блаженное, с шорохом, шелковистое за спиной разворачивание». Так Вадим Раскладушкин завершил роман «Скажи изюм». Слышался ли в финале «МетрОполя» шелест крыльев? Рев турбин – да.

Блестел на солнце гигант-стрекоза…

Но скрывалась из глаз не Казань. И даже не Москва. Прошлая жизнь скрывалась.

– Вверх, вверх и вда-аль… – голосом Синатры пел аттракцион «Полет в неведомое»…

* * *

22 июля 1980 года противоречивый беллетрист Аксенов перестал (почти) быть советским.

Почему – почти? Потому что уезжал с красным паспортом. А пока у тебя такой паспорт, ты – советский. Даже если презираешь советчину. Даже если тебе мерзок этот строй. Даже если выдавил из себя раба. Даже если паришь, стремясь в Париж. Пока у тебя в кармане серпастый-молоткастый – ты советский. Так, не с «еврейским билетом», как Гладилин, не высланный, как Солженицын, а отпущенный, Аксенов Василий Павлович летел на Запад. Свободно и законно. Лекции читать. До чего ж тяжко давались в те годы закон и свобода!..

Аксенов сдержал слово: покинул СП. И не мог теперь печататься на Родине. Но в его имени Василий жило слово «сила». И он держался. Но при этом чужая злая сила била его и месила.

Моральный террор – штука злая. Когда тебе шипят: чужой. Когда приятели, зазвав на чай, спрашивают: когда валишь-то? Когда близкие женщины, встретив в нежданном месте, шепчут: как – ты еще здесь? Тогда видишь: намеки «кураторов» и воротил от литературы – это всерьез.

Меж тем, при всем том, отчего не жить тебе с любимой в Красной Пахре? Отчего не гулять с друзьями, коих, несмотря на опалу, осталось немало? Так отчего ж не кутить, не шалить, не бузить – пока можно? Среди непугливых Табаков и Трифонов, Окуджава и Любимов, и много других – актеров, режиссеров, поэтов, друзей и родных.

Среди них ближайший – отец, Павел Васильевич. Орденоносец и зэка (только что КГБ изъял у него – как бы на хранение – мемуары о тюрьме и ссылке). Предвидя отъезд, сын решает его навестить. Он и Майя едут в Казань на машине. А вернувшись, знают точно: надо ехать.

В этом их убедила обратная дорога.

Сумерки. До столицы ехать и ехать. Аксенов бодр, Майя меняет кассеты в магнитофоне. Встречные машины редки. Вдруг в дорожной мгле является набирающая скорость черная махина.

Ее очертания всё четче. Навстречу прет, гремя, огромный «КрАЗ». А что это там катит следом? На повороте силуэты мотоциклов. Летят навстречу. В салоне – джаз. На трассе – «КрАЗ». Дистанция – сто метров. Смерть съезжает на встречную и разом врубает свет, превращая мир в летящую в лоб стену. Врубают свет мотоциклисты. Путь прямо по ходу и слева закрыт. Аксенов слеп. Удар неизбежен. Гора железа давит тебя. И тогда ты делаешь то, что после удачно опишешь:

«…При попытке отвернуть его ждал глубокий кювет и серия беспомощных кульбитов с ударом о сосны и взрывом бака. И вдруг словно кто-то другой взял руль. Он мощно выкрутил до отказа направо. Вслед за этим мгновенно выкрутил влево и до конца утопил педаль газа… По самой кромке кювета "Лада" проскочила мимо «КрАЗа». Не менее километра его машина неслась на… сверхмаксимальной скорости. Потом он… выехал на асфальт и остановился».

Динамики пели: Dream, a little dream of me…

Так выглядит покушение и спасение в «Таинственной страсти».

А в «Изюме» – так: «За темной массой грузовика обнаружились еще две… фары. Похоже, что там идут два мотоцикла. Грузовик… пошел прямо в лоб. Мотоциклы остались на своей полосе. Все расплылось в глазах, а потом как бы обрело объем. Огромный сверкающий шар летел прямо на него, слева летели два шара поменьше. Послышался вопль. "Конец!"

Он выкрутил руль до отказа вправо и тут же стал мощно выкручивать влево, выжимая до упора педаль акселератора…"Волга" проскочила по самому краю глубокого кювета…»

Есть и другие версии этой истории. Но нам хватит и этих двух. Усомниться в их правдивости может лишь тот, для кого сомнение – привычка или работа. Что же до несовпадений марок машин героя и маршрута следования, то да, они есть: в «Страсти» – «Жигули», в «Изюме» – «Волга», а первом случае – Владимирка, во втором – одно из южных шоссе.

Эти детали важны. Они говорят: не пряча тяжелые, даже страшные эпизоды биографии, автор облекает их в художественный флер. «Всё, что берется из жизни, перелопачивается. Боюсь наврать с три короба. Люди же всему верят…»[174] – говорил о них Аксенов. На вечный вопрос: чем докажешь? ответ один: в доказательствах не нуждается. Да они и невозможны. Судите сами: протоколы, заявления, справки, паспорта, резолюции, приказы, фотографии, показания… – всё научился подчищать XX век. Кроме того, нет документа, что подтверждал бы: покушения не было. Что ж мешает поверить? В том числе и тому, что на заднем стекле его машины имелась надпись «Russian adventures»[175]. Их было выше крыши. И предстояли новые.

Угроза жизни встала в полный рост.

2

Но отъезд за рубеж еще долго не был решенным делом. Друзья говорили: Вася не уедет!

И хотя многие этого ждали, Аксенов всё не решался, искал предлог, зацепку, крючок, чтоб удержаться. Потому что Родина для него была куда больше, чем СССР – без него он бы справился; а вот без России – не понимал: как.

Жить где – было. Красная Пахра. Дом. Теплый флигель. Там поселили Попова, когда он остался без крыши над головой. Так и прожили зиму с 79-го на 80-й.

Аксенов дописал «Цаплю» – пьесу о странной девушке, польской версии чеховской «Чайки», подарившей старому и циничному советскому мужику удивительное чудо – любовь. И больше того – возможность нового рождения: побега из прибежища лжецов и шарлатанов – жалкого пансионата «Швейник», что, укрывшись дюнах близ границы, таит угрозу миру за железным занавесом непрерывного ливня.

Цапля. Плащик. Коленки торчат. Автобусная остановка. Но тянет не в Москву, в Москву – к теплым чулкам, а – напротив… И всякий раз пролетая над прибалтийским гнездом столичных кукушек и кукушат, Цапля освобождает их, дарит им силу, помогает хоть одному – избитому рутиной сукину сыну международнику Ивану Моногамову – решиться. На Любовь! Но здесь Любовь – равна измене. А измена – преступление. Его поймали. Захомутали. Велели не выпендриваться. Законная супруга – Стеша, когда-то милая мечта, обернулась жирнющим Кербером. Степанидой Власовной[176]. И осталось только одно: слушать в ночи крики цапли. Ждать их на аэродроме в Дакаре. На диком бреге Амазонки. Па пляже Биг Сур…

Но это в прошлом. Он – невыездной. Аморалка! Шиздец те, Моногамов. И вон на стенке – видишь? – ружьецо. Случайно, думаешь, оно? Для цапли, вишь, припасено. Раз, два, пли!

– Ты Чайка?

– Я Цапля!

– Огонь!

– В Европу, в Европу!

– Ба-бах!

И всё. Мечты большое дело, но на то и ружье на стенке, чтоб, когда надо, выстрелить. Артиллеристы, главный дан приказ! Гремя огнем, сверкая блеском стали! Всё выше, и выше, и выше! Привет, Европа! Веселые поля! Идем всем скопом – трясутся вензеля! Оравы прут через границы. И в небесах «Катюш» зарницы. Но из кровавых перьев поднимается стройная птица. С яйцом под крылом. И шепчет: эй, россиянин, жди…

В «Ожоге», а может, и в жизни, Олег Табаков, спеша на сцену играть буфетчицу («Всегда в продаже»), вопрошал у автора: ну, что «Цапля» – наша? Ан нет – у этой птицы судьба другая. Тогда просто не была написана еще. Теперь написана. И летит. В Париж. С «Чайкой».

3

Пьеса вышла в «Континенте».

Ай, хай какой! Испуг ужасный! Бомонд дрожит – автор-то в Союзе! О том, что Максимов напечатал пьесу, Аксенов узнал в Москве. Купил шампанского. Помчал в метель. Примчал в Пахру. Видит: навстречу – человек. Ты кто таков? Женя Попов. Куда? В кино.

– Едем праздновать! «Цапля» вышла!

Аксенов, хоть и не пил, хлебнул шампанского. Заискрился, воспарил. Пошли к Трифонову. Майя всё спрашивала Юрия: «Ты будешь его защищать?» Тот шутил: «Меня бы кто защитил…»

Новый год справляли там же. И дома, и в гостях. Пел Высоцкий. Умчал на заре в Москву.

Вскоре звонок: разбился. Кто знал, что он – на наркотиках?

Как-то Вася и Майя уехали, в дом вселился Попов и как-то по утрянке услыхал звонок.

– Алло!

– Утро доброе, Евгений Анатольевич! Вас беспокоят из КГБ по Москве и Московской области. Не возражаете сегодня повидаться?

Вот так звоночек! Вторая встреча с КГБ с 16 годов.

Попов рассказывал: «Я жил в Красноярске. И мы с друзьями издали машинописный провинциальный вариант "Юности". В шести экземплярах. С адресами участников. С эпиграфами из Евтушенко: "Свежести! Свежести! Хочется свежести!" и Окуджавы: "А мы рукой на прошлое – вранье, а мы с надеждой в будущее – свет!"». Участвовал и писатель Эдуард Русаков. Как считает Попов – один из лучших в стране. Ну, и сам Попов, понятно. Крамолы не было. Всё открыто. Но горком комсомола возмутился: отчего без спроса?! Сильно ругались бетонщики с ГЭС. Попова – вон из комсомола. И – в свой черед – в краевую «Лубянку».

– Что, – спрашивают, – думаешь делать?

– На завод, – отвечает, – пойду. Поварюсь в трудовом котле.

– Ну, иди.

А он с аттестатом – в Москву.

Тот журнальчик был прообразом «МетрОполя». А «МетрОполь» – «Каталога Клуба беллетристов». Встреча их с Аксеновым вышла по делу…

И вот, дождавшись, когда хозяева дачи уедут, они звонят Попову. Тот выходит. Глядь – навстречу человек. Идет, улыбается: «Здравствуйте, Евгений Анатольевич! Ксивоту показать?» Попов: «Покажите, вдруг вы фальшивый кагэбэшник»…. Он показал – майор Борисов Георгий Иванович. И спросил: а сильно ли вы, Евгений Анатольич, злы на советскую власть? А тот в ответ: я что – слабоумный, по-вашему? Я что, радоваться должен, что меня выгнали из Союза писателей и теперь не печатают? Меня в сумасшедший дом надо бы, если б я этому радовался.

– Уезжать-то не собираетесь?

– Нет. – Мол, сам езжай, коль охота.

4

А тот взял да и купил дачу в Переделкине.

Там и сыграли их с Майей свадьбу. 30 мая 1980 года.

Свидетели Ахмадулина и Мессерер, прибыв на дачу, выставили на улицу стулья с подарками: винтажный шарф, антикварное платье…

По словам Попова, на свадьбе гоняли в футбол, шумели, резвились, плясали… Фрэнк и Нэнси Синатра пели up, up and away to friendly sky…[177] Будто знали – это и предстоит молодоженам. Соседи литераторы были в ужасе: думали – гостям Аксенова впору голову пеплом посыпать. А они бухают, толпу собирают, автомобилей вереница на обочине.

Но пьянка пьянкой, а литература – по другой части. Особенно – тайная.

Жил тогда в столице Саша Кривомазов. И устраивал домашние читки. Андеграунд only. И попросил он Попова узнать: а вдруг и Аксенов почитает. Да, милиция заходит. И что?

Аксенов согласился. Поехал в Орехово-Борисово и угодил в глухую пробку. Звонит из автомата: «Опаздываю на полтора часа». Ему в ответ: «Ждем». Ждали два с лишним часа и столько же слушали. Василий вернулся, будит Попова: «Хорошие ребята!»

Саша этот всё писал на пленку. Собрал уникальный аудиоархив. Попов спросил: «Ты где всё это держишь?» Он ответил: «Дома». Попов: «Ты в уме? Тебя же обыщут, и всё». А тот: «Я ж ничего не нарушаю». Потом благодарил: «Я всё унес к дяде. А через неделю пришли».

Всё это до сих пор изумляет Попова: «Коммунисты – идиоты! Если бы они не расплевались с интеллигенцией, то, может, еще бы сто лет продержались.

Я дружу с венгерским писателем Петером Эстерхази. Он там знаменит, как Аксенов у нас в 60-е годы. И в 1984-м он написал книгу «Производственный роман» – пародию на венгерскую жизнь. Издали. Когда? В 84-м. Где? В Будапеште. Как? У нас за такое исключали – там же издевательство над парткомом… Впрочем, «Малую венгерскую порнографию» он издал в Вене. А Малая Венгерская Порнография – МВП – мадьярская аббревиатура названия их компартии.

– И что, – спрашиваю, – тебе за это было?

– Ничего, – отвечает. – Я же писатель – смеялся над строем, но не боролся с ним…

Мы, делая "МетрОполь", верили, что есть шанс это объяснить. Но не вышло.

Может, потому что СП был ближе к партии? И к карательным органам? Ведь художнику нужно рисовать. Музыканту – играть. А писателем кого хочешь можно объявить. Все грамотные.

Мне говорили жители писательского кооператива в Безбожном (Протопоповском) переулке, что жена Кузнецова, гуляя с собачкой, делилась: "И что это Феликс волнуется, что его снимут? Снимут, и ладно… У нас ведь уже всё есть: и квартира, и дача".

Когда потом мы с Ерофеевым спрашивали: зачем нас исключили? – некоторые вменяемые люди говорили: ошиблись. Но кто-то хотел преподать урок "молодым"… Не вышло.

Становилось ясно: кампания против нас – сотрясение воздуха. Прагматичные люди говорили: давайте их восстановим; ребята будут сидеть смирно, спокойно писать… Не идиоты же. То есть предлагали выход, который устроил бы многих. Но их не слушали».

* * *

Как-то Попов с приятелем выпили в ЦДЛ. Потом пошли на стоянку такси. Там некий, ныне покойный, член Союза спросил: «Ну, как дела?» А дней за пять до того он выступал с речью: «Я возмущен текстом Попова в "МетрОполе"! Он позорит наше поколение!» Теперь же мирно поинтересовался: как дела, мол? Попов развернулся, и… вышла нехилая драка.

Их разняли. Они помирились. Попов позвонил первым: «Я вообще-то неправ был. Человека живого бить нельзя. Но ты тоже хорош – зачем спрашиваешь, как мои дела, если знаешь, что хреново?» Встретились. Выпили. И тот Попову говорит: «Эх, тяжело тебе, Женя, в "МетрОполе".

– Почему?

– Ну, только наполовину еврей…

Он и впрямь думал, что все авторы альманаха – евреи. Попов объяснил: «Милый, если б был я евреем, давно бы жил в Израиле… А я здесь живу…» И так до сих пор. А тогда ему звонили ночами: «Сука, Шукшина жидам продал за мацу!» Сообщил ментам. Обещали помочь…

* * *

А Аксенова пригласили в университет в Анн-Арборе. И его пустили. На два года.

Пришла пора прощаний.

За неделю до отъезда Василий и Майя приехали в Абрамцево прощаться с Казаковым. Его дом утопал в огромном запущенном саду. Юрий спал. Мама его сказала: «Юрочка стал слаб. Повремените с полчасика…» Но Казаков вышел, буркнул «Привет!» и исчез в густейших травах сада. Временами он выныривал из их благоухания и вновь исчезал. И выныривал. И исчезал. И наконец вышел с огромным букетом георгинов. И вручил Майе. Больше они не встречались.

Поэт и искусствовед Виктор Есипов вспоминает, как они заехали в Малеевку – в терем, некогда выстроенный Галиной и Борисом Балтерами близ тамошнего Дома творчества. Гости знали: уезжают они навсегда. Но настроение не было мрачным. Отъезд казался избавлением.

По Москве. Они уезжали. Бесповоротно.

В 1980-м первый зампред КГБ Виктор Чебриков получил Государственную премию СССР.

* * *

Белла сидела над стихотворением «Сад». Вошел Аксенов – прощаться. Она закончила стих. Последними остались слова: «Я вышла в сад…» Посвятила ему. Подарок перед отлетом.

5

22 июля 1980 года. Шереметьево. Рейс Air France в Париж. Прощание с бочкотарой. Аттракцион – «Полет в неведомое». Аксенова досматривают. Терзают папку с архивом. «Если провозу не подлежит, – говорит он, – я и сам никуда не поеду». Пауза. Служивый спешит узнавать, как быть с папочкой. Вернулся, запыхался, зашептал: дали добро, летите.

Вот что рассказал об этом Борис Мессерер. За два дня до вылета он и Аксеновы хоронили отца Беллы Ахмадулиной Ахата Валеевича. Окончив войну полковником, он служил на высоких должностях в таможенных органах. Проститься пришли и его чиновные коллеги, и довольно молодые сотрудники. Один, сообщает Мессерер, «симпатичный молодой человек, высокий и красивый, очень сблизился с нами и Васей Аксеновым во время… поминок». Каково же было изумление провожающих и отъезжающих, когда они увидели его среди тех, кто шмонал писателя на контроле. «Я… видел, – вспоминает Мессерер, – что он безумно нервничает, когда ему приходится придираться к большому количеству рукописей, которые Аксенов вывозил с собой. Это была пытка для него. Мне было его очень жаль, несмотря на его чудовищное занятие».

Попов снимал. Последние минуты в Москве хорошо различимы. Обнимаются с близкими измученная таможней Майя и ее дочь Алена. А Аксенов сидит, задумался.

Перед Олимпиадой ехали многие. Шереметьево, слезы, поцелуи, выпивка… Едут навсегда. Оставшиеся рассаживаются по машинам и – в кабак… А друга-то с ними и нету. Нет друга…

Уезжали навечно. «Это напоминало похороны близких», – говорит Мессерер. Мало кто верил, что встретит отбывающих вновь. Тем более в СССР. В целом это было верно. В СССР вновь увиделись немногие. В России – да. Мало кто помнил слова Гладилина: «…Зачем вы устраиваете похороны? Жизнь длинная, может, еще увидимся?» Никто не чаял встречи.

От Москвы до самых до окраин колыхался тухлый студень застоя.

Самолеты рулили на взлет.

* * *

В том августе на даче телевизор и радио заменяли московские гости.

Они курили на террасе, и – то галдя, то шепча – обсуждали события.

Ромка хоть уже и ходил в школу, но их не понимал. Так, кое-что улавливал: чехи – хулиганят. А хулиганить нельзя. Об этом говорили еще зимой – когда ихние выиграли у наших в хоккей – 5:4. На Олимпиаде! В Гренобле! Дед Иван обличал игроков со львами и болельщиков с трехцветными флагами – уж больно бурно они радовались победе над нами – ледовой дружиной! И не только в Альпах, куда проникли толпы ихней нечисти, но и в Праге, где горожане весело вышли на улицы, да вроде и позабыли войти обратно.

О чехах говорили всю весну. Особо – на 1 и 9 Мая. На 1-е – под Петра Лещенко, на 9-е – под хор: «Когда нажмут водители стартеры…» Дед Иван притворствовал. Не-ет, недолго осталось. Уж мы прижучим эту братскую шиздню. Натянем глаз на жопу «пражской весне»… Шел на чердак, крутил Grundig, ловил «Свободу».

Но ах, в августе – под грохот эшелонов – любимый Ромкин дядька-блин-дизайнер, известный всюду Геня Кохинор (сам, кстати, бывший, кажется, майор), поддавши водки под кустом сирени, кипевшей на отчаянном ветру, вдруг зашумел: «Что за муйня, ребята? Ведь чехи просто пробуют доделать, что не доделали у нас Никитки! Лет через десять поглядим, кто прав!»

На него зашикали…

Хрена се?!

2003, Somewhere in the world

Дормидонт и Калистрат приехали в Америку без девушек. Обсудив вопрос заранее, они решили, что в Тулу со своим самоваром (со своей трехлинейкой) не ездят. Калистрат и Дормидонт разбирались в вопросе. Они любили женщин. Но еще больше любили острые ощущения и современное искусство.

Поэтому, едва прикатив в Нью-Йорк из аэропорта имени Кеннеди и устроившись на постоялом дворе Ассоциации молодых христиан (просто, дешево и в самом сердце Манхэттена), они рванули в Сохо – район галерей, дизайнерских кафе и отелей, гламурных барышень и кайфа.

И потом, оттуда ж – вдруг што не так? – обычным пешком рукой подать и до «Маленькой Италии» (страны незабвенного «Крестного отца»), и до Чайна-тауна (страны офигенного Вантон-супа), и до воронки Всемирного торгового центра (места скорби), и до деревни Гринвич (места оттяга), и до Cтатуи свободы, в конце концов. Свободы – понятно?

Дормидонт и Калистрат приехали не зря. Они считали, что время от времени надо посещать места, которые любишь. А для обоих визит этот был не первым, хотя истории их отношений с Америкой были столь же несхожи, как истории отношений с их российскими герлфрендами.

Калистрату случалось посетить Америку лишь однажды. Первый раз – «чартером» из города Коряжска с грузом бочкотары. Затюрилась она, затарилась, зацвела желтым цветком, и выписал ее тогда в Штаты скотопромышленник Сиракузерс для дальнейшей переброски на юг континента. С целью ее (тары) излечения от желтого цветка. Для обретения ею, прямо скажем, новой жизни.

По пути в железном брюхе аэроплана Калистрат – тогда студент-философ Ростовского университета – всё читал, читал Вольтера, размышляя о непростых реляциях филозофа с русской историей и реальностью и, в частности – с государыней Екатериной. Отношения эти были ох как непросты, исполнены перипетий, перепитий, переписки и французского языка, так что чтение поглотило всё внимание юноши и притупило осторожность.

А надо сказать, что Калистрат проник на борт не то чтоб тайно, но и не вполне явно. Дело в том, что на летное поле Коряжска он прибыл за вином. За напитком для всего педотряда. Предполагалось, что потребное его количество можно купить в буфете речного вокзала. Но, размышляя в пути о категорическом императиве Канта, Калистрат перепутал водную пристань и летную гавань. И, умело руля мотоциклом «Ковровец», прибыл-таки на брег последней, по неясной ассоциации предпочтя указателю «Речной порт» направление «Аэропорт "Коряжск"».

И как же он удивился, когда там, где земля смыкается с небесами, нашел лишь махонький барак в соседстве с надутой ветром полосатой колбасой, штабель бочкотары, сдержанно сияющую сигару самолета и его отважного хозяина – Ваню Кулаченко. Вина не наблюдалось.

– Вино? – спросил Калистрата отважный сокол Родины в белом шарфе, роскошно сидя в траве, киношно привалившись к шасси. – Вина нет. Но ты не тушуйся. Есть. – Витязь неба достал из недр еще ленд-лизовской кожанки приятную фляжку с эмблемой ВВС – стальными руками-крыльями, пропеллером и звездой. – На шоблу твою не хватит. Но сам – соси, не стесняйся. Я человек с неполным высшим образованием и знаю, как это бывает, когда и жизнь, и слезы, и любовь. – И строго повернул в профиль свое недюжинное лицо.

Услышав такие слова и узрев чеканный бок лица труженика неба, Калистрат принял фляжку и немного выпил. Потом глянул на свекольный закат, на облака над близким бором, вспомнил свою любовь Клаву Штиль, пролитые по ней слезы и легкую свою жизнь и, булькнув, выпил еще.

Тогда Ваня, мягко приняв у студента душистую емкость, задушевно к нему обратился: слышь, корешок, помоги мне реально погрузить бочкотару, а то Вова Телескопов, друг сердешный, с машины ее снял и ушел на маршрут, а мне одному в самолет ее никак, сам видишь, брателя.

– А вы куда ее – такую славную, ладную да ненаглядную?

– Да в Соединенные, стал быть, Штаты Америки. По приглашению трезвомыслящего гедониста и прогрессивного буйвола мясной промышленности Сиракузерса. На побывку да поправку. С дальнейшей отправкой по определенному маршруту.

– О! – молвил тут юноша. – Я вам, конечно, помогу!

– Сердечное спасибо! А то ведь как дадут вылет – что ж я буду как дурак: в Америку лететь или ротом комариков ловить? Как ты считаешь, студент?

И описал головой дугу на закат, куда на большой высоте ему предстояло доставить свой груз. Закат из свекольного становился клюквенным. Облака над Родиной обретали всё большую перистость. Был час прорех, канун побега… И Калистрат уже катил бочкотару в ухающее брюхо самолета. Уже поднимал ее бережно на борт. Уже устанавливал да укладывал ее, родимую.

Не успел уложить разлюбезную, как раз – сигнал: на вылет! Только и успел люком хлопнуть, как отважный пилот ломанулся в кокпит и умчался в зенит – туда, в сверкающее небо. По радио поют: я Земля, я своих провожаю питомцев!.. Бога видите, товарищ Кулаченко?

– Бога не вижу. А вот ангелов как раз вижу…

Марш теперь в Америку. И вот уже Остин на связи: Хай, фолкс! Хау ар ю дуин?

– Файн!

– Ну, заходите, покамест, на посадку.

Сели на редкость аккуратно.

Так Калистрат оказался в Америке. И, укрывшись в бочкотаре, чудесно миновал все формальности и прибыл на ранчо синьора Сиракузерса. А уж тот встречал лапу долгожданную, постреливая из любимого «Смит-энд-Вессона» с сигарой в зубах и в красном жилете на краю лазурного бассейна, где бурлили старлетки. Едва голодный Калистрат с Вольтером в руке выпал из бочкотары, едва скинул с уха желтый цветок, как титан бизнеса понял всё. Бесповоротно.

Назначил парню стипендию своего имени для писания работы о Вольтере. Справил у техасских одесситов самонастоящие американские ксивы. Пустил в бассейн к старлеткам.

Калистратушка сразу вымыл буйные космы головы, свалявшиеся за время педотрядства в сонном Коряжске в общаге без горячей и любой другой воды (имелась только огненная, но тратить ее на такое дело считалось западло), и предстал пред Сиракузерсом чистый и светлый, что твой серебряный доллар. Тогда-то и началось странствие Калистрата с бочкотарой по обеим Америкам. Повидать и пережить ему довелось так немало, что и не расскажешь. Случались на этом пути и жизнь, и слезы, и любовь. И доклад о Вольтере в университете Монтевидео, после которого генерал ордена иезуитов эсселенца Коста да Сильва поцеловал его в макушку и заплакал. И жгучая симпатия синьора Сиракузерса и смуглой его дочери Пипиты…

Но, как это нередко бывает в тех местах, настал день, когда восьмиполосное шоссе примчало его в гавань Сан-Франциско. В район Моста Золотых ворот. Там он краем глаза увидел флаг Родины на корме сухогруза «Павлик Морозов». И заплакал Калистрат. И понял: пора.

Сварганил у оклендских одесситов солидные визы и – в край родных осин.

Тем временем пьяные педотряды и прочая мутотень канули в бывшую советскую верзоху, из золотых восходов неслись теперь звуки рекламы Sony, а малиновые закаты дышали пахитосками Vogue. Можно стало спокойно купить Бодрийара и лучше всех смеяться и любить.

Любя, смеясь, почитывая да покуривая, в центральном сквере города Балашиха он встретил Дормидонта. Что занесло их обоих в это крайне странное место в полуденный зной – совершенно другая история. Но вышло так, что заговорили мужчины об симулякрах. А после, не прерывая беседы следующие несколько лет, умудрились избрать нескольких депутатов и губернаторов, издать стопку журналов, провести ряд глобальных форумов, заработать и потерять немало денег, и, вот ведь какая судьба – отправиться в Америку.

Кстати, Дормидонт бывал там, как говорят, не менее семидесяти раз.

И хотя его визиты были обставлены не так романтично, мужчина не жаловался. То припрется в Вашингтон в свите жены Великого-Салазкина (ныне – теневого председателя Общественной палаты). То прибудет в Балтимор исследовать местную традицию назначать на все посты хромых, одноглазых, безграмотных и переживших инцест чернокожих лесбиянок. То обнаружит себя в Нью-Йорке, на форуме ученых-анархистов, в Миннеаполисе – в гостях у советника позапрошлого президента Гарри Багиньета. То в Кливленде – на форуме «Марша ветеранов за переселение на Луну». А в Пуэрто-Рико – типа, по пьянке.

Возвращался он с баулами, полными духов, текилы и джинсов. Все только диву давались – ведь нет у человека за душой ничего, кроме корочки Урюпинского техникума изящных искусств, десятка статеек в курьезных изданьях и скромного брюшка, а встречает его у трапа стайка красоток с кандидатскими степенями и фиолетовый лимузин.

Иногда кореша в «Петровиче» брались докопаться: и как это у тебя, Дормидонтик, выходит: мы хвать-похвать – где Дормидоша? А он – на Гран Каньоне… Мы алло-алло, ау, Дормидошко! А он в Аризоне… С чего-то ты, брат, всё торчишь в Америке?

А Дорм тяпал рюмашку. Туманил очки: я, чувачки… Просто я, чувачки… Я ее люблю!

И вот Дормидонт и Калистрат уж на Мохнатом. Пьют водку в Уолдорф-Астории. И совсем не ругаются матом. А что душ в коридоре? Так им всё нипочем, если рядом надежное друга плечо. И идут они по Вашингтон-сквер. Глядят на дома большие и маленькие и на снующий средь них красивый пипл. И говорит Калистрат: сдается мне, Дорм, хватит нам уже толковать о симулякрах.

– Sure, кореш, – отвечает тот, отхлебнув местный Bud. – Давай толковать о риэлити. Займемся красоткой в полный рост. Кстати, Клавка-то Штиль тоже здесь, веришь ты! Клаудиа Стайл – королева брендинга. Всё всерьез…

Так что, джаст лэтс тейк э джорней.

Сэнтиментл джорней, ай мин.

Часть IV

Новый маршрут

Глава 1

Смена столиц

1

Перед отъездом в Шереметьево они сфотографировались все вместе у своей высотки – в Котельниках: Аксенов, Майя, Алена, ее сын Иван и самые близкие родственники. Снимок сделан любительской камерой. Теперь, в парижском аэропорту Орли, вокруг вспыхивают блицы матерых репортеров. Аксенов с семейством в самом начале нового и очень непростого маршрута.

Считается, что здесь – на Западе – они как бы временно. Но едва ли есть сомнения, что у них отсутствуют обратные билеты.

Снимает американское и французское телевидение, берут интервью радиостанции, включая «Свободу», которую представляет – а как же иначе? – Анатолий Гладилин, и сам не так давно переживший перемещение в свободный мир. Он наблюдает за вновь прибывшими, вроде всё нормально – «сам в порядке… молодые тоже в порядке, маленький Ванечка весело прыгает», а вот Майю, похоже, трясет.

Но вот новый изгнанник из-за «железного занавеса» в окружении близких направляется в Париж – Анатолий везет их на временную квартиру. Он пытается смягчить остроту переживаний первых минут эмиграции. Ведь все понимают, как всё непросто, что это не на неделю, не на месяц, а, возможно, навсегда. Это не туристский визит, не творческая командировка. Хотя кто знает: быть может, для писателей вся жизнь не что иное, как творческая командировка?..

Гладилин выруливает из аэропорта, а Майю меж тем не отпускает всё та же тяжкая дрожь. Он мягко, дружески пытается ее успокоить, мол: спокойно, всё уже позади, и много чего впереди… Но Аксенов говорит: «Не трогай ее. Над ней так поиздевались в Шереметьеве. Устроили ей личный досмотр. Понимаешь, что это такое?»

* * *

«Говорит Радио Свобода. Культура и политика[178]. В Париж приехал известный русский писатель Василий Аксенов… Парижские студенты-слависты попросили Аксенова выступить перед ними с лекцией, которую он им прочел в библиотеке Института восточных языков. Во Франции сейчас время летних отпусков, но небольшой зал библиотеки был заполнен…

Аксенов:…Единственная выгода для литературных политиканов – оторвать русскую литературу от ее родной почвы. То есть европейской почвы. А мы, наша литература, – это часть европейской литературы. Вся русская культура – это европейская культура, она имеет истоками своими Элладу, библейские святые места, мы – христианская литература, и мы литература европейская. И в этом нет никакого сомнения»[179].

Вот за это его и заставили покинуть свою страну: за враждебную деятельность, которой не вел. Просто за то, что видел нашу литературу частью европейского культурного пространства, а ее истоки – в великой вифлеемской колыбели христианства. Это власть считала подрывной деятельностью. Как, впрочем, и любую вольную мысль и свободный поступок. Аксенова выдавили с Родины за его дело, за слово, за литературу. Отныне он писатель в изгнании.

Спустя годы человек, всегда верно служивший в другом лагере, в замешательстве говорил: «Самое удивительное, что этот человек, который в советское время был ни за что обижен, тем не менее сохранил и любовь к России, и чувство собственного достоинства, и чувство юмора. Я ни разу от него не слышал, чтобы он сетовал на судьбу». И правда, он не сетовал и не был озлоблен; смотрел в совершенно другом направлении – готовился работать, приучал себя к новой жизни.

Аксенову не довелось пережить мытарств эмигранта «с еврейским билетом». Не пришлось, подобно Гладилину, ждать решения своей судьбы в дешевых отелях Вены или Рима. Не было нужды искать достойную работу и средства к существованию. Он прибыл по приглашению солидного американского университета, имел представление о своем будущем и твердое намерение сохранить статус. Теперь – видного западного писателя русского происхождения.

И пусть тогда для тамошнего читателя понятия советский и русский переплелись настолько, что для многих означали почти одно и то же, сам Аксенов проводил между ними четкую черту: советский – не происхождение, а положение, ситуация, когда ты либо миришься с советским строем, либо поддерживаешь его; но и русский – не кровь, и даже не язык, а, скорее, судьба, точка самоопределения. Сам он ощущал себя гражданином несоветской России – демократической республики 1917 года, не сумевшей отстоять себя перед красным натиском. Он чувствовал себя своим в том мире, куда его изгнали. В нем жили ценности той страны, сопричастным которой он себя ощущал.

2

Теперь он жил в нормальном мире, а не в «подлой и коварной социалистической империи, почти адекватной тюрьме», где пребывал «с тех пор, как вырос и осмелился размышлять». Из обыденности ушел конфликт с реальностью, выверты которой он вынужденно терпел и преодолевал, ощущая себя при этом не полузаложником, вроде Потерпевшего из «Ожога», не временным вольноотпущенником, как Лева Малахитов, и не улизнувшим беглецом, вроде Макса Огородникова, а гражданином мира, беспечным странником, свободным джетсеттером, подобным таким его героям, как Патрик Тандерджет, Леопольд Барр и Андрей Лучников, коим доступны транзиты любой сложности, все океаны, все горы, все острова.

* * *

Аксенова в Париже ждали встречи: кроме Гладилина – Владимир Максимов, главный редактор крупнейшего эмигрантского журнала «Континент», легендарный Виктор Некрасов, один из крупнейших французских издателей Клод Галлимар, другие…

При этом писатель не терял связи и с теми, кто остался. Один из первых звонков Аксенова из Парижа – Ахмадулиной и Мессереру. Звонок трагический. Белла вспоминает: «Вася только-только уехал и звонит мне из Парижа: "Ну что у вас, Белка? Как дела?" Я говорю: "Володя умер". "Нет, этого не может быть! Не может!" – "Увы, но это так"»…

Рассказал о том звонке и сам Аксенов: «Я узнал о смерти Володи, позвонив из телефона-автомата Борису Мессереру… И Белла была дома…

Был очень жаркий вечер, бульвар Сен-Жермен был полон людьми…. Толпы! – Какие-то фокусники, глотатели огня… Какие-то светящиеся веночки на головах…

…Странная атмосфера, не совпадающая с моими чувствами и ощущениями. Все-таки… – четвертый день после отъезда из Союза – и вдруг такое сообщение… Я пошел в церковь Сен-Сюр-Пис и молился. Неграмотно, но все же – молился…»[180] Он горько скорбел о великом актере, поэте, авторе «МетрОполя» и верном друге[181].

Но телефон был не слишком надежным средством связи. Во-первых, и Аксенов, и его друзья и родственники знали, что их прослушивают, а во-вторых, порой было просто не дозвониться. «Каменный век, – думал Лучников (в «Острове Крым»), – столицу космической России нужно заказывать заранее через операторов. Так мы звонили в Европу в пятидесятые годы. А из Москвы позвонить, скажем, в Рязанскую область еще труднее, чем в Париж. Так мы вообще никогда не звонили». Аксенову предстоит не раз столкнуться со сложностями телефонной связи на линии Восток – Запад. Особенно когда Советы заморозят прямой канал между СССР и США.

Что же оставалось? Да письма, конечно. Письма на тонкой, почти прозрачной бумаге. Послания Аксенова и к нему довольно легко пересекали обширные географические пространства с так называемой «голубиной почтой» – в багаже знакомых бизнесменов, журналистов, дипломатов. Но это уже больше из другой – американской жизни. Аксенов и его спутники не задержались в Европе надолго – два месяца, проведенных в Париже, Риме, Милане и Альпах, пролетели как одно мгновение. А потом, как писал Аксенов, они наконец решили посмотреть кино над океаном. Их ждал Новый Свет.

3

Как и для миллионов изгнанников прежних времен, Америка стала убежищем и для Аксенова. Впрочем, ему предстояло ее заново открыть – во многом разобраться, многое решить и понять. Двухмесячный визит в 1975 году трудно назвать близким знакомством, и теперь Майя, Алена, Ваня и Вася осваивали новый для них мир.

В нью-йоркском аэропорту имени Джона Кеннеди их встретила в почти полном составе редакция газеты «Новый американец», возглавляемая Сергеем Довлатовым. Вскоре состоялось открытие русского музея живописи в Джерси-Сити. В число попечителей включили и Аксенова. Вскоре произошло формальное примирение с Бродским (о чем Василий Павлович напишет Ахмадулиной и Мессереру в сентябре 1980 года). Но оно, похоже, было столь формальным, что мало отразилось на их реальных отношениях. По свидетельству Евгения Попова, в письмах к нему Аксенов будет саркастически именовать поэта «Иосифом Бродвейским». В 83-м он напишет друзьям в Москву: «Хочется прояснить некоторые пунктиры мокрой тряпкой – слегка по некоторым мордам, надувшимся от паршивого высокомерия… Больше всего это касается Бродского, который ведет себя в Нью-Йорке как дорвавшийся до славы местечковый поц. Он хвалит Сюзан Гутентаг, а та его "крупнейшим из крупнейших"… он лицемерит на каждом шагу и делает массу гадостей и Саше Соколову, и Копелевым, и другим, не говоря уже обо мне»[182].

Творческая русская эмиграция третьей волны раскрыла Аксенову объятья: Сергей Довлатов, Михаил Шемякин, Вагрич Бахчанян, Александр Глезер, Лев Збарский, Саша Соколов, Эфраим Севела… Не отставали и американские интеллектуалы. С первых же дней Аксенов – желанный гость в высоких кругах американского артистического и делового мира, он вращается среди прекрасных леди и солидных джентльменов на террасах особняков и на пентхаусных крышах небоскребов. При этом, с другой стороны, Нью-Йорк, как он писал в «Изюме», иногда напоминает ему мужика, что внимательно следит за прической, но порой забывает вытирать задницу. Как-то на 7-й авеню, там, где не редкость проплывающие «Роллс-Ройсы» и топ-модели – он узрел оборванца неопределенного цвета кожи, что, встав у мраморной стены небоскреба, расстегнулся, оправился, заправился и пошел себе. Ну чем не город контрастов?

Однако подобные случаи лишь оттеняют, обостряют общее впечатление величия, мощи, красоты, высокой культуры великого города. Аксенов погружается в зарубежную русскую жизнь, накрепко в его случае связанную с московской. Он организует издание произведений Евгения Попова, Инны Лиснянской, Семена Липкина, Юрия Кублановского. Обсуждает с издателями публикацию сборника Беллы Ахмадулиной с графикой Мессерера. Заботится о судьбе оставшихся в СССР и преследуемых авторов и деятелей культуры – Владимира Войновича, Георгия Владимова, Евгения Харитонова, Евгения Козловского, Александра Кривомазова.

Но при всех заботах, связанных с русской эмиграцией и судьбой оставшихся в Союзе, шло включение Василия в собственно американскую жизнь. В первые недели пребывания в Америке он получает приглашение занять в 1981–1982 годах позицию fellow – стипендиата-исследователя – в Институте Кеннана[183], а начиная со второго семестра текущего учебного года его ждет место writer-in-residence[184] в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, Калифорния.

Ну а пока они отправляются в штат Мичиган, в уже знакомый Аксенову городок Анн-Арбор, с двоякой целью – в университет, по приглашению которого приехали в США, и в гости к Профферам, продолжавшим интенсивно издавать книги русских авторов.

Их временный адрес – 200 State Street, 204 Ann Arbor, Michigan 48104, USA.

Тут же рядом располагался почтенный университет, по приглашению коего Аксенов прибыл в Штаты, и «Ардис», он же – дом Элендеи и Карла Профферов, где и провели Василий и Майя свои первые дни в Мичигане.

«Ардис» выпускает «Ожог». На очереди «Остров Крым», а Аксенов мало-помалу «начинает новую писанину», о чем сообщает Ахмадулиной и Мессереру в ноябре 1980 года. «Отрыв от Москвы, – пишет он, – получается здесь очень быстрый и как бы окончательный». И хотя и сам писатель, и Майя этому сопротивляются, новая жизнь – и культурная, и по-бытовому повседневная – требует максимального включения в себя.

Надо было получать статус беженца и вид на жительство, законное право пребывать и работать в США – «зеленую карту»: заполнять анкеты, посещать учреждения, отвечать на вопросы. Устраиваться, настраиваться, встраиваться. Осваиваться среди избытка прав и свобод человека (пусть даже пока и не гражданина). Наслаждаться комфортом технологической цивилизации, дружелюбием интеллектуальной и академической среды, позитивностью бизнеса.

Местная повседневность началась для них с открытия банковского счета. Но глядь – а они уже спокойно справляются с поддержанием его положительного баланса, освоили оплату товаров и услуг кредитной картой, а квартиры – чеком. Да-да! Уж и квартиру сняли, телефон поставили.

Этот свой опыт Аксенов подарит нескольким своим литературным героям. Скажем, Игорю Велосипедову из романа «Бумажный пейзаж», что, отсидев «червонец» как диссидент, прибывает в Штаты, где с каждым днем становится всё американистей, о чем и рассказывает: «Уже имеется у меня соушел секьюрити намбер[185] (прошу не волноваться, никакого отношения к госбезопасности), уже я член клуба "Трипл Эй"[186], уже застраховался по групповому плану в Блу Кросс и Блу Шилд[187], книжки получаю из Бук-офси-Монс[188], счет открыл в Кэмикл Бэнк, там же и Индивидуал Ритаермент Аккаунт[189]». Примерно тем же самым занимались Василий и Майя.

Из Анн-Арбора они наезжают в Детройт, штаты Нью-Йорк и Теннесси, а также в Вашингтон, который Ди-Си[190]. Там в Кеннеди Центре слушают Ростороповича, Максима и Дмитрия Шостаковичей. Митя играл концерт деда, и Аксенову вдруг «стала мерещиться Москва и снег в переулках, еще не тронутых Степанидой…». После он спросил: о чем ты играл? А тот: о поземочке… Потом сидели у Ростроповича, и вдруг, тихо постучавшись, вошел Брежнев: дорохые товахищы, не здесь ли товахыщ Хусак? Это Мстислав надел маску генсека, купленную на днях в Вене. Напомнил о Союзе. Впрочем, хоть «отстраненность от Москвы» и ощущалась, но при этом «приляпанность нашу к России, видимо, ничем уже не оторвешь, – пишет Аксенов, – в газетах ищу только русские репортажи и уж потом прочитываю остальное». Близость с Родиной останется с ним в течение всего американского путешествия.

Оно обещало быть долгим. Возвращение в Россию было возможно только с крушением коммунистической системы. А о нем всерьез никто и думать не смел. Так что устраивались на всю жизнь. Хоть и не в Анн-Арборе, но в США. Становились американцами: Аксенов готовился получить гражданство приютившей их страны. И это не была измена Родине. Родина изменила ему – лишила советского гражданства.

4

22 января, промчав за рулем от Мичигана через южные штаты до Лос-Анджелеса, Василий и Майя прибыли в Калифорнию, где ему предстоял семестр в роли писателя в резиденции. Всю дорогу он только и делал, что наблюдал пейзажи, вкушал американские яйца, бекон, оладьи, кофе и апельсиновый сок и готовился делиться озарениями, а прибыв, был немедля взят в оборот хозяином своего временного пристанища Дином Уортом[191].

– Тебя весь день разыскивают журналисты. Прошу прощения, но Указом Президиума Верховного Совета СССР ты лишен советского гражданства.

Гнев Аксенова был страшен. Он счел этот жест власти оскорблением своего достоинства.

Не питая особого пиетета к «красной картонке с плотной розовой бумагой внутри», он тем не менее считал себя неотделимым от страны и с презрением писал: «…Идеологические дядьки не только ведь книжечки говенненькой меня лишили. Это они в своих финских банях постановили родины[192] меня лишить. Лишить меня сорока восьми моих лет, прожитых в России, "казанского сиротства" при живых, загнанных в лагеря родителях, свирепых ночей Магадана, державного течения Невы, московского снега, завивающегося в спираль на Манежной, друзей и читателей, хоть и высосанных идеологической сволочью, но сохранивших к ней презренье».

После ужина Дин, Василий, Майя и другие гости пошли на Океанский бульвар в Санта-Монике. В калифорнийскую ночь. Ночь его новой Родины. Он решил просить власти дать ему американское гражданство. И принести клятву гражданина. Вот ее сокращенная версия:

«Настоящим я клятвенно заверяю, что я абсолютно и полностью отрекаюсь от верности и преданности любому иностранному монарху, властителю, государству или суверенной власти… что я буду поддерживать и защищать Конституцию и законы Соединенных Штатов Америки… что я буду верой и правдой служить Соединенным Штатам Америки; что я возьму в руки оружие и буду верой и правдой сражаться на стороне Соединенных Штатов, когда буду обязан сделать это по закону; что я буду нести нестроевую службу в вооруженных силах Соединенных Штатов, когда буду обязан сделать это по закону; что я буду выполнять гражданскую работу, когда буду обязан делать это по закону; и что я приношу эту присягу открыто, без задних мыслей или намерения уклониться от ее исполнения. Да поможет мне Бог»[193].

Но ею процедура не исчерпывается. Она требует упорства, терпения и выносливости при заполнении множества форм и подготовке вороха справок. Минул семестр, а процесс все длился. Пришла пора ехать в Вашингтон. Документы полетели следом и… канули в недра администрации. Пришлось начинать сначала. Как жизнь. Смена столиц – непростое дело.

5

«Смена столиц» – Сapital Shift: так называлась передача Аксенова на радио. Десять минут монолога, обращенного к слушателям в СССР – стране, где он родился:

– Добрый вечер, господа…

После «дорохих тоуагищей» звучало очень живо.

* * *

Впервые Аксенов пришел в вашингтонское бюро «Свободы» в 1980 году. Редактор Борис Оршанский, бывший советский офицер и звукотехник Богдан, речь которого, похоже, состояла из выражений «пся крев!» и «холера ясна!», усадили его перед микрофоном. «Ну что, Вася, поклевещем?» – спросил Оршанский. Пошла запись.

С тех пор спокойный голос Аксенова звучал в эфире регулярно.

Английский заголовок его программы являл собой игру слов. Штука в том, что существительное capital означает именно «капитал» (финансовый, человеческий, культурный – любой) и в то же время – «столицу». Но есть и точно так же звучащее прилагательное: «главный», «большой», «капитальный»…

Вот Аксенов и уместил в заголовке несколько переводов, а значит, и смыслов.

Первый: «Смена столиц» – вот, дескать, жил в Москве, а теперь в Вашингтоне. Второй: «Капитальная смена», «Большая перемена» – не простое это дело из мира в мир переезжать и из жизни – в жизнь. Можно докопаться и до «Смены капитала» – мол, всё, чем владел, оставил, наживаю новое, но главное-то при мне – талант, дар Божий писать, творить, созидать.

Подготовка скриптов для радио – непростое дело. Но Аксенову оно далось легко. Ему было что сказать. Особенно тем, кто остался за «железным занавесом».

6

А там странная сложилась ситуация. Власть глушила и громила «вражьи голоса», а их аудитория росла. К 80-м годам «Свободу» слушали семь миллионов человек, Би-би-си – около пятнадцати, а «Голос Америки» – более тридцати. В 1984 году Политбюро ЦК КПСС и Совмин приняли секретное постановление о строительстве восемнадцати новых систем глушения. Готовились ставить «глушилки» во Вьетнаме и Сирии. Однако ж секретарь ЦК Егор Лигачев и новый председатель КГБ Виктор Чебриков в письме в ЦК от 25 сентября 1986 года сообщали: «Средствами дальней и ближней защиты… перекрываются регионы страны, в которых проживают около 100–130 млн человек». То есть западные станции могла слушать примерно половина жителей СССР.

Важное значение придавало советское начальство вольному эфиру. На карикатурах западные станции, вещавшие по-русски, часто изображали в виде обвивших антенны гадюк. И первой среди них была «Свобода». Ибо «вела оголтелую антисоветскую, антикоммунистическую пропаганду, прямо призывая к ликвидации советской власти». «Была частью… системы заговоров с целью ввести в заблуждение всякого, кто был готов слушать». «Лила потоки бессовестной лжи и низкой клеветы на СССР и страны социализма».

Доставалось и «Немецкой волне», Би-би-си, «Голосу Америки» и всем прочим.

Так считала власть. Что думали слушатели – тайна. Но что ни вечер, тысячи граждан настраивали приемники, заземляли на себя, тянули антенны под потолки, «ловя голоса».

Но глушили всё жестче, а агитировали агрессивнее. Потому что «существенно изменилось соотношение сил на мировой арене, – как сказал на июньском (1983 года) Пленуме ЦК КПСС Генсек Юрий Андропов. – Произошло небывалое обострение борьбы двух мировых общественных систем». Положение в хозяйстве и обществе, известное бывшему председателю КГБ, не оставляло сомнений: соревнование проиграно. Значит, надо усиливать агитацию. Пока «против Советского Союза, стран социализма ведется беспрецедентная по масштабам и оголтелости психологическая война», как сказано в материалах Пленума, надо вести ее не хуже. Любая точка зрения, не схожая с официальной, – вылазка врага. А зарубежные издания и радиостанции на русском языке – его тяжелая артиллерия.

«Радиоголоса, – пишет Большаков, – включились в "психологическую войну" против стран социализма, не стесняясь даже использовать подстрекательские призывы разного рода "отщепенцев" к борьбе с существующим в СССР… строем. Начиная с 1977 года "Голос Америки", Би-би-си, "Немецкая волна" стали всё чаще предоставлять им свои микрофоны…»

Это Большаков – об Аксенове и его друзьях, работавших и выступавших по радио. Чем чаще транслировались «произведения разного рода подонков, опубликованные путем "самиздата" и переправленные на Запад», тем гуще наливались злобой красные воины тайной войны.

«Презренно их существование! – пишет об эмигрантах некто А.Балакирев в журнале «Крокодил». – Жалок и бесславен будет их закат». «Как самозабвенно заходился он у микрофона "Свободы", – ехидствует он в адрес пожилого Виктора Некрасова. – И как же отблагодарил благословенный Запад своего панегириста? Семидесятилетний старик выброшен на улицу с пенсией, которая… в два раза ниже официального уровня бедности. Где вы теперь, Виктор Платонович? На каких шикарных пляжах собираете объедки?»

Ложь. Благодаря заботе коллег Некрасов не нуждался ни в чем.

Через несколько лет те, кого Большаков и Балакирев звали подонками, выйдут из тюрем и подполий, вернутся из ссылок и изгнаний, будут вновь признаны и прославлены. Их произведения начнут выходить массовыми тиражами. Но пока они «отщепенцы». В том числе и ведущий «Смены столиц». Вот такая «большая перемена».

Кстати, автор этого знаменитого сериала Георгий Садовников в середине 70-х написал прекрасную детскую повесть[194], где один из главных героев – странствующий слесарь-сантехник-мушкетер Базиль Аксенушкин – являет удивительные человеческие качества. Образ и имя этого персонажа – дань доброй дружбе Садовникова и Аксенова, который удивительным образом в середине 80-х являл подлинное мушкетерство в международном эфире.

Дома Аксенова помнили. Тысячи слушателей включали приемники, чтоб услышать его негромкое приветствие: добрый вечер, господа!..

7

О чем же и о ком он говорит?

О друзьях и недругах, об Америке и России, о демократии и тоталитаризме, о свободе и борьбе. Один из его радиогероев – Солженицын. Ему посвящена почтительная передача, в которой Аксенов вспомнил встречу Александра Исаевича и его мамы. Тогда Евгения Гинзбург рассказала сыну, как автор «Ивана Денисовича» спросил ее о возрасте, о самочувствии, много ли пишет… И тут же рассчитал, сколько ей следовало работать, сколько нужно было написать.

Аксенова поражало, какой жесткий счет предъявлял себе Солженицын. Сколь неумолим был его расчет и сурова самодисциплина.

Не в них ли истоки его замкнутости? Опасался человек соблазнов, не желал тратить на них время, когда поставил перед собой столько огромных задач.

– А что было бы, – спрашивает он, – получи Солженицын Ленинскую премию, на которую его выдвигали? Свободный разговор о прошлом вывел бы на чистую воду всех, кто был повязан грязными делами. Что, возможно, привело бы к большим переменам.

Одну из главных заслуг Солженицына Аксенов видит в том, что тот начал сводить на нет стилистику «оттепели» с «ее системой… кукишей в кармане». Его прямая и отважная речь делала намеки «неуместным вздором». Многих «детей "Оттепели"» это пугало. Ну, и потом, всё-таки Солженицын-то почвенник, а нам-то ближе европейский путь России…

Да. И во многом Аксенов не согласен с Солженицыным. Он дивится: отчего тот не приял мартовскую революцию? Почему так чужда ему республика Россия? Ведь сам-то считал период с марта по октябрь 1917 года одним из самых многообещающих в истории страны. В этом мастера не сошлись. Да и во многом другом. И всё же, всё же Аксенов признателен своему оппоненту. За «светлую, самую чистую струю просвещенного русского патриотизма», за честность и отвагу.

При этом он абсолютно беспощаден к противникам другого рода – к литераторам, взявшим на себя страшную роль обличителей и доносчиков, тем, кто не только оправдывал репрессивную власть, но и прямо призывал ее к закланиям и казням.

Гнев страны в одном рокочет слове,

Я произношу его – расстрел! —

писал в пору процессов над «врагами народа» поэт Виктор Гусев. –

Расстрелять предателей Отчизны,

Порешивших Родину сгубить!

Расстрелять во имя нашей жизни!

И во имя счастья истребить!

Ведь это ж он отца Аксенова истребить требовал! И тысячи других несчастных. Да. Они были «красными». И нередко сами обрекали людей на муки и смерть. И пали от рук «красных» же. Но Аксенову неважен их цвет и мера вины. Ему мерзок рифмованный зов к убийству.

И в то же время он необъективен. Прежде всего – по отношению к своему любимцу Маяковскому. Который хоть и не требовал расстрелов, но восхвалял «солдат Дзержинского»[195], требовал: «бери врага, секретчики[196], и крой – КРО![197]», агитировал (почти по-гусевски): «виновного хотя б возьмут мишенью тира…»[198] Не случайно Бунин назвал пролетарского трибуна «самым низким, самым циничным и вредным слугой советского людоедства».

Но Василий Павлович с Иваном Алексеевичем не соглашается. Не способен согласиться. Потому что для него Маяковский навеки мил своими ранними стихами, трагедией и поэмами, которыми, как считает Аксенов, он заранее искупил все свои будущие ошибки и вины. У него с Маяковским личные, особые, дружеские отношения. Ну как станешь корить поэта, которому, бывало, подражал – даже в одежде! Есть фото, где юный Аксенов явно копирует Маяковского – и позой, и взглядом, и даже кепкой букле. Чувствует себя способным сыграть ноктюрн на флейте водосточных труб, смело и умело засвистать на флейте-позвоночнике… Вот не поднялась рука.

С Союзом советских писателей всё было проще. Его Аксенов лупил наотмашь непрестанно и неустанно. Ибо Союз со дня своего основания, как сказал Аксенов, «продолжал постоянно и неуклонно бороться за свою сталинскую сущность, изгоняя из своих рядов писателей с независимыми голосами…», видя свою основную заботу во «внедрении по всем возрастным и жанровым категориям советской литературы удушающей казенщины, бессмысленной, пронизанной сталинскими штампами болтовни и скуки».

Он 20 лет был членом СП. Его не раз травили и топтали его функционеры. Они беспощадно расправились с «МетрОполем» и его авторами. Так что прощенья нет – ни им самим, ни их компании: «…устранение с авансцены общественной жизни одного из самых прискорбных пережитков сталинизма, монолита Союза писателей СССР, приведет к большому творческому подъему, к появлению еще одной "новой волны", к возникновению новой и, возможно, самой интересной в мире литературной арены». Таков вердикт.

Другое дело – гонимые в СССР «несоюзные» писатели. Аксенов, как и следовало ожидать, всецело на их стороне. Ему близок эксперимент с новым неподцензурным сборником «Каталог Клуба беллетристов», он призывает бороться за освобождение Евгения Козловского – автора изданных в «Континенте» повести «Красная площадь» и рассказа «Чиновница и диссидент».

Он искренне скорбит об умершем Юрии Трифонове, с болью вспоминает Галича. Но помнит и о живых. Андрею Вознесенскому – пятьдесят! Юбилей. Торжество того, кто, как говорил по радио Аксенов, «восстановил своим творчеством прерванную коммуникацию между поэтическим авангардом 20-х годов и нашими днями». Уже скоро они встретятся и обнимутся. Не так будет всё с Виктором Конецким, который позволил себе несколько довольно невнятных, но весьма неприятных пассажей об Аксенове в журнале «Нева».

Немало говорит Аксенов и о жизни на Западе. О русских и советских за границей. О войне в Афганистане. И вновь – о героях русской литературы, о Зощенко и Ахматовой, о глумлении над ними держиморды Жданова.

8

Аксенов ценил радиовстречи с Родиной.

Но не прерывалась его переписка с друзьями. Например с Евгением Поповым, каторый вместе с Дмитрием Александровичем Приговым и другими авторами андеграунда издал «Каталог Клуба беллетристов» и имел в этой связи проблемы с КГБ, который, зная о публикациях Попова за границей, взял его в разработку.

Письма в Штаты и в Союз по-прежнему доставлялись с «голубиной почтой» – попутными западными корреспондентами и дипломатами.

«Письма Аксенова я хранил в очень смешном месте – в банках с крупой. Их было пятнадцать-двадцать, а осталось три или четыре, – рассказал Евгений Анатольевич. – При обысках опытные кагэбэшники первым делом шли на кухни – за письмами.

И вот как-то арестовали одного моего приятеля (видимо, речь идет о Евгении Козловском), а на следующий день в восемь утра пришли ко мне. "Кто там?" – "КГБ Москвы и Московской области". – "А. Понятно. Мне одеться надо". Кидаю письма в унитаз и открываю дверь. Там эти ребята: "Вас вызывают свидетелем на допрос". Я чуть не крикнул: "Что ж вы сразу не сказали, я бы письма тогда не уничтожил", но промолчал».

А внизу вас ждет машина, сообщают агенты. Он в ответ, мол, собраться надо, позавтракать, я всю ночь писал, а тут – вы. Почему за три дня повестку не прислали? Пока не поем, не поеду. Тем ничего не оставалось, как ждать. Но – дождались. Жена Светлана Васильева плеснула ему на дорогу стакан водки, хрен с ними – так веселей! Он стаканчик выкушал да и поехал.

В КГБ первым делом следователь предъявил ему ксерокопию выпущенной «Ардисом» в 1981 году книги «Веселие Руси», а вторым делом интересуется, как идет переписка Попова с отщепенцем Аксеновым, и предъявляет изъятый при обыске у арестованного приятеля-писателя сильно почерканный черновик письма Аксенову, уже отправленного с «голубиной почтой». А в письме как раз про «Каталог Клуба беллетристов»[199].

Не зря плеснула жена Попову водки. И хоть веселого было мало, напиток, наверное, помог хорошо держаться в беседе со следователем. Короче, отпустили. Пришел домой, а писем-то нету.

Жаль, что советская спецслужба помешала нам прочесть переписку Аксенова с Поповым. Но вот зато переписка между ним, Беллой Ахмадулиной и Борисом Мессерером сохранилась и издана в журнале «Октябрь». Огромное спасибо главному редактору Ирине Барметовой и литературоведу Виктору Есипову за то, что позволили читателям познакомиться с ней.

Другой пример тайной связи между США и СССР описан в книге Аксенова «В поисках грустного бэби». Сочинитель в изгнании шлет письма с оказиями Филлариону Фофаноффу – московскому «внутреннему эмигранту», а тот – пишет ему. Их небезопасное общение протекает на фоне избирательных кампаний, идущих в обеих державах. Их и обсуждают. И не без сарказма.

Писатель в изгнании: «Дорогой Фил, впервые в жизни я наблюдаю американскую избирательную кампанию с самых ее истоков. Каждый вечер в нашей гостиной шумят отголоски таинственных событий, именуемых "праймериз[200]" и "кокусы[201]". Волей-неволей я чувствую и себя вовлеченным в местную гонку…»

Филларион: «Дорогой Василий! Как раз когда я читал твое письмо, раздался стук в дверь. Вошла хорошенькая девушка и сказала:

– Привет. Я ваш агитатор. Мне нужно зарегистрировать ваше имя, возраст и пол для приближающихся выборов в Верховный Совет.

– Вы появились вовремя, – сказал я, – Не могли бы вы разъяснить мне разницу между советскими и американскими выборами?

– В американских выборах все кандидаты являются ставленниками военно-промышленного комплекса.

– То есть… и американские избиратели не имеют никакого выбора?

– Что вы задаете такие странные вопросы, товарищ? Лучше скажите, что записывать в графе "пол". Мужчина?»

Писатель: «Третьего дня один из этих "ставленников военно-промышленного комплекса" яростно атаковал проект бомбардировщиков "Б-1". Выступая перед студентами университета, он заверял их, что отнимет жирные куски у ненасытной военной машины и отдаст их худощавым молодым людям. <…> У меня нет прав оценивать кандидатов по их философской мощи или интеллектуальным возможностям. Единственное, что я в самом деле могу оценить, – это их внешность. Я нахожу их довольно привлекательными – высокие, подтянутые, костюмчики неплохо пошиты, аккуратные прически. У лысого человека, похоже, мало шансов на избрание».

Фофанофф: «Твой "физический" подход… заставил меня подумать о наших проблемах. Не кроется ли в этом решение наших неразрешимых однопартийных самовыборов?…Я отправился к могущественному товарищу XYN, секретарю Союза писателей и депутату Верховного Совета.

– Товарищ XYN, почему бы нам не иметь двух кандидатов на одно место? Пусть оба будут членами… но один будет, скажем, кудрявым, а другой хромым. У людей появится шанс сделать выбор, и… мы заткнем рот клеветникам, говорящим, что у нас выборы без выборов.

– Не пойдет, – сказал товарищ XYN. – Люди не смогут решить сами, что лучше – кучерявость или ущербная нога. Партия решила раз и навсегда: один – это лучше, чем два».

Работая над «Грустным бэби», Аксенов не знал, что уже скоро КПСС объявит выборы, организованные по подобному принципу.

Глава 2

Лицом к лицу с Америкой

1

Аксенова всегда восхищали американская демократия, американское изобилие и американская цивилизация. В цивилизации тешила доступность и применимость ее плодов в его трудах. Пишущая машинка, компьютер, диктофоны, приемники, телевизоры, фотоаппараты, магнитолы, пластинки, автомобили, ксерокс, видео и даже фен – всё служило его писательству. Попутно превращая быт в приключение и будя мысли о мощи технологий и ее границах.

Демократия – особая история.

Аксенов знал: партии, свободные выборы, независимые ветви власти, ритуалы и процедуры обсуждений и голосований – это важное, но не единственное и не главное измерение демократии.

Он считал более значимым для демократии, что американцы – по большей части патриоты – не отождествляют себя и страну с правительством. Разве что только во время войны.

«Коммунисты всем вбили в голову, – пишет Аксенов, – что партия и есть Советский Союз… Мощь Америки вызывает… предположение, что и здесь происходит нечто подобное», что где-то есть единый (тайный?) центр силы. Иначе как всё это удерживать и приводить в действие?

А вот так.

Путем развития демократических институтов и упорного преодоления самодовольства бюрократии, склонности генералов к войнам, а политиков – к интригам…

Он открыл (и не только для себя), что мощь социальной системы – не в бетонной стабильности. Не в мощи цитаделей, числе авианосцев и дальнобойности ракет, а в динамике. В готовности к маневру и умении его совершить, в многообразии альтернатив и способности их увидеть, в отношении к кризису не как к катастрофе, а как к морю возможностей.

И при всем том – в патриотизме: готовности погибнуть за свободу. В любви к флагу. В вере в свободу и другие идеалы, отнюдь не убитые денежным измерением американской мечты.

Деньги в этой мечте нужны для того, чтобы пользоваться изобилием.

Это – другая важная американская тема. Сперва Аксенов и Майя активно исследовали пищевые ресурсы свободного мира. Супермаркеты, рестораны и придорожные дайнеры. Блинчики с патокой, яйца с бобами, с картофелем, с солеными огурчиками. Стопки бекона. Трехпалубные стейки. Филе-миньоны. Бургеры. Соусы – Blue Cheese, Tabasko, «Тысяча островов», А 1 и море других. Рыба. Лягушка по-луизиански. Горы фруктов, ягод, овощей.

Но прошло время, и вот: «всё меньше хочется жрать. Завтраки сведены к черной булке и чашке чая…» Помните аристократа из «Завтрака» работы Павла Федотова? Во дворце средь зеркал и скульптур кушает он черный хлеб, прикрывая французскою книжкой. И всем невдомек, что дело не в бедности, а в диете. И хлебушек тот – добровольное самоограничение человека, вдоволь вкусившего яств. Вот и Аксенов умерил лукуллов пыл. Ибо про гастрономические богатства понял всё. То, что в пору писания «Острова Крым» играло роль недоступного жителю СССР образца благополучия, стало нормой, походом в «Гастроном».

Вот лавка крымского бакалейщика Меркатора. Товар, какого нет ни в спецбуфетах[202], ни на Грановского[203]. «Дух процветающего старого капитализма – смесь запахов отличнейших табаков, пряностей, чая, ветчин и сыров». Имелся и бенедиктин «прямо из монастыря», виски, киви…

Занятно, что эти храмы потребления напоминали писателю «распределительную систему Московии», поскольку «эти супермаркеты, забитые "дефицитом[204]", должно быть, и есть то, что простой советский гражданин воображает при слове "коммунизм"». «Мечта человечества» – вопрос, конечно, особый, но убожество и богатство прилавков двух систем ярко говорило о разнице между прежним и новым местом жительства.

Но разница эта была только стартэром – закуской – к большому американскому блюду.

2

Лет за двадцать до того Америку посетил Никита Хрущев. Как говорится, встретился с ней лицом к лицу. Тогда советский вождь привез домой немало интересного: столовые самообслуживания, когда едоки подходят с подносами к прилавкам, на коих стоит снедь; универсамы – невиданные доселе на Руси магазины, по которым покупатель движется с тележкой или корзинкой в руках, накладывая в них всё, что пожелает, было бы что накладывать; конусообразные сосуды для разливания фруктовых и овощных соков, да и самые соки как продукт массового потребления, ведь до того их в СССР почти не пили; ну, и, само собой, – царицу полей – кукурузу, ну и добрые напутствия американских трудящихся. По итогам того визита была издана весомая книга, составленная, как сейчас бы сказали, пулом, куда входили Аджубей, Грибачев, Жуков, Ильичев и еще шестеро мастеров.

Понятно, что писатель Аксенов и подавно не мог обойтись без своей собственной книги об Америке, с которой он также встретился лицом к лицу. Только если советский лидер приехал туда на тринадцать дней – людей посмотреть и себя показать, – то «антисоветский автор» прибыл, как тогда думал, на всю жизнь.

Прежде Америка была для него полем исследования, любовью, быть может – мечтой. Теперь стала домом. Его страной. А сам он, с одной стороны – русским писателем в изгнании, а с другой – американским писателем русского происхождения. А это означало, что надо писать американские книги. Но начинает он с русских – пишет и отправляет в «Континент» свой первый написанный в Штатах текст «Свияжск»: воспоминание о детстве и раздумье о встрече человека с Богом. Отдает в издательство «Эрмитаж» (печатать за свои деньги!) сборник пьес «Аристофаниана с лягушками». В ноябре 1980 года начинает задуманный в Союзе «Скажи изюм». Но это – книга про Советы, а пора писать про Штаты. И чтоб покупали. И покупали хорошо.

В американской издательской индустрии царит правило: издавай, что покупают. Чем больше купят, тем выше доход. Если книга «пошла», получила хорошую прессу, заказываешь автору новую. Если «протолкнул» его имя в список авторов бестселлеров, можно рассчитывать, что там оно и останется: знакомая с ним аудитория будет покупать его просто потому, что хорошо продается. Логика проста: если товар берут, значит, дело стоящее и в него можно вложить деньги.

Аксенов видел: в Америке для писателя спрос – фактически то же самое, что в СССР – верность линии партии и правительства в литературе и искусстве: условие успеха.

Смириться с этим и добиться этого было трудно. Проблемой был чужой язык, и не столько тот, что на устах (он говорил по-английски и постоянно совершенствовался), сколько тот, что в сознании: важно было учиться думать по-американски, а это дело непростое. Далее: личный опыт жизни в другом мире; отчасти это был плюс – нередко Аксенов схватывал занятные и необычные стороны того, что примелькалось американцам до незаметности; но с другой стороны – слабая пока погруженность в бытовую и артистическую культуру и коммуникацию мешала сделать текст адекватным восприятию и массового читателя, и критика, привыкшего ценить литературный продукт по привычным шаблонам.

Конечно, были и ободряющие примеры успеха: и Марлен Дитрих, и Милош Форман, и Чеслав Милош, и Энди Уорхолл, и другие американские художники иностранного происхождения добились в США огромного успеха, хотя так и не стали до конца американцами.

Аксенов не стремился создать бестселлер. И, как пишет Гладилин в «Аксеновской саге», у него «даже теоретически не могло получиться». Ведь «чтобы написать американский бестселлер, – считает Анатолий Тихонович, – надо писать плохо и о глупостях». Аксенов так не умел. Но рассчитывал на достойное место в литературе. И не только в эмигрантской среде, но и на большом книжном рынке. Его издавал «Ардис». В Европе готовили новые переводы. В Штатах переводили «Ожог». С трудом. В ноябре 1981-го Аксенов писал в Москву: «Всё тянется томительно долго, почти как в "Совписе". Перевод, например, "Ожога" даже еще не появился на поверхность, хотя срок сдачи прошел полтора месяца назад…»

Но кончилось всё хорошо. В 1985 году роман вышел в издательстве Random House, вице-президентом которого служил Питер Оснос, прежде – корреспондент Washington Post в Москве, друг Майи и Василия. Там же выйдет целая серия его книг. В то время Random House отличался от многих других издательских домов тем, что руководство видело его и успешным деловым предприятием, и солидной культурной институцией; там считали: мы можем позволить себе издавать авторов, чье имя известно, а тексты хороши и социально значимы, понимая, что не заработаем на них биг бакс[205], но при этом повысим свой престиж. Ничего, что издательский бизнес – жестко конкурентная среда и в Америке ежедневно выходит 3000 книг.

К тому же имелся весомый пример – Владимир Набоков, русский писатель, и успешный рыночно, и ставший мировым мэтром. Аксенову 48 лет. Он силен и энергичен. Бюрократы, гнавшие «МетрОполь», создали ему в США изрядную рекламу – образ гонимого и отважного борца за свободу творчества. И его еще не смыли новые информационные волны. Но откладывать дело в долгий ящик не следовало.

Обстоятельства благоприятствовали появлению больших американских книг Аксенова.

Но начать Аксенов решил с нон-фикшн – сделать книгу о Штатах. Проехать от океана до океана, от Великих озер до Мексики, и рассказать американским американцам об открытиях американца русского. Где только он не побывал и один, и с Майей. Проделав на олдсмобиле «Омега» – первой своей купленной в Штатах машине (причем не в кредит, а, к изумлению продавцов, за полную цену) – путь по Восточному побережью и через Юг – от Мичигана до Лос-Анджелеса, исколесив Калифорнию и добравшись до Гавайских островов. Из путешествий, наблюдений, встреч и бесконечных сравнений двух миров и двух образов жизни, наложенных на личный советский и американский опыт писателя, и родилась книга «В поисках грустного бэби».

3

Вскоре после приезда Аксенов в беседе с Джоном Глэдом[206] поделился мыслями об этом проекте: «Я думаю, что американскому читателю как раз интересно будет читать про неизвестный мир, читают же сейчас научную фантастику…Со временем, может быть, я как-то начну больше жить внутри американского общества. И это не значит, что я уйду из своего прошлого. Прошлого у меня достаточно, чтобы писать до конца жизни… Вот когда уезжаешь из страны в 48 лет, этого уж хватит тебе, чтобы писать, а новый американский опыт мне очень интересен».

Кстати, опыт этот вовсе не был безоблачен. Пришлось столкнуться и с пошлостью, и с грубостью, и с жестокостью Америки. Тяжкое впечатление произвела на Аксенова гибель юного провинциала, ограбленного и затюканного в Нью-Йорке толпой хулиганья и в отчаянии бросившегося на рельсы сабвэя. Со страстью и болью он описал этот эпизод, в какой-то момент ворвавшись в историю и промчавшись часть пути рядом с несчастным парнишкой. Вот только для автора этот бег был не слишком опасным, а для парня стал смертельным.

В этом фрагменте перед нами предстает трагедия преследования и ужас загнанности, которые и Аксенову довелось испытать в жизни и которые писателю дано было преодолеть. Возможно – из последних сил: избежать сдачи, позора, разорения. Сохранить себя. Отстоять суверенное «я». Отдельность от толпы. Способность если не сопротивляться, то скрыться.

В Штатах ему довелось столкнуться и с мошенниками, и с хамами бытовыми и чиновными, и с несчастными и отвязными бамами[207], и просто – с бродягами, жаждущими опохмелки.

Где в Вашингтоне можно опохмелиться

На халяву, то есть как полный бам?

Так вопрошают без постоянного местожительства лица,

У которых лишь зажеванный чуингам

Скрыт за щекой, а в кармане ни цента,

У которых совесть расхлябана, но хитрость мудра,

Ну вот вы и появляетесь на террасе Кеннеди-центра

В четыре с четвертью, с проблесками утра.

Главное – явиться в единственном экземпляре!

. . .

За разговорами многое недопИто,

Или недОпито, стало добычей бомжА,

Пять-семь бокальчиков, вот вам и пинта,

Можете радость свою существенно умножать.

. . .

Вы остаетесь, застенчивый бомжик,

Двадцать пластиковых бокалов опорожняя,

Шепчете: Боже, всемилостивейший Боже,

Дай мне прилечь возле твоего урожая.

Он их не боялся. Скорее, жалел. Но научился избегать встреч со зловещими персонажами из опасных зон американского бытия и держаться своего мира – интеллектуалов, писателей, издателей, предпринимателей – воспитанных, утонченных, хорошо одетых, сдержанных и полных юмора beautiful people. Мира, где обсуждаются стихи и романы, звучит изысканный русский репертуар хора Йельского университета, гитара заезжего Окуджавы, виолончель Ростроповича, гомон «нашей толпы» на многочисленных вечеринках…

Им посвящена в книге глава «Многопартийная система», где, впрочем, речь идет не о партиях, но о парти – вечеринках, на которых тусуется тот самый «красивый народ», что и стал той, распределенной по профессиональным и возрастным секторам, культурной средой, в которую окунулся Аксенов: международные деятели бизнеса и искусств, писатели романтического и других направлений, ветераны давних и недавних войн, а также «контр-адмирал Т., Грэг и Найди, Мэл Дершковиц и княжна Трубецкая», короче – «их толпа».

Особое место среди «красивого народа» занимал, конечно же, ЗАП – «знаменитый американский писатель». Это существо оказалось особым образом впечатано в сознание советской интеллигенции в образах Хемингуэя, Фолкнера и Стейнбека, а затем Апдайка, Миллера, Мейлера, Воннегута или Доктороу… В них и их героях, по мнению Аксенова, читающая и отчасти пишущая публика СССР находила то, чего ей не хватало: смелость, независимость, устремленность к приключениям, постоянный поиск новых ощущений, переживаний, ролей – набор черт, которые потом Василий Павлович определит как байронический. Не зря Набоков назвал Хемингуэя «современным Чайльд Гарольдом», – в этих словах, считает Аксенов, звучало пренебрежение, а для него они были высокой оценкой. «Разве уникальные таланты Пушкина и Лермонтова начинались не по разряду провинциального байронизма?» – вопрошает писатель. Здесь-то, видимо, стартует разработка Аксеновым двух важных новых для него тем: байронизма и американского мифа.

Быстро выяснилось, что байронит – это мифический «знаменитый американский писатель». ЗАП как он есть – отнюдь нет. На войну он не спешит. Бой быков ему претит. Он мало пьет, но вкусно ест и сладко спит. А в промежутках говорит, а точнее изрекает, сентенции, рассчитанные на цитирование масс-медиа. Так, перемещаясь с приема на прием в компании статных дам и кавалеров (похоже, с одним и тем же лонг-дринком в руке), он поддерживает в мире впечатление: он важен. И вот он здесь – на вернисаже, фуршете или файф-о-клоке, – не чтоб открытьем поделиться и людям всей душой открыться, или с друзьями чтоб напиться, как было принято в Москве, но чтоб напомнить о себе, ради коммерческой рекламы.

Похоже, думается Аксенову, энергетический центр мировой литературы сместился в зону сопротивления, где байронитствует писатель из Восточной Европы и СССР – антитоталитарий и либерал, культурный партизан или беглец, подобный ему самому, что играет новую роль – изгнанника, заново испытывает старое острое ощущение – жажду признания, переживает очередное приключение – жизнь в Америке.

Важную роль в которой играют иммигранты из России. Они делятся на несколько волн и множество групп и вносят немалый вклад в культурную, академическую и технологическую жизнь этого общества. Великий музыкант Сергей Рахманинов, гений авиации Игорь Сикорский, основатель социологии Питирим Сорокин, сотни писателей и изобретателей, профессоров и докторов; сотни тысяч менее известных, но важных людей, которых принято звать «простыми»… Им посвящены главы «Новые русские племена», «Русское лето в Новой Англии» и немало эпизодов книги. Аксенов высоко ценил роль русского меньшинства в жизни Америки.

Не менее интересны его суждения и о другом меньшинстве – глава «Негры под американским снегом». В ней автор делится опытом общения с черными американцами. Особое место занимает в ней история, актуальная для него лично как изгнанника.

Вспомним: Аксенов просил об американском гражданстве. Но, прибыв в столицу, так и не получил из Калифорнии своих документов. И всё сначала – бездна форм, горы справок… Но вот бумаги собраны, и он следует с ними в подобающее присутствие. Но… Получает отказ. Нету-де у вас некоторой справочки. Но прежде-то ее не требовали. Информация по ней доступна в базе данных. Обратиться к ней Аксенов и советует чиновнице. И пожинает бурю.

– Вы что, учить меня решили?.. – вопросила дама, почти как советская столоначальница. Почти потому, что дело было в Америке, а еще потому, что чиновница была чернокожей.

Его возражения встретили отповедь: «Что это вы тут разговорились, мистер? Вы беженец, понятно?! Правительство США не настаивает на том, чтоб вы жили в этой стране!»

Ничего подобного Аксенов в США еще не встречал и не ожидал встретить. Он успел привыкнуть к вежливости американской бюрократии. А дама всё не унимается: «Если вы считаете, что с нами трудно иметь дело, можете убираться из нашей страны!» Да что же это?

Изумленному русскому всё объяснил сидевший рядом беглец из Польши.

– Эта дама – черная расистка. – сказал он. И поделился своими наблюдениями: белому беженцу из Восточной Европы, где он столько слышал об угнетении негров в США, присуще особое к ним отношение: что-то вроде высокомерной жалости. А неграм (особенно начальникам) это не нравится: ишь ты, думают они, бесправные беженцы, а чувствуют себя белыми, расой господ. Жалеете нас, угнетенных? Ну, так получите следствия векового рабства в полный рост.

Тот факт, что Аксенов, получивший место фэллоу в Институте Кеннана, прибыл в столицу, дабы написать роман «Бумажный пейзаж» о бедствиях нормального человека, штурмующего советские чиновные Эльбрусы, делал ситуацию крайне гротескной. С тем, что он собирался обличить в Москве, пришлось столкнуться в Вашингтоне.

Аксенова радует стремление американцев к искоренению остатков предубеждений по отношению к меньшинствам. Но при этом раздражают феминизм и политкорректность. Возмущает склонность жаловаться на цензуру там, где, как он видит, царит свобода мнений. Удивляет и равнодушие к культурным событиям в Штатах и за их пределами. Да и к миру вообще.

4

О нем писатель размышляет в главе «Кафе "Ненаших звезд"», в которое помещает Жана-Поля Бельмондо и немало других видных иностранных писателей, спортсменов и актеров. Жан-Поль кушает в компании режиссера Куросавы и поэта Окуджавы, Фридерика Шопена – польского музыканта и германского мыслителя Иммануила Канта, плюс скромных лауреатов из Старого Света – Уильяма Голдинга[208] и Элиаса Канетти[209]. Ну и других. Жану-Полю хорошо. Кушая пожарскую котлету и водочку, он рад: «Такие вокруг редкостные таланты» и лишь изредка сетует: «Только жаль, что в Америке меня узнают только русские эмигранты».

* * *

Как-то, отвечая на вопрос, всё ли ему нравится в стране, оказавшей ему гостеприимство, он ответил: «Я люблю эту страну. Возможно, США – это модель будущего человечества».

Но, подобно многим интеллектуалам, Аксенову, очарованному Штатами, кое-что в них не по нраву. Он расскажет об этом в книгах. А в «Бэби» говорит о простом – отсутствии живого интереса к остальному миру, о провинциальности.

Однажды в интервью журналист процитировал такой фрагмент из книги: «Американцы… видят свою страну самой богатой и сильной, ее науку – самой передовой, своих атлетов – сильнейшими, и так далее…» – и спросил: «Как вы считаете: Америка на верном пути или она уже не богатейшая, самая интересная и замечательная страна в мире?»

Аксенов ответил: «Я не хотел этого сказать… Я пытался объяснить, что заметил здесь явную нехватку интереса к остальному миру. Я всегда стараюсь избегать обобщений… В США живут очень разные люди. Есть среди них и те, кто знает всё и обо всем… Они, несомненно, великолепные эксперты в самых разных областях. Но общее отношение к ряду вещей за пределами США – оно, мягко говоря, довольно, ну, прохладное».

Отсутствие подобострастия сыграло Аксенову на руку. Критика приняла книгу хорошо.

«Да, – писали критики о «Грустном бэби», – Аксенов не оставил в СССР присущей ему иронии – этой частой спутницы русской литературы. И она позволила ему увидеть, что и он не свободен от комплексов, как, возможно, считал прежде. Ну что ж – добро пожаловать в Америку, где социальные ритуалы могут быть столь же сложными, как придворные церемонии в древней Японии. И при этом – столь же исторически обусловленными».

А вот что писал в Los Angeles Timеs Ричард Эдер: «Василий Аксенов… живет в нашей стране полдюжины лет. Вряд ли он достаточно квалифицирован, чтобы писать о США. Но он блестяще квалифицирован, чтобы писать о себе в США. "В поисках грустного бэби" – рассказ о том, как долог путь эмигранта к желанному берегу; а писателя-эмигранта – особенно. Цветы здесь другие, заметил Иосиф Бродский; и, что важнее, названия у цветов другие».

Критикам понравилось рассуждение Аксенова об искусстве, принадлежащем народу, платящему за него. «Но за какое искусство он платит? – спрашивал Ричард Лингеман[210] из New York Times в статье "В целом ему здесь нравится". – За телевидение, которое делают будто для детей? Или за то, которое художникам надлежит вечно поднимать на новую высоту?»

– Разве подлинное искусство не всегда элитно? – спросил он Аксенова.

– Ну конечно, – засмеялся тот.

Обычно люди, хорошо живущие в хорошей стране, рады, когда о ней говорят хорошо. Даже если профессия требует от них объективности. Поэтому Дональд Моррисон в статье «Светлая изнанка»[211] в Time, коря автора за то, что «порой слишком восторгается вещами, для нас обычными, – вроде больших машин и украшенных цветами шляп пенсионерок», тут же пишет: «Грустный бэби» убеждает: для иммигрантов Америка – светлая изнанка туч их жизни…

Отмечает он и сарказм автора, рассуждая: «Америка… рада своим сатирикам. Она любит их. На самом деле опасность в другом: как и другие остроумные гости, Аксенов может так полюбить эту страну, что его критицизм утратит зубастость».

Книга «In Search of Melancholy Baby, a Russian in America» вышла в свет в 1986 году в Random House на английском языке, в твердом переплете и хорошем переводе Майкла Генри Хайма и Антонины Буа, и заняла место в витринах с ценой 15 долларов 95 центов за штуку.

В 1987-м ее издало Vintage Books в обложке бумажной. Всего продали 30 000 экземпляров.

Эта книга стала дверью. Через нее Аксенов вышел на американский рынок, а значит – в литературу. Она станет и одной из книг, с которых начнется его возвращение домой. Она получит имя «В поисках грустного бэби». Есть она и среди тех, что подписывал мне Аксенов: «Дмитрию, в день оптимистической беседы 28 ноября 03. В. Аксенов». На обложке саксофонист.

* * *

Поиск грустного бэби – это, похоже, главное дело Аксенова. Во всяком случае – в Америке. Но кто он – грустный бэби? Зачем он писателю?

Понятно, что в заголовке автор цитирует одну из своих любимых джазовых композиций – Melancholy Baby. Но друг Аксенова писатель Александр Кабаков считает, что, за пределами этой простой и милой песенки, «грустный бэби» – это музыкальный символ повседневной, простой Америки. Согласен. Но, возможно, это – не всё? И мастер иносказаний Аксенов скрывает здесь образ той Америки, который начал прорастать в его душе в ранней юности – в военную пору американской тушенки и джинсов, чтения американских стихов, первого знакомства с джазом… Это связь с теми Штатами, которые он вообразил, даже выдумал; и, сразу, – с детством, юностью.

– Когда я начал писать эту книгу, – скажет он в интервью, – то мне пришлось искать по меньшей мере какую-то крупицу взаимной ностальгии. И я нашел ее в своей памяти – эту давнюю песенку «Come to Me My Melancholy Baby» – «Приходи ко мне, мой грустный бэби…». Когда-то я ее услышал в американском фильме «Ревущие 20– е». И прекрасно помню, как все мы – дети послевоенного СССР – радовались этим знакам, которыми общалась с нами Америка.

Грустный бэби Аксенова – это, похоже, та Америка, какую он видит внутренним оком.

То есть поиск грустного бэби – процесс сродни путешествию беспечных easy-rider Джека Керуака и Дина Мориарти[212]. Или героев все той же песенки «America». Или воннегутовского Килгора Тратуа (тоже, кстати, писателя[213]). Или Вуди Гатри, чей поезд мчится к славе[214]. Которые летели по Штатам, возможно, оставаясь лишь тенями героев «Затоваренной бочкотары», но при этом в поисках их прекрасной души и великой мечты…

5

Похоже, задуманный как рефлексия иностранца на тему США, «Грустный бэби», по мере работы над ним, превратился в переосмысление отношений СССР и США и личного места писателя Аксенова в борьбе систем. В авторский взгляд на США сквозь призму СССР и наоборот. В вечное осмысление, сравнение, разъяснение.

Это позволило ему выступить с парадоксальными суждениями. В том числе и о политике.

Так, если американцы по большей части увидели в Уотергейтском деле[215] пример торжества либерализма и той меры свободы, когда президент, нарушивший нормы этики, не защищен от критики, то Аксенов счел изгнание хозяина Белого дома газетой Washington Post опасным, решив, что «кризис института американского президентства привел к установлению тоталитаризма в нескольких странах… к падению авторитета демократии». Он пишет: «Не без содрогания выходец с Востока думает о том, что может произойти… если что-то вроде этой истории повторится. Развал Соединенных Штатов, тот самый "последний и решительный бой"»…

Это – предупреждение штатникам, убаюканным свободой и мифом об их непобедимости.

Но как объективный исследователь Аксенов понял: Уотергейт всё же благотворен для общества. Ибо без кризисов нет развития, а здоровые общества выходят из них окрепшими.

Работая над «Бэби», он изрядно отточил видение Америки – и ее повседневности, и места в истории. Прояснил и видение СССР – его значения для мира и идущих там процессов.

Несмотря на высокий темп работы, Аксенов, бывало, писал книги по нескольку лет. При этом все они привязаны не только к месту действия, но и ко времени, и, нередко, к конкретным ситуациям и событиям. Случалось (как с «Грустным бэби»), за время работы над книгой и ее подготовки к изданию ситуация менялась, – уж такая была пора – и эту переменчивость важно учитывать, рассуждая об американском периоде его творчества. Да и о дальнейшем. Ведь писать «Бэби» он начал при Андропове, продолжал – при Черненко, а заканчивал при Горбачеве.

«Новый сладостный стиль» задумал в 80-х, писать начал в 94-м, издал в 96-м. При этом видение сюжета менялось так же, как последовательность мест, где он работал над книгой. Нет смысла приводить их перечисление, занимающее пять строк курсивом. Лишь ключевые точки: Вашингтон, Москва, Стокгольм, пароход «Иван Кулибин», Самара, Тель-Авив.

Или, скажем, путь на Родину для Аксенова открылся в 1989 году – при Ельцине. За следующие десять лет многое изменилось. Грянули чеченские войны, сильно повлиявшие на мировидение писателя и его гражданскую позицию. Пришел Путин, что также многое поменяло. В том числе – в текстах, речах и делах Аксенова. Он всегда был связан с актуальностью, с жизнью.

Начатый в первые месяцы жизни в Штатах, «Грустный бэби» был завершен в ходе перестройки. Поэтому первые страницы книги полны рассуждений о причинах неприязни (в том числе советской) к Америке, а последние – размышлений о Горбачеве, его реформах, вероятном и желаемом будущем СССР, переменах в отношениях двух стран.

В необратимости этих реформ Аксенов сомневался. Как и многие в мире и в СССР. Уж больно неуверенно, а то и камуфляжно они выглядели. Он писал об этом в «Бэби» и говорил по голосам. Хотел, чтобы всё было яснее, быстрее и однозначнее.

«Горбачеву, – пишет Аксенов, – иногда кажется, что он зашел слишком далеко, и он тогда делает осторожные оговорки, – дескать, мы хоть и против злоупотреблений прошлого, но все-таки гордимся "каждым днем, прожитым нашей страной"». Но не каждый день был достойным! Пора рассказать историю. Правду. И понять: она ужасна. Без отказа от страшного наследия страну в круг цивилизованных стран не ввести. «Страна… должна открыто назвать борьбу со сталинизмом как практической, так и философской сутью нынешнего момента» – вот чего хотел и требовал Аксенов и другие эмигранты. Того же хотели многие в СССР. И перемены были. Прежде всего в общественной жизни и информационном пространстве.

5 сентября 1986 года Лигачев и Чебриков направили ЦК партии очередное письмо. Они сообщали, что «передачи неправительственных радиостанций "Радио Свобода", "Свободная Европа", а также радиостанций "Немецкая волна" и "Голос Израиля" имеют откровенно антисоветский характер и изобилуют злобной клеветой на советскую действительность.

Радиостанции же "Голос Америки" и "Би-би-си" подают свои материалы, как правило, тенденциозно, с антисоветских позиций, стараясь при этом придерживаться объективистского подхода к освещению событий и фактов международной жизни, политики, экономики и культуры». А далее делали, по правде говоря, удивительный вывод – ссылаясь на «проделанную значительную работу по расширению гласности» после апрельского (1985 года) Пленума ЦК КПСС, они предлагали прекратить глушение «Голоса Америки» и Би-би-си.

Уже скоро Аксенова перестанут глушить.

Это письмо, как и ряд других документов тех лет, знаменовало старт процесса, который длится до сих пор, – демократизации России.

Но пройдет еще немало времени, прежде чем политические и артистические изгнанники поверят в это. Тем не менее с каждым годом они со всё большей надеждой ожидали перемен, глядя, как понемногу осыпаются портреты членов Политбюро и генеральных секретарей.

6

Тем временем Аксенов ищет грустного бэби, пишет и готовит к изданию эту стратегически важную книгу. А за рубежом выходят другие его сочинения.

В 1983-м Gallimard издал в Париже «Остров Крым» и «Ожог». Пресса была хорошей. Забавно: заметка в Liberation – под рубрикой «Греция»… А что? Автор – беженец Василий, гражданин мира, в том числе и Греции. И имя у него греческое. Аксенов был не против.

Там же в Париже, в театре Шайо на Трокадеро, Антуан Витез поставил «Цаплю» как парафраз «Чайки». Структурно спектакль являл собой сплетение сюжетов и текстов Чехова и Аксенова. Даже играли в тех же декорациях. Василию Павловичу это пришлось по душе.

– Почему бы в имении Треплева не быть сейчас советскому жуликоватому пансионату «Швейник»? – вопрошал он.

Премьеру дали в конце 1983 года. В главной роли – блистательная Богуша Шуберт. Продана тысяча билетов (в зал на 800 мест). Аксенов и Майя летят в Париж. Видят в зале Александра и Ольгу Зиновьевых, Максимовых, Гладилина, Глезера, Некрасова.

Спектакль получил сильную прессу. Особо отмечали момент, когда у худышки Эдит Скоб – Степаниды надуваются груди и ягодицы, превращая ее в перезрелую Власьевну. Эдит – праправнучка генерала Скобелицына, начальника 1-й Финляндской дивизии – старалась не напрасно. Успех полный. «Множество интервью по радио и TV, рецензии и статьи во всех главных газетах… Для МХАТа, вторая птичка на занавес просится», – писал Аксенов в Москву.

«Остров Крым» вышел в Штатах осенью 83-го. Следом за ним – «Ожог».

Но была и ложка дегтя. Парижское издательство Stock, взявшееся было издать «Ожог», вдруг отказалось от проекта, потеряв куда больше денег, чем если бы выпущенная книга не имела успеха. Неужто кто-то пообещал больше за то, что не издадут? – спрашивали друзья. Встречный вопрос: чего больше в таких сомнениях – эмигрантской паранойи или трезвой оценки ситуации? Кто знает. Но ясно: могущество вездесущего КГБ казалось изгнанникам огромным. А жизнь на Родине виделась не оставляющей надежд ни на какие смягчения, не говоря уж о возвращении.

Меж тем книги «отщепенца» Аксенова выходят в Западной Германии и Скандинавии. Его печатают «Глагол», «Континент», «Время и мы», «Третья волна» и другие эмигрантские издания.

«Третья волна» издает сборник «Радиоэссе» – прообраз будущей книги «Десятилетие клеветы». «Эрмитаж» – книгу рассказов. В Штатах выходят «Остров Крым» и «Ожог».

Аксенов живет по правилам литературного бизнеса. Пишет по пять-восемь страниц в день. Ничем не стесненный. Кроме своего представления об ожиданиях издателей и публики.

Став стипендиатом Института Кэннона, он пишет роман «Бумажный пейзаж». Его выпускают «Ардис» и Random House. В декабре 1983-го завершает роман «Скажи изюм», который также выходит в «Ардисе» в 1985-м. Знатоки говорят, тогда за эту книгу в СССР если и не давали как за «Ожог» и «Остров Крым», по семь лет лагерей и пять ссылки, то жизнь испортить могли всерьез.

7

В Москве царит клика стариков, ощетиненная вовне «ядерным потенциалом», а вовнутрь – мощью пропаганды и спецслужб. И хотя у многих есть ощущение, что дальше так продолжаться не может, власть кремлевских старцев парадоксальным образом кажется вечной.

То есть «Скажи изюм» выходит вовремя. Эта феерическая история «МетрОполя» становится пощечиной властям и литературной бюрократии.

Поведение крамольников и байронитов – безбашенных советских фотографов из группы «Новый фокус» – издевательский вызов всему советскому порядку жизни, правилам и нормам, принятым и насаждаемым совком. Ведь они, безобразники, и снимая людей на пленку просят: скажи изю-ю-ю-юм. Ну почему? Почему изюм-то? Разве разучился советский человек широко улыбаться? Да не-е-ет – ответствуют ерники. Это в Америке, когда фотограф щелкает, все делают упругое cheese, являя и зубы, и радость. А в Союзе надо делать: изю-ю-ю-юм. Тянуть губки трубкой, отпечатывая в кадре свое реальное настроение и положение.

Вот скажите: изю-ю-ю-юм. И поймите, о чем толкуют фотилы. Ну что это, как не глум над теми, кто может петь и смеяться, как дети, среди упорной борьбы и труда? А иначе чего ради они стругают подрывной проект на хазе сомнительного типа Лехи Охотникова в жилкооперативе «Советский кадр» близ метро «Аэродинамическая». Английский язык там мешается с русским, «Солнцедар» и «Кавказ» – с виски Chivas Regal, что позитивно влияет на атмосферу и труды по созданью альбома. То есть ситуация очень схожа с метропольской.

А Охотников – с Поповым. А в кореше его веселом Вене Пробкине кое-кто видит черты Виктора Ерофеева. В недюжинной же фигуре Шуза Жеребятникова зрят сходство с Юзом Алешковским. В Андрее Древесном узнают Вознесенского. Стелу Пирогову и Эмму Лионель сливают в образе Беллы Ахмадулиной. Под мастером Цукером понимают кто Леонида Баткина, кто Марка Розовского. А за Георгия Чавчавадзе принимают Фазиля Искандера. Ну и так далее.

О проницательные! Что вам сказать? Был тогда у Ерофеева автомобиль «Мерседес-Бенц 300», как у Пробкина? Разве летал Вознесенский в космос? Попов, он что – рыжий помор? И знаком ли кому юноша больших талантов и ангельских статей Вадим Раскладушкин, что вправил мозги руководству КГБ и Союза фотографов, Политбюро и лично дорогому товарищу Брежневу?

А с другой стороны… Попов не рыжий помор, а брюнет-сибиряк. Но «МетрОполь»-то у него делали. И летал Вознесенский не на Венеру, а на полюс; и что? И катал Ерофеев не на «Мерсе», а в «Жигулях»; но как характер схвачен!..

Аксенов пишет в Москву с голубиной почтой: «персонажи все выдуманные, никто себя, надеюсь, не узнает, за исключением Ф.Ф.Кузнецова – Фотия Фекловича Клезмецова».

Проект «Скажи изюм» жутко напрягает сотрудников спецотдела КГБ – Государственного фотографического управления (ГФУ), следящих, чтоб советские фотографы снимали нашу реальность такой, как она есть, то есть в свете указаний партии. Кроме того, за их поведением следит творческий Союз, где вершит дела его секретарь и сексот ГФУ Фотий Клезмецов. Он-то, в коем сложно не увидеть Феликса Кузнецова, прежде всех и нападает на «изюмовцев». Дескать, аг-а-а, свободы захотели? Свободы сейчас нет! Нет нигде! Есть бо-о-орьба-а-а!!!

Вот он и борется. И прежде всего – с лидером «Нового фокуса» Максом Огородниковым (он же Огород, он же Ого). А тот погружен в сложные отношения. Во-первых – с КГБ из-за переданного на Запад альбома «Щепки» (о нем мы уже говорили); во-вторых, с девушкой Анастасией; в-третьих – с другом Аликом Конским, который, считаясь главным в США экспертом по советскому фото, назвал «Щепки» говном; в-четвертых – с коллегами по «Изюму».

Неудивительно, что в Огороде прозорливцы различают черты Аксенова Василия Павловича. И тут я ничего не скажу. А лишь помечу, что иные фотографии бывшего гражданина СССР Аксенова В.П. очень схожи с литературным портретом гражданина Огородникова М. П. В остальном же предложу сравнивать их вкусы и предпочтения, а также эпизоды жизни – среди которых есть очень схожие, например – стиляжная юность, побег из-под носа у органов за границу со случайно обнаружившимся иностранным паспортом, автомобильное покушение.

Роман очень хороший и веселый. Когда я его читал в 1986 году («Ардис») – то очень смеялся. И финал хороший: у стен Кремля веселится и ликует весь народ, в едином порыве говоря: изю-ю-ю-юм. И остается так запечатлен навеки.

* * *

После выхода книги в Random Housе в июле 1989 года под названием Say Cheеse («Скажи изюм» перевести не смогли) журналисты часто спрашивали Аксенова: не фотограф ли он и что думает о фотографии? Он отвечал: «…Фотография – самое метафизическое искусство из всех».

– Вы когда-нибудь хотели быть фотографом? – следовал вопрос.

– О да. Это было бы здорово. Я бы очень хотел быть фотографом и саксофонистом.

Глава 3

Высокий класс

1

Однако начать жизнь заново Аксенову довелось совсем в другой важной роли.

В 1975 году он начал путешествие по Штатам в Лос-Анджелесе. Из его богемных кварталов Вэнис бич и Пэсифик палисейдз, бывших тогда своего рода теплицами, где произрастала контркультура и академическая фронда. Нельзя сказать, что для Аксенова это была незнакомая или чуждая среда. Он встречался с ней и прежде – в Европе, и не осуждал ее, а довольно позитивно обсуждал в повести «Золотая наша железка» и очерке «Круглые сутки нон-стоп». Само собой, этот опыт был необычен и непривычен, а академическая среда так интересна, а общение с ней столь увлекательно, что тогда он почти не искал встреч с американскими писателями.

С того времени и начался роман писателя Аксенова с Американским университетом.

В чем-то он, пожалуй, схож с отношениями, сложившимися с этой институцией у героя Набокова – профессора Тимофея Пнина. Тем более что и дизайн был весьма схож, несмотря на разницу в десятилетиях: «…искусственное озерцо посреди кампуса с подправленным ландшафтом, увитые плющом, соединяющие здания галереи, фрески с довольно похожими изображениями преподавателей в миг передачи ими светоча знаний от Аристотеля, Шекспира и Пастера толпе устрашающе сложенных фермерских сыновей и дочурок…»

Вот и Аксенов в 1981 году взялся за передачу светоча знаний, сперва приняв предложение от Мичиганского университета в Анн-Арборе, а затем – став «писателем в резиденции» в Университете Южной Калифорнии в Лос-Анджелесе. Потом он в этой же роли и в других должностях трудился в ряде ведущих учебных заведений: в 1982–1983 годах – в Университете Джорджа Вашингтона, что в городе Вашингтоне. Затем в Гаучеровском колледже. После – в одном из престижнейших частных университетов – имени Джонса Хопкинса в Балтиморе. Затем в университете Джорджа Мэйсона в Вирджинии. Попутно он читает лекции, участвует в конференциях и симпозиумах в более чем пятидесяти учебных заведениях. Самые именитые – Стэнфорд, Колумбийский в Нью-Йорке, Калифорнийский в Лос-Анджелесе, Беркли, Вашингтонский и Мичиганский, Университет Вандербильда, Виргинский (где трудился Фолкнер), Чикагский и Бостонский, Принстон… Он зовет их «городами американской молодости».

Профессор Аксенов (а в США профессор – это и любой вообще преподаватель, но и официальный ранг в академической иерархии) глубоко уважал американскую высшую школу.

Университеты, считал он, – «чудесная, ободряющая, очень положительная струя в американской жизни». Его слух тешило странное слово кампус – университетский городок. Ему было уютно в этих автономиях, живущих по своим законам среди огромного государства. Когда-то ввод полиции и национальной гвардии, скажем, в бунтующий Беркли в Калифорнии или в «Колумбийку» в Нью-Йорке общество восприняло как национальную драму.

Полисмену не место на кампусе. Писателю же вполне. И вот школа, стяжавшая престиж или желающая его, приглашает писателя, чье присутствие как бы добавляет ей респектабельности. Вот он приближается – твидовая шляпа, плащ цвета «лондонский туман», а то – пальто в «селедочную косточку», малиновые ботиночки с дырчатым узором, рантиком и скрипом, изящный зонт, ясный день или туман в Новой Англии или на Среднем Западе… Неспешная прогулка. Наблюдение. Размышление.

Что ж – по-моему, совсем, совсем неплохо.

* * *

«Можно было найти и альтернативы этому типу существования, – писал Аксенов в «Грустном бэби», – но, однако, все эти альтернативы посягали в большей степени… на мое писательское время». И далее: «Я выигрываю от этого ежемесячное жалованье, которое позволяет мне оплачивать хорошую квартиру в центре Вашингтона».

Полезно это и университету. Скажем, состоял Василий Павлович три года писателем-в-резиденции в Гаучер Колледж – чисто женском (что тогда уже было редкостью) учебном заведении. Около тысячи барышень, оплачивающих учебу в авторитетной школе, – таков был состав этой старинной институции, возглавляемой дамой-историком Родой Дорси. И все эти годы колледж тратил на свою рекламу, к примеру, в газете Baltimor Sun, суммы, превышающие ту, что платил писателю в год. Меж тем в каждой статье о нем, не говоря уже о радио и ТВ-шоу, его, Аксенова, колледж упоминался бесплатно, как место работы. Огромная выгода!

Главным же плюсом преподавания Аксенов считал «подскок настроения, когда обнаруживаю себя среди веселой и здоровой… благожелательной и любознательной молодежи».

Гаучер Колледж удостоил его звания Doctor of the Human Letters. Эту степень присуждают за достижения в области гуманитарного знания и практики.

То есть недостатка в озарениях не ощущалось.

2

А что же именно поднимало писателю настроение в школьных городках?

Комфорт, простор, ухоженность цветников и посадок. Чистота. Белки и прочие зверьки, снующие тут и там. Аккуратность построек. Рациональность планировки. Вежливость охраны и персонала. Ненавязчивая разумность устройства. Мудрость профессуры.

А еще – радость от того, что удается показать американским студентам: русская литература – это не искусство угнетенных невротиков, что «существование равно сопротивлению». Так назывался один из его первых семинаров, на котором обсуждались альманах «Литературная Москва», Нобелевская премия Пастернака и глумление над мастером, борьба между «Новым миром» и «Октябрем» как отражение духовного конфликта 60-х.

Ему нравились студенты – они очень старались, были трудолюбивы, дисциплинированны, воспитанны и аполитичны. Никакого сравнения с калифорнийской вольницей 60-х – 70-х.

А ведь с десяток лет назад их мамы и папы бунтовали против системы! И, при всей благожелательности писателя к их творческому поиску, ему был чужд их протест. Как левацкий. По сути, играющий на руку советам, коммунистам, врагам свободного мира, создавшим изощренную систему угнетения и контроля, против которой дерзают восставать единицы, в то время как против «недостаточной демократии» на Западе бунтуют многие тысячи.

* * *

Вспомним «Ожог». Описание студенческого мятежа середины 70-х при участии фрондера-интеллектуала Патрика Генри Тандерджета. Вот описание подготовки революционного штурма: «Всю ночь революционеры жгли костры, танцевали хулу, играли в скат, курили "грасс", пели революционные песни, обсуждали проблему смычки с рабочим классом… ну и, конечно, факовались на всех ступеньках Ректорской лестницы». Но пока сопредседатели ревкома Джонни Диор и Эвридика Клико разрабатывали план, в ходе которого под прицелом телекамер должны были произойти a) атака библиотеки[216]; b) сожжение чучел профессоров; c) запуск в небо портретов Ленина, Мао, Сталина, Троцкого, Гитлера, Че Гевары и Арафата; d) взрыв «тотемного столба либерализма» – обелиска с именами буржуазных ученых, к месту безобразия, сидя на койке-раскладушке, из Москвы по воздуху подлетал профессор кафедры славистики Патрик Тандерджет.

И едва «Эвридика в последний раз провела юным пупырчатым языком по уставшему еще до революции отростку Дома Диора», она глянула в небо и закричала от изумления и ярости, ибо мятежный профессор завершил полет и был ясно виден на верхушке обреченного взрыву обелиска. Рядом с ним имелся ящик пива.

Ощутив внимание публики, профессор обратился к восставшим:

– От имени и по поручению молодежи Симферополя и Ялты я сейчас обоссу всю вашу революцию, – и, попросив извинения у девушек, исполнил обещание.

По этому эпизоду можно судить об отношении советского мятежника Аксенова к мятежникам Запада. Что ж удивительного в том, что теперь его радовали усердие, усидчивость, темпы освоения учебного материала, внимание и спокойная благожелательность его учеников.

Аксенов посещал Запад в разгар «революций». И мятежный Беркли[217] в том числе. Жалея о жертвах, он тем не менее находил их бессмысленными, как и сам мятеж. Ибо был на стороне истеблишмента – государственных и университетских властей. Почему? Да потому, что они, по его мнению, еще худо-бедно противостояли коммунистической угрозе, а бунтари подтачивали твердыни последних рубежей западной обороны.

3

Теперь же он имел возможность спокойно обсуждать Серебряный век и авангард, а также тему «Роман – упругость жанра». Мог без помех вместе со студентами исследовать личные отношения русских литераторов, их стилистику, владение метафорой и художественные приемы. И не опасаться, что в аудиторию – как некогда в Беркли – нагрянут революционеры, требуя, согласно решению ревкома, отныне изучать лишь труды пролетарского корифея Макса Горького. А вот, к примеру, о Владе Маяковском и не помышлять.

* * *

Историю о Максе Горьком Аксенов рассказал еще в очерке «Круглые сутки нон-стоп». В ней он на самом деле обличал тупость руководителей советской системы народного образования, жестко ограничивавшей возможности учащихся знакомиться с «прогрессивной литературой Запада». У американских студентов была возможность знакомиться с текстами любых авторов. Хоть Демьяна Бедного[218], хоть Кнута Гамсуна[219].

Аксенов любил живописную толпу школяров на паркингах, лужайках и дорожках кампуса. Этих спортивных и привлекательных чад американских трудящихся – рабочих, крестьян, интеллигентов и капиталистов.

Аксенов вдохновлялся общением с ними. И потому запечатлел в романах и стихах. Причем эти стихотворные описания (о романах – чуть после) заметно перекликаются с набоковскими описаниями учеников профессора Пнина.

Вот Владимир Владимирович: «реестр записавшихся на курс русского языка включал… полную и старательную Бетти Блисс, одного, известного лишь по имени (Иван Дуб – он так и не воплотился)… Джозефину Малкин, чьи дед и бабка происходили из Минска, Чарльза Макбета, чудовищная память которого уже поглотила десяток языков и готова была похоронить еще десять, и томную Эйлин Лэйн, – этой кто-то внушил, что, овладев русским алфавитом, она сумеет без особых затруднений прочесть "Анну Карамазову" в оригинале…»

А вот Василий Павлович, у которого в «Классе Америка» подопечных было много больше:

Каждый год осенью, в сентябре,

Передо мной новое скопление лиц:

Обязательная ветеранка, волосы в серебре,

И десятка три юнцов и юниц.

«Современный роман: упругость жанра»,

Так мы называем наш академический курс.

Молодой романист предвкушает мажорно

Поцелуй вдохновенья и тщеславья укус.<…>

Больше студентов – богаче палитра: и цветовая, и языковая, и национальная…

Джаáрбил Мохáмед Наврýзи

Темным камнем украсил свой перст:

В томных взглядах он виртуозен,

Этот юный богатый перс.

Кирьяш, Ладан, Айя, Пантейя, его землячки,

На джинсы сменившие хомейнийский ярем:

По шариату явно не плачет

Эмансипированный гарем.<…>

Тут же американцы в третьем поколении, ирландцы, итальянцы, вьетнамцы, эфиопы, фермеры, полицейские и миллионерские отпрыски. Таковы они – исследователи тем «Модернизм и авангард в России начала XX века: Образы Утопии», или «Два столетия русского романа», и, понятно, курса «Роман – упругость жанра», а также других, что вел профессор Аксенов.

Причем, как говорят студенты Аксенова, он, как и Пнин, случалось, шутил с ними, и они как и студенты Пнина, «валились на пол от хохота: Чарльз прерывисто лаял, как заводной, ослепительный ток неожиданно прелестного смеха преображал лишенную миловидности Джозефину, а Эйлин, отнюдь ее не лишенная, студенисто тряслась и неприлично хихикала».

Но такие отступления были редкостью. Из экономии. Времени. Студентам предстояло пройти и освоить богатый материал. А кроме того, многие из них, знакомясь с историями жизни и творчества видных российских литераторов, сами ощущали стремление писать. Они приходили к Аксенову и делились печалью: проф, меня тянет к роману, а как начать – не знаю.

– Заведите альбом, – отвечал проф. – И вписывайте туда всё, что думаете о романе. Всё, что находите нужного в книгах, на улице, в болтовне, диалоги, описания природы, варианты начала, финала. <…> Заполните альбом и увидите, что роман начинается.

И при этом советовал: «Не составляйте плана. Роман интересно писать, когда не знаешь, что будет через пять страниц». Штрих к его преподавательскому и писательскому методам.

4

Как и Набоков, о своей профессорской жизни Аксенов рассказал и в романах. Скажем, в «Кесаревом свечении». Там трудится писатель в изгнании Стас Ваксино (он же Влас (Влос) Ваксаков), нынче работающий в области конфликтологии. Тому же посвящена изрядная доля «Нового сладостного стиля», где режиссер-эмигрант Саша Корбах творит драматургические эскапады на кампусе Университета Пинкертон. Кстати, в «Свечении» часть сюжета разворачивается тоже в «Пинкертоне». И в обоих романах названия глав, повествующих об этом, звучат одинаково! Впрочем, в «Свечении» имя школы дано в кавычках, а в «Стиле» – без.

Спозаранку Влас (Стас) проверяет зачетные работы. Саша же Корбах сочиняет пьесу и репетирует, репетирует, репетирует со студентами совершенно невероятный спектакль.

Его попытка поставить шоу о Данте не удалась. Администрация не поняла: что может сказать об итальянской жизни и эпохе Возрождении русский человек, только что прибывший из эры упадка? А русский человек, коего допустили к любимому искусству – он ведь покладист. И смекалист. Лады – согласился Саша: работать будем с «Записками сумасшедшего», сунув в них «Нос». С Гоголем будем работать! Yes! – проникалась администрация. Для нее это всё равно был Достоевский. – Come on, Саша! Действуй!

И вот создана студенческая труппа «Черный куб». Студиозы в футболках, на коих запечатлен наставник на пике вдохновения, бодро репетируют. Изобретен псевдоним автора – в подражание Набокову с его Толстоевским – невиданный Лейтенант Гоглоевский. И вот уже изумительный «Мистер Нос и другие сторонники здравого смысла» сносят крышу академической братии и ценителей мастерства актерского и режиссерского.

Шинель поет арию Каварадосси. Вий поражает изобретательностью. Панночка, как доллар, конвертируется в ведьму и обратно. Наконец, острейшая игла «неизлечимой печали» пронзает и сшивает сцену и зал в столь неразрывное целое, что слезы, хлынувшие из очей президента «Пинкертона» миссис Миллхауз, никого не удивляют.

Меж тем Сашину возлюбленную Нору Мансур «шаттл» несет в дальнейшее пространство…

И Саша тоже летит. Парит. Возносится. И кто скажет, что, описывая его состояние, Аксенов не сумел передать свои ощущения от преподавания? Впрочем, остановим разговор о книгах – их черед чуть позже – и продолжим об университете – Американском Парфеноне.

5

Аксенов влюбился в преподавание. И безропотно ежедневно проделывал долгий путь от своей квартиры в Вашингтоне до парковки на кампусе.

К этому времени Василий и Майя после многих переездов выбрали пристанище в США на долгий срок. Город Вашингтон (округ Колумбия), район Адамс Морган, своеобразная и колоритная культурная достопримечательность столицы.

На Вирджинском берегу Потомака те же деньги стоила аренда дома. Но они хотели жить в центре. Впрочем, и там далеко не любое жилье отвечало их вкусу. А хотелось, чтобы, с одной стороны, всё в районе было таким, каким прежде не было и быть не могло, а с другой – чтоб он отчасти слегка, чуть-чуть напоминал центр Москвы. Вот такие вкусы.

Что ж, поиски были не коротки. Всё устроилось вдруг: приехали на северо-запад – в Старый Вашингтон, на улицу Вайоминг, осмотрели квартиру, поняли: то, что надо. Двухэтажный апартмент, винтовая лестница, обширные окна с видом на крыши, шпили и купола американской демократии. Да, цена высока – 1200 долларов в месяц. Но лучшего и желать нельзя.

По большей части улица Вайоминг застроена зданиями в викторианском стиле. Вокруг лавочки, ресторанчики, скверики, антикварные салоны, книжные шопы «Крамер-букс» и «Лямбда Райзинг», пиццерия «Везувий» – всё, включая новое советское, а затем и российское посольство (Висконсин авеню, дом 2650) – в шаговой доступности от парадной двери.

Кроме того, соседний район Адамс-Морган привлекателен своей архитектурной, конфессиональной и социальной пестротой. Сексуальное разнообразие и своеобразие также прибавляло ему достоинств в глазах писателя – площадь Дюпон, названная в честь адмирала-героя времен гражданской войны и радующая внешним сходством с Европой, с середины 70-х стала популярна в богемной тусовке, а затем и среди сторонников альтернативных образов жизни.

Вершину и живописные улицы и бульвары, сбегающие по склонам холма Кафедрал Хейтс, по утрам заполняли автомобилисты и джоггеры. Среди тех и других можно было нередко увидеть гуманитария в элегантной шляпе или кепи с аккуратными седеющими усами и внимательным взором из-под густых бровей. Кто он – Влас Ваксаков? Стас Ваксино? Саша Корбах? Профессор Аксенов собственной персоной. How are you doing, sir?[220]

6

Недурно, недурно!

В 1988-м он получил приглашение Georg Mason University вести курс русской литературы. И принял его. «Джордж Мэйсон» стал последним университетом, где преподавал Аксенов. С 1988 по 2004 год. За эти годы он стяжал и почтение коллег, был включен в элитную академическую группу Кларенса Робинсона и удостоен ранга полного профессора.

Друг и литературный агент Аксенова литературовед и поэт Виктор Есипов утверждает, что университет шесть раз выдвигал писателя на Нобелевскую премию по литературе.

Беженка из СССР – Юлия Бикбова, единственная студентка, «взявшая» у Аксенова пять семестров, – настаивает: от прочих профессоров его отличало всё.

«Нередко, – рассказывает Юлия, – студенты других школ также слушали лекции Василия Павловича. Они были отлично спланированы и проработаны. И от студенческих работ он требовал того же. И это естественно. Порой ребята родом из СССР шли к нему на курс, надеясь на легкое "A" – пятерку. Но учиться у Аксенова было трудно. Зато мы узнавали невероятно много о русской литературе. При этом он погружал нас в богатейший культурный контекст, в жизнь людей искусства, в сплетения их необычайно богатых судеб, мировоззрений и отношений, которые знал в деталях. Иначе, считал он, суть творчества писателей того времени будет нам недоступна.

Можно ли, не имея представления об Андрее Белом, его чувствах и переживаниях, понять, что он говорит в романах "Петербург" и "Котик Летаев"? Можно ли, не зная, как жили авторы "Мира искусства", разобраться, почему журнал был так весом? Как судить о стихах Ахматовой и Гумилева, не ведая о нравах "Бродячей собаки"? Творческие поиски и любовные романы поэтов и писателей – вот истоки творчества. Сопряженного, кстати, и с другими искусствами! Аксенов предлагал курс, где речь шла о связи литературы, архитектуры, живописи, театра, кино и моды. Его лекции захватывали, а вопросы превращали их в уникальный диалог. Это был высокий класс».

Но как же Юлия Бикбова – советская фигуристка, добившаяся возвращения в большой спорт в США, а затем избравшая карьеру юриста, – попала в класс Василия Аксенова?

Вскоре после ее поступления в бизнес-школу Джордж Мэйсон кто-то подарил Юле книгу «Новый сладостный стиль». Она читала Аксенова впервые. «И это была фантастика! Отличный язык, потрясающие герои, феерический вихрь свободы… Когда я увидела имя автора среди преподавателей, то сразу "взяла" его курс. И это безмерно обогатило мою жизнь».

Вскоре она, молодой юрист, войдет в группу адвокатов Михаила Ходорковского. И увидев его в суде, вдруг назовет именем героя только что прочитанного романа своего учителя: Ген! Роман – «Редкие земли». Герой – Гена Стратофонтов. Мы с ним встречались. И еще встретимся.

7

Почему в Штатах так много городов с европейскими именами? Москва, Санкт-Петербург, Париж, Новый Йорк, Сиракузы, Афины… Не попытка ли это восполнить оторванность нации от ее культурных корней? Компенсировать травму исторической разъятости? Освоить великое наследие Старого Света? Истоки великой традиции…

Достаточно взглянуть на колоннады Капитолия, Библиотеки Конгресса и Монумента Линкольна. Достаточно познакомиться с историей США. Взглянуть на их карту. Чтобы увидеть: в стране имеется всё перечисленное. Античность. Аристотель. Аристофан. Афина. Афины.

А там, где Афины, как не быть Парфенону?

И он есть. Это Университет. Так назвал его Аксенов: Американский Парфенон.

«Я благодарю небо, что попал в американский университет, – рассказывал он в интервью журналу «Аэрофлот». – Во-первых, я мог неплохо зарабатывать, а во-вторых, я оказался в прекрасном обществе». Неплохо зарабатывать, находясь при этом в прекрасном обществе, – это очень здорово и бывает не так уж и часто, не правда ли!

С первых же дней жизни в США он работал в университете. Вплоть до ухода в отставку из «Джордж Мэйсон» в 2004 году. На приеме по этому случаю, после президента Алана Мертена и других видных сотрудников, выступил Аксенов. С речью «Парфенон не лжет». Покидая университет, профессор отзывался о нем с огромным теплом. Он говорил, что благодарен Провидению за то, что оно открыло для него ворота кампуса, за которыми ждала «…настоящая Америка, приверженная своим традиционным ценностям: либерализму, гостеприимству, сдержанности и отпущению грехов». Он говорил о привилегии быть частью академической среды. О синергии. О мудрости. Ведь в древних Афинах Парфенон был храмом, посвященным Афине, что в античности отвечала за мудрость. В речи не было сложных метафор. Хватило простых.

– Университет, – это мой храм, – заявил профессор Аксенов. – Источник вечного кислорода. За все эти 24 года[221] Универстет ни разу меня не подвел, никогда не предал. Университет – это Парфенон, а Парфенон не лжет.

* * *

Все эти годы он старался донести до студентов, внедрить в их сознание понимание не слишком сложной истины: то, сумеет ли человечество, и в частности американское общество, успешно встретить «цунами новых угроз и вызовов на заре XXI века», зависит от них – учеников и учителей, единожды вступивших под портики Парфенона и составляющих отныне часть того интеллектуального меньшинства, которое отвечает за всё.

Глава 4

В ожидании Горби

1

Любопытно, что в американской академической среде Аксенов чувствовал себя едва ли не более комфортно, чем в среде литературной.

Вспомним: одним из главных вызовов, брошенных Аксенову Штатами, была коммерциализация издательской деятельности и постепенный уход с рынка серьезной книги. Не зря в одном из интервью на вопрос «Что вам не нравится в США? Что надо изменить?» писатель ответил: «Здесь море ярких обложек и зовущих названий… И классно сделанных триллеров… Но их слишком, слишком много… Плюс агрессивная реклама. Часто издатели озабочены только продажами. Это проблема. И ее обсуждают не только иностранцы вроде меня, но и ваши интеллектуалы. Очень многие весьма обеспокоены».

Он цитирует одного из участников конгресса ПЕН-клуба в Нью-Йорке в 1980 году: «"Америка выполнила все обещания, кроме тех, что касаются культуры…" – и я бы с ним согласился. <…> Ибо есть тренд к производству так называемой массовой культуры, к превращению искусства в товар. Книги – в объект маркетинга. И пьесы. И фильма… <…> Но окупаемость и рентабельность не должны быть главными критериями и приоритетами в подходе к созданию произведения искусства, литературы».

2

Аксенов столкнулся с этим явлением с первых дней в США. Оно касалось любого, кто делал серьезную литературу. Но также – и авторов литературы коммерческой, развлекательной и вовсе пустой. С этим приходилось мириться. Столетие торжества книги – XX век – уходило в прошлое. А вместе с ним и триумф писателя, ее создателя: творца, учителя, примера для подражания, властителя дум. Того, кого обожают (в «Рандеву», завидев Леву Малахитова, барышня ахает: «Ой, девочки, я б ему с закрытыми глазами отдалась, только страшно…») и осуждают (там же некий субъект изрекает: «Он устарел, ископаемый, птеродактиль»).

Книги славили и жгли. За них давали сроки и вручали ордена. Их брали почитать на ночь, знали наизусть. Как-то в телешоу Аксенов так описал этот феномен: «Советские читатели всё еще "голодны" до чтения. Им его не хватает. И еще они до сих пор рады искать ответы на многие вопросы. А здешняя публика выглядит немного, ну, что ли, пресыщенной заголовками».

В Союзе хорошая книга была дефицитом. Как джинсы Levi’s, как Coca-Cola и Carlsberg. Зря, что ли, в «Острове Крым», «Цапле» и других текстах Аксенова кое-кто уделяет особое внимание этому сорту. Его дует в «Острове» партийное начальство в секретной сауне. В «Цапле» директор пансионата, тайный делец Кампанеец, требует от партнера по черному рынку: «Мне сюда подкинь пару ящиков датского… Что? Где взять? Ты в своем уме, Игорь? Действуй, а то уволю!»

С кока-колой история особая. И Аксенов мне ее рассказал. Знакомые моряки поведали ему, как в 1967 году встали чиниться в виду греческого порта. С берега звучал рок-н-ролл, а в ночи сияло алым огнем: «Кока-Кола». И вот два юноши-матроса-комсомольца явились к капитану и спросили: «А можно мы, как пришвартуемся, пойдем кока-колы выпьем?» Тот глянул на них из-под козырька и шепнул: «Идите на х…!» Чудный ответ! Мужик виртуозно снял с себя ответственность… Но что еще он мог сказать?

Аксенов всегда знал: Cоса-Соla – не яд капитализма, джинсы – не идеологическая диверсия, Carlsberg – просто пиво, ничего особенного. Но он, похоже, не задумывался о том, что в этот ряд попадет и книга. В Америке выяснилось: она уже в этом ряду.

Однако лично Аксенова это касалось мало. Пока его печатали в Random House, отдавая ему должное как весомому явлению мировой культуры, всё было в порядке.

Однако порой помощь требовалась, приходилось обращаться за помощью к фондам, дававшим писателям гранты для работы над книгами. И тут, бывало, на помощь приходили старые американские друзья по Союзу. Дэвид Саттер – тот самый журналист, что как-то приехал в Переделкино без водки, – вспоминает, как однажды, когда Аксенову понадобились деньги, он порекомендовал Фонду Брэдли, где у него были хорошие контакты, поддержать писателя. И те откликнулись: дали грант – 20 000 долларов.

Любопытно, что за какое-то время до того Аксенов просил грант в Фонде Гуггенхайма и получил отказ. А тот же Саттер, работавший в то время над книгой «Век Безумия» о карательной психиатрии в СССР, обратился туда же. Василий дал ему рекомендацию. И что же? Деньги дали!

– Вася всегда был рад помочь мне и другим людям, если это было в его силах. Это очень важная черта его характера, его души! – считает Дэвид.

3

Зная условия, которые нужно соблюсти, чтобы вклиниться в список топовых продаж New York Review of Books[222], Аксенов старается это сделать. Но он и в США остался Аксеновым – автором текстов самовыражения. Или, как говорил о ней Гладилин, – исповедальной прозы.

А в Америке такая литература, мягко говоря, не для всех. Что подтверждает, например, рецензия в Los Angeles Times, где «Ожог» назван «одним из шедевров диссидентской советской литературы». Шедевр-то шедевр. Но вот вопрос: является ли такая литература ходовым товаром в США? Попробуйте – представьте экранизацию «Ожога» в Голливуде.

Это не «Братья Карамазовы» с Юлом Бриннером и Марией Шелл! И не «Доктор Живаго» с Омаром Шарифом и Джули Кристи. И не «Анна Каренина» с Вивьен Ли (Анна) и Киероном Муром (Вронский). «Ожог» – сложнейшая по композиции история любви в эпоху тотального распада. Пусть она написана в «блистательно подрывном стиле», но как на ней заработать? Кстати, и «Анна Каренина», и «Братья Карамазовы», и «Доктор Живаго» до сих пор неплохо продаются в Штатах, чего не скажешь об «Ожоге». Слишком сложные в нем отношения. Слишком сильные переживания. А кроме того – слишком высока доля гротеска, сарказма, иронии. Слишком много слез сквозь смех и смеха сквозь слезы.

Этого, пожалуй, меньше в «Острове Крым» и «Скажи изюм». Еще меньше в «Бумажном пейзаже» и «Желтке яйца». Но для здешнего рынка и того порой оказывается сверх меры. Любопытна история с «Желтком».

Аксенов читал лекции и постоянно совершенствовал свой английский. И решился написать роман на языке, на котором учил, по большей части общался с людьми, и вообще стал вдруг замечать, «что думаю на чужом языке и даже "тухлая вобла воображения" ворочается как-то не по-нашему». Что делать? Завел, по обыкновению, альбом и стал вносить туда новые слова, обороты, истории. Они сложились в серию зарисовок. Осталось объединить их, подстреливая двух зайцев – shootinfg two birds by one shot – изучая язык и работая над книгой.

Всё проще слагались английские фразы. Плелись диалоги. Всё реже приходилось листать словари. Всё яснее и смешнее становились шутки. Всё точнее и вернее текст.

КГБ проявляет интерес к ученой институции, именуемой Либеральная лига Линкольна (ЛЛЛ). Там нет секретов – группа говорунов и писак из разных стран несет гуманитарный вздор в сверхсовременном здании, имеющем форму яйца. Ни руководство Лиги, ни ее сотрудники и гости не представляют для спецслужб интереса. Так при чем же здесь КГБ? Почему его интерес к ЛЛЛ столь очевиден, что в сюжет включается ФБР? Выясняется, что в столицу заслан сверхагент Зеро-Зет, ищущий в ней неизвестно что незнамо зачем. Меж тем из Москвы прибывает и ученый Филларион Фофанофф, враз превратившись в центр академических, шпионских и любовных коллизий. Разобраться в них поручают агенту Джиму Доллархайду.

Джим узнает: цель Советов – «Висбаденский дневник» Федора Достоевского, где рассказано о его отношениях с Карлом Марксом и их встречах в Германии, где русский романист резался в азартные игры. В Москве считают дневник «самым острым идеологическим материалом в мире» и готовы на всё, чтобы его раздобыть. Это задача шпиона под прикрытием, советника посольства СССР полковника Черночернова. Приключение развивается. Творятся сумасбродства с участием неуловимых русских суффиксов кртк, мрдк и вспч. Всё происходит в Вашингтоне, средь безобразий и воспарений, наитий и соитий, битв тайной войны и ученой говорильни в «Яйце». В финале его разрушает коварный Зеро-Зет. А заодно и роман. Но герои спасены! Изумленные, они плывут по Лете на льдине, отраженной в ее водах в виде города Вашингтон.

* * *

Написав роман на английском, Аксенов отдал его на редактирование «носителям языка», а затем стал читать. Аудитории были разные, от университета до столичного писательского бомонда. И книгу они приняли хорошо. Тогда некий незадачливый агент послал ее в пятнадцать ведущих издательств. И все они вернули рукопись. У автора богатая фантазия, писали издатели, но мы уверены: читатель не примет его «тотальной иронии по поводу серьезных проблем». Книжный рынок Америки закрылся для «Желтка». Лишь скромные его фрагменты увидели свет в журналах.

Впрочем, его перевели и напечатали французы – издательство Denoel.

Потом Аксенов переписал «Желток» по-русски и отдал в журнал «Знамя». И тот его принял. И наш читатель познакомился с президентом ЛЛЛ Генри Трастаймом, агентом Доллархайдом, шпионом и тайным монархистом Черночерновым, старшим поваром посольства СССР генералом Егоровым, радикальной феминисткой Урсулой Усрис и другими участниками повествования, главный герой которого, без сомнения – столица США.

Что самое поучительное в этой истории? Ответ издательств. «Читатель не примет тотальной иронии по поводу серьезных проблем». Американскому истеблишменту сарказм и гротеск чужды. Как чужд массовой аудитории повышенный интерес к чему-либо, кроме Америки и себя самой. Поэтому другая проблема Аксенова в том, что обычно главные герои его книг – русские.

Да, среди них есть и американцы (Патрик Тандерджет в «Ожоге», Джим Доллархайд в «Желтке яйца», Стенли Корбах, Лора Мансур и Арт Даппертат в «Новом сладостном стиле», Кимберли Палмер в «Негативе положительного героя», профессор-баскеболист Эйб Шумейкер в «Кесаревом свечении»), но всё равно «площадку держат» русские: Слава Горелик, Наташа (Какаша) Светлякова, Саша Корбах, Игорек Велосипедов, Фенька Огарышева, Филларион Фофанофф и другие удивительные создания.

4

И что ж тут удивительного?

Если порой кажется, что русский человек занимает всё более весомое место в Америке.

Однажды в Лос-Анджелесе, сидя в кафе у океана, Аксенов внезапно услышал голос, твердящий какие-то странные фразы. По-русски! Прислушавшись, понял: парень толкует о системе Станиславского. То был молодой человек средних лет, неопрятный, с бокалом пива. С грязного пальца вылезавшей из шортины ноги, лежащей на колене, свисала сандалия. Несвежие морщины, нечесаный хайр, нестираная тишотка… Много повидавшие глаза, воспаленные веки. «Великий, могучий, свободный, правдивый» булькал в пивной пене. Станиславский. МХАТ. Пауза.

Придет час, и мы прочтем об этих патлах, этом пальце, об этом падком на пиво молодце и о его поучительной судьбе в романе «Новый сладостный стиль». Пока же писатель «вдруг почувствовал момент зачатия "американского романа". И дома записал в альбоме что-то вроде: «Вэнис, солнце, босая нога, система Станиславского, get up, Stan!»

Get up! – вставай! Come on, Vassily! – давай, Василий!

Задуманный в 80-х роман «Новый сладостный стиль» выйдет в 1996-м.

Через десять лет после начала в СССР «перестройки».

А пока 1981 год. Вашингтон. Фэллоушип[223]. Слева – стела, справа – Капитолий. По центру – башня. В башне Аксенов. Пишет роман. «Бумажный пейзаж». Сатиру на советскую жизнь.

Историю о том, как научный сотрудник Игорь Велосипедов – московский простак – угодил в переплет: обнаружил, что человек в советском обществе обречен – либо на непрерывное шизофреническое двуличие, либо на самоопределение и, как результат, на изгнание и/или тюрьму.

Кроме того, он влюблен. И художница Фенька Огарышева жалует его благосклонностью. И еще он – страдает. Ибо сибаритка энергично наслаждается утехами не с ним одним, но и с наставником по живописному ремеслу, и не только. В-третьих – его достала советская власть с ее уведомлениями, заявлениями, извещениями, повестками военкомата и следователя, попытками вербовки КГБ, подписанием писем, обличающих Солженицына.

С горами тупого бытового или хитрого агитационного хлама, погребающего под собой твою жизнь, сосущего соки из твоего тела в неведомо чье – бумажное. А тут еще тебя не пускают в Болгарию, о чем сообщают особой бумажкой.

И всё это с утра. За завтраком. Со стойким ощущением: ты – неудачник. И виноваты в этом они. Кто ж они-то? Ну, товарищи же ж!

И вот младший лейтенант запаса Велосипедов, грезя наяву, видит восстание в войсках, рассвет, туман, танки мятежников. Повстанцы – он и она – предаются любви в башне «Т-72».

А кругом любители джаза, оболтусы с ряшками и замашками аристократов. Партийцы и гэбня во всей красе. Генералы, офицеры, гостиница «Россия», коньячок, вербовка. И тут же – циничные артисты, гости с Черного континента и непокорные диссиденты, с которыми того и гляди загремишь в лагеря. Ну как не выпить? Как не покинуть родимый НИИ? А ведь всё для нее! Бар «Лабиринт». Драка с хамом – «копченым дипломатом». Но пока – сходит с рук.

А вот уже дело посерьезней – стычка с ударницей пятилеток и сутяжной старухой Светличной. Удар чугунным утюгом. В голову. Игорю. Травма. Суд. Лагерь. Нью-Йорк. Это жизнь, чуваки.

Надо постигать капитализм. Не ссы! Помогут! Тут и бывший комсорг Большого театра Саша Калашников, и балеринки, и менты, и почти все участники советских злоключений. И вот ты на Юнион-сквер и обнимаешь свою любовь. И она рыдает над новостью о смерти Брежнева. А в небе облака, огонь и мрак. И ты счастлив. И знаешь, что будешь жить дальше.

Книга веселая. Полная задора и огня. Написанная на деньги Института Кэннона. Спасибо Джиму Биллингтону – директору и одному из основателей центра Вудро Вильсона. Шестнадцать лет знакомства не прошли зря. Не забыл «старичок» 65-й год. Как явился в Москву в жуткий мороз – высокий, краснощекий, востроокий – в пальтеце, шарфике и всепогодной кепчонке, гожей для прогулок по осенней Вирджинии, но не по ледяной России. Уши-то, поди, уж отвалились…

И зачем они с Василием так круто напились и вывалились на мороз? А затем, чтоб Аксенов сказал: «Чтоб ты не сдох, я тебе дарю меховую шапку», а тот дал бы взамен «кепи олл сизонс».

Судьба ее забавна. В пражском баре «Ялта» Василий так восхитился игрой пианиста, что в награду отдал ему кепочку. А пианист передарил ее – отпустил гулять по миру. «Я про эту кепи написал рассказ, – делился Аксенов. – Но потерял. А она всё попадается. То там, то сям…»[224].

Покидая Москву и прощаясь со спасителем у отеля «Метрополь», мистер Биллингтон сообщил, что везет с собой труд по истории русской культуры под названием «Икона и топор». Вот он – здесь. Открывает кейс. И зимний ветер уносит вверх по проспекту Маркса листы книги, а он и русский друг потешно скачут по важной улице столицы, ловя страницы.

Теперь уже хозяин кепочки принимал кореша по московским приключениям, помогая в литературных трудах.

5

Меж тем мороз на востоке крепчал. Место Брежнева за красным штурвалом занял Андропов. Для советологов и кремленологов настали тучные времена. Есть что изучить. Обсудить. Посоветовать. Спецов по России в Штатах хватало.

Иные из них были близки к Центру имени Вудро Вильсона[225], в одном из филиалов коего и творил Аксенов. Основанное в 1968 году, это заведение – своего рода мемориал президенту, возглавлявшему США в ходе Прервой Мировой войны и сразу после нее. Будучи пацифистом, Вильсон верил в мировую систему безопасности, был среди создателей Лиги наций.

И потому Центр его имени изучает международные отношения, стимулируя диалог интеллектуалов разных стран. Его персонал и стипендиаты стремятся развивать связи между миром смыслов и миром действий, креативным классом и классом политическим.

Конечно, Аксенов не случайно стал стипендиатом института, входящего именно в этот Центр. Принадлежа к числу фабрик мысли, верных классическим либеральным ценностям, Институт Кэннона был рад принять в свою команду человека, который уверенно говорил о себе: «Я консервативный либерал; или – либеральный консерватор» и изложил в своей заявке на фэллоушип сюжет книги, где дух свободы одолевал тиранию бюрократии.

Впрочем, хранители наследия Вудро Вильсона принимали и китайских партийцев, и французских философов. И размещали их в башне Смитсоновского замка. Дети разных народов и люди несхожих взглядов получали там возможности для исследований и общения. Когда видный функционер из КНР узнал, что Аксенова лишили гражданства СССР за его писания, он немедля выразил недоумение, будто за ним стоял не красный Китай, а, скажем, либеральная Европа со всеми ее традициями и институциями. Француз лишь пожал плечами: похоже, у него не было иллюзий насчет этих институций и традиций, как, впрочем, и насчет версии марксизма, предложенной председателем Мао и более поздними теоретиками и практиками из Пекина.

Работа шла легко. Аксенов мог читать любую советскую (и вообще – любую) периодику, писать «Пейзаж», наслаждаться стабильностью своего положения, видом из окна башни…

6

Но вот – точка в «Бумажном пейзаже» поставлена. Пришла пора переездов. Аксенов и Майя селятся на улице G на юго-западе столицы. Затем перемещаются на 3-ю улицу. В мае 82-го – на улицу Вайоминг, близ площади Дюпон и района Адамс-Морган. После живут в апартаментах на Линган Роуд. А потом – в доме на Эвондейл драйв 22030, в Фэафэксе (Вирджиния).

Нельзя сказать, что Аксенов активно участвует в жизни эмиграции. Но и не избегает ее. Он посещает русские храмы Балитимора и Вашингтона, «Русский дом». В Европе видится с Максимовым, Войновичем, Некрасовым, Гладилиным, Зиновьевым, в Штатах – с Соколовым, Довлатовым, Алешковским, Неизвестным и другими изгнанниками. К представителям разных волн эмиграции он относится с разной степенью иронии, но с большим пониманием… Он верит: эмигранты способны добиться успеха в приютившем их «другом мире». У евреев, поляков, венгров, чехов, немцев, ирландцев, мексиканцев и других – получилось. А наши чем хуже?

Его увлекают истории успеха русских эмигрантов, но судьба людей, оторванных от Родины, печалит. Об этом – рассказ «В районе площади Дюпон». История умершего от СПИДа вашингтонского москвича Евгения Кацнельсона. Анатолий Макаров считает, что под именем Жени скрыт бывший артист театра «Современник» Лев Вайнштейн. Тот, что так сильно сыграл Янкеля в «Республике ШКИД» и Леню Гуревича в «Хронике пикирующего бомбардировщика».

И хотя в официальной биографии сказано, что Лев скончался от осложнения после пневмонии, и, возможно, так оно и было, это не делает историю Жени менее грустной.

Смерть на чужбине. Это и трагичная возможность, и метафора.

Эмиграция – особая личная ситуация и душевное состояние – тема, звучавшая в книгах Аксенова всегда, прозвучит и в его больших романах 80–90-х годов: «Бумажный пейзаж», «Новый сладостный стиль», «Кесарево свечение», «Редкие земли» и в других текстах…

Эмиграция – это оторванность от близких тебе людей и мест. От родной культуры.

Эмиграция – несладкая ситуация, когда «писателю, чтобы сохраниться в профессиональном артистическом качестве, – пишет Аксенов в одном из писем, – нужно искать подножный корм, привыкать к амфибиозности существования…». И, сдается мне, в случае с Аксеновым «нужно» и «хочу» совсем не совпадают.

Среди эмигрантов у Аксенова было немало друзей. Но при этом… Как он описывает нравы этой среды! И не в статье, рассчитанной на публичный отклик, а в частных посланиях. Его угнетает «на редкость грубое и бестактное» увольнение из журнала «Грани» Георгия Владимова, который, на его взгляд, «относится к небольшому числу честных людей и… выгодно выделяется среди очумевших мегаломанов или наглых провокаторов, вроде гиньольной пары Синявских»[226]. Его поражает, «как люди, дома перед лицом общего пугала, хранившие по отношению друг к другу хотя бы лояльное молчание, здесь развернулись в надменности, интриганстве и общем сволочизме. На вечеринках прежде всего оглядываешься – с кем нельзя говорить о Х, при ком нельзя упоминать У, будет ли уместным сказать об И пару теплых… Приходится проводить отбор и сокращать прежние связи. Любое подобие успеха <…> вызывает тихий, но отчетливый скрежет зубовный. Особенно стараются те, кому как бы и там, и здесь недодали, против тех, кому там пере-дали, да и здесь-де не по праву хапают. Соискательство славы принимает курьезные формы. Парикмахер Лимонов[227] в нежном возрасте 40 с чем-то лет изображает юного ниспровергателя… В Израиле пышет злобой Милославский[228], из крепостных евреев князей Милославских».

Всё это тяготит Аксенова. Да и дела в Штатах складываются не так блестяще, как хотелось.

7

Порой в периодике появлялись тексты отнюдь не дружественные. В июле 1985 года в журнале Commentary вышла статья американской писательницы Фернанды Эберстадт «Вон из ящика и – на Запад»[229]. И посвящена она была активно тогда издававшимся на Западе русским прозаикам. И жителей СССР, и изгнанников объединила под маркой «советские», означавшей не убеждения или образ жизни, а географическую идентификацию. Конечно, Фернанда понимала разницу, но не могла или не хотела покидать круг привычных понятий, в котором отсутствует «американец-политэмигрант». Так, для Фернанды и член СП Юрий Трифонов, и покинувший СП Василий Аксенов – оба soviets – советские.

И все (почти) дрянные. Вынув из ящиков столов напиханные туда «непроходные» в Союзе рукописи, они притащили их на книжный рынок Запада. А здесь и без них от текстов тесно. И еще, подумайте: как же это так – Россия подарила миру великую литературу, в СССР выходят сотни журналов, сборников, романов – а этих не печатают. Почему если их не хотят дома, то нужно издавать у нас? Что у них есть интересного для нашего читателя? Пусть они там у себя трижды Солы Беллоу и Грэмы Грины, кому здесь нужны эти «ренегаты-коммунисты», «гедонисты – дети "Оттепели"» и «религиозные ортодоксы, чуждые и коммунизму и Западу»? Они и пишут не то. И не так. И не про то. И живут неправильно.

Вот, скажем, Аксенов. Шпана. Анархиствующий сластолюбец. Советская власть его и так холила, и этак лелеяла, своего «официального бунтаря». Порой за дерзости ему делали внушения, но потом прощали и всё разрешали. А он то бузил, то каялся. А вообще, он, типа, советский Норман Мейлер (вообразивший себя Хемингуэем) – любитель спорта, джаза, водки и баб.

И – он сюрреалист. Переводчики не знают, что делать с «Затоваренной бочкотарой» (Surplussed Barrelware). В ее английской версии объем справочных сносок едва не превосходит сам текст! А читатель вряд ли найдет там что-либо кроме «литературных эхо», каламбуров и аллюзий.

Или вот роман «Ожог». Биография какого-то алкоголика и эротомана. Кого и чему она может научить, «несмотря на энергичность повествования, красочность описаний и хороший стиль», если «в роли основных метафор иллюзорных свобод выступают секс, наркотики и алкоголь», а «герои-свободолюбцы – понтовые блядуны и дорогие шлюхи»?

«К чему Аксенов ни притронется, – сетует Фернанда, – он все превращает в какую-то пакость: выпивку – в похмельный бред, секс – в разврат. У него и хирург у своего стола пахнет "московским плейбойским букетом: коньяком "Реми Мартен", одеколоном "Ярдли", сигаретами "Кент", спермой и женской секрецией». Если изъять из «Ожога» мат, там «мало что останется, кроме "Ронсонов", "Фольксвагенов", виски "Джонни Уокер Блэк Лейбл" и одежек от Кардена».

Но даже такие русские – патриоты. А американец Патрик Тандерджет – нет. Он клеймит Америку позором, а ее флаг обзывает «заблеванной простыней». Где это слыхано?

Теперь Аксенов сибаритствует в Вашингтоне, гребя бабло за ругань на нашу культуру. Жаль, что Советы, «пожирая своих детей, изрыгают их» на наши лужайки. Ясно, почему в СССР его двадцать лет терпели, издавая и позволяя кататься по миру, но всё же выгнали. Достал!

И все они друг дружки стоят. И еще лезут в наши издательства! Ладно б сидели в эмигрантском гетто, издавались бы для своих, а то туда же – в Random House.

Такова вкратце статья Фернанды.

Понятно, она возмутила русских сочинителей в изгнании.

Максимов послал в Commentary письмо. В нем, уходя от дискуссии об Аксенове-писателе, утверждал: он «один из самых порядочных и стойких представителей нашего литературного поколения». Да, его покупали, но так и не подогнали его дар под советский ранжир. Восстав, он потерял больше других. «Если, – пишет Максимов, – это сделает Евтушенко… я первым подам ему руку». Что же до книжного бизнеса, то: «мы, воспитанные на вдохновенных примерах Вульфа, Фолкнера и Фитцджеральда… стали свидетелями превращения великой американской прозы в базар саморекламы и вульгарной подгонки под вкусы публики».

Написал в редакцию и Алексей Цветков[230]. Перечислив ошибки Эберстадт (назвала Есенина символистом и вообще напутала), он заявил, что она не вполне готова к писанию таких статей.

Copmmentary напечатал оба письма, но Фернанда от ответа уклонилась.

Аксенову не было плевать на писания о себе. Он берег репутацию, ценил свой труд, любил свои книги. Он был разгневан и подозревал: писулька заказная. Об этом говорит фрагмент письма в Москву: «Берут 20-летнюю американскую сикуху и под ее именем просовывают в местный журнал такую посконную мразь, которая этой сикухе и присниться не могла, если только она не спала с 10 лет с кем-нибудь из наших титанешти».

В книге «Американская кириллица», в главе «Гнев Фернанды», он пишет, что в статье «много неправды, которую можно отнести и за счет хорошо мне ведомых "русских консультантов" Эберстадт (она была студенткой в классе Бродского), а можно, впрочем, оставить и на ее совести». Кстати, Фернанда издала в Commentary заметки о визите в Союз. Страну ей показали с наилучшей стороны. Шел 1984-й.

8

Здесь уместно вернуться на шаг-полтора назад, чтобы подготовиться к переходу в новую эпоху и понять, что на какое-то время определило подход Аксенова к будущим переменам в СССР и к американо-советским отношениям.

Начнем с эксперимента польской «Солидарности» и жестокого подавления народного движения чиновно-милитаристской реакцией.

В 1982 году – в первые же дни военного положения в Польше он выступил с призывом «Помогите полякам»:

«Польский народ нуждается в немедленной помощи.

Военно-полицейский переворот… грозит отбросить страну на многие годы в прошлое – в фашистскую диктатуру сталинского типа.

Много месяцев польские рабочие, крестьяне, интеллигенция и духовенство защищали свои гражданские права и свободы… сопротивляясь темным силам партократии, которые довели их страну до полной разрухи. Сегодня тысячи патриотов арестовывают и избивают. В городах правят автоматы и дубинки, уже пролилась кровь многих людей.

В Польше решается судьба не только ее многострадального народа, но, как и в 1939 году, решается судьба Европы и всего человечества. Поляки, как это часто бывало прежде, борются за свою и за нашу свободу.

Мы призываем правительства всех стран, членов ООН… мы призываем всех людей доброй воли: ПОМОГИТЕ ПОЛЯКАМ. Примите все возможные дипломатические и общественные меры. Еще не слишком поздно. Всё еще можно с помощью экономических и политических санкций, посредством постоянного гражданского действия остановить эту новую атаку тоталитаризма, усиливающую угрозу военной катастрофы.

Василий Аксенов, Ефим Эткинд, Петр Григоренко, Зинаида Григоренко, Лев Копелев, Павел Литвинов, Майя Литвинова, Михайло Михайлов, Карл Р. Проффер, Элендея Проффер, Андрей Синявский, Борис Шрагин и другие».

СМИ, в том числе New York Review of Books, опубликовали воззвание 4 февраля 1982 года.

Взятие военными власти в Польше стало для Аксенова бедой. Полицейская неумолимость спецназа, разгон забастовок, аресты лидеров уже, казалось, победившей оппозиции звучат для писателя похоронным маршем надеждам.

Над ним опять парят стальные птицы Войцех Ярузельский и Юрий Андропов.

И это – во-вторых. В 1983-м он почти не видит перспектив позитивного развития на востоке. В августе, беседуя с основателем издательства и альманаха «Третья волна»[231] и журнала «Стрелец»[232] Александром Глезером, он оценивает ситуацию так: «Все надежды на какой-то более разумный, более современный… подход со стороны андроповской группировки к литературе и искусству рухнули. Появившаяся за подписью "Литератор"[233] статья в "Литературной газете" хорошо отражает мнение нового руководства. Там современностью и не пахнет.

Это… уровень райкома комсомола в тридцатые годы. Опять призывают к созданию героя, похожего на Павку Корчагина. <…> Нужен, видимо, уровень литературы типа произведений Юлиана Семенова, образы разведчиков и других передовых современников.

Это показывает только их безнадежно устаревшие вкусы и невозможность для них приспособиться к современному развитию культуры и вообще мира».

Но Аксенов – оптимист: «Это не значит, что культура и литература заглохнут… Я уже не говорю о подпольной литературе. То и дело будут пробиваться живые ручейки. Возможно, они станут уже, но вовсе не исчезнут. Пройдет пара лет, и будут пробиваться чаще… Трудно предположить, что Россию опустошат до конца. Ее трудно опустошить. Россия все-таки отчасти западная страна. Они не хотят с этим считаться. Но когда-нибудь придется. Ставить крест нельзя. Хоть и приближается 1984 год, но орвелловское пророчество осуществилось еще не до конца».

Так что же, Россия – не беда человечества, как казалось многим на Западе? А просто сбившаяся с истинного пути его блудная дочь, еще способная вернуться в свободный мир?

Аксенов отвечает: да.

* * *

Но лучше не ждать этого сложа руки. Запад должен действовать. Но помнить: он очень уязвим перед лицом агрессивного совка и его сателлитов, атакующих по всему фронту. Да, в Европе их удается сдерживать. Пока. Но на Юге они наступают.

Страх перед слабостью Запада и его склонностью к капитулянтству не оставляет писателя. При этом его раздражают левые интеллектуалы, якобы ищущие альтернативу капитализму, а на самом деле, подобно политическим самоубийцам с острова Крым, предающие свободу. Интересно, что бы запели эти живущие в добротных квартирах, вкушающие добрые вина и сыры, хорошо одетые и привыкшие к свободе слова люди, окажись они в СССР, в Польше или Румынии, на пике красного проекта? Аксенов с горечью видит в них пятую колонну красной агрессии, не знающую ни о своей опасной роли, ни о возможной ужасной доле.

Глядя на них, Аксенов, когда-то защищавший чешских крамольников, а теперь польских рабочих, думал о делении на «левых» и «правых» – о ловушке, куда угодили многие умники мира. Скажем, докеры, шахтеры, электрики и профессора из «Солидарности» – они левые или правые? Советы зовут их контрой. Значит, их противники – щекастые дядьки в костюмах, мундирах и лимузинах – революционеры? Вам не смешно?

Таков был вызов реальности, брошенный и СССР, и США, и миру, и лично Аксенову тем новым, что родилось на верфях Гданьска. Но не беда: новое, когда приходит, порой поначалу несет с собой не только открытия, но и хаос. Ведь в 60-х в СССР «левыми» звали нонконформистов, а «правыми» сталинцев. А в середине 80-х Аксенов – «правый».

9

Но десятилетие перевалило за середину, и пристальное внимание мира вновь оказалось приковано к той его части, что пряталась за «железным занавесом», – к СССР.

После смерти в 1984 году Юрия Андропова, а в 1985-м – его преемника Константина Черненко 14 марта 1986 года высокое кресло в главной крепости страны занял Михаил Горбачев.

Появление во главе шеренги портретов советских вождей нового лица вызвало толки среди местных политологов и эмигрантов. И хотя воцарение очередного «Кузьмича» обычно не вносило в их жизнь и судьбу особых перемен, их ждали. И, похоже, правильно делали.

8 апреля 1986 года Горбачев выступает на автозаводе в Тольятти. И впервые произносит: «перестройка». Но в чем суть и цель его реформ? Неясно. Ни в СССР, ни на Западе.

Но слово подхватывают журналисты и агитаторы. А вслед за перестройкой в пропагандистский обиход входят ускорение и гласность.

Но что такое ускорение? Что станем ускорять? И кто это будет делать? Внятного ответа так и не прозвучало. Но вот про гласность все поняли сразу. И почти всё.

«Московские новости», «Огонек» и ряд других изданий (с разрешения, конечно) начинают обсуждать запретные темы. Выходят доселе немыслимые статьи. Подписка растет. Люди спозаранку выстраиваются к ларькам «Союзпечати». Начинается осторожное раскрытие страшных тайн Советов. Система ВЧК-ГПУ-НКВД. Тройки. Тюрьмы и лагеря. Пытки и расстрелы. Палачи и жертвы. Документы и имена. И тут же – дискуссия о мере: дескать, неужто расскажем всё?

Эмиграция пристально следит за событиями в СССР.

И видит: снимается всё больше запретов. Всё чаще гости из Союза не пугаются встреч со знакомыми изгнанниками. Порой говорят такое, какого прежде ни в жисть не сказали б. Заводят разговоры о «новом мышлении» и «общем доме». Поднимают руку на священное – привилегии руководства, на «кремлевку» замахиваются! Слово «бюрократ» делают ругательством.

Но принципы организации общества неприкосновенны. Право КПСС на безраздельную власть и ее идеология не подвергаются ни малейшей критике. Экономическая система не обсуждается. Обсуждается тема кооперации, но во что это выльется, неизвестно. Горбачев украшает улицы и площади своим портретом без родимого пятна.

С чем это схоже? Не с памятной ли «оттепелью»? Не с ее ли «возвращением к ленинским нормам партийной и общественной жизни»? Не сияет ли за плешью Горби лысина Хруща?

Не зря и в Союзе, и на Западе обсуждают сценарии типа: это операция КГБ, цель – обмануть Запад, взять тайм-аут в борьбе миров, спасти хозяйство, прикупить технологии, обновить кадры, модернизировать систему и запустить битву по новой. А при этом запудрить мозги своим, выявить оставшихся крамольников и закрутить гайки так, что и не пикнут.

Популярен шутливый стишок:

Товарищ, верь: пройдет она —

и демократия, и гласность.

И вот тогда госбезопасность

Припомнит наши имена.

В Нью-Йорке ходит московский каламбур: начали перестройкой, кончат перестрелкой.

Короче: нет доверия.

Тем более что и в литературе творится непонятное. Горбачев зовет в ЦК группу писателей… О чем беседуют? О демократии! В самом деле? О том, что съезд кинематографистов сменил руководство союза по инициативе снизу. Хорошо! А что же писатели? Волнуются за свой союз, за свой Литфонд, за кооперативы и дома творчества.

– Ну, – говорит генсек, – будем искать подходы… Советоваться с Лениным никогда не поздно…

А Ленин при чем? Разве может быть демократия там, где советуются с Ильичом?

Вот что беспокоит Аксенова.

Есть и политические вопросы. Диссидент, академик, нобелевский лауреат Андрей Сахаров с 1980 года под надзором в Горьком. Инакомыслящие – сидят. О «рынке» говорят шепотом. Идет война в Афгане. И делит мир Берлинская стена.

Всё это не дает принять очерки западных журналистов и статьи в «Огоньке» за реальные знаки подлинных перемен. Уж больно хитроумна Степанида. Уж больно коварна старая карга.

10

В декабре 1986-го Сахаров и Елена Боннэр покидают Горький. Горбачев звонит им лично. Это – сигнал: инакомыслие более не преследуется. Что, сдвигаются опорные пласты? Проверим.

В начале весны Аксенову позвонил хороший знакомый – Владимир Буковский. Сообщил, что написал письмо в СМИ с вопросами эмигрантов, обращенными к «прорабам перестройки». Спросил: не подпишет ли его Аксенов? Тот прочел. И подписал.

И вот 22 марта в The New York Times под шапкой «Гласность или ловкость рук?»[234] выходит письмо десяти видных советских эмигрантов. Его дублируют The Times и le Figaro. Французы озаглавили текст «Пусть Горбачев представит нам доказательства» и, как говорит Буковский, с подачи Максимова прибавили, что лучшее доказательство – публикация письма в СССР.

29 марта люди, открыв «Московские новости», не верили глазам. Увидев «Письмо десяти».

Это послание и публичная реакция на него в СССР настолько ярко выявили ситуацию, что достойны подробного цитирования: «Авторы данной статьи – эмигранты из СССР, живущие на Западе: Василий Аксенов, Владимир Буковский, Эдуард Кузнецов, Юрий Любимов, Владимир Максимов, Эрнст Неизвестный, Юрий Орлов, Леонид Плющ, Александр Зиновьев и его жена Ольга.

Что представляет собой новая политика Михаила Горбачева – тот самый исторический поворот, о котором мы мечтали, знаменующий собой конец угнетения и нищеты в Советском Союзе? Или мы стали свидетелями лишь короткой "оттепели", тактического отхода перед новым наступлением, как выразился Ленин в 1921 году?

Да, сегодня из лагерей и ссылки возвращен ряд ведущих правозащитников. Этот жест можно только приветствовать, однако нельзя не отметить, что подобное "избирательное милосердие" на то и рассчитано, чтобы произвести максимум впечатления на общественность при минимуме настоящих уступок.

Если отношение к таким людям в СССР действительно меняется, почему бы просто не объявить амнистию всем узникам совести, вместо того чтобы принимать решения по некоторым особо нашумевшим делам одно за другим, в течение года? <…>

Еще больше, казалось бы, можно приветствовать заявленное Советским Союзом желание завершить войну в Афганистане. Но если Кремль действительно хочет положить конец этой войне, почему он попросту не выведет из Афганистана войска? Если задержка вызвана стремлением оставить после себя стабильное правительство, почему бы не провести в стране свободные и честные выборы под строгим международным надзором? <…>

Впрочем, больше всего удивляет, пожалуй, новая политика "гласности" (открытости). Многие, должно быть, просто ошеломлены, читая в "Правде" заметки с критикой советских реалий – той самой, которую еще несколько лет назвали бы "клеветой на социалистический строй"… Отчасти эта новая политика также призвана преподнести нужду как добродетель. На сегодняшний день советскому режиму просто нет смысла содержать гигантскую и дорогостоящую пропагандистскую машину, чьей "продукции" мало кто верит.

Таким образом, гласность помогает руководству СССР вновь привлечь к себе внимание советской общественности и одновременно улучшить собственный имидж за рубежом. Реальная гласность немыслима без подлинных публичных дискуссий, в которых каждый мог бы принять участие, не опасаясь наказания. Другими словами, она стала бы публичной гарантией от злоупотребления властью; а то, что мы наблюдаем, – та же партийная монополия на истину. <…>

Или возьмем посмертную "реабилитацию" нескольких выдающихся писателей – …Бориса Пастернака, Николая Гумилева и Владимира Набокова. Стоит отметить, что подобной чести удостаиваются только те, кого уже нет на свете, – они уж точно не скажут и не сделают чего-то неожиданного. <…>

Это жутковатое "гробокопательство" вряд ли можно счесть признаком либерализации… – как и адресованные некоторым видным эмигрантам приглашения вернуться "домой", словно стае блудных сыновей, с обещаниями "забыть" прошлое.

В конце концов, никто не мешает Советскому Союзу выпускать книги и пластинки эмигрантов, показывать их фильмы, пьесы и полотна. Если бы советским людям позволили делать выбор самостоятельно, эмигрантам-писателям и художникам не понадобились бы закулисные переговоры с властями. Прошлое можно забыть, но как "забудешь" о том, что партия по-прежнему вездесуща и контролирует всё?..

Наконец, представим себе, что самое смелое на сегодняшний день предложение г-на Горбачева – о проведении более свободных выборов в партийные органы – будет воплощено в жизнь. В результате… советские люди получили бы ту возможность, что имеет сегодня черное население ЮАР: наблюдать за свободными выборами для 7 % населения.

На деле советские лидеры могли бы, не меняя по-настоящему характера режима, позволить себе еще более радикальное временное "отступление"… Они могли бы… допустить куда более масштабную эмиграцию и вывести войска из Афганистана. Они даже могли бы опубликовать "Архипелаг ГУЛАГ" Александра Солженицына. Они могли бы сделать страну такой же "свободной" и "капиталистической", как Польша, Югославия и Китай.

Реальный вопрос заключается не в том, как далеко зайдет нынешняя "оттепель", а в том, как долго она продлится. Ведь Советский Союз, в отличие от Венгрии и Польши, не живет в тени "старшего брата", способного прийти на помощь…

На Западе не понимают главного: если бы советские лидеры действительно были бы настроены на радикальные перемены, им пришлось бы начать с отказа от правящей идеологии.

Идеология – то самое ядро советской системы, что не позволяет стране отклоняться от маршрута слишком далеко и слишком надолго; если главные идеологические постулаты останутся в неприкосновенности, советская стратегия останется пленницей ее принципов. <…>

Пока "всемирно-историческая борьба двух систем" продолжается, советских граждан не могут просто оставить в покое, позволив им жить собственной жизнью и собственными стремлениями. <…>

Если Запад воспримет новую политику за чистую монету, он сосредоточится на внешних симптомах, игнорируя саму болезнь. Серьезные перемены потребуют от советских лидеров отбросить ложные марксистско-ленинские догмы, прекратить "всемирно-историческую борьбу", которую ведут только они сами, и позволить советским гражданам быть обычными людьми, которым можно будет вкладывать в слова "демократия", "культура", "правосудие" и "гласность" такой же смысл, как и их "буржуазным" братьям.

Более того, если Кремль искренне желает перевернуть одну страницу истории и начать новую, он должен прекратить эксплуатацию болезненных воспоминаний о Второй мировой войне в пропагандистских целях… и не допускать дальнейшей милитаризации общества. И, главное, он должен сказать всю историческую правду о преступлениях, совершенных советским режимом. Национального примирения не добьешься, освободив пару сотен заключенных из тюрем, в которых они вообще не должны были находиться.

Советский Союз – тяжелобольная страна, чьи лидеры вынуждены были нарушить семидесятилетнюю традицию молчания просто для того, чтобы завоевать хоть какое-то доверие населения СССР и внешнего мира.

Однако это они сами должны научиться доверять другим. Они должны предоставить народу право отправлять правосудие в нормальных судах и приобрести достаточное уважение к общественному мнению, чтобы не прибегать к обычной тактике дезинформации и манипуляций.

Даже глупцу сегодня ясно: если 70 лет воплощения идеологической доктрины привели к запустению одну из самых богатых стран на планете, то эта доктрина ошибочна. Г-н Горбачев признает: за все эти годы никому не удалось исправить ситуацию. Так, может быть, пришло время отказаться от самой системы? Разве не Ленин сказал, что любая теория в конечном итоге проверяется только практикой?

Что же касается Запада, то пристало ли людям так спешить с рукоплесканиями в адрес СССР за обещания создать для своих граждан условия, которые они здесь не согласились бы терпеть и минуту?»

11

Я спросил Виктора Лошака – в ту пору сотрудника «Московских новостей»: знает ли он путь, по которому это письмо попало в печать? Он ответил: «Главный редактор Егор Яковлев поставил текст в газету. То, что началось потом – не описать словами. Номер стал раритетом. Люди приходили к стендам с фотоаппаратами и снимали письмо. Не знаю, как далась Яковлеву эта публикация, но, думаю, ее можно назвать поворотным пунктом в политике гласности».

И это действительно так.

Добрый друг Аксенова и других изгнанников профессор Джон Глэд – ученый-славист, критик и переводчик, автор книги «Беседы в изгнании: русское литературное зарубежье» – вспоминал: «К изумлению подписавших, письмо напечатали "Московские новости"… начался долгожданный диалог между советскими и эмигрантскими писателями». Да, начался. Но простым не был. На письмо последовал ответ.

Предпосланная ему статья главного редактора, где указывалось, что вообще-то эти «десять… оказались по ту сторону баррикад» и «покинули свой народ в самое тяжелое время», скорее всего, была адресована консерваторам, которых следовало убедить: эта публикация на самом деле служит делу разоблачения отщепенцев, то есть целям партии и советской власти.

Ответом же стали статьи и отклики, клеймящие авторов.

Письмо еще не вышло в «МН», а его уже атаковала «Правда». В статье «Паника в стане бывших» Виталий Корионов утверждал: его авторы – «…торгующие собственной совестью, провокаторы, лжецы и клеветники… презрение вызывают они у советских людей», их подлинные друзья – «афганские душманы, никарагуанские "контрас", полпотовские убийцы». Финал выдержан в классическом стиле: «Кучка отщепенцев в преддверии великого праздника – 70-летия Октября – пытается швырнуть поток грязи в наш светлый дом. Не выйдет!»

«МН» – еженедельник, и потому подборка читательских мнений под заголовком «Время и жизнь навсегда размежевали тех, кто ведет в нашей стране революционную перестройку, и бывших граждан СССР, которые на нее клевещут» вышла 5 апреля. Особо любопытны в ней отклики мастеров культуры, порой напоминающие суждения гонителей «МетрОполя». Григорий Бакланов: «Стыдное письмо… Авторы сказали, что они… не могут представить себе совершающихся у нас перемен… и не хотят, чтобы перемены у нас совершались». Олег Ефремов: «…Уезжая, люди эти в своей гордыне надеялись, что отъезд их станет акцией едва ли не государственного масштаба: дела в стране сразу же пойдут хуже, и тогда их оценят. А уехав, увидели: дела у нас сегодня разворачиваются серьезные, да без них. Своими силами обходимся. Вот и злобствуют». Лен Карпинский: «70 лет назад народ выбрал путь социализма, убежденный, что именно социализм – это хорошо. А авторам письма с народом оказалось не по пути». «Потому-то и формируется в общественном мнении отношение к письму как к предательству», – подводит итог Михаил Ульянов. Вот только не говорит, кем формируется.

12 апреля газета вновь комментирует письмо: Буковский используется ЦРУ для подрывной деятельности против СССР; Плющ – сторонник террористических методов борьбы против существующего в СССР строя; Максимов… возглавил созданный ЦРУ антикоммунистический журнал «Континент»; Любимов участвует в антисоветских акциях.

Не остаются в стороне «Советская культура» и «Огонек». В газете выходит заметка «Поборники свободы требуют репрессий», в журнале – статья «Была без радости любовь». Не забыт и Аксенов, дескать, он «круглые сутки нон-стоп отрабатывает американскую визу, гарантированную "Метрополем"… с помощью которого он, Аксенов, надеялся приобрести капитал в глазах весьма определенных служб Запада…» «Огонек» же замечает, что скатился он «до черного дна, до радио "Свобода"». Сами, мол, видите, на чью мельницу льет воду в эфире.

Хорошо, что есть эфир… То есть возможность ответить. И Аксенов отвечает заявлением: ни один автор письма не оставил Родину по своей воле. Одного вывезли в наручниках. Трех других обменяли на шпионов. Четырех, в том числе и его самого, лишили гражданства, а двум другим создали такие условия жизни, что выбора у них не было. Иными словами, пора бы уже говорить правду. Ибо иначе гласность – это не «открытость», как переводят на Западе, а «болтливость», и всё. Ведь открытый обретает некую меру честности, а гласный «просто больше говорит на разные темы, но это не означает, что… говорит честно».

И вообще, советовал он советским мастерам пропаганды, довольно скрежетать по поводу «Свободы», лучше бы «открыли радиостанцию с альтернативным голосом у себя дома». Он и не думал, что редакция радио скоро расположится в Старопименовском переулке в Москве.

12

В канун визита Горбачева в США в декабре 1987 года телекомпания CBS просит Аксенова, известного хорошим английским и ироничностью, сыграть в небольшом телесюжете роль как бы гида генерального секретаря по Вашингтону. Поведать, что бы он в первую очередь показал Горби, будь у него возможность поводить его по столице с операторами CBS.

Аксенов наметил места посещений. И вместе с комментатором Терри Симпсоном отправился в путь. Одним из первых на маршруте был леволиберальный книжный магазин Common Comcern[235], с портретом Михал Сергеича в витрине. Но – без родимого пятна.

– Видите, Терри, – сказал Аксенов, – это и есть социалистический реализм.

Дальше – джаз-клуб Blues Alley в Джорджтауне. Там отдыхал великий трубач Диззи Гиллеспи. Подошли, спросили: что бы вы сказали, Диззи, если б сейчас сюда вошел Горбачев?

– Я бы сразу отбросил коньки, – улыбнулся виртуоз импровизации.

А ведь молодость Горби пришлась на пятидесятые, стали рассуждать собеседники, и он вполне мог уважать джаз. Да, решили, мог! Ну так пусть и дальше лабает «весь этот джаз» перестройки, а если надо – то и импровизирует! Давай, Gorby, давай!

Зашли в торговый центр Джорджтауна, весь в сиянье витрин и улыбок продавцов.

– А что бы подумал Горбачев, если бы попал сюда? – спросил Симпсон.

– Ну, он мог подумать тут, что всё это к его приезду приготовили, – пошутил Аксенов.

Он имел в виду советские «потемкинские деревни», когда для имитации изобилия к приезду начальства напоказ выставлялось всё припрятанное в тайниках. Пошутил. А передачу посмотрели в посольстве. И шутка вышла боком.

Горби прибыл в конце 1987-го. А в начале следующего года Майя, гражданства не лишенная, полетела в Союз. Поспела как раз к первой после отъезда Аксенова его публикации в СССР – выходу в сатирическом журнале «Крокодил» фрагмента книги «В поисках грустного бэби», озаглавленного «Мы штатники». То, что его напечатали без спроса, – не проблема. Штука в том, что за публикацией последовала подборка читательских писем. Любой, кто при советах работал в газетах, знает, как готовились такие письма и подборки. И зачем.

«Нет, это ж надо ж! Аксенов "всплыл"! Вот она – гласность!..Ему не – стыдно. А мне за него стыдно. Я бы ему его книги через забор бросила, как когда-то люди гамсуновские книги "возвращали"». Т.Коробкова, Ленинград.

«Браво, Аксенов! Вы поистине недосягаемы в расшаркивании перед "желанным Западом". Вы один на Джомолунгме предательства и лицемерия…» А. Ольховой, студент и стиляга 50-х годов, поклонник американского джаза, ныне простой советский интеллигент, Минск.

Г. Петров, администратор драмтеатра города Ташауз Туркменской ССР, написал: «Мы вылавливали пресловутых "стиляг", распарывали им узкие штанины вельветовых брюк, лишали набриолиненных "коков". Ох, как было горько оттого, что носители "нового" держались стоически, не распускали слюни, а снова и снова собирали людей вокруг себя, выплясывая утрированный рок-н-ролл… Эх, развернуть бы тогда на полную мощь перестройку! Не остался бы Аксенов по ту сторону кордона».

«В колледже он работает внештатником, а штатник он совсем в другом месте. В парижском (?) филиале радиостанции "Свобода" – обычного подразделения ЦРУ… Там американские сержанты и майоры ставят по стойке "смирно! " всяких там Basil и Со и дают им команды: "Оплевать!", "Оболгать!", "Оклеветать!"». Вл. Жигалко, Москва.

Подборку скроили по знакомым советским «сатирикам» лекалам клеветы и травли. Возможно, она – своего рода ответ на шутку Аксенова о визите Горбачева в вашингтонский магазин: вы-де всё шуточки шутите, господин писатель, а вот гляньте, что думают о вас советские люди. Вряд ли она сильно задела Василия Павловича. Скорее всего, не больше суждений Бакланова, Ефремова и Ульянова о «письме десяти». Другое дело, что этот шаг легко читался как предостережение от попыток возвращения: даже не думай.

А он и не думал. В Штатах все шло хорошо. Аксенов пробовал перо в англоязычной эссеистике, полагая, что этот жанр близок интеллектуальной Америке. 10 марта 1985 года в New York Times Book Review выходит текст «Успех и советский писатель». В нем Аксенов размышляет о труде и месте сочинителя в Советском Союзе. О том, что мало-мальское бытовое и денежное благополучие обусловлено в СССР не талантом, не дисциплиной, не творческими озарениями и даже не тиражами, а хорошими отношениями с начальством. В то время как большие тиражи, различные привилегии, звания, премии и формальный почет в целом не требуют больших способностей и ярких произведений. Мало, что ли, издавали Анатолия Софронова? Но много ли у него читателей? Ломятся ли зрители на спектакли по его пьесам? Уважают ли его собратья по цеху? Да, ему, как и другим лояльным авторам, покровительствует власть, но успех ли это?

При этом популярные и способные авторы ни премий, ни огромных тиражей, ни государственных наград не сподобились, а многие вообще оказались за рубежом. А ведь их книги в магазинах были редкостью – разлетались на раз. Их книги доставали, достают и сейчас. Это ли не успех? Вот такой парадокс: в хорошо организованном обществе подлинная популярность не означает благосостояния. Не говоря уж о богатстве.

14 апреля того же года New York Times Magazine публикует другое его эссе, «Изгнание в литературной Америке», – об успехе в США. В нем Аксенов утверждает, что литература в Америке, как и в СССР, находится в подчиненном положении. Но только не партии и ее обслуге, а прибыли – мощному ограничителю творческого экспериментирования.

Тем не менее эксперимент и авангардный поиск остается присущ его произведениям. Он как бы работает впрок, зная, что больших тиражей и больших денег в Штатах не получит. Он предчувствует: это издадут и купят в России. Хотя и не верит.

* * *

Меж тем с 28 июня по 1 июля 1988 года граждане СССР наблюдали по ТВ уникальное зрелище: часть делегатов XIX конференции КПСС сняли предписанные партийным этикетом пиджаки, уж больно жарко стало в зале – Горбачев объявил о смене политического курса.

Сотни людей на улицах не отрывали от уха транзисторы, слушая дебаты. Но не все тогда поняли: настал исторический момент – лидер КПСС и хозяин красной державы, продолжая ревизию их истории, переходит к постепенному демонтажу и того и другого.

– Уходит, линяет Советский Союз… время его прошло… Не могу! Не верю! – кричит в «Бумажном пейзаже» Фенька Огарышева. Аксенов не кричит. Но тоже не верит.

Глава 5

Да здравствует Республика!

1

Помнишь, товарищ,

Ты Афганистан,

Зарева пожарищ,

Крики мусульман… —

такую песенку поет один из героев «Скажи изюм».

15 февраля 1989-го Афганистан и впрямь становится тяжким воспоминанием. Советские военные уходят домой. Этот шаг, как и возвращение Андрея Сахарова из ссылки и постепенное освобождение политических заключенных, побуждает Аксенова всё больше доверять Горбачеву и другим советским реформаторам. Он всё чаще думает о возможности возвращения. Пусть еще не ясно, в какую страну, – контуры тоталитарного режима хоть и медленно, но размываются, абрис новой страны пока не виден. Но что касается литературы, тут определенность полная: покинув советскую литературу, русскую он не оставлял никогда. Держался за нее в самые трудные времена. Больше того, так же как уходившие за рубеж «белые» уносили с собой в душе свою Россию, Аксенов сердцем жил в России собственной – юной республике 17-го года. Самой свободной на тот момент стране мира. И мечтал о ее продолжении. И это побуждало его живо интересоваться всем, что совершается дома.

В 1989-м явилась возможность увидеть многое своими глазами.

Давний знакомый, сосед, посол США в Москве Джек Мэтлок[236] пригласил в гости. В Москву. В посольство США. Очевидно, это был фрагмент политики наведения мостов и визит был заранее согласован с советскими инстанциями. Иначе Аксенову никогда не дали бы визу. Ведь и в инстанциях многое менялось, и места мастаков по стряпанию хамских «писем деятелей культуры» и «откликов трудящихся» занимали люди, наделенные здравым смыслом и трезвым политическим расчетом. Они знали: смене социально-политической парадигмы нужно культурное оформление, перемены в экономике и жизненном укладе требуют жжения сердец людей талантливым глаголом. Ожидать такой помощи от советских «золотых перьев» не приходилось. Сложно было представить себе Василия Белова, Александра Проханова или Максима Калашникова славящими капитализм, либеральные ценности, партнерство с США и вообще включенность страны в свободный мир. Не потому, что они не захотели бы. А скорее всего – не сумели б.

Потребны были умельцы, из которых большинство трудилось за границей. Никто не просил их о возвращении навсегда, но и запрет на него был снят. Сбылось предсказание Гладилина: «Жизнь длинная, может, еще встретимся»… Советская власть была на исходе. Границы открывались. Постепенно херились выездные ограничения, и было странно говорить о каком-то «возвращении», имея в виду людей, привыкших жить в большом мире, а не в большой стране.

Но Союз еще существовал. У власти была КПСС. То есть Аксенов, приняв приглашение Мэтлока, ехал в советскую страну, приоткрывшую свои двери.

5 ноября 1989 года, в канун визита, National Cable Satellite Corporation (NCSC) пригласила писателя на беседу[237]. Ведущий передачи Брайан Лэмб спросил Аксенова: Каким сегодня вам видится Советский Союз?

Аксенов. Я, признаться, немного нервничаю… Моя Родина после 10 лет разлуки превратилась для меня в своего рода абстрактное понятие. Стала, скорее, особым литературным материалом, чем живым обществом. <…> Эта страна – США – сегодня значительно ближе мне, чем она. Впрочем, надеюсь, многое проснется в моей душе.

Лэмб. Ваши соратники по «Метрополю»… Они и сейчас в Советском Союзе?

Аксенов. Большинство – да. Хотя некоторым пришлось эмигрировать. А некоторые присоединились к большинству советских людей…

Лэмб. Когда приедете домой, вы встретитесь с ними?

Аксенов. О да! Да, да! Сейчас история с «МетрОполем» считается большим приключением, этакой отважной попыткой прорыва… Всё изменилось. Человек из КГБ, который шантажировал меня… сейчас пытается сказать: «Я был неправ, пожалуйста, простите меня»[238].

Лэмб. Вы с ним увидитесь?

Аксенов. – Может быть… Ха-ха. Знаете, это было бы любопытно…Он признал, что [они] делали с творческими людьми мерзкие вещи… И особо упомянул меня. Неоднократно. Признав, что я уехал под давлением.

Лэмб. А сейчас ваши друзья по «Метрополю»… могут печатать всё, что хотят?

Аксенов. Абсолютно! Это замечательно. Там в литературе всё удивительно меняется. На Союз писателей, к которому я когда-то принадлежал и который был, по сути, чиновничьей конторой, порожденной сталинизмом, уже никто не обращает внимания. И хотя… страх перед сталинизмом никуда не исчез… возникают новые творческие группы. Они публикуют что хотят, создают журналы и издательства…

Лэмб. Возможно, оказавшись дома, вы захотите остаться?

Аксенов. Нет. Я еду не навсегда. Я уже привязался к этой стране.

Лэмб. Вы гражданин США?

Аксенов. Да. И к тому же я здесь работаю – преподаю в Университете Джордж Мейсон. Я известный профессор… На кого ж я брошу студентов? Я их люблю… Хочу участвовать в американском литературном процессе. <…>Но, возможно, я буду ездить в Россию и обратно.

Лэмб. Вы уже знаете, что сделаете в первую очередь, приехав на Родину? <…>

Аксенов. В Москву меня пригласил американский посол. Я буду гостить у Джека Мэтлока… И как его гость, я хочу провести в посольстве семинар для интеллектуалов и деятелей культуры на тему «Русский писатель в США». Потом я встречусь с читателями… У меня мало времени – для поездки я выкроил окно в учебном расписании. Но я обязательно навещу родную Казань – увижусь с отцом. Он жив, ему 91 год. Вот мой маршрут.

Лэмб. Кто придумал пригласить вас в Союз? Вы или посол? <…>

Аксенов. Я бы сказал… вместе. Сначала USIA[239] предложило поехать читать лекции. Но я ответил: это очень неловко. Я приеду как кто: русский писатель или представитель американского государственного агентства? Джек Мэтлок придумал выход – пригласил меня в гости. И я с благодарностью согласился.

2

Брайану Лэмбу кое-что неясно. И не ему одному. А американскому зрителю тоже. Он не очень-то понимает, почему раньше Аксенову нельзя было в СССР, а теперь можно. И почему его ситуация столь щекотлива, что приходится выдумывать всякие ухищрения. Им невдомек, что, с одной стороны, на Родине его во множестве ждут читатели и радиослушатели, а с другой – несмотря на гласность, многие из гонителей писателя никуда не делись, они здесь и часто – на важных местах. И Лэмб пытается сделать ситуацию чуть более понятной для своих зрителей.

– А как насчет Михаила Горбачева? Что отличает его от других лидеров?..

– Знаете, я думаю, Горбачев – чудо. Мы… почти потеряли надежду… Всё выглядело мертвым… Коммунистическая партия была трупом, и мы не верили, что она способна породить кого-то, способного активно действовать.

– Как же это случилось?

– Это чудо. Просто чудо.

Ну что ж – чудо так чудо. Горбачев – чудо. Это американцам понятно.

– При Хрущеве у писателей было больше свободы, чем сейчас?

– О нет. Сейчас намного больше. Либерализация зашла куда дальше, чем тогда.

– И пойдет дальше?

– Несомненно.

Важный момент. События развиваются очень быстро. И столь же быстро меняется мнение писателя о ситуации. Еще совсем недавно Аксенов требовал от Горбачева доказательств, что ему можно доверять, что перестройка – это серьезно. Теперь на открытый вопрос, пойдет ли либерализация дальше, он публично отвечает: Несомненно.

– Если взглянуть на всё, что вы обрели в США… и представить, что вы можете поделиться этим, то чего бы больше всего хотели ваши друзья?

– Для начала они, к примеру, хотели бы обрести доступную мне свободу передвижения, возможность путешествовать… Хотя многие прежние ограничения уже отменены и поехать за рубеж стало проще.

– Советские люди могут это себе позволить?

– СССР не входит в семью современных наций, и это мешает ездить. Но русские хотят войти в эту семью.

– А чем еще вы бы с ними поделились?

– Ну, трудно сказать… Они сейчас очень бедно живут. <…> Хотя это не очень важно для творческих людей. Если бы 10 лет назад мне сказали: выбирай – материальное благополучие или свобода творчества, я бы выбрал свободу.

Вспомним 1989-й. Нехватки. Очереди. Раздражение. Усталость. И тут же – надежда: скоро станет лучше. Однако ж предстояло пережить еще более тяжкий период, когда и талоны отоварить было труднорешаемой задачей. Время сникерсов и баночного пива придет чуть позже. Эти бытовые вопросы – другая сторона политики, ведь обмен стабильности и достатка на свободу, как мы знаем, не так уж и невозможен. Но Аксенов говорит: я бы выбрал свободу.

И летит в СССР, который вроде как переставал быть «страной большевиков», и писатель хотел, во-первых, видеть это, а во-вторых, помочь в добром деле. С ним летит Майя.

3

Их визит стал вехой. Отчасти сопоставимой с освобождением Сахарова из Горького. Если возвращение академика стало знаком – инакомыслящих и инакомыслие больше не преследуют, то прилет Аксенова – знак того, что и «отщепенцев», еще вчера порицаемых и оклеветанных, спокойно пускают в Союз. Разрешают им устраивать семинары и ездить по стране. То есть теперь здесь хотя и советская власть, но власть другая. И её не смущает то, что Аксенов писал про ту – прежнюю – власть. А скорее, даже нравится. Он положил начало процессу, точку в котором поставит Солженицын, триумфально вернувшийся в Россию в 1994 году.

Триумф ждал и Аксенова. И хотя он не ехал из Владивостока в столицу от встречи к встречи, от митинга к митингу, но и бурная встреча в Шереметьеве дорогого стоила.

Первыми ему навстречу метнулись ребята из программы «Взгляд». Прорвались в зону прилета, фактически за границу, и ну снимать. Влад Листьев стал первым, кто сказал ему: «Здравствуйте, Василий Павлович! Приветствуем вас в Москве!»

Василий Павлович был ошеломлен. Но – приятно.

– Почему вы приехали по приглашению американского посла?

– …Потому что мы с Джеком соседи по Джорджтауну… До него меня на Родину никто не приглашал. Кроме того… нам и остановиться-то негде, кроме как в Спасо-хаусе[240].

Он продолжает путь к паспортному контролю. За барьером – толпа. Столько камер его, пожалуй, не снимало и после приземления в Париже в 1980-м. Любопытно, что чувствовали в этот момент чиновник Кузнецов, писатель Бакланов, режиссер Ефремов, актер Ульянов? Ведь могли же смотреть! В самом деле – могли…

Лица и объятья друзей. А вот и родные люди – сын и сестра, Алексей и Майя. Отец приехать не смог – путь в Москву был труден ему. Но Аксенов с супругой собирались сами навестить его в Казани. Корреспонденты и друзья на миг отстают. Он обнимает Майю: «Здравствуй. Наконец-то мы одни. Спасибо за метель». У подъезда ждет машина. В «Шереметьеве» пурга. Импозантный же мужчина в несоветских башмаках бодро следует на выход в окруженье милых лиц, чтоб помчать единым духом к самой странной из столиц.

Снежное и свежее московское утро. Спасо-хаус. Завтрак с Мэтлоками. И – в «Юность», где когда-то издали «Коллег»… Площадь Маяковского, ныне Триумфальная, бывает в такие утра особенно милой. Через площадь. По переулку – на Садовое кольцо. Там – направо, мимо бывшего «Лабиринта», мимо поворота к ЦДЛ, мимо поворота к Дому архитектора, мимо поворота к Патриаршим, мимо театра Сатиры – в «Юность».

С внимательным взором вокруг и заходом в магазины. На Садовом грузовики. Вдоль – немытые окна, двери в лоскутьях объявлений, обшарпанные стены. За прилавком в молочной синий кефир. В булочной россыпь леденцов. В обувном – убогий пластик. А по улице в обе стороны – дамы в нездешних сапогах, мужчины в крепких ботинках. Где взяли? Ведь не в жутком же пластиковом магазине! Одна из великих тайн Москвы и всего Советского Союза.

В «Юности» теплейшая встреча. Потом – Пушкинская площадь.

«Пушка» тех дней – место особое. Здесь торгуют свободной прессой – от газеты «Демократического союза» до изданий анархистов. Здесь же агитируют за независимость Балтии. Здесь же – агитаторы разных – ну дела! – политических партий. Как быстро все движется и меняется благодаря «чуду Горбачева», ведь только что и помыслить никто не смел о какой-то там многопартийности, а на тебе – вступайте, зовут, в ряды христианских демократов. А рядом – уличные тыщи, студенты, проститутки, подрядчики, и все обсуждают, спорят, доказывают!

– Даже ради этого стоило приехать, – скажет потом Аксенов по «Голосу». А вообще, это тот случай, когда приехать стоило, просто чтобы приехать.

Главный редактор «Юности» Андрей Дементьев готовился печатать «Остров Крым» – легко, свободно, бесцензурно. А ведь еще вчера за хранение потащить могли на Лубянку.

4

Приглашения на семинар – да еще и с буфетом! – Мэтлок разослал с дипломатической предусмотрительностью: и почвенникам, и западникам; и «демократам», и «реакционерам». Мол, всем рады, на всех хватит, welcome! К тому же это, видимо, был своего рода тест, проверка: а может, всё и впрямь так быстро и сильно меняется, что даже Станислав Куняев или Александр Проханов придут на встречу с недавно еще запретным Аксеновым? Но нет. Так далеко дело не зашло. В числе 250 гостей сталинисты и «деревенщики» замечены не были.

Аксенов начал с рассказа о непростой судьбе писателя в Америке. О конкуренции. О рынке слова. О том, что если твою книгу ставят в витрине – значит, надеются продать. Если на полку обложкой наружу – хуже, но тоже неплохо. А коли корешком – пора писать новую.

Рассказал и о том, что в Штатах русский литератор попадает в круг славистов. И это хорошо, так как дает возможность общения с заинтересованными и знающими людьми, причем объединенными в различные группы и ассоциации, что дает ряд полезных возможностей, в том числе и трудовых, а значит, и денежных. При этом русскоязычная литературная братия объединяться не спешит. Ибо больших симпатий друг к другу не питает.

Что же до писателей-«штатников», то говорить о каком-то постоянном общении с ними сложно. Разве только между очень близкими друзьями. Так, на конгрессе Пен-клуба в Токио Аксенов, Стайрон и Воннегут что ни день торчали вместе в барах. Потом вернулись в Штаты и… увиделись лишь на следующем конгрессе.

Как обычно, его спросили о творческих планах.

Как обычно, он рассказал. Есть, мол, творческий план – книга о знаменитом советском режиссере, на которого ходила вся Москва. Он только и слышал, что «ты гений, гений, гений…». А в Америке пришлось машины на паркинге отгонять, наркотики протыривать, общаться не с артистической и дипломатической элитой, а с white trash[241]. Бубнить в кабаках о Станиславском…

Стоп! Вспоминаем: вот он – мужик с лохматыми патлами и пивом с террасы кафе в Лос-Анджелесе. Вот замысел «Нового сладостного стиля» – книги, где, пожалуй, наиболее емко и саркастически показана жизнь эмигранта творческих кровей и его возвращение на родину.

«Понятие "Родина", – говорит Аксенов на семинаре, – становится для меня всё более дорогим, но всё более интимным. Оно связано… с ощущением вечного прозябания, с ликами моих бедных людей, дорогих мне родственников, родителей, бабушек, тетушек. Это ощущение мне гораздо дороже, чем так называемые достижения и исторические катаклизмы».

И – кода: «Я плачу долг той единственной родине, которой я что-то должен, – русской литературе».

Следующее выступление – на вечере в Доме архитекторов. Потом «Бочкотара» в театре друга – Олега Табакова. А в «Современнике» – «Крутой маршрут». Заключенные – только женщины. Вохра – мужики. Марина Неелова кричит: «Где мои дети?!» так пронзительно, что звучит Евгенией Гинзбург. Стоя на сцене рядом с Галиной Волчек, автор поднимает вверх руку с раскрытыми средним и указательным пальцами – victory.

5

Возвращение в Россию, пусть и в роли гостя посла США, и стало большой победой. Свершившейся на глазах у тех, кто изгнал его из страны. Лишил его общения с близкими.

Последний раз Аксенов видел отца в 1980-м, перед покушением на свою жизнь по дороге из Казани в Москву. И вот они снова дома у Павла Васильевича. Их удивительно трепетная встреча потрясла родных. А Аксенова поразила манера отца судить о советских вождях. Ленин остался для него «хорошим человеком». Сталин – «очень плохим». Брежнев, говорил он, дрянь; Горбачев – молодец. Что ж, поглядим, что он за молодец…

Пока же в пользу Горби, в глазах Аксенова, говорила свобода прессы. Его довольно резкие интервью печатали без правки. А с другой стороны – жизнь в Казани казалась ему нищей и убогой. Однако и тут маячила где-то рядом надежда на перемены: за книгами стояли очереди. В театре ставили «Крутой маршрут».

Казалось, невесть откуда в страну возвращается давняя любовь Аксенова – республика 1917 года. Юная и прекрасная. Растоптанная, но не убитая. И почему – невесть откуда? Она возвращалась вместе с ним – ее последним гражданином. Среди руин нищей тирании Аксенов провозглашал: да здравствует республика!

Надежду на воплощение и торжество этого лозунга вселила и еще одна победа – легальный выход в Москве «МетрОполя». Через десять лет после его расправы над ним в этом же городе. Кто тогда думал, что всё изменится так скоро? Кто мог знать, что гонимые будут торжествовать при живых и скрежещущих гонителях.

* * *

Вернувшись в Штаты, Аксенов описал свой визит в статье «Не вполне сентиментальное путешествие»[242], опубликованной в престижном журнале The New Republic.

Но прежде он пережил еще один триумф, который по праву принял как личный, подобно множеству людей на планете, боровшихся против Берлинской стены. 22 декабря 1989-го она перестала существовать. В тот миг воссоединился не один лишь Берлин. И не только Германия. И не только Европа. И не только две половинки рассеченного стенкой мира. Воссоединилась Россия: та, что была на Востоке – с той, что жила на Западе. И, возможно, воссоединился Аксенов…

6

Снова он прибыл в Казань в начале 1990-х. Чтобы снять биографический фильм и прочесть следственное дело мамы.

«Чего стоят только профильные и анфас фотографии матери, сделанные фотографом "Черного озера"… – писал он потом с горечью. – Чего стоят списки реквизированных предметов: костюм старый хорошего качества, белье постельное, игрушки детские, Иммануил Кант, собрание сочинений…

Иные, выявлявшиеся из грязно-мышиного цвета папочек материалы опрокидывали меня. Прожитые десятилетия, казалось, исчезали, и я по-сиротски останавливался на краю той юдоли, на пороге разгромленного семейного очага, возле Лядского садика моего детства…»

Казань он посетит еще много раз. Проплывет по Волге. Сотни километров проедет и пролетит по стране. И будет поражен темпами перемен. Причем как в области, скажем так, промтоварной, так и духовной. Ему казалось, что народ быстро выдавливает из себя совковую начинку. Но скоро поймет, что появление на провинциальных рынках и в продмагах нескольких сортов колбасы, которой там отроду не было, и датского пива еще не означает благоденствия, а интерес к разоблачениям красного режима не гарантирует утверждения свободы и демократии.

Больше того, на какой-то срок они будут заслонены беспределом криминала и разгулом скоробогачей, их хамством, жестокостью, цинизмом, безвкусицей. Он так и не сможет привыкнуть к тому, что в новой Москве крайне сложно различить проститутку и девушку другой профессии; что богема так быстро освоила амплуа приживалки при пузатых дядьках в трениках и алых пиджаках с закатанными рукавами; что любой разговор о демократии сопровождается каким-то хитроватым явным или внутренним подмигом: ну конечно, демократия, дорогой Василий Павлович, милый ты наш герой сопротивления, но сначала – денежка, старичок, баблецо, капустка, зелень, башли, лавэ… Понял, голуба?!

И тут же – бравурная роскошь презентаций, премьер, фестивалей: праздник, брызги шампанского, дамы в мини и кринолинах, фейерверк огней и улыбок. А попутно торговля – всем и везде. Начальство народ еле держит в узде. С наваром тот, кто хитер, силен и ловок. «Кидалы», «каталы» и боевики бандитских группировок. Лотошники и киношники, любители почек «сотэ» и мастера карате: раз-раз-раз – и в лоб, и в бок, и в глаз, и под ребра, и взашей; пенсионеры, и милиционеры, и боевые офицеры: эй, командир! есть партия «калашей»… Недорого! Возьмешь? Ну, как тут поймешь – где «братки», а где дельцы, а где отечества отцы? И где искать концы… Ведь «Беретты» под мышками у всех одинаковые. И патроны. И инстинкты всамделишные. И тяга в чреслах самая что ни на есть. Барышни по вызову – на любой вкус. Куда ни взгляни – то соблазн, то искус. Вот казино «Аризона», а вот диско «Красная зона». На Ленинградке, у комплекса ЦСКА, это место знает вся веселая Москва, там над пульсирующей толпой в неоновых клетках, в пятнах света извиваются голые девки.

Всё это для Аксенова не только экзотика, но и кошмар. Он шепчет: в Америке такое невозможно. Ох, сколь многое невозможно в Америке из того, что он видит в России.

Аксенов верил в перемены и ждал их. Но и вообразить не мог, как конкретно они будут выглядеть и чем на самом деле станут для миллионов людей, большую часть жизни проведших под надзором и опекой внимательной власти и внезапно очутившихся в незнакомом и недружественном мире, где всё выложено на лоток: собрания сочинений и консервы, детские машинки и искусственные члены, спирт и видео, боевые ордена и презервативы, знамена и «Херши-Кола», кроссовки и тусовки, звериная жестокость и судьбы людские.

Этот базар-вокзал ничуть не походил на благолепное торжество буржуазного процветания. В неразберихе ох как вольготно было тем, кто тосковал по совку, страшился свободы, презирал личность, обряжал патриотизм в поддевку черной сотни, а на Запад напяливал личину врага. Но… «Заткнись, красная жаба! Не трожь Запада – нашей духовной родины!» – требовал Аксенов. Но, на беду, его приказ исполнялся только в книгах. И то не всегда.

Да, он понимал: в периоды крушения прежних систем и утверждения новых иначе не бывает. Но окружающее безобразие нравилось ему не слишком. Впрочем, он надеялся: в недрах бардака зреют закон, порядок и человеческое достоинство. И, конечно, какое-то неведомое и невиданное русское искусство… И когда оно наконец прорвется наружу, потрясенный мир радостно изумится, и ну ликовать в пароксизме светлого восторга.

Пока же вся эта тонко подмеченная прозаиком суета требовала превращения в художественный текст. Он не мог не стать полным парадоксов. Рядом: вырождение идеалов и торжество идеалов; отсутствие ценностей и высота этих ценностей; мафиозность власти и властность мафии; устремленность к прилавкам товарного рая, при нуле человеческих чувств, и безбрежность этих чувств; зверская мерзость злобы и простая чистота любви. Доктор Аксенов знал: перед ним страна, истомленная наследственным, генетическим недугом. Он не претендовал на роль целителя, но готов был участвовать в консилиуме. И как писатель внес в него вклад в виде книги – «Негатив положительного героя», став одним из первых «зеркал первой криминальной русской контрреволюции», что и было отражено в заголовке одной из статей о нем[243].

Анатолий Гладилин считает «Негатив» самой интересной книгой Аксенова, написанной в Америке и напрасно почти не замеченной журналистами и исследователями.

* * *

С этого-то негатива и возьмется Аксенов печатать несколько снимков – образов – другого российского героя. Предприимчивого человека. Молодого русского дельца. Лидера нового молодого народа. Успешного гражданина-горожанина. Сильного интеллектуала. Что средь бандитской катавасии не падает духом, не опускает рук, а бьется за лучшее будущее для себя, а заодно и для всех. Капитализм – это демократия плюс приватизация всей страны! Ура! И пусть этот лозунг останется лишь рекламным набором слов, герой уже здесь. В сюжете.

Первый его оттиск – Славка Горелик. Деловой сын стареющего красного интеллигента, парень с подпольным прошлым и острым чувством юмора. Второй – женское отражение Славки – Светлякова Наташа (она же – Какаша), «звезда станции метро "Нарвские ворота"», красавица, распутница, соратница в борьбе за новый мир.

Эта пара окружена характерами второго ряда и обоего пола. Тут и комсомольская наставница Ольга Кольцатая, и веселые девчонки – заветные подруги Людка Штраух, Маринка Дикобразова, Ольга Мухамедшина и другие, а также и юноши – комсомольцы, беспокойные сердца – Вадим Дулин, Юрка Эссерер, Равилька Шамашедшин со товарищи из клуба «Баграм», и интересные бандюганы – Налим и его братия, и шайка международных подонков Резо, Васо, Отари и Нукрешик, и эмигранты всех мастей и разных поколений, от седых аристократов-монтеров-сантехников в третьем поколении графа Джина Воронцофф и князя Ника Олады до зрелых лет писателя в изгнании Стаса Ваксино (он же Влас Ваксаков) и самих Наташи и Славки с родителями, кто по легкомыслию, а кто по необходимости сваливших за кордон. Это роман «Кесарево свечение», которому предстоит сыграть поворотную роль в судьбе автора.

Следом идет Саша Корбах – режиссер трудной судьбы, о коем Аксенов говорил на семинаре в Спасо-Хаус. Отринутый советами изгой и штатовский нищеброд, волею автора превращенный в посланца романтических идеалистов Запада в новую Россию. Тут же и сами миллиардеры-романтики – Стенли Корбах и его команда, тимуровцы нашего времени, желающие перевести Россию – дряхлую старуху и неопытную деву в одном лице – по утлому мостику над вонючим потоком распада, усобицы и самоубийства. Занимаясь этим, Саша являет миру свой новый сладостный стиль (перенятый у великого Данта и воспетый в одноименном романе Аксенова), но сопутствующая ему удача отворачивается, и приходится побеждать в другом краю.

Третий образ – герой, схожий с Гореликом, но героичней. Мы с ним знакомы. Помните – Гена Стратофонтов? Ну да, мальчик, не теряющийся в сложных ситуациях. Но уже не пионер. А бизнесмен-металлург, сделавший редкие земли[244] не только источником своих миллионов, но и именем романа. Молодой, полный сил и уверенности в себе выходец из ВЛКСМ – «Всероссийского капиталистического союза молодежи», мужчина, занятый превращением России в сильную и удобную для жизни буржуазную страну – любимицу мирового сообщества цивилизованных и устремленных в будущее свободных наций.

У этих героев нет иного пути, кроме как сквозь танковый август 91-го, когда народная духовная революция смела клику гэкачепистских воротил. Не миновать им и нищего 92-го. Как и пика – октября 93-го, когда тоже не обошлось без танков. Они и сломали хребет хищной красной гидре, выдрали ее клыки и ядовитое жало, превратив в гадкое, но не смертельно опасное существо, способное дико выть, но не кусать. Не проскочить им и мимо бандитских разборок, и чеченских побоищ, и тоталитарных трюков власти.

7

Нет нужды пересказывать сюжеты этих книг. Но отметим: их герои идут по историческим вехам новых времен, важным для их автора. Там есть политика. Ибо и Аксенов ее не миновал.

Путч ГКЧП придется аккурат на его день рождения, и он, только что покинувший Москву, проведет этот и последующие дни в Париже, тревожась о судьбе страны и своего сына Алексея, который провел их на баррикадах у «Белого дома».

Радость победы над мятежом через несколько часов прозвенит в его радиопередаче, а затем и в «Новом сладостном стиле»[245]. «Этот момент, – говорил Аксенов в микрофон, – можно без преувеличения назвать величайшей и славнейшей страницей в истории России. Похоже было на то, что в сердцах миллионов происходит некое чудо: "Хватит! – кричали все. – Никогда больше!" Старухи и уличные панки, афганцы и работяги, журналисты, музыканты, интеллектуалы, каменщики – все стояли рука об руку на площади, которая легко могла оказаться русским Тяньаньмэнем. <…> Это были самые счастливые дни в жизни нашего поколения. Что бы еще судьба ни держала в запасе, всё-таки мы можем теперь сказать, что всё пережитое… стоило пережить. Если и было чувство горечи в моей душе, то от того лишь только, что я улетел из Москвы в Париж… утром 18 августа… В то время, пока мой сын стоял на баррикадах, а моя жена была в толпе, "окружающей Белый дом"… я сидел с кипой газет на Монпарнасе, и Париж со всем своим блеском тускнел перед революционной Москвой».

А в романе «Новый сладостный стиль» после победы Саша Корбах думает: «Пусть это всё… утвердится в истории лишь как дата неудавшегося переворота… всё равно три дня в августе 91-го останутся самыми славными днями в российском тысячелетии, как чудо сродни Явлению Богородицы. А может, это и было Ее Явление?»

Вот он – байронит Саша – на московских баррикадах… Строил-строил, стоял-стоял, потом присел, да и уснул на фанерке. А очнулся, когда запищал мобильный. Помните, такие были черные ящики с ручкой, как у атташе-кейса? Звонил шеф и друг Стенли Корбах, залетевший в Индию. Поговорили. И тут Саша услыхал аплодисменты. «Вокруг стояла группа поклонников, мужчин и женщин… Этих "поздних шестидесятников" он мог бы различить в любой толпе. Сейчас они умиленно ему аплодировали, как будто он только что сыграл сценку "Разговор по-английски с неведомым персонажем". Одна женщина сказала ему с характерным для этой публики смешком: "Знаем, что глупо, но это все-таки так здорово – видеть вас сейчас здесь, Саша Корбах!"»

Тут и Ельцин (кто-то шепнул ему, что это ж тот самый – самый знаменитый) предложил ему партию в теннис. Но – не сейчас, не сейчас, а когда вся эта муйня закончится…

Ну а это – что? Откуда в осажденном лагере – райские звуки струнного инструмента? Откуда слышен смычок виртуоза? Да еще и знакомого!

«В углу басовитым соловьем разливается виолончель Ростроповича. Увидев товарища по изгнанию, Слава, как был в каске и бронежилете, бросается с поцелуями: "Сашка, ты тоже здесь! Вот здорово! Люблю твой талант, Сашка, ети его суть!.. <…> Песню твою люблю! Музыку обожаю! Ты первоклассный мелодист, Сашка! Ну-ка, давай, подыграй мне на флейте! Ребята-демократы, у кого тут найдется флейта? Коржаков уже поспешает с флейтою на подносе. А мне вот Филатов "чело" привез из Дома пионеров!..

Корбах для смеха дунул в дудку… Ну и ну, вот так получился дуэт…»

На стене отпечаталась общая композиция осажденных, но дерзких душ.

Потом Аксенов скажет: «Герой "Нового сладостного стиля" лично ко мне имеет небольшое отношение. Может быть, гораздо большее к Высоцкому, и одновременно к Тарковскому, и одновременно к Юрию Петровичу Любимову». Разве здесь образ Саши не сливается с автором? Оба ищут новый сладостный стиль, открытый великим Данте. Обоих в творчестве ведет любовь и ирония. Оба – байрониты, готовые умереть на баррикадах, защищая свободу.

Но… Концерт окончен. И тут исповедальная проза Аксенова выливается в исповедь Корбаха: «Для меня… гибель в бою с чекистами стала бы вершиной существования. <…> Вот ты встал там в восторге и в этот момент получаешь пулю, желательно все-таки, чтобы слева между ребер, чтобы иметь несколько секунд для осознания вершины, которых – секунд, ети их суть, – у тебя не будет, если бьют в голову. Так или иначе, если вершина и пуля неразделимы, никогда не сойду в сторону». Это – политическое заявление писателя Аксенова. Теперь ему было за что бороться – за демократическую Россию. И было что защищать – ее же.

Кстати, «Новый сладостный стиль» – единственный роман Аксенова, где его симпатии полностью отданы постсоветской России. На три дня. В августе 91-го.

* * *

Летом – осенью 1993-го он поддержал Ельцина. После подавления мятежа Руцкого – Хасбулатова одобрил и «Письмо 42» в поддержку Кремля. «Фашисты взялись за оружие, пытаясь захватить власть, – писали тогда в «Известиях» деятели культуры. – Слава Богу, армия и правоохранительные органы… не позволили перерасти кровавой авантюре в гибельную гражданскую войну, ну а если бы вдруг?.. Нам некого было бы винить, кроме самих себя. Нам очень хотелось быть добрыми, великодушными, терпимыми. К кому? К убийцам? Терпимыми… К чему? К фашизму? История еще раз предоставила нам шанс сделать широкий шаг к демократии и цивилизованности. Не упустим же такой шанс…»

В эти дни Аксенова нет в России. Но за границей он официально заявит: «Если бы я был в Москве, то тоже подписал бы это письмо…» Это позиция. В 1994-м он пишет Михаилу Маргулису[246]: «… Когда-нибудь вспоминать писателей будут не только по книгам, а по их делам, которые они совершили во имя… человеческой свободы. Писателей часто убивают из-за их любви к свободе, но путь свободы – это единственный прекрасный путь, уходящий в небо…»

Аксенов политически самоопределился. Точно знал, на чьей стороне. В отличие от многих мастеров культуры, не умевших этого и глядевших на страшные события как на афишу коза, а точнее – как на экран кино или ТВ, где идет кино со стрельбой из чьей-то чужой жизни.

Таков один из главных персонажей «Негатива» – артист, бабник и министр культурных связей Аркадий Грубиянов. Сидя в хлам бухой в американских гостях и глядя в CNN, он «болеет» то за Ельцина, то за Руцкого, то за Кремль, то за «Белый дом». Как и многие в те страшные дни.

Вот боевики штурмуют мэрию. А он орет, как на футболе: «Ух, дали! Ух, здорово! Саша, вперед!» Вот толпа поет перед Останкино: «Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин, и Макашов на битву поведет». А его разбирает смех: какое мне дело до вас до всех – "Ух ты! Ух ты!" Вот танки прямой наводкой крушат штаб «Второй Октябрьской революции», разрывы, столбы дыма. А Грубиянов: «Вот дают! Вот здорово! Паша, вперед!» Наконец «Альфа» выводит вожаков мятежа, и министр чуть не свергнутого кабинета оргастически дрожит: «Во кайф!»

Хозяева глядят на гостя как на больного. А он и есть больной, чье сознание зажало между дубиной тирании и стягом свободы.

8

Аксенов столько лет видел в этой роли российский триколор и был так счастлив, когда в знак победы демократии его пронесли по улицам столицы, что изумился, узнав: это знамя может увенчать государственное здание страны, где следом за революцией духа и преодолением мятежа его мечте о демократической республике останется не так уж много места.

Россия как объект утопии ушла в слова. Заболтали. Стащили с победной вершины в трясину полукриминальных будней и пафосного лицемерия.

В «Новом сладостном стиле» есть эпизод, где обескураженный событиями и впавший было в депрессию Сергей Михалков решает: демократия победила. И надо приспосабливаться. Но как? Что сделать-то? Как что? Создать новый гимн! И вот идет он по площади Восстания. И сочиняет. Но не

Широкий простор для мечты и для жизни

Грядущие нам открывают года.

Нам силу дает наша верность Отчизне.

Так было, так есть и так будет всегда!

Славься, Отечество наше свободное,

Братских народов союз вековой,

Предками данная мудрость народная!

и т. д.

а просто похоже:

Борцов демократии, сильных, свободных,

Сплотила навеки великая Русь!

Да здравствует созданный волей народов

Общественный строй, чьей свободой клянусь!

Славься, Отечество наше свободное,

Думы и слова надежный оплот!

Знамя трехцветное, знамя народное

Пусть к благоденствию всех приведет!

И понеслось… Как это Аксенов угадал?..

* * *

В Штатах роман вышел в Random House в декабре 1999 года. Продался он слабо – семь тысяч экземпляров. Рецензий же и в России, и в Штатах было море – от хвалебных до жестких. Журнал The New Republic, где вышли статьи Аксенова «Битники и Большевики» (1987), «Не вполне сентиментальное путешествие» (1990) и «Живые души» – как раз эссе о защите «Белого дома» (1991), высказал своему автору четкую претензию в статье «Остановите карнавал. И Аксенова в особенности!»

Гнев издателей против «Желтка яйца», обрекшего сарказму, как мы помним, «самые серьезные вопросы», вылился теперь публично на «Новый сладостный стиль». Интеллектуальный истеблишмент и его рупор The New Republic отвергли аксеновский гротеск.

В России же книга стяжала успех. Выпущенную в том же 1999 году, ее даже номинировали на Государственную премию. Впрочем, безуспешно.

На «Государыню» роман выдвинули литераторы, гостем которых Аксенов был в Крыму в июле 1994 года. Тогда город Керчь и остров Тузла стали центром Боспорского форума современной культуры. Группа энтузиастов превратила порт и островок в площадки чтений, инсталляций, художественных акций и перформансов. Аксенов был в восторге от авангардистов, решивших превратить полуразрушенный украинский Крым в Мекку творческой элиты или как минимум в подобие описанного им «Острова Крым» – приюта международной богемы.

И когда на горе Митридат возвели псевдоскифский курган, чтобы в ходе перформанса «Циклопический жест» схоронить в нем дорогие гостям талисманы, как когда-то кочевники – злато, мечи и доспехи, он с удовольствием поучаствовал.

Андрей Поляков опустил в проем красавицу-керчанку. Фазиль Искандер – лист черновика. Тимур Кибиров – газовый баллончик с заклинанием «За всеобщее разоружение!» (Вероника Боде его из ямки забрала, и разоружение было отложено), председатель Союза писателей Крыма Леонид Панасенко – волос любимой. Организатор форума Игорь Сид – каплю крови. А писатель Василий Аксенов – ручку Parker. Говорят, ту, которой написал «Остров Крым».

Потом, обсуждая Форум на радио «Свобода», Сид рассказал о ручке. А навестив курган, увидел: он разрыт! А позже узнал о людях, нашедших ценное стило. Их в Керчи не менее трех.

Забавно сходство Игоря Сида и Саши Корбаха – оба высоки ростом, мощны торсом, крутолобы, частью русы, частью лысы… Оба поэты. Хотя… Сид не был в Америке. Зато известен в Крыму. Кстати, он помнит, как Аксенову – и всерьез – предлагали стать его президентом.

Но у него есть Россия. В президенты коей он не метил, но блага желал. И потому принял предложение газеты «Московские новости» стать ее колумнистом.

Его публицистика середины 90-х тревожна. Вот заголовки: «Если бы выставить в музее раскаявшегося большевика», «Опасно, очень опасно», «Ностальгия или шизофрения», «Старые песни о глупом», «Проба на либерализм»… В январе 1996 года он пишет «Первомайский январь». Анализируя итоги думских выборов 17 декабря 1995 года, когда коммунисты получили 157 мест в нижней палате парламента, а их союзники-аграрии – 20, он объявляет об опасности красного реванша. «Особенно явственно это осознаешь, – пишет он, – когда видишь среди новоизбранных думцев вчерашних заговорщиков Лукьянова и Стародубцева, Варенникова, Ачалова, Макашова. Выходит, все разоблачения коммунистических преступлений, все эти бесчисленные дырки в затылках, до лампочки?» В 98-м он объяснит: «Мы думаем, коммунизм далеко, а он близко, если каждый пятый из народа голосует за коммунистов… В советское время мы говорили: "Каждый пятый – стукач". Теперь каждый пятый – плакальщик по прошлому».

2000 год меняет Думу. А тревога остается. Объятья с красными китайцами. Помощь сербам в битве с Западом. Страх перед союзом РФ и НАТО. Впрочем, чего было ждать от тех, кто пускает плавать под трехцветным флагом пароходы с названиями «Валериан Куйбышев», «Серго Орджоникидзе», «Юрий Андропов»? В поселке Свирьстрой у статуи Ленина Аксенов спросил жителя: «На что он вам?» А тот: «На всякий случай». Что ж это за случай? – подумал писатель.

Каждая его тогдашняя статья достойна дискуссии. Он спрашивает: если Россия строит демократию, то что мешает ей политически, культурно, экономически сблизиться с Западом? Зачем оглядываться назад и кивать китайским большевикам, арабским боевикам, иранским аятоллам? Что мешает раз и навсегда избрать союзника – и стать западной страной?

Вопросы это не риторические.

Он обещал отречься от Родины, коль начнут ставить монументы Сталину.

9

Тем временем выходит первое собрание сочинений Аксенова – знаменитый синий пятитомник, выпущенный в 1995 году издательским домом «Юность». В нем – важнейшие тексты и ряд удачных предисловий: Евгения Попова – к тому, где роман «Скажи изюм», Виктории Шохиной – к «Острову Крым», Петра Вайля и Александра Гениса – к «Ожогу». Собрание неполное, но это не беда, впоследствии его дополнят сборники «Квакаем, квакаем» (АСТ, 2007), «Логово льва» (АСТ 2009), «Зеница ока» (АСТ, 2009).

Собрание – это очень важно. Но еще важнее, что с его выходом в позу классика Аксенов не встал, а, похоже, еще больше преисполнился иронии. И прежде всего – по отношению к себе.

Ею пронизана повесть «Три шинели и нос»[247], в которой рядом с Аксеновым по Казани и Питеру прогуливается незримый Гоголь. Текст про легкую жизнь и юные дружбы. Про то, что и пальто может быть мечтой. Про то, что почти любой советский юноша 50-х – во многом почти Акакий Акакиевич. Про джаз, мятежный задор и торжество здравого смысла. Про беду, которая не приходит одна. И про помощь, приходящую ниоткуда. О том, что молодость не вернешь. Но это не повод быть занудой. Да и стареть спешить не стоит. Ибо праздник всегда с тобою.

Аксенов не раз подводил черту под своей прежней, советской жизнью. «Три шинели и нос» – очередная такая задорная черта.

В России теперь другая жизнь, в которой можно слушать любую музыку, носить что угодно, петь, говорить, писать и публиковать что пожелаешь. И не мучиться бесконечно в поисках чего-нибудь сколько-нибудь доброкачественного съестного.

Верность этого своего впечатления Аксенов постоянно подтверждает в путешествиях. Летом 1996-го он плывет пароходом из Самары в Астрахань. И назад – до Москвы. Его радует, что пароход назван не именем какого-нибудь «рыцаря пролетарской революции», а в честь видного русского изобретателя и инноватора. «Иван Кулибин» швартуется в Тольятти, Ульяновске, Ярославле, Чебоксарах, Казани, Нижнем, Саратове, Астрахани и снова в Самаре. И везде Василий Павлович отправляется на берег – за свидетельствами благотворных перемен.

Советской нищеты (когда молоко, бывало, продавали только для детей – по рецепту, а чуть не треть жизни губилась в очередях за самым простым) теперь нет. Древние торговые города вновь полны товара. «Импорта» в одном магазине столько, сколько прежде едва нашлось бы в целом городе. И хотя доступно не всё и не всем, купить главное можно без труда и по вменяемой цене. На рынке в Самаре – торговцы горячим хлебом и колбасой: подходи, попробуй с ножа. И рыба появилась! А где ж пряталась-то? В глубине. А что так? А не терпела «красных».

Но вот ведь история! «Красные»-то до чего неугомонны? Всё рыдают по былому «величию». Всё твердят про «Русь на коленях». Всё тычут пальцем в безработных и бедняков. Всё жаждут вернуть равномерное распределение убожества вместо неравномерного распределения богатства.

Отменить реальность, где «немыслимое изобилие товаров, растут новые торговые центры и денег у людей становится больше, несмотря на невыплаты зарплат», в которой «массы людей стараются обогатиться». А как же? Ведь «машина-то у меня всего "шестерка"».

Не по душе наследникам генералиссимуса и разнообразие и богатство мнений: митинги, демонстрации, забастовки, перекрытия магистралей – проснувшееся гражданское чувство народа. Впрочем, это бурление рождает в нем не только радость и надежды, но и вопрос: что дальше?

Эта смесь удовлетворения и неуверенности отражает пассаж из книги «Любовь к электричеству». Либералы, романтик-оптимист и аналитик-реалист, толкуют о текущем моменте.

– Господи, сколько лет я мечтал об этом! Выйти на Арбат и увидеть самую обыкновенную студенческую демонстрацию – веселое свободное шествие, как в Европе! И вот сбылось… без нагаек, без крови!.. не верится… не верится…

– Погодите, батенька, рано радуетесь…

– Да нет… нет… Этот процесс уже не остановишь – Россия вступила на европейский путь развития, милостивый государь, и постепенно вымрут ищейки, унтеры пришибеевы, держиморды и палачи, эти порождения столетнего рабства!

– Неизвестно, батенька, куда повернутся события…

– Боязливость ваша, сударь, осторожность, извините, осточертевшая от татарского ига идут. <…> Газеты! Газеты различных направлений! В голове не укладывается – нет цензуры!..Как Британия, сударь, как Великобритания. <…> Власть будет принадлежать избранникам народа! Коалиционные правительства, отставки кабинетов, запросы в Думе, общественная жизнь, борьба…

– Эка размахнулись, восторженный вы человек!

– Да, размахнулся, и не без оснований, сударь! <…> Решено, вступаю в партию к к.-д.[248]!

– Не торопились бы вы, батенька…

– Вздор! Вздор! Энергия, динамика – вот символы нашего времени! Молодежь…

В этом записанном в конце 60-х диалоге интеллигентов 1905 года – надежда и тревога Аксенова 90-х годов XX и первого десятилетия XXI века.

Порыв, динамика, молодежь…

Вот и Слава Горелик из нового романа «Кесарево свечение», включившись в народное бурление и прорвавшись к обогащению, так же легко меняет комсомольский стяг на триколор, как «шестерку» на сильно подержанный «Ягуар», на котором мчит к новым горизонтам, где ждет его, кроме прочего, «почти новый "Порше"». И, как-то подвозя друга отца, ныне героя сопротивления, американского прозаика и профессора Стаса Ваксино (он же Влос Ваксаков), заявляет: сейчас для меня главное – делать деньги; и интересуется: «…А ты не можешь дать мне сотню грэндов на пару недель?» Ну да, сто тысяч баксов.

– Боюсь, ты меня за кого-то другого принимаешь. Я ведь просто колледжский учитель…

– Ну, сколько можешь?..

– Не больше чем три.

– И это пойдет. Верну тебе три через неделю. А через год… тысячу процентов интереса.

– Ты сумасшедший, мой мальчик. На что тебе этот денежный бизнес?..

– Не кажется ли тебе, что я тоже имею право на свою утопию?..»

Вот такая теперь у них утопия. Снова за свое? Да какая ж такая особенная? Не любезный ли вам цветущий социально ответственный капитализм – свободная республика Россия?

Вот так преобразился диалог либералов из 1905 года в году эдак примерно 1993–1997-м…

Славка Горелик – образованный отпрыск умного номенклатурщика из бывшего ЦК КПСС. Ему подавай всё и сразу: и демократию, и капитал. Ибо в наши дни, как пишут теоретики, демократия есть система самая комфортная для сохранения и преумножения капитала.

– А это – смотря для кого, – ответила Славе российская реальность. – И смотря для какого капитала…

Да и послала его. Скрываться в дальние края. Хотя и с возможностью, а главное, с желанием выплатить пожилому сочинителю обещанные проценты. А тот – взял!..

А зря, что ли, и старшее поколение толкует в романе о финансах? Чем не тема под морозную водку и жаркую кулебяку? Тем более что и Горелик-старший собрался подальше от света рубиновых звезд и обломков «империи, которая собиралась существовать вечно, но недотянула и до семидесяти пяти лет». Он ленинец – что ему делать в беспокойной капиталистической России в пору первоначального накопления капитала? Уж лучше проживать в спокойной Америке, где этот капитал, слава Богу, успешно накоплен и правильно вложен.

Меж тем жить в России всё лучше и веселее. Кругом бокально-колокольный перезвон, рекламный неон, сиянье баров и бутиков, роскошь офисов и автомобилей, гомон бегущей толпы.

«Ночью выходишь из театра, – делится Аксенов с журналистом Игорем Шевелевым, – улицы полны, масса людей сидит в кафе. Мы тут вышли вечером из ресторана – Евгений Попов, Борис Мессерер и я со своим приятелем, писателем из Израиля, который не был здесь 28 лет… Едем мы в гостиницу, где он живет, и вдруг я вижу огромные светящиеся буквы: "ОСТРОВ КРЫМ. КАЗИНО". Не то что такого никогда не было, но, честно говоря, даже не мечталось. <…> Чтобы Москва так преобразилась… Вдруг всё превратилось в высокий класс».

Между тем российские артисты показывают свой класс Америке.

Весной 1997-го в Вашингтоне, в зале XVIII века – старинном «Гастон-холле» Джорджтаунского университета – играет «Аквариум». Народу битком. Вдруг под сводами начинает выть пожарная сирена. Музыка смолкает. Полиция хочет эвакуировать зрителей. Но они – и русские, и американцы – не уходят. Проблему решает музыкант Олег Сакмаров. Гудки сигнализации – чем плохой фон для импровизации? И он заиграет на флейте. Публика идет в пляс. Вступает аккордеон Сергея Щуракова… Зрители строят живую пирамиду до потолка и вырубают гудок. Поет Гребенщиков. Триумф.

Был на шоу и Аксенов. И оно ему очень понравилось. Писатель с Пушкиным на руках пришел на прием в честь музыкантов. Они подружились. Потом ребята не раз аккомпанировали ему на презентациях книг – «Вольтерьянцев и вольтерьянок», «Редких земель» и других. В 2004-м они вместе выступали на фестивале в московском клубе «Б2». Рок-н-ролльщики волновались: как примет пожилого прозаика их аудитория? Приняла прекрасно. Аксенов показал себя артистом, тонко чувствующим ритм и музыкальное сопровождение. Потом его спросили: «Как вам удалось не стушеваться перед рок-аудиторией и так быстро овладеть ею?» Он ответил: «У меня большой опыт преподавательской работы в американских университетах».

После в Котельниках он, Майя и коллекционер джаза Владимир Мощенко вместе с артистами смотрели запись выступления, где музыканты говорят о госте теплые слова. Аксенов воскликнул: «Майя, Володя! Смотрите, как про меня люди говорят! А вы всё – Вася, Вася!»

Поиски новых форм общения с широкой современной аудиторией могли обернуться коммерческим арт-проектом. Весной 2008 года Аксенова и музыкантов ждали в Украине с литературно-музыкальным турне. Говорят, билеты были проданы все… Но не довелось.

* * *

В середине 90-х Аксенова по обе стороны океана окружают молодые таланты, импозантные господа, эффектные дамы, умопомрачительные какие-то барышни. О, эти барышни 90-х, о, эти дамы нулевых!.. Им пришлось постараться, чтобы войти в новый роман Аксенова на правах первых героинь, обрести и образ, и речь…

– У тебя, Какашка, нет тормозов! Ты что – рехнулась – сразу с двумя? И зачем ты принуждала провинциалов к оралу? Кто на тебе женится после этого? – увещевала главную героиню Наташу (Какашу) Светлякову наставница перестроечной женской молодежи, авторитетная комсомольская леди Ольга Кольцатая.

– К сожалению, я очень испорченная, – отвечала Какаша и рыдала, рыдала… – Что же я такая изначально фатальная получаюсь?..

И ведь получилась! Получилась! Именно такая вот фатальная. Коей ни профессор Стас (он же Влос) не миновал, ни мегароманист-мафиози Ильич Гватемала, ни даже мелкая кавказско-калифорнийская шпанца – Резо, Васо, Отари и Нукрешик… Всем досталось от нимфы новой России Какаши Светляковой. Ну и Горелику горящему Светлякова светящая осветила путь в дальнейшее пространство. В частности – в сюрреалистические пьесы Аксенова «Горе, гора, гореть» (1998), «Аврора Горелика»[249] (1999), «Ах, Артур Шопенгауэр» (2000).

10

Когда-то Гладилин так сказал Аксенову о его героине: «Это – красивая баба. Очень красивая баба. Но обязательно – блядь. Которая кроме того, что любит главного героя, спит еще с десятком как минимум мужиков. И из-за этого все они мучаются… Иначе неинтересно… Если б ты писал героиню всю такую положительную, у которой отношения только с котлетами, которые она подает мужу только с зеленым лучком для аппетита, ты, наверное, повесился бы с тоски». Да уж, героиня Аксенова оказывается рядом с котлетами нечасто – разве что в рассказах 60-х годов (как, например, подавальщица Зина из «Катапульты» или актриса Ирина Иванова из «Жаль, что Вас не было с нами», и то она их там ковыряла вилкой, а не мужу подавала, да и не котлеты вовсе, а филе по-суворовски…).

Сам же Аксенов, не подтверждая догадки друга, ее и не опровергает. «В каждой описанной мною женщине, – говорит он, – можно найти воспоминание о романтическом увлечении». И не обязательно о состоявшемся, но, возможно, о тайном, юношеском, больном, невоплощенном. Жестоком и прекрасном. О ней, проклятой…

Глобальная Наташа-Какаша из «Свечения»; магаданская Людочка Гулий и питерская Полина Белякова (как, однако, рифмуется со Светлякова!) и московская Алиса из «Ожога»; стюардесса Таня, утраченная на полпути к Луне; Фенька Огарышева из «Бумажного пейзажа»; Нора Мансур из «Сладостного стиля»; Глика Новотканная и Ашка Стратова из грядущих романов «Москва-Ква-Ква» и «Редкие земли»… Это отраженья той, что осталась с ним на всю жизнь. Быть может, той, что год за годом, десятилетие за десятилетием сидит в пустом классе с комсоргом Рыбой, что, плотоядно улыбаясь, шарит у нее за пазухой.

– Будем дружить, Людка? – сипит он. – Будем дружить?

«Рыба, гладкий, жирноволосый, с ротиком-присоском, совсем неодухотворенный, серый, как валенок, сынишка АХЧ… – спустя годы напишет Аксенов в «Ожоге», – ты похитил мою любовь, мою трепетную Людмилу, ты жмешь ей левую грудь, высасываешь соки из цветка душистых прерий, под портретом Кромвеля ты втискиваешь свою гнусную лапу меж двух сокровенных колен…»

Это ли и есть та ранняя рана, боль которой потом отзовется в его героине? Не знаем.

Но вот что важно: ее, этой героини, нет вне героя.

Вне героя ей просто нечего делать. Как Алисе – без Аполлинарьевичей. Как Алле из «Поисков жанра» – без Николая, Тане из «Острова» – без Лучникова, а Насте из «Изюма» – без Огородникова. Так и Наташи из «Свечения» нет без Славки. То-то они и ищут друг друга. Ищут давно, но не могут найти… До поры. Ибо всему в романе свое время и черед, в том числе – и встрече героини и героя. Но она неизбежна. Как смерть. Ведь создатель пишет в романе женщину, особо предназначая герою. Да и кому она еще нужна? И зачем?

Нет, понятно, она пытается как-то сама, но…

Объясняя отношения своих героев и свое в них участие, писатель утверждал: он хочет, чтобы роман развивался сам по себе. Что ему, автору, нравится, когда порой он не знает, что случилось с героями, пока он спал. И как пойдут их дела в новой главе. Так-то оно так, и в «Кесаревом свечении» они, похоже, и впрямь нередко творят что хотят, но, с другой стороны, их амплуа прописаны четко. Если героиня – так уж героиня: строго по Гладилину; коли герой – то герой до беспощадного байронического героизма; раз уж страдалица – то до невыносимости; обреченный – безысходно; хам и подонок – мерзейший; друг – вернейший (а кто он – бандит, художник, торговец оружием, мыслитель-баскетболист или кто еще – не так важно). Плюс: враги, большевики, живодеры-дикари, спецназовцы, ученые-леваки и ученые-либералы, великие тени: Пикассо, Трилиссер, Татлин, Хлебников, и просто воспоминания о романтических связях.

Ну и сам автор. Сочинитель. Тот, что со-чиняет одно с другим. Кто всё со-единяет и побуждает жить. Одушевляет. Он главнее главного героя. Творец миров и ощущений, котов, собак, преображений, людей, раздоров и кошмаров, холозагоров, олеожаров и прочего земного и иного. В том числе – пьес, вошедших в роман. Из них, говорил автор, он, собственно, и вырос.

Драматургия в «Свечении» полноправна с прозой. Как и стихи. Они здесь – фрагменты бытия, которые проговаривает – и так создает в романе – автор. Даря их герою-байрониту, желая и ожидая, что с ним отождествит себя читатель. Ну что за карнавал – без стихов? И какой роман (во всяком случае, аксеновский) – без карнавала? А карнавал – без пенья и плясок, костюмов и масок? По крайней мере до тех пор, пока не пришла пора окончательной серьезности. Когда может выясниться, что нет и не было героев и злодеев и подвигов во имя добра или зла. Что нет и Хорошего Человека на луговом острове новой земли под новым небом… А есть finita la comedia и выход из театра… Всё, всё, дамы и господа, show is over, auf Wiedersehen, не поминайте лихом.

О нет! Не близок, слава Богу, этот час.

Но это не значит, что на карнавале царит сплошное веселье. Да, там сладкое – сладко. А страшное – страшно. Там гадкое – гадко. А удалое – бесшабашно. Даже зверские cклоки мафий и военные побоища – и те вытанцовываются. К примеру, битва на принадлежащих России вымышленных Кукушкиных островах, в которой бандитские кланы под командой Горелика бьются с полчищем террористов-аборигенов. Вообразите: «наши» засели в суперотеле «Бельмонд» и стоят насмерть. Их атакуют кровожадные живодеры. Их вожак Уссал Ассхолов – садист и лицемер. Имена и нравы других главарей также схожи с кавказскими. Они, прикрывшись живым щитом из русских поселенцев, одолевают было оборону столичных мафиози. Но те «башляют» командование дрейфующей вблизи российской военной эскадры. Несколько тонн «зеленых», и флот идет на помощь. Моряки и боевики сходятся в схватке. Побеждают первые. Кукушкины острова остаются в составе России. Осажденные россияне – в живых. Презрение Аксенова к террористам и их разгром отражают отношение писателя к Чеченской войне.

Как и весь кризис на Кукушкиных островах, в котором Аксенов видит прежде всего итог криминальных разборок, прикрытием которому служат, с одной стороны – призывы к независимости, а с другой – к территориальной целостности.

Но пространства карнавала и повседневности не совпадают. В реальной жизни Аксенов во многом критично относился к политике президента Путина, считая при этом, что принуждение к миру Чечни и всего Кавказа – необходимость, а разгром сепаратистов – «факт ликвидации бандитской армии невиданной жестокости и садизма».

11

Меж тем подоспело двадцатилетие «МетрОполя». Его отметили громко, с шампанским в мастерской Бориса Мессерера. Юбилей совпал с финалом десятилетия, столетия, тысячелетия.

Время подведения итогов. И создания новых планов.

Итоги оказались более чем достойными. Планы – вполне наполеоновскими.

Воплотилась мечта: с «красным проектом» в России покончено. Шансов на возрождение тоталитаризма нет. И этому помог он – Аксенов – книгами своими и общественными трудами. Страна ответила ему благодарностью, уважением и вниманием: либерал, байронит, космополит и профессор, а главное – мастер Василий Аксенов – стяжал в Отечестве и славу, и почет.

* * *

В 2000-м, осенью, он написал «Свечение».

– Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе? – вопросил мастер, выходя к ужину золотым и ясным днем «индейского лета».

Выяснилось – тысячелетье очень непростое.

В Random House печатать роман отказались. Отвергли книгу, которую Аксенов считал в тот момент самой сложной и важной из всех, им написанных.

«Для меня это новаторская и в то же время программная вещь, – говорил он. – Она отсекает… определенный период моей творческой жизни, за которым я перехожу в иную степень самовыражения». В издательстве этого не поняли. Не услышали. Не разобрались.

Но почему? С чего вдруг такое решение? А с того, что новое руководство Random House решило, что «Свечение» не будет успешным на рынке, что читатели не поймут этой книги. Она похожа на «Новый сладостный стиль». А «Стиль» продался… слабо.

Да. Однако ведь и многие другие его книги, выпущенные в Random House, бестселлерами не стали и «кассу» не огребли. Но его издавали. Знали: у Аксенова в Америке была своя аудитория – интеллектуалы, деятели культуры, люди искусства, и – ничего удивительного – слой, близкий к политическим элитам. Они его покупали и видели: Random House издает умные и необычные книги, это больше чем издательство, а авторитетная и солидная культурная институция.

Так, собственно, и позиционировало себя издательство: мощное и успешное предприятие и одновременно оплот национальной культуры, что наряду с осуществлением прибыльных проектов, рассчитанных на массовое потребление, предлагает обществу произведения, являющие собой литературное мастерство, изящный вкус, пульсирующую мысль и глубокое проникновение в суть бытия. То есть товар для элитарного меньшинства.

Так Random House получало нечто равное деньгам – престиж интеллектуального центра.

Ну что ж: было так, а стало иначе.

Издательство купил колоссальный германский медиаспрут Bertelsmann Group. С простой политикой: сначала – деньги. Едва узнав о предстоящем слиянии, Аксенов спросил: «Это конец?»

– Предстоит реорганизация. Но мы сохраним независимость, – успокоили его.

Однако после воцарения нового директора Дэна Олсона, с правом увольнять любого, кто не впишется в его коммерческий подход, всё круто изменилось. Была поставлена задача: рост продаж. Рост прибыли. В ее рамках не оставалось места ни соображениям о «престиже солидной культурной институции», ни книгам, рассчитанным на меньшинство. Согласно подсчетам, шансов на широком рынке «Свечение» не имело. Книгу завернули.

Такое с ним случалось только в СССР.

Но там причиной была политическая ненадежность рукописи. А здесь – ненадежность с точки зрения доходности. И там, и здесь соображения художественные были на втором месте.

– Я был очень зол, – вспоминал Аксенов. – Я тогда сказал: «Да пошли вы все! Я из России уехал, чтобы спасти свои романы!»

Пришла пора спасать «Свечение» и весь «новый период творчества», ждущий Аксенова в третьем тысячелетии.

Что зол был – понятно. Другой вопрос: что мог сделать?

Жизнь издательств всё больше зависела от продаж. Рынок диктовал политику в области тем, жанров, стилей, имен. Не так много пройдет еще лет, и владелец Gallimard, сделавший состояние на литературе самовыражения – французском «новом романе», – заявит: «Сегодня я не стал бы печатать Алена Роб-Грийе и Клод Симон»; но уже в 80-м агент говорил Аксенову: «Василий, здесь нет авангардной традиции». Гротеск, ирония, искренность в искусстве всегда смущали тех, кто думал о прибылях. Вспомним Есенина: «Места нет здесь мечтам и химерам, // отшумела тех лет пора, // все курьеры, курьеры, курьеры, // маклера, маклера, маклера… // если хочешь здесь душу выржать, то сочтут: или глуп, или пьян, // вот она, мировая биржа…»[250]

Вот с чем столкнулся Аксенов. После он скажет так: на деле было смешнее. А пока сочиняет.

There was a man in well known a nation,

Не was worth of a modest quotation.

Having beer once he said:

You can grasp outset,

You cannot understand termination.

По-русски это могло бы звучать… Ну как-то вот так, что ли:

Жил-был дяденька в некой известной стране,

Был он скромной цитаты достоин вполне.

Как-то сидя за пивом,

Рек: начало – красиво.

Но, ей-Богу, финал не по мне.

«Кесарево свечение» – последний американский роман Аксенова. Его литературный друг-гротеск показал себя в жизни: в начале XXI века он пережил то же, что в СССР в конце века XX: его не печатали. При этом издатели в России были рады ему и его книгам. Продавались они хорошо.

А сентиментальное путешествие продолжалось.

12

Аксенов уже задумывался об отъезде из Америки.

Возможно, впервые всерьез, когда его и всю семью постигло тяжкое горе.

В 1999 году погиб Иван – внук Майи и друг Василия Павловича. В книге «Американская кириллица», где Ивану посвящена отдельная глава, Аксенов зовет его сыном.

Почти через десять лет после трагедии, беседуя с Ольгой Кучкиной[251], он скажет: «Ему было 26 лет… Мы с ним дружили замечательно. Я хотел взять его на Готланд. Я, когда жил в Америке, каждое лето уезжал на Готланд, в Швецию, там есть дом творчества наподобие наших, и там я писал… На вершине горы, а внизу церковь святой Марии. Когда поднимаешься до третьего этажа, то видишь химеры на церкви, они заглядывают в окна. Я часто смотрел и боялся, что химера заглянет в мою жизнь. И она заглянула. Мне позвонил мой друг Женя Попов и сказал…»

Попав на Запад ребенком, Иван легко усвоил тамошние правила и нравы и, подрастая, всё больше являл собой красивый пример русского американца: учился, трудился, влюблялся, занимался спортом – великолепно освоил сноуборд и серфинг – и был к тому же, как считал Аксенов, очень способным поэтом. Словом, виделся ему юным и подающим надежды байронитом – вероятным наследником мировидения, образа жизни и творческого драйва самого писателя.

Оставив дом, он путешествовал по Штатам с друзьями – американцем и венесуэльцем. Рослые парни, рослый Иван (быть может, читатель угадает его черты в Нике Оризоне – удивительном ребенке из «Редких земель»). Подрабатывали на почте, спасателями на океане и в горах. У Вани была любовь с девушкой-немкой. Но у них что-то не склеилось, и троица двинулась в Сан-Франциско. Там он поселился на седьмом этаже. И однажды вышел на балкон…

В тот день у него были гости – две юные студентки. Они утверждают: ничто в его поведении не пугало и не настораживало, ничто не говорило о депрессии и принятом страшном решении. Он просто вышел на балкон…

Девушки увидели Ваню лежащим на земле. Когда они подбежали, он очнулся и сказал: «Я перебрал спиртного и перегнулся через перила». И умолк.

В 2000 году издательство «ИзографЪ» выпустило книгу его стихов. Тираж ее невелик. Как рассказал мне Виктор Есипов – друг и литературный агент Аксенова, – тексты для сборника переводили он, Михаил Генделев, Анатолий Найман, Татьяна Бек и ее студенты в Литинституте. Аксенов считал: это – поэзия предельного (или беспредельного?) одиночества, тоски по любви.

Она мой последний варяжский корабль.

Она торопится к ныряльщику в объятья.

Я поднимаю ее на своих плечах…

Моя возлюбленная, о да,

она – это всё, чем я обладаю,

что считаю лучшим в себе. <…>

О ком это? Не о той ли немецкой девушке, которую, как думал Ваня, он потерял?

– И она, – пишет Аксенов в рассказе «Иван», – призналась, когда мы в августе 99-го собрались оплакивать Ваню, что никогда не переставала его любить[252].

* * *

Уход Ивана впервые породил у Василия Павловича мысль об отъезде из Америки.

Теперь он думал о нем всерьез.

Но в Штатах его держали: университет (в России он бы никогда не заработал таких денег преподаванием); недвижимость (для человека с его доходами это было самое удачное вложение капитала), стабильность бытия (ни от кого не приходилось ждать подвохов, в то время как в России они могли возникнуть на ровном месте и по любой причине).

Он не был богат. По штатовским меркам, конечно. Но уютно жил в верхней части «среднего класса». Андрей Вознесенский вспоминал, как прилетел из Парижа в Вашингтон и приехал в гости к Василию в новом нейлоновом костюме с искрой. Аксенов показал ему свой «Ягуар»-кабриолет. Поэт подивился. При этом где-то вблизи маячил молодой человек, всё время смотревший на них, не решаясь подойти. Друзья решили: он, видать, любуется машиной.

Аксенов позвал: подходи, мол. И тот подошел. И спросил у Андрея: где вы купили костюм?

Конечно, представить себе Аксенова в костюме с искрой невозможно. Это был не его стиль. Он предпочитал тонкую шерсть, твид, фланель, вельвет, лен и хлопок, джут, парусину, кожу и холст… Главная роль отводилась не лейблу, хотя часто марка одежды или машины сама по себе гарант высокого качества: Brooks Brothers, Barberry, Jaguar – не часто вызывают сомнения. Потому-то Аксенов и сажал героев в эти машины, облачал их в эти одежды: «Элегантный господин… Плащ при ходьбе обнаруживает бербериевскую[253] подкладку. Шарф демонстрирует родство с подкладкой плаща, а… пиджак и брюки явно напрашиваются в родственники восьмиклинному кепи, что же касается… туфель цвета старого бургундского с пунктирным узором, то они говорят сами за себя, то есть завершают этот почти совершенный облик в его динамической гамме». Само собой – в динамической гамме. Ибо именно «мягкого твида кепи-восьмиклинка легким скосом предлагает взгляду некую ненавязчивую дерзновенность».

Дерзновенность не чужда и автору описания. Ведь всё это куплено в «Once is not enough»[254] – в комиссионке. Однако вспомним джазовое верблюжье пальто! И многое прояснится.

Другое дело, смог бы Аксенов разъезжать в «Ягуаре», преподавая литературу в Московском университете? И сравнил бы он МГУ с Парфеноном? Да и хотел ли он жить в Москве?

Да, жилище в столице имелось.

Мэрия предоставила его писателю за десять лет до выхода в России романа «Кесарево свечение»[255]. Взамен изъятой квартиры в Котельниках он получил квартиру в том же доме. № 56. Подъезд, кажется, «В». Помню только, переступал с трепетом.

Мэрия не знала, что дарит писателю нового героя. А заодно и главное место действия будущего романа. Целый этаж! В таком доме. Сталинский небоскреб на брегах Яузы и реки Москвы. Ведь это здесь, а не на Боровицком холме рождался когда-то славный град. Здесь гарцевала средь дубрав княгиня Улита. Здесь возводил частоколы боярин Кучка. Отсюда есть пошла быть матушка-Москва. «Москва-ква-ква». Очередной роман.

Но написан он будет не завтра.

А сегодня, в один из cветлых дней 1999 года, Аксенов – почетный гость на арт-фестивале в Тулузе. После его завершения он едет в Биарриц – курортное местечко, заповедник сёрферов и русских эмигрантов. Здесь жил Чехов. Провел детство Набоков. Бывал Стравинский. И до того там Аксенову понравилось, что захотелось вернуться. Желание это чудесно совпало с отказом Random House печатать «Кесарево свечение». Так вот, в Биаррице, внимательно исследуя витрину агентства недвижимости, писатель нашел себе дом. На холме. Белый, с чудным садом: пальмы, магнолии, камелии, вид на Бискайский залив, равнину с черепичными крышами, отроги Пиренеев. В центре – православный собор Пресвятой Богородицы и святого Александра Невского. Русский ресторан. Приглашают: «Заходите на старый Новый год, будут одни русские». Аксенов и Майя заходят. Русские лица, французская речь. Третье поколение эмигрантов. Русские французы.

Отчего не поселиться в этом краю? Не сократить полеты в Москву на пять часов над Атлантикой? Профессор Аксенов решил себе это позволить. В 2004-м он оставляет университет, продает дом в Вирджинии и едет в Биарриц – на обрыв, к цветущим гортензиям и петуниям.

Работа здесь идет прекрасно. Никакого шума, кроме океана. Встал – и за рабочий стол. Потом – в кроссовки и бегом марш. Прогулка с «главой семьи Пушкиным Васильевичем» – тибетским спаниелем. Баскетбол с тенью. И снова – за стол. За новые книги: «Десятилетие клеветы», «Американская кириллица», «Зеница ока», «Вольтерьянцы и вольтерьянки», «Москва-ква-ква», «Редкие земли», в которых Биаррицу отведено особое место.

* * *

Порой наезжают гости. Скажем, Виктор Есипов. Идут гулять. Вдруг Аксенов как бы невзначай хвать друга за руку:

– Ты видел, как она на тебя посмотрела?

– Да кто же?

– Та мулатка?

– ???

– Беги за ней!

– Куда ж я побегу? Я ж языка не знаю!..

– Ну, смотри…

* * *

В Америке всё меряют. Длину дорог. Высоту небоскребов. Тиражи. Вес сограждан. В том числе и социальный – то есть рейтинг. Everybody who’s somebody[256]: политиков, бизнесменов, журналистов, спортсменов, ученых, дипломатов, звезд шоу-бизнеса. А агентство Washington ProFile замерило рейтинг влиятельных эмигрантов из СССР. Строго в канун отъезда Аксенова.

В стартовый список, составленный с участием российских журналистов, работающих в Вашингтоне, включили более ста имен жителей США в первом поколении, чей родной язык – русский. Разбили их на пять групп. Из них американские эксперты – ученые, журналисты, специалисты по культуре, экономике, истории и политике, фактически формирующие общественное мнение, – выбрали произвольное число самых влиятельных, на их взгляд, персон. Их место в списке зависело от простого большинства голосов.

И Аксенов занял третье место в пятерке самых влиятельных иммигрантов – деятелей искусства. Два первых места получили Михаил Барышников и скрипач Исаак Штерн. Два последних – Андрон Кончаловский и Эрнст Неизвестный.

Так распределились места влиятельных мастеров культуры на берегах Потомака. На берегах океана в Биаррице такие вещи никого не волновали. Но вот любопытно: если бы кто-то взялся учинить такой рейтинг в Москве, какое место занял бы Аксенов?

Глава 6

Сталин и Вольтер: свидание вслепую

1

Въехав в небоскреб в Котельниках, Аксенов обнаружил на стекле одного из окон, обращенных в сторону Кремля, нацарапанные слова – послание из 40-х – 50-х годов: «Строили заключенные». За крышами вздымалась колокольня Ивана Великого. Ее имперская корона вздымалась над странной страной, постоянно напоминая: здесь вам не там, и нонеча не давеча; Россия отринула сталинский тоталитаризм, но кто сказал, что она не находится в напряженных поисках нового… Нового – чего? Тоталитаризма? Какого-нибудь постсталинского, посткрасного, постсоветского? Не обязательно. Но почему бы и нет? Ведь ты же вот прямо сейчас, в данный, так сказать, момент, обеими же ногами стоишь в самом что ни на есть средоточии тоталитаризма. Сталина уже полвека как нет, а тоталитаризм его в виде вот этого вот увенчанного звездищей небоскреба и поныне торжествует над Москвой. Перемигивается с такими же звездочками на сестрах-высотках, не забывая и о кремлевских подругах. Вон как они сияют свободолюбивым народам прожекторными московскими ночами. Их отсвет уловим на всем вокруг: на улицах, зданиях, машинах, лицах людей. В их душах.

Иначе откуда ж у многих из них эта зловещая необъяснимая враждебность к тебе и друг другу, эта суровая агрессия? Вот, скажем, катит вдоль реки синий троллейбус № 116. А в нем водитель. И взгляд его устремлен не в века. И не на дорогу. А в зеркало заднего вида, где отражается элегантный пожилой пассажир. Тяжкий взгляд. Злобный. Ярый. Ну ладно – мало ли что творится в душе человека… Жизнь-то какая кругом непростая. Но что ж он двери-то не открывает на нужной остановке? Да еще вопит! И хамит! И тычет в билетное оконце монтировкой. «Ну, – орет, – говна кусок, знаешь, что может случиться с таким, как ты, гребаным шпионом?»

А день-то над рекой какой славный, «ветер и солнечное сияние превратили мутные воды в сверкающую поверхность танцующих волнишек». Пассажир изумлен: что случилось с тружеником общественного транспорта? Пытается его урезонить. Но водила ревет: «Сядь на место, жопа!» И вдруг – резкий тормоз. Пробив ветровое стекло, хам летит и замирает на асфальте[257]. Вспышка ужаса. Пассажир, содрогаясь, думает: не-ет, похоже, рановато окончательно селиться там, где шоферы вытворяют вот такое.

Видно, сильно изменились водители синих троллейбусов с тех времен, когда Окуджава писал свою нежную песню. А может, наоборот: водилы те ж, пассажиры другие – ненавистные?

Непростая история. Что ж, будем ездить в гости. Пока водители не поспеют за пассажирами.

2

Немало воды утечет, пока в июне 2007-го в интервью «Известиям» Аксенов заявит: «Можно категорически сказать, что мое возвращение в Россию состоялось. Я русский писатель, который какую-то часть года работает во Франции». А не наоборот.

Но пока всё не так. К тому времени в России будут выпущены сборники его рассказов, очерков, интервью и радиовыступлений, выйдет на экраны сериал «Московская сага». Он получит премию «Букера» за одну из самых необычных своих книг, столкнется с неприятием критикой «Редких земель» и руганью на роман «Москва-ква-ква».

Да за что же? Да за всё ту же тотальную иронию по поводу серьезных тем. За карнавальность вместо парадности. За веселый смех вместо рыданий над «великим прошлым», «советским искусством», «мечтой о царстве мыслителей – республике Платона в отдельно взятом городе Москве», над верой в победу коммунизма и бессмертие вождя, над пышнобедрыми тетками на псевдоантичных портиках и звездами на шпилях. Над Сталиным. Перед такими темами и лицами надобно либо трепетать, либо скрежетать зубами от злобы. Но не издеваться, хохоча.

Готовы, готовы были терпеть «Сталина-злодея». Но – великого! А у Аксенова он жалкий. Злобный и подлый. Минотавр в черном логове. Старикашка-душегуб, любитель табака, цыплят-табака и армянского коньяка, что ценит вино и кино, у которого в глазах от власти темно… Усатый и носатый параноик. Ну как было это вынести тем, кто привык, что Сталин – великое зло?

Впрочем, и Аксенов, бывало, писал о Сталине всерьез. По «Ожогу» он ходит призраком – главный виновник бед героев книги. В «Московской саге» является лично. И более чем всерьез. Эта трилогия и фильм вышли раньше романа «Москва-ква-ква». И потому – сперва о них.

* * *

Аксенов не раз стоял на пороге больших американских кинопроектов. Но всякий раз они срывались. В середине 80-х он подготовил для кабельного ТВ заявку на сценарий фильма о судьбе нескольких поколений семьи московских интеллигентов Градовых, жизнь которой была искорежена советской властью, страхом, репрессиями и войной. И напрямую – волей Сталина.

Заявку приняли. Стали готовить сценарий. Аксенов показал черновик издателю. Тот спросил: «А почему бы тебе не написать роман? Мы его выпустим к телепремьере и заработаем большие деньги». Неплохая мысль! Писатель устроил эксперимент – специально строил книгу так, чтобы по ней можно было снять кино. И «в итоге увлекся романом гораздо больше, чем сценарием». Но телепроект вновь не состоялся. А роман – написался. «Московская сага» была завершена 19 апреля 1992 года. И развернулась в трилогию.

Две первых части, где повествуется о жизни семьи Градовых в 20–30-х годах XX века и во время войны, Random House выпустил в 1994-м под общей обложкой и титулом «Поколения зимы»[258]. Это сага, написали критики, не позабыв сравнить с «Войной и миром» и «Доктором Живаго». Газета USA Today даже уловила нечто дантовское, назвав «путешествием в мир иной».

Третья книга – о 50-х, вышла в июне 96-го под названием «Герой зимы»[259]. Любопытны ее анонсы: «Продолжение эпоса. На авансцену выходит новое поколение Градовых. Опустошенный отступничеством матери, Борис погружается в разврат. На Елку кладет глаз шеф секретной полиции и превращает ее жизнь в кошмар. Даже патриарх Борис-старший беззащитен в этом мире, тонущем в коррупции». Американская реклама профессионально делала свою работу, пытаясь сделать аудиторию как можно более массовой. И книгу покупали. И в Штатах, и во Франции, где Gallimard выпустил ее в 1997-м как «Московскую сагу»[260].

В России роман издал «Текст» в 1993-м, а в 1999-м переиздал ее. В 2004-м «Сагу» напечатал «ИзографЪ», а в 2008– м – «ЭКСМО».

У нас про «Сагу» писали очень по-разному. Многие критики хоть и не сравнивали ее с «Войной и миром», однако ж находили любопытным роман, где жизнь вымышленной семьи разворачивается на фоне реальных исторических событий, а судьбы выдуманных персонажей сплетаются с биографиями подлинных героев. Врача Бориса Градова и Сталина; его сына маршала Градова и Конева, внучки Елки и Берии… Роман изобилует персонажами и событиями, и все они вписаны в исторический контекст. Так что, избегая пересказа его сюжета, потолкуем о прототипах его героев. А также о хронологии, столь важной для саг.

В интервью Софье Рыжовой Аксенов сказал, что писал Никиту Градова (старшего сына в семействе – красного военачальника) с Рокоссовского – полководца со схожей судьбой, а также с генерала Черняховского, убитого шальным снарядом в последний день войны. «Я это переделал на фаустпатрон немецкого школьника, и, в общем, две такие судьбы соединены в военных сценах, – сообщил Аксенов. – А в довоенных это те же Тухачевский и все погибшие… в застенках герои Гражданской войны». И хотя к тем «героям» Аксенов относился более чем сдержанно, он тем не менее скорбел о них, как о жертвах сталинского произвола.

«Что касается вообще всего семейства, – продолжает автор, – то у меня были прототипы из моего собственного прошлого. Я из Казани. А там всегда существовали такие кланы казанской профессуры. Одним из них была семья Вишневских, хирургов. Александр Васильевич Вишневский – Александр-первый. Александр Александрович Вишневский-второй. И Александр Александрович Вишневский-третий. (Градовы же в романе – Борисовичи.) <…>

Я их знал, этих Вишневских. Со вторым мама была одноклассницей… он был главным хирургом Советской Армии… Уже будучи писателем, я вдруг получил приглашение его навестить. Пришел на улицу Алексея Толстого, в шикарный цековский дом, генерал-полковник Вишневский меня встретил. И мы беседовали, вспоминали прошлое». Конечно, в данном случае не значит, что патриарх Борис Градов списан с генерала-медика Вишневского. Скорее воспоминания Аксенова и связанные с книгой встречи создали то настроение, то энергетическое поле, в котором рождались образы, характеры, герои, – как, впрочем, это всегда было у Аксенова.

– Это всё, – подчеркивает Аксенов, – основано… на моих личных воспоминаниях. Там, кстати говоря, сам я появляюсь в девятнадцатилетнем возрасте. Некий тинейджер Вася на теннисном соревновании появляется в парке ЦДК. А что касается Васи Сталина, то мой друг тех лет – чемпион Прибалтики по плаванию – как раз был захвачен рекрутирующими офицерами и насильно привезен из Таллинна в Москву[261]. Вот от него я очень многое узнал.

3

Теперь – хроника. Первый том, «Поколение зимы», повествует о жизни Градовых с 25 октября 1925 года (старый дом в Серебряном Бору, семейное торжество, знакомство с героями) по декабрь года 1937-го (видный врач, спаситель Сталина, Борис Градов избран в Верховный Совет).

Том второй, «Война и тюрьма», – о войне и тюрьме. С лета 41-го (приемыш Градовых, юный Митя, идет на фронт) по 1 ноября 45-го (колымские зэки на тайном богослужении).

Третья книга, «Тюрьма и мир», начинается в 1949-м, в бухте Нагаева, куда к бывшему зэку Кириллу Градову едет жена его Циля. А завершается выходом из тюрьмы главы семьи в декабре 53-го – после закрытия дела врачей. Он бросает в урну возвращенные ему награды. Под взглядом Сталина. С траурного портрета.

Дальше – эпилог. Неизвестный год. Июнь. Серебряный Бор. Всё тот же дом. Борис в саду читает Льва Толстого. Рядом играет юное поколение его потомков. Оно занимает патриарха больше, чем сцена охоты в «Войне и мире». Отвлекшись, он следит за ползущим в траве жуком-рогачом… И следя за ним, оставляет наш мир.

А что ж это за жук-то? Зачем он в сюжете? Он нужен. Он – Сталин.

* * *

В Штатах кинопроект по «Саге» не состоялся. Но сложился в России.

Снять фильм взялся Дмитрий Барщевский по сценарию Натальи Виолиной. Продюсером стал сын режиссера Барщевский Антон. Его сестра Дарья отвечала за связи с общественностью. Работал над фильмом и сын Аксенова Алексей, художник кино.

– Почему вы решили снимать «Сагу»? – спрашивали Барщевского журналисты.

– …Я еще школьником стоял в очереди за журналом «Юность», чтобы прочитать «Звездный билет», – отвечал режиссер. – Аксенов – мой кумир. Его книги в то мрачное время были глотком свободы.

Замысел родился так: однажды на даче в Переделкине жена Барщевского Наталья Виолина спросила: а почему бы не снять «Московскую сагу», она отлично подходит для переработки в сценарий. Режиссеру идея понравилась. События развивались стремительно. Несколько минут – и найден телефон Аксенова в Штатах. Еще пара минут, и вот он в трубке – голос Майи (через 20 лет после последней встречи). Дмитрий сказал, что хочет снять «Сагу».

– В чем проблема? – ответила Майя. И отдала трубку Аксенову. Он прилетел и подписал договор: «Я вам доверяю – работайте».

Снимали кинометодом. Каждый кадр, каждый интерьер – настоящие. Чтобы воссоздать родовое гнездо Градовых, восстановили старую дачу Станислава Косиора[262] в Серебряном Бору, где никто не жил с 1938 года, когда арестовали ее хозяина. После съемок в ней собирались создать музей «Московской саги» – оазис времени. Аксенов с увлечением участвовал в съемках. Следил за деталями – мебелью, одеждой, лозунгами, оформлением улиц и помещений. Актер Илья Носков рассказывал, что во время съемок сцены в пивной, куда пришел его герой, Аксенов придирчиво смотрел, что принесли на стол, подсказывал, как должны быть украшены стены, много рассказывал о «забегаловках» той поры, о нравах военной и партийной элиты. Его вдохновлял масштаб проекта. 254 персонажа. 2300 участников массовок. 734 костюма (из них более двухсот – подлинные, как и многие из 1200 предметов реквизита). Полтора года съемок и монтажа. 24 серии (планировали 12). Любимые народом актеры.

Борис Никитич Градов – Юрий Соломин, жена его Мэри – Инна Чурикова. Их любимец Пифагор – пес Соломина Маклай. Домработница Агаша – Марина Яковлева. Никита Градов (красный генерал, а затем маршал) – Александр Балуев. Его жена – Ольга Будина. Борис Градов – брат Никиты, бабник, спортсмен и авантюрист – Илья Носков. Игорь Скляр, Алексей Кортнев, Дмитрий Харатьян. Кристина Орбакайте – певица Вера Горда (ее прототип – популярная джазовая солистка Нина Дорда). Сталин – Владимир Миронов. Подлец и убийца, помощник Берии чекист Нугзар Ломадзе – Александр Резалин. Но кто же сыграет самого Лаврентия – любимого героя Аксенова? Писатель долго этого не знал. Роль досталась Ираклию Мачарашвили.

Появляются в кадре и политики нашего времени и их супруги. Так, в массовке «Прием в Кремле в 1943 году» снялись жена экс-госсекретаря Геннадия Бурбулиса Наталья и спутница жизни бывшего вице-премьера Александра Шохина Татьяна.

– И сами Шохин и Бурбулис были не прочь попасть на экран, – сообщает Софья Рыжова, – но явление видных «демократов первой волны» в гостях у Сталина могло вызвать смех зрителей, а «Московская сага» – фильм всё же серьезный (говорили, Аксенов хочет написать о судьбах потомков героев «Саги» в наше время…).

В той же сцене снялись и тогдашний замминистра экономического развития Аркадий Дворкович и его жена Зумруд Рустамова (в ту пору – замминистра имущественных отношений). Она оказалась так хороша в кадре, что ей даже предложили небольшую роль.

После г-жа Рустамова рассказывала: «Раньше я представить себе не могла, что актерский труд – такое адское дело… Сцена приема в Кремле… снималась в июле в 35-градусную жару. Мы работали с восьми утра до часу ночи. К концу съемки мы уже еле-еле держались на ногах и не могли понять, как актеры в таком режиме еще могут что-то играть и помнить текст».

А им и впрямь приходилось непросто. К концу съемок у Юрия Соломина стало плохо с сердцем. Потребовалась операция. Ему пришлось срочно вылететь в Италию. Он печалился: «Как жаль, что уже почти все снято… Теперь – после месяца наблюдения за работой хирургов – я сыграл бы эту роль гораздо точнее…»

4

10 октября 2004-го сериал выходит на 1-м канале.

Его показывают в прайм-тайм – 21.20. Повторяют утром.

Успех полный. Несмотря на то (а быть может, и благодаря тому), что в сценарии Наталья Виолина в сравнении с романом заметно смягчила и нравы (главным образом главной героини), и язык. Фильм приняла интеллигенция. Люди отпрашивались с работы – на сериал. Говорят, врачи в больницах так планировали время операций, чтобы посмотреть «Московскую сагу». Как-то Марина Яковлева (Агаша) зашла в парфюмерный отдел, а продавщица, узнав ее, подарила актрисе дорогие духи. О чем та не преминула рассказать по ТВ. Зрители умилились.

У сериала – скажем так, по-западному – была очень хорошая пресса. И ругали, и хвалили, но главное – говорили. Что ни день, в телепередаче «Доброе утро» выступали актеры, историки и даже врачи. Первые говорили о съемках, отношениях со своими героями, с режиссером, с Аксеновым. Вторые – о Фрунзе, Сталине, репрессиях, войне… Третьи – о том, какой, собственно, новый метод анестезии мог открыть профессор Градов… И всё это на фоне множества газетных, журнальных и интернет-интервью с участниками съемок. Дарья Виолина, отвечавшая за связи с общественностью, постаралась на славу.

Жесткие нападки на фильм и книгу со стороны идейных противников Аксенова и авторов сериала, подобные крайне недоброжелательному интервью ректора Литературного института им. М.Горького Сергея Есина «Утомленные сагой» и статье писателя Владимира Бушина «Гваделупщина», не вредили ни тому, ни другой, ни репутациям Аксенова, Барщевского, Виолиной и актеров. Они не выходили за пределы узкого гетто читателей, разделявших крайне консервативное, просоветское мировоззрение их авторов.

Положительные же отзывы мощно работали на проект и на его продажу на широком рынке. Звучавшие же в эфире и «качественных медиа» критические суждения можно выразить пассажем детективщицы Александры Марининой, произнесенным в ходе дискуссии о картине, затеянной в передаче «Пять вечеров»: «Фильм замечательный, я его смотрю всё время, но он эмоционально холодный, мне не хватает чувств. Когда читала роман, я пила валокордин. А здесь я хватаюсь за валокордин, а ничего не происходит. Сердце не екает, а я хочу, чтобы у меня зашлось». Отзывы же благожелательные легко суммируются в заявлении ее коллеги-конкурентки Дарьи Донцовой: «А я рыдала…», а также в возгласе певицы Лолиты Милявской, обращенном к Марине Яковлевой (Агаше): «Почему ты не рассказываешь про духи? Это же рейтинг!»…

* * *

Почему же сериал так и не пережил действительно серьезного и объективного критического разбора? Возможно, причина в том, что сам этот жанр проходит сегодня по разряду не больно-то заслуживающего вдумчивого обсуждения. И хотя имя автора экранизированного романа взывало как раз к серьезному вниманию критики, его так и не последовало. Что, кстати, отметила в статье «Сами себе критики»[263] телекритик Ирина Петровская, раздосадованная чрезмерной, как она посчитала, рекламной шумихой, развернутой вокруг «Саги».

При этом ее острое перо было направлено не в сторону самого сериала и тем более не в сторону романа, а против пиарщиков фильма, рекламщиков 1-го канала и ТВ вообще.

«Поняла я, – писала Ирина Петровская, – вот что: ТВ до такой степени забронзовело в своем величии, что оно теперь не только само себе вещатель, продюсер и автор, но и само себе критик. Как говорится, сам себя не похвалишь, никто не похвалит. И если уж ТВ решило, что сотворило шедевр, то и нечего разным посторонним критикам соваться со своим свиным рылом в калашный ряд. Вот простой зритель Лолита от фильма без ума, и, значит, он просто обязан понравиться всем. Без исключения».

Петровская видела: ТВ уже забронзовело. Ждала ли она его очугунивания?..

Как бы то ни было, Аксенов исполнил мечту. Спустя более четверти века после последней постановки фильма по его тексту большой роман писателя был экранизирован, вышел на самый большой из всех возможных экран и стяжал немалую популярность.

Как и подобает мастеру его ранга, публично Аксенов оценивал это сдержанно, с долей самоиронии. Говорят, что он был не рад сделанным в сценарии и в ходе съемок «смягчениям» – например, образа Сталина – по сравнению с романом. Пожалуй, прав был знаменитый баскетболист Александр Гомельский, сказав Дмитрию Барщевскому: «Сталин у вас добренький…»

Добренький Сталин Аксенова устроить не мог. Для него красный диктатор и его правление были символической вершиной жесточайшего государственного деспотизма последних двух столетий. Причем деспотизма далеко не просвещенного и бального, кружевного и куртуазного, полного изящества и женственности, каким он был, по мнению Аксенова, скажем, в «блестящий век Екатерины» и Вольтера, а темного и подвального, бетонного и суконного – торжествующего тупого мужицкого палачества, воплощенного в «героической эре отца народов» и его свиты.

5

Не усталость ли от этой угрюмой и шершавой тараканьей кровавости побудила Василия Павловича обратиться к другим временам? К тем, когда европейская гранд-политик хоть и нередко вершилась на полях сражений, а дипломатия, шпионаж, любовные интриги и интеллектуальные изыскания порой переплетались столь замысловато, что становились неразличимы, но при этом всё было куда светлее и чище, а главное – интереснее, чем в паровом и железном XIX и бензинно-атомном XX столетиях. Так, во всяком случае, полагал Аксенов. Но при этом считал: каждый век важен для России по-своему. Вот и обратился к веку XVIII.

«Вольтерьянцы и вольтерьянки» превратили его творчество в пространство, где встретились еще живые хищные вещи нашего века и страшноватые романтические истории века позапозапрошлого, увиделись «великий Сталин» и Екатерина Великая, и тут же Сталин и Вольтер, тиран с претензией на теоретическую изощренность и поэт с претензией на высокую филозофию.

Что же увлекло его в этой коллизии, побудив сделать свою прозу перекрестком столетий?

«XVIII век, три четверти которого правили женщины, внедрил у нас основы либерального общества, – так он объяснял этот интерес. – Я хочу коснуться женской власти. Это то, что нам сейчас нужно: возрождение женской власти в России».

И потом, разве не тот век породил язык, на котором изъяснялся и Аксенов? Не зря же, отвечая на вопрос одной своей знакомой журналистки: «А что ты любишь в России?», он ответил: «Язык!» Он, создатель своего неповторимого языка, хорошо понимал, о чем говорит. В конце концов, разве не гений Пушкина породил тот язык, о котором и на котором мы сейчас говорим?

Но это не значит, что язык, ему предшествовавший, не интересен. Ведь и на нем обсуждали цены на недвижимость, объяснялись в любви, бросали вызовы, вели переговоры, сочиняли книги, предрекали грядущее… Кстати, предсказатели обретались и при дворе Екатерины: довольные своим положением хозяев и судей и опасаясь усиления внешних веяний, они, зная любовь государыни к чтению, взялись влиять на нее текстами, содержащими аллегории прекрасной России и премерзкой заграницы. Первая выступала в их писаниях, ну, скажем, в образе чудной Светонии – страны сынов прекрасной старины, хранителей заветов пращуров и указов начальства – достойных славов. И всё бы хорошо, если б не враждебное окружение. Нет покоя славам от свиновидных обитателей Скотинии да тупых жильцов Игноранцы, что, отменивши крепостное рабство, дерзко презрели все законы разума и естества.

Подобно современным лоббистам, царедворцы слали сочинения Екатерине, надеясь дополнить советы вельмож, что упорно не рекомендовали ее величеству внимать всяким Дидеротам и Вольтерам, не несущим нашей Светонии ничего, окромя полной облискурации.

А что ж творит наш сочинитель? А пародирует сии творения. Примерно так: византийский рыцарь Ксенофонт Василиск в Святоснеговском Богатырстве. Знать, вельми впечатлена им на балах в чертогах Питирима Залунного и Македона Крепискульева. Он вдумственно знакомится с устройством святоснеговского правления. Правит здесь сияющая вечной юностью и осеняющая беспредельной мудростью государыня Величава Многозначно-Великая. Богатырственная сотня Содругов готовит для нее резюме по всем статьям жития и веры. Кроме Содругов есть и младшее богатырство. «Сие сословие, наделенное особой гордостью, состоит из многих тысяч семей, разделенных на сотню корневищ… Члены этих корневищ произрастают под сводами вечных привилегий и обязанностей. Основным предметом собственности… является самое многочисленное сословие, именуемое святоснеговскими славами. Славы… трудятся на земле, на воде, в кузнях и во льдах. Они обладают исключительным трудолюбием, верностью своим господам, любовью к Величаве и родине. Врожденное чувство гармонии влечет их к созданию торжественных песен о государыне и родных пейзажах».

Сочиняя книгу о России в первом десятилетии XXI века (начал в 2001-м, закончил в 2004 году), Аксенов веселится, описывая в пародии на нувели двухсотлетней давности мечты современной бюрократии, грезящей о превращении в сословие, владеющее прочим народцем и горделиво правящее вверенным ему грядущим богатырством. Что ж до Величавы, то она лишь дань XVIII веку. А мечтателям, ясно, ближе государь Володелец Путепроводно-Беспредельный.

Кроме того, автор плетет сюжет, согласно коему ее величество под видом барона Фон-Фигина мчит на стопушечном судне «Не тронь меня» в германский край, на встречу с филозофом Вольтером. Этому делу сопутствуют ее слуги по тайному ведомству, петербургские шевалье Мишель и Николя, а равно – семейство курфюрста Магнуса V Цвейг-Анштальт-и-Бреговинского, проживающее на берегу пустынных волн в уютственном замке Доттеринк-Моттеринк. Туда и спешат по морю Фон-Фигин, по земле Вольтер, по путям всех стихий шевалье и – незнамо как – шайка атамана Барба Росса (он же Эмиль Двуносый, он же Емелька Пугачев).

Им сопутствуют приключения, утонченные турниры творчества и интеллекта, жантильные застолья, телесные услады и фехтовальные эскапады. Сходятся в споре, это уж как водится, острый галльский смысл, сумрачный германский гений и радостный рязанский задор. В соперничестве прусского штыка, французского шика и русского духа побеждает было доктрина общего европейского дома, как в сюжет врывается банда отморозков, и многое идет насмарку… Читателю остается лишь тешиться словесными, сюжетными и умственными «кунстштюками»[264], из коих автор составил сочинение, да уповать, что его выдумки знаменуют верность художественной истине, полностью отвечая требованию «рцы языком правдивым ты!».

Тут, впрочем, всё как положено: «Вольтерьянцы и вольтерьянки» – фантазия о фантазиях Аксенова на тему галантного века, Екатерины, Вольтера, фрегатов и тайной войны спецслужб, отчасти являющей собою явную борьбу добра и зла. Будучи сдобрено толикой петербургского мата в его жантильных версиях, действо предстает и захватывающим, и поучительным. Чего стоят суждения Вольтера о ликвидации рабства в России, столь схожие с поучениями иных мудрецов о демократии в одноименной федерации: «Отмену крепостного права надобно решительно, но не поспешно готовить. Главное состоит в изменении сознания как дворянина, так и пейзанина, так и купца. Люди должны видеть, что держава на их стороне. Что от нее идет не ужесточение, но смягчение жизни. <…> Не надо сразу рушить веками устоявшийся быт. Не след нам уподобляться медведю или вепрю, прущему напролом через чащу. Скорее, уж следует подражать строителям-бобрам, сооружающим плотину для вольного плавания», и в этом деле «аристократия, как самое развитое и рафинированное сословие империи, должна стать первейшей союзницей… Именно в салонах аристократии будут рождаться идеи развития». И невдомек ему будет, что за облискурация ожидает сии идеи, столкнись они с вызовом сверхприбылям от рабского труда.

Этот конфликт подобен битве плоти и духа, в коей пал шевалье Мишель. Сам же филозоф в небесных угодьях обретает облик Древа познания, что соседствует со златой скирдой Екатерины, обращающейся вдруг в колосящееся поле. И все они наконец растворяются в искусстве, где вечно плодоносит Древо Воображения, метафизически соединяющее наш свет со светом надмирным.

6

Этим романом Аксенов дал повод для жалоб. Мол, слишком он вольно обращается с историческими фактами, историческими фигурами, историческими закономерностями, в конце концов. Не говоря уж о языке.

Обоснованны ли они? Ведь не академический же труд сочинял Аксенов. И даже не исторический роман! И, стало быть, имел право добавить кое-что и лично от себя в этот крепкий и аппетитный балтийский грог. И потом, образ Екатерины, к которому так хмуро придирались критики… чем он, по большому-то счету, противоречит образу мудрой, просвещенной самодержицы? Что с того, что для Пушкина она была «Тартюф в юбке»? Неужто теперь для Аксенова она не может стать «Жантиль в ботфортах»? За пределами академической дисциплины (в которой, впрочем, остается место для версий), он – автор – может всё. Особливо коли он, как и его оппонент, – немалый выдумщик и вольнодумец!

И не зря он, толкуя об этом романе с главным редактором журнала «Октябрь» Ириной Барметовой, напомнил, что во времена Вольтера, например, вольнодумцем назвали бы скептика и атеиста, а при советах – верующего. В разные эпохи в обществах доминируют разные нормы. И видят вызов себе в любом ослушании. Пометим, что роман «Вольтерьянцы и вольтерьянки» звучит вызовом и религиозным консерваторам, и упертым атеистам. Мне представляется, что само по себе его рассуждение о загробной жизни и судьбе человечьей души и для тех, и для других звучит вольнодумно. В этот период своей жизни Аксенов, будучи христианином, похоже, не был обрядово привержен ни Православию, ни инославным учениям. Его смущала их, как он говорил, «чрезмерная официальность»[265]. Что ж – перед нами вольнодумец, вольтерьянец, написавший, однако, в одном из стихов об отметине, оставшейся от прикосновения Христа к стене на Крестном пути в Иерусалиме: «Трудно не верить, ей-ей, она горяча и сейчас». Так оставим ему его вольнодумство. Ведь сказано: «За каждое праздное слово, которое скажут люди, дадут они ответ в день Суда…»[266] Ответим и мы. Но было ли слово Аксенова праздным?

* * *

Писал он «Вольтерьянцев» в альбомах. Перенес туда пропасть сведений о парусных судах, гвардейских полках, вольных городах, Вольтере[267], Екатерине, Балтике, упряжи боевых коней. Похоже, он полюбил то время. Да так, что и бойцов тайной войны – Мишеля и Николя, то есть Колю Лескова и Мишу Земскова, – записал не в шпионы, а в «отцы декабристов». А что делать? Любит он их. Потому и пускает на верных Пуркуа-Па[268] и Антр-Ну[269] вскачь по западной части нашего континента, дышать «воздухом всеобщей влюбленности», как и положено истинным байронитам. Вот ведь история: и Байрона-то еще нет, а байрониты – вот они, здесь, верхом-с.

В 2004 году роман вышел в журнале «Октябрь» и издательстве «ИзографЪ». А 2 декабря того же года получил премию «Букер» (с 2002 года – «Букер – открытая Россия»). Ее дают за лучший роман, написанный по-русски. В шорт-лист вошли еще пять авторов: Олег Зайончковский («Сергеев и городок»), Анатолий Курчаткин («Солнце сияло»), Марта Петрова («Валторна Шилклопера»), Людмила Петрушевская («Номер один, или В садах других возможностей») и Алексей Слаповский («Качество жизни»). Решение принимало жюри во главе с Владимиром Войновичем, в составе литераторов Андрея Дмитриева, Никиты Елисеева и Леонида Быкова, а также режиссера-мультипликатора Гарри Бардина.

Эту премию, одну из главных в стране – 15 000 долларов, букет белых лилий и высокую степень признания, – присуждают с 1992 года.

Ну, признания-то хватало, с премиями у него было небогато. В 1990-м он получил сразу три – имени А. Крученых, «Великое Кольцо» и журнала «Юность». Потом был перерыв. В 1998 году на «Букер» номинировали «Новый сладостный стиль», но премию он не взял. Не взял и Государственную. По словам Виктора Есипова, университет Джордж Мэйсон шесть раз выдвигал Аксенова на Нобелевку по литературе, и тоже безрезультатно. И вот – «Букер».

7

После вручения «Букера» Аксенову предлагают возглавить жюри этого конкурса. Он соглашается. Уже входя при этом в жюри «Триумфа» и ряда других премий.

Через год это решение отозвалось конфликтом.

Мнение председателя и членов жюри – Аллы Марченко, Владимира Спивакова, Николая Кононова и Евгения Ермолина – относительно очередного победителя непримиримо разошлись.

«Выбирать лауреата… было очень трудно, – рассказывал Василий Павлович. – Члены жюри совершенно по-разному смотрят на современную литературу. Будучи автором двадцати пяти романов, я высказал свою точку зрения. <…> Роман Анатолия Наймана "Каблуков" на голову выше всех представленных в шорт-листе произведений. На одном уровне с "Каблуковым" находится роман Михаила Шишкина "Венерин волос", не вошедший в список… К сожалению, мне не удалось найти общий язык с другими членами жюри».

Решение было принято большинством при соотношении голосов четыре к одному. Один – это Аксенов. Он голосует за «Каблукова» и, убежденный в своей правоте, на церемонии отказывается назвать победителя Дениса Гуцко и его книгу «Без пути-следа». Это делает критик Евгений Ермолин.

Аксенов был опечален. И не только поражением «Каблукова», но и тем, что вокруг премии устроили скандал. «Я ругаю себя, что согласился стать председателем жюри, – после говорил Аксенов. – Это было под влиянием эйфории от получения в 2004 году премии за "Вольтерьянцев и вольтерьянок". <…> Если бы счет был "три-два" в их пользу, я бы ничего не сказал, вручил бы премию, и всё. Но оказалось "четыре-один"… Я понял, что надо отвечать ударом на удар. И когда я сказал, что не стану вручать Букеровскую премию, они совершенно обалдели»[270].

«Разум ли повелевает руке подняться?» – вопрошает филозоф в «Вольтерьянцах». Не о том же ли размышлял и Аксенов на церемонии «Букера» 2005 года?

8

В 2006-м он публикует в «Октябре» роман «Москва-ква-ква». И почти сразу – в «ЭКСМО». Тираж 30 100. Немногие тексты 80-х, 90-х и начала «нулевых» годов обсуждались столь яростно.

Мы уже говорили, почему многих устраивает формула «Сталин – великий злодей». Она, как бы клеймя тирана, возвышает его. А вместе с ним – всё, что дорого обращенному в прошлое совку: «великие свершения и достижения» тех времен, когда «народ и партия» были «едины», «коммунизм» виделся «светлым будущим человечества», провозглашалась «слава КПСС!». Ибо что ж такое «планы партии», как не «планы народа»? Память – мощная сила. И кто-то черпает в ней бетон для строительства тех идеальных опор, без которых ему не устоять в этой жизни. Вот ему-то и подходит схема «Тоталитаризм – это плохо; но зато была великая эпоха».

В чем же секрет стойкости такого отношения? В созданной при советах управляющей знаковой системе – наборе разнообразных кодирующих инструментов, встроенном в повседневность и через двадцать лет после крушения советской власти.

Чтобы их заметить, достаточно оглядеться. Вот звезды на башнях Кремля. Вот мавзолей Ленина. Вот его истуканы, натыканные по городам. Вот барельефы и мозаики в метро. И названия улиц, пароходов и станций, данные в честь «красных героев» (при отсутствии названий в честь героев «белых»). И много что еще – не станем перечислять все факторы, незаметно «строящие» россиянина под советский ранжир, даже когда и советов-то нет, и коммунисты не у власти… Но пометим: они – источник шизофренического раздвоения мировоззрения множества россиян. С одной стороны – капитализм по душе, с другой – ностальгия по серпу и молоту.

Этих кодирующих знаков можно бояться. А можно с ними бороться. Причем бороться по-разному. Аксенову была отвратительна вся окружающая его в новой, капиталистической России «красная» символика. Его смущало, что, приезжая в Россию, и живет-то он в здании, представляющем не что иное, как часть этой управляющей знаковой системы – архитектурную.

Это тот самый небоскреб на Котельнической набережной, со всеми его квазиантичными скульптурами, дубовыми листьями, декоративными знаменами и звездой на верхушке.

Не случайно он сделал это здание враз и сценой трагикомедии, и одним из главных ее героев. В романе еще много символических зданий: Кремль, «Ближняя дача», Университет на Воробьевых горах, Центральный рынок, но над ними колоссом возвышается башня в Котельниках. Ибо ее населяют герои, которых ей предстоит погубить. Лишь один обретается вне – Сталин. Но и его ждет конец в башне у слияния рек Яузы и Москвы. Башня смерти.

Воздержимся от пересказа сюжета. Скажем лишь, что он развивается по линии нескольких конфликтов. Сталин и Тито. Сталинизм и человечество. Наука и поэзия. Политика и любовь. Жизнь и смерть. И вновь, как отражение этой борьбы (как и в «Вольтерьянцах»), – мускулинность и женственность. Воплощение первой – Вождь и все мужчины вокруг: герои, спортсмены, ученые, пилоты, поэты. Второй – юная фея октябрьской звезды Глика Новотканная – краснознаменная дева, дыхание юности, жизни, идейности, альковной страсти и высокой любви. К дорогому, бессмертному гению – неизбежному товарищу Сталину.

«Наш вождь для меня, – доверяется она тайному и жестокому врагу Сталина, своему любовнику и советскому адмиралу Жоржу Моккинакки, – это живой столп всего нашего общества. Мысль о его смерти повергала меня – и повергает сейчас – в неукротимый ужас. Недавно на первомайской демонстрации я видела его… на трибуне мавзолея. У меня началась настоящая духовная экзальтация, и вдруг меня пронзила мысль: что, если в этой гигантской толпе находится какой-то человек, который смотрит на Сталина как на мишень!»

Вот ведь какая выходит перекличка между откровениями Гликерии и заявлениями ее автора. Разве не он делился с Ксенией Лариной рассказом о том, как в студенческие годы, проходя в первомайской колонне мимо мавзолея, смотрел на Сталина именно как на мишень… Кто знает, быть может, эта жестокая разница в их отношении к «вождю и учителю» делает Глику Новотканную столь желанной для ее автора? Может, эта ее страсть к «солнцу народов» и рождает в нем «сладкую муку ревности», рождающую «неукротимую творческую тягу в чреслах»?..

Кстати, хотят ее все. Поэт Кирилл Смельчаков, пилот Жорж Моккинакки, стиляжки, шпики, Берия и сам неминуемый вождь. Впрочем, последний имеет всех: от отца Глики – академика-ядерщика до стиляжки Боба Рова, кличка которого, заточенная на манер жизни в других небоскребах, не избавит его от житья под сенью бетонной звезды. Только побег.

И здесь побег. Как когда-то в «Ожоге» на автомобиле, в «Суперлюксе» – на пароходе, в «Дедушке-памятнике» – на дельфине, в «Острове Крым» – на катере, в «Изюме» – на самолете… Здесь – на дельтаплане.

Юный зэк Юра Дондерон, обреченный на смерть, ныряет в бездонную мглу пурги 1953 года с 35-го этажа котельнического небоскреба, навек покидая зону действия священных построек.

Потом гайдуки Тито захватывают Кремль, а все главные герои гибнут – каждый по-своему. Но прежде в книгу, очень по-аксеновски, входит юноша бледный со взором смущенным – некий Вася Волжский (он же Так Таковский), прибывший в него, то есть в Москву, из Казани просить о восстановлении в вузе, откуда изгнан, ибо cкрыл: его родители – враги народа.

Он-то, чудом уцелевший, и рассказывает эту историю.

Впрочем, ее финал еще впереди. Ведь звезда на башне в Котельниках торчит до сих пор.

9

Если в «Вольтерьянцах» Аксенов дал повод для жалоб, то в «Москве» – для упреков. В том, что нет для него ничего святого. Что враг № 1 для него – СССР. В том, что уверен: читатель – дебил. Меж тем автор всего-то и говорит: в Сталине нет ничего святого; СССР – да, враг, но не потому, что Союз, а потому что Советский; его читатель умен и наделен чувством времени.

Одним не нравился «сплошной стеб», а ведь «всё хорошо, да в меру…».

Других злило вольное обращение с историей. Мол, и Сталин умер не так, и Тито Кремля не брал, и не было никакого Моккинакки, а поэт Симонов не похож на Смельчакова. Но разве не смешно это звучит на фоне фальсификаций истории, устроенных коммунистами? Разве кого-то можно этим смутить после детального разбора техник управления сознанием в «1984» Оруэлла? После многих литературных упражнений с «альтернативной историей», причем куда более тусклых, чем аксеновские? Кто и когда отказал серьезному писателю в праве на эксперимент, шутку, гротеск? С какой стати корить Аксенова за то, что годами делало его Аксеновым?

«Рандеву», «Бочкотара», «Ожог», «Скажи изюм», «Желток яйца», «Вольтерьянцы»… Да это просто заповедник фантасмагорий! Или о Екатерине – сколько угодно, а о Иосифе – молчок? Пусть у императрицы – бал-карнавал, а на наш Первомай свой сарказм не разевай! Интересное дело, дамы и господа! Или всё ж таки еще – товарищи?

Что двигало Виктором Топоровым, когда он в электронной газете «Взгляд» писал: «Перед нами не просто наглая, циничная, бездарная и невежественная халтура. Перед нами разжижение мозгов, болезнь Альцгеймера, перед нами старческий маразм, кое-как замаскированный под политический гротеск» (выделено автором)[271]? Не понравилось, что в одном из эпизодов Сталин у Аксенова вдруг заговорил в рифму? Что приписал Смельчакову-Симонову собственные стихотворные строки? Использовал медицинский термин «тампонировать»? О’кей! Не понравилось – ругай. Жестоко, но обоснованно. Как, бывало, Дмитрий Писарев. Но не опускайся до топорного хамства.

Аксенов не спорил о романе. Когда Игорь Шевелев из «Российской газеты» спросил его: «Приятно возвращаться в эту литературную бучу из состояния классика, который давно над схваткой?» – он ответил: «…даже отвечать неохота… Поразительная глухота, плохое зрение и отсутствующий нос. Человек… вообще ничего не усек. Я ему и не отвечаю».

Да и ни к чему было. К тому времени Аксенов уже придумал критика Говновозова…

Писатель настаивал: в романе важен сам роман. А то, что вызывает ругань говновозовых – дело сотое. Он верил, что критики могут нести что угодно, а читатель его слышит. И жил себе в том же небоскребе – пристанище Вознесенского, Евтушенко, Любимова и других его друзей, ставшем героем книги. Но не оставшемся отчасти прибежищем Сталина.

10

Так в пространстве творчества Аксенова встретились, с одной стороны, Сталин и его «сброд тонкошеих вождей», в которых автор «Московской саги» и «Москва-ква-ква» видел воплощение тупой мускулинной брутальности, а с другой – Вольтер с Екатериной II, герои, знаменующие собой стремление к либерализму, творчеству, смыслу и свободе.

Такая встреча не могла закончиться тихо-мирно. Как видим, шум поднялся преизрядный. Не смолкал он еще долго. А Аксенов уже работал над «Редкими землями» – романом, где встречаются уже не символы тоталитарной деспотии и либеральной демократии, но выразители диктаторской воли нынешнего дня и их противники.

Глава 7

Остров Аксенов

1

Зоя Богуславская спросила: «Почему тебе пишется лучше в Вашингтоне и Европе, чем здесь?»

Аксенов ответил: «В Вашингтоне за письменным столом у меня остается только один собеседник – В.П. Аксенов. В России слишком много собеседников, и я, так или иначе… забалтываюсь. Сочинительство и эмиграция – довольно близкие понятия».

Под эмиграцией он здесь, похоже, понимал отдельность от шума, гомона; крикливой «актуалки», бормочущего «контекста», орущей «всей Москвы». От «шершавой самодовольной великодержавной риторики», за которой, как ему порой виделось, прячутся железные усы и золотые погоны генералиссимуса. А иначе – зачем кланяются, перед кем спину гнут?

– Сколько они лизали большевистские сапоги! Сколько дряни изготовили! – возмущается он, услышав, как Никита Михалков говорит на съезде кинематографистов, что советская киноиндустрия никогда не роняла достоинства. Он видит в этих подобострастных оглядках в прошлое угрозу демократическому будущему России. Он уверен: его надо отстаивать. И способна на это лишь часть общества, способная видеть страну в либеральной перспективе.

Его твердость в таком мировоззрении объясняет внимание писателя к предложениям Бориса Березовского включиться в его общественно-политические проекты. Другой причиной их сближения было обаяние Бориса Абрамовича. Точнее – его речей о демократии и торжестве либеральных ценностей, его поддержки культурных инициатив и благотворительности.

Писатель поверил, что Березовский не просто магнат, как большинство тех, «кто обогатился в условиях… беззакония», а деловой человек, и создавший эффективное дело, и наделенный чувством гражданской ответственности. «Он жаждет… расстаться со своими деньгами, – казалось Аксенову, – желает тратить их на добрые дела». Аксенов давно хотел увидеть в России такого миллионера, российский вариант Стэнли Корбаха из «Нового сладостного стиля». Он зрит в Березовском даже «байроническую тягу к самовыражению». Считает, что «он стремится играть роль в духовном, культурном и политическом развитии страны. В 1992 году, когда для многих людей искусства речь шла во всех смыслах о жизни и смерти, учредил премию "Триумф", объединившую изрядную часть творческой элиты…»

Другим важным начинанием Аксенов видел затеянное Березовским движение либералов – проект «Цивилизация». 9 августа 2000 года «Известия» публикуют «Обращение к обществу», подписанное Аксеновым, Березовским, Сергеем Бодровым, Станиславом Говорухиным, Отто Лацисом, Юрием Любимовым, Олегом Меньшиковым, Игорем Шабдурасуловым и Александром Яковлевым. Только что Россию потрясли чудовищный теракт в переходе на Пушкинской и гибель подлодки «Курск» – смерть невинных людей… Письмо звало к созданию условий, когда эти трагедии станут невозможны. К демократизации страны и либерализации общества. К формированию оппозиции в противовес искушению «строительства вертикали» и «закручивания гаек». Задачи движения Аксенов, Березовский и Говорухин разъяснили на пресс-конференции. СМИ называют Аксенова в числе тех, кому будет передан в управление пакет акций ОРТ[272]. Он хотел привлечь к проекту Кабакова и Попова. Но и убедить не смог, и возражений не принял. А мог. Вскоре конфликт обострился предельно. Березовский покинул страну. «Цивилизация» угасла.

Больше Аксенов в социальные движения не вступает. Больше того, считает полезным «вырвать литературу из водоворота злободневных событий…». О чем и сообщает в 2000 году уже известному нам Джону Глэду. Вот как он рассуждал об отношениях писателя и политики: «Раньше русский литератор всегда был вовлечен в политику. На него смотрели как на властителя дум. Он должен был заниматься устройством государства и прочим. Сейчас этого, слава Богу, не нужно делать. Пусть политики занимаются политикой. Освободите литературу от этого бремени».

Ну что ж, его место в обществе и искусстве и без политики было очерчено предельно четко: прозаик либеральных взглядов. Хотя нельзя сказать, что эта позиция была слишком комфортной. И Аксенов это понимал. «Либеральное движение здесь, по сути, еще и не начиналось, – считал он. – Все кинулись обогащаться или, там, ходить в ночные клубы, воображая, что это и есть демократия… Либерализм – это стройная концепция, ее надо изучать, в нее надо вживаться. Еще не было, по сути, серьезных попыток установить либеральное общество в России. Дай бог, что это еще впереди. Если еще не поздно. Надеюсь, не поздно»…

Надеясь, он писал об этом новый роман.

2

Закончил в 2007-м. «Редкие земли» вышли в «Октябре» – в феврале и марте. А в апреле – книгой в «ЭКСМО». 50 000 экземпляров. Тираж раскупался бойко.

Еще до выхода «Земель» Аксенов не стеснялся рекламировать роман. Его спрашивали о творческих планах – он намекал: героем нового романа станет один из уже известных читателю и некогда популярных персонажей. Так готовилось возвращение Гены Стратофонтова – пионера-героя повестей «Мой дедушка – памятник» и «Сундучок, в котором что-то стучит». Именуемый ныне Ген Стратов, он по-прежнему не терялся в сложных ситуациях. Алый галстук сменил красный значок. ВЛКСМ – «Всесоюзный коммерческий союз молодежи». А там подоспел и деловой пиджачок. Не всё же шастать в комиссарской коже. А вместе с ним МИМО, Колумбийский университет, первые лихие бабки начала 90-х и роль партнера тайных сил в проекте переустройства страны. Итог: карт-бланш от этих сил на разработку редкоземельных металлов и запредельные сверхдоходы. Затем – статус олигарха, жажда свободы и безграничных перемен к либеральному лучшему. Ответ тайных сил – законспирированных тоталитариев из Академии общего порядка (АОП) и еще более скрытых деятелей структуры МИО («Мать и Отец»): всему есть предел, уж лучше б ты тихо сидел. Хлоп – и Гена сел. В тюрьму. В образцовую столичную «Фортецию».

Но не зря еще в «Дедушке-памятнике» и «Сундучке» появляется девушка Наташка (уж не юный ли аналог Светляковой, уж не предшественница ли ея, не отголосок ли тайных страстей автора?), а ныне Ашка, она же леди Эшки – жена, компаньон и боевой товарищ. Соблазнив начальство и подкупив стражу краснознаменной тюрьмы, вместе с группой соратников, в которую тихой сапой затесался и небезызвестный сочинитель Базз Окселотл, она спасает любимого. И тут выясняется, что вместе с ним в проклятой «Фортеции» томились и прочие герои Аксенова, то есть, пардон, Окселотла (в книге их легко спутать). Все они спешат на волю. Первым из тюремной мглы является Вольтер. За ним Миша Земсков и Коля Лесков. Следом Нора Мансур и Алекс Корбах из «Сладостного стиля». Дальше Фенька Огарышева прямиком из «Бумажного пейзажа». Потом незабвенный Ого с Настеной, Олехой Охотниковым, Венькой Пробкиным и всей изюмовской кодлой. Поспешают майор Сканщин (дослужился!), Эйб Шумейкер и Славка Горелик, порвавший узы, коими прикован был в карцере к стене. Из «Ожога» явились Аполлинарьевичи плюс примкнувший к ним хоккейный бомбардир Алик Неяркий с красавицей Алисой. Ну и, само собой, не обошлось без Самсика Саблера, который, явившись из казематов со всем своим оркестром, тут же в тюремном дворе заиграл «Звездную пыль»[273], как непременный аксеновский гимн побегу. Его подхватил Саша Корбах на любимой своей гитаренции:

Бредут толпою персонажи

На долгий, но неправый суд.

Их ждут допросов пассатижи

И очных ставок жуть и суть.

. . . .

И вдруг пропала крытки грыжа,

Замки упали, ветр проник,

Внезапно испарилась стража,

И вместе с ней исчез порок.

Радостно подхватив Сашины синкопы, персонажи всех 25 романов разошлись по окрестным улицам, подзывая такси или догоняя ранние трамваи, чтоб немедленно свалить отсель к ядрене фене, то есть к Феньке Огарышевой на пожарские котлеты.

Ах, Василий Павлович, Василий Павлович… О, если б все вопросы решались в таком ключе! Как сказал некогда один из Ваших не самых положительных героев! Но ж нет.

Так уж сложилась жизнь российского читателя в 2007 году, что он принял Гена Стратова за Михаила Ходорковского. Комментаторы, зная, что после ареста главы ЮКОСа Аксенов поддержал опального олигарха, интересовались: не он ли стал прообразом Гена?

– Не совсем, – пояснял автор. – Ходорковский – человек жесткий, прагматичный, а Ген Стратов – авантюрист… Все мы помним конец прошлого века, начало русского капитализма, невероятную лихорадку обогащения: нахапать как можно больше и жить вовсю. Мой герой мечтал употребить богатство для преображения рода человеческого.

– Вашему герою Стратову, когда он уже на свободе в своем замке в Биаррице, вдруг нестерпимо хочется вернуться назад – в Россию, в тюрьму, – замечает интервьюер.

– Это жена его во всем виновата, – парирует Аксенов. И сразу видно: отбояривается. Виновата не Ашка – жена Гена и мама Ника Аризона, он же «Огромный Большуха», так похожий на погибшего Ивана, – а русская ностальгия, энергия заблуждения, тяга к страданию, подобная той, что мучила Андрея Лучникова, и свойственная, кстати, не одному герою Аксенова, начиная с пятерки из «Ожога» и кончая теми, что увидят свет после ухода автора в надмирные края…

Итак, Ген Стратов – не совсем Ходорковский. Аксенов находит ему более подходящее, как ему видится, объяснение: «Среди людей есть совсем редчайшие экземпляры, миллиардные доли – божественный эксклюзив. Соль земли. Настоящие созидатели». Один из них – Ген. Идеальный бизнесмен. Которого так долго искал и ждал Аксенов. Но который так и не пригодился пока России. Потому что она – и Аксенов видит это ясно – сильно притормозила на пути в лоно Запада, не спешила использовать свой исторический шанс. Он много беседовал об этом с вернувшимся в Москву видным диссидентом, физиком-теоретиком, профессором Эдуардом Лозанским[274], с которым близко познакомился в США.

– Запад был для него своего рода образцом во всем, – считает Эдуард. – Если в советское время мы, технари, относились к загранице, тамошней жизни и перспективам включения в нее России довольно прагматично, то он – писатель, романтик – видел вхождение страны «в пределы свободного мира» как стратегическую и культурную цель, искренне считая, что Россия должна стать неотъемлемой и органичной частью Запада. Но, как мне кажется, в последние годы он, да и многие другие, понял наивность этих ожиданий. Хотя в целом остался сторонником западного пути. В 70-х и даже в 80-х – Боже, какими мы были наивными! – этого хотели и ждали все, кто не принимал советский режим. Но мы тогда не могли бы поверить, что именно Запад этого не захочет! К сожалению, оказалось, что это так.

В начале 90-х был короткий исторический период, когда российское руководство, элита и народ в целом были готовы к полной интеграции с Западом. И если бы США и Европа предприняли в отношении нашей страны некий новый вариант «Плана Маршалла»[275], очень возможно, Россия уже была бы на этой орбите, как Германия и Япония. Ведь в то время у власти были такие западники, как Гайдар, Чубайс, Козырев, да и сам Ельцин этого хотел… Тогда всерьез шли разговоры о вступлении России в НАТО, о более прочном стратегическом альянсе с Америкой и Европой. Но Запад по разным причинам этого не захотел, не сделал!..

Аксенов же считал, что это Москва не предпринимает достаточных усилий в движении «к Атлантике». Я пытался доказать обратное, мы спорили… Потом пришли к пониманию: Россия всё же европейская страна, и она, как блудный сын, когда-нибудь вернется в западную цивилизацию, но этот процесс не будет быстрым. Потребуется куда больше времени и усилий, чем нам всем казалось. Понял это и Ген Стратов…

* * *

Когда Менделеев чертил свою таблицу, он оставил пустыми 17 полей. Ученый знал: рано или поздно пустовать они перестанут. И они заполнились! Про эти вновь открытые металлы говорят: редкоземельные. Или – «редкие земли». Без них невозможна современная металлургия. Выдумывая своего героя, автор решил, что ни нефть, ни газ, ни алюминий, ни золото ему не подходят. Пусть его бизнес будет связан с чем-то столь же редким, как и он сам – главный герой Ген Стратов. Так родилась осевая метафора книги – метафора редкости. «Редкости не только этих элементов, но и планеты Земля, и людей как таковых, созданий Божьих».

Аксенов включил в книгу 17 стихов (фрагмент одного из них мы прочли), выделив каждому из редкоземельных несколько строк. Для него это дело обычное – «Ожог», «В поисках грустного бэби», «Новый сладостный стиль», «Кесарево свечение», пьесы и так далее – очень много где стихи у него сопутствуют прозе. Зачем? Ради более искусного плетения словес?

– Не понимаю, почему мне вдруг хочется писать стихи, которые в обычной жизни я никогда не сочиняю. Я по утрам часто бегаю. И вот, если я в это время пишу роман, я на бегу начинаю бормотать что-то ритмическое, ищу сложные ассоциативные рифмы. И очень часто возвращаюсь… с готовой строфой, а то и с двумя. Записываю их. Года к суровой рифме клонят.

Ну, года здесь ни при чем, а рифма порой выходила и впрямь суровой.

Ряд стихов вошел в сборник «Край недоступных Фудзиям». Аксенов комментировал выход книги «Известиям»: «Я не поэт, просто тесновато внутри прозаического слога, хочется его расширить, а ритмизация и рифмовка как раз это делают. У поэта есть потребность писать стихи как таковые, а у меня эта потребность возникает только в процессе работы над романами, то есть проза ведет к стихам». Само же название книги повторяет финальную строчку стихотворения из «Кесарева свечения» про прекрасную индейку, что прилетает откуда ни возьмись, но лишь только кто-то берется ее сожрать, как «она тот час же улетает в край неприступных Фудзиям-с».

К 75-летию Аксенова сборник вышел в «Вагриусе». Публике его показали под новый, 2008 год. На презентации автор читал стихи под гитару, саксофон и перкуссию – импровизацию знакомых музыкантов Валерия Грошева, Алексея Кравченко и Олега Сакмарова. Тесно было ему в формате поэтических чтений. Мало было созвучий и рифм. Музыка, думалось, обогатит это шоу, которое должно продолжаться.

3

Шоу и Аксенов всегда были рядом.

Это очень тонко почувствовал Андрей Макаревич, для которого он с детства был кумиром. Они познакомились на каком-то «квартирнике» на Малой Грузинской, незадолго до отъезда писателя в Штаты.

– Я пел, млея от ужаса, – вспоминает Андрей. – Меня слушал Аксенов!..

Вновь они увидились тоже в Москве. В 90-х. В ночном клубе, где Александр Кабаков официально представил их друг другу. Похоже, тогда Аксенов высматривал в ночных клубах что-то нужное ему для новой книги. После они встретились на литературном фестивале в Самаре, где нередко прогуливались по набережной Волги. А там уж сложилась компания – поэт Михаил Генделев, Михаил Веллер… Бывало, они встречались, выпивали… Как-то Макаревич подарил Аксенову свою книгу. И через два месяца молчания тот вдруг позвонил Веллеру и Генделеву, чтоб рассказать, какую классную вещь написал Макаревич.

– Об этом я и не мечтал, – говорит Андрей.

Однажды незадолго до юбилея писателя на даче общего знакомого встретились Макаревич, Аксенов и мэр Казани Ильсур Метшин. Думали: как отметить. Решили: фестивалем. Мэр Казани заехал на дачу не зря. Кому как не ему было устраивать в славном городе праздник в честь его знаменитого жителя. И вот в октябре 2007-го мэрия Казани, некоммерческое партнерство «М-продакшн» во главе с Макаревичем и Сергеем Мировым и журнал «Октябрь» провели фестиваль «Аксенов-Фест». Главному редактору «Октября» Ирине Барметовой удалось собрать фантастически представительную делегацию писателей. «Я с трудом могу представить себе, – дивится Макаревич, – что это удалось бы сделать по какому-то другому поводу».

Из Парижа прилетел Гладилин. Из Иерусалима – Генделев, автор посвященного Аксенову эссе «Базилевс»[276]. Прибыли москвичи – Ахмадулина, Барметова, Веллер, Васильева, Кабаков, Мессерер, Попов. Музыканты – Козлов, Макаревич и «Оркестр креольского танго», Ирина Родилес-Пасевич, джазовое трио Евгения Борца.

В театре оперы и балета имени Мусы Джалиля – в том самом, что перед арестом строил его отец, – прошли вечера Аксенова и Ахмадулиной.

– Здесь, – говорила Белла, – становится особенно заметно, что я – Ахмадулина, что я – Ахатовна.

Она вспоминала отца, читала поэму «Моя родословная»; стихи, обращенные к Мессереру и Искандеру, посвященный Аксенову «Сад». Теперь Белла Ахатовна в саду навеки. А в том октябре она пела оду другу: «У нас есть… основания сложить все посвященные ему пульсы, полные любви, нежности и благодарности, и этот загадочный букет любви сложить к его ногам».

Вечер Аксенова стал чудесным джазово-литературным шоу, своего рода джем-сейшном в его честь: каждый сыграл (спел, сказал, станцевал) свою партию. Гладилин – пьесу под условным названием «Донос на товарища Аксенова». Васильева – милый медиа-каприз. Кабаков – соло на антикварном «Ундервуде», Попов – вариацию на тему «Звездного билета».

Мастер-классы, круглые столы, дискуссии о судьбе романа (вспомним Питер, 1963 год!). Аксенов и Метшин навестили и старый дом на Карла Маркса. Теперь мэрия открыла там культурный центр с джазовым кафе, залом для дискуссий, кабинетом мэтра и небольшой гостиницей.

Тогдашний президент республики Минтимер Шаймиев поздравил прозаика и поэтессу с юбилеями (в 2007-м Василию Павловичу свистнуло 75, а Белле Ахатовне спело 70 лет), вручив им медали «В память 1000-летия Казани». Университет почтил обоих званием почетных докторов. Три месяца спустя городская Дума присвоила Аксенову титул почетного гражданина Казани.

* * *

– Нам хотелось, – говорила журналистам Ирина Барметова, – чтобы фестиваль сшил лоскуты, из которых состоит сейчас культура России, соединил московскую столичную культуру со столичной культурой Татарстана.

И он таки начал сшивать. «Аксенов-Фест» стал большим ежегодным литературно-музыкальным событием российского масштаба. В ноябре 2008-го там вручали премию «Звездный билет», придуманную Аксеновым и Ильсуром Метшиным, – самую большую из предназначенных российским молодым литераторам и музыкантам – 100 тысяч. Евгений Попов – во главе попечительского совета. На сцене Веллер, Генделев, Макаревич…

«За вхождение в большую поэзию» «Билет» вручили юной казанской поэтессе Анне Русс. «За вхождение в большую прозу» – Денису Осокину (Аисту Сергееву), автору «Овсянок». Вскоре Квентин Тарантино будет аплодировать этому фильму на Венецианском фестивале.

На церемонии Аксенова не было. Его вообще не было на фестивале. Его спасали в Москве.

* * *

А на заключительной церемонии в 2007 году мэтр уверенно вел в танце таинственную незнакомку. Фото на фоне вагона. Герой – в белом рыцарском плаще. Улыбка! Вспышка! И в путь. Сентиментальное путешествие продолжается.

4

Торжество в честь 75-летия писателя прошло 7 ноября 2007-го. Как и положено – в ЦДЛ. Василий Павлович читал стихи под музыку казанца Олега Сакмарова из «Аквариума». Выступали писатели. Блистал Михаил Козаков. Потом Аксенов с ближайшими друзьями, как бывало, завалились в ресторан ЦДЛ – в тот легендарный, где всё еще трепещет нерв русской литературы.

Календарный же день рождения праздновали 20 августа в Биаррице. Дома. Виктор Есипов, соседи Сергей и Марина Тимаковы… Подаренную ими картину немедля повесили на стену.

Беспрестанно звонил телефон. Москва, Париж, Казань, Вашингтон… На следующий день зажужжал факс, выдавая правительственные депеши. От премьера Фрадкова, от Администрации президента. От Владимира Путина письмо пришло накануне.

У политика и прозаика были ровные отношения. Возможно – из-за отсутствия поводов для общения. Политик, бывало, поздравлял прозаика. Прозаик говорил о политике: «Владимир Владимирович… первым позвонил Бушу (после 11 сентября) и сказал: "Мы вас поддерживаем"! Наверное, думал в тот момент и о Чечне: мы вас поддерживаем здесь, а вы нас поддержите там… Другое дело, что в домашней практике администрация Кремля создает ощущение двуликости. Нельзя же быть одновременно либералом для Запада и консерватором для домашних нужд…»

Парижская книжная ярмарка 2005 года совпала с официальной встречей Владимира Путина и Жака Ширака. 18 марта они пригласили в Елисейский дворец писателей, прибывших на ярмарку из России. Президент Франции сказал: «…Российские писатели и поэты своим творчеством поощряют великий проект, который мы с Владимиром Путиным разработали вместе в 2004 году… – проект создания общего пространства образования и культуры». Путин согласился, сказал спасибо писателям за то, что они «отражают сегодняшний день нашей страны, настроения и чувства нашего народа в новой демократической России». Потом пошел здороваться. Гранина обнял. С кем-то кратко потолковал. Аксенову молча пожал руку.

Василий Павлович так и не получил из рук советских и российских лидеров ни официальных премий, ни государственных наград. А вот Франция его почтила. Единственным полученным им когда-либо орденом – Орденом Искусства и Литературы[277].

В бытность президентом Дмитрия Медведева Аксенов встречался и с ним. Кушал чай в ЦДЛ. В том самом каминном зале, где когда-то заседал партком и Феликс Кузнецов со товарищи долбили «МетрОполь». Медведев пришелся ему по душе: «Интеллигент. У него четкий ум. Он немедленно схватывает, о чем идет речь, и мгновенно дает интересный ответ».

6 июля 2009 года президент Медведев направит семье Аксенова телеграмму: «Ушел из жизни выдающийся писатель, человек незаурядной судьбы и огромного таланта. Яркий представитель литературного поколения "шестидесятников" – он как никто другой умел не только передать дух времени, но и философски осмыслить жизнь. Его стремление к свободе, готовность честно и открыто отстаивать свои взгляды вызывали особое уважение».

5

«Фест-2009» был исполнен печали.

На заключительной церемонии давали «Победу». Спектакль по удивительному рассказу Аксенова, поставленный руководителем театра «Эрмитаж» Михаилом Левитиным. И рассказ и спектакль – о встрече гармонии с хаосом. Их встреча всегда страшна. Как рандеву жизни и смерти. И хотя жизнь торжествует, дается это ей нелегко. Как и читателям. Как и зрителям.

Поезд. Купе. Ночь. Гроссмейстер играет в шахматы с попутчиком. Искусство встречается в поединке с комплексом неполноценности. С истошной жаждой победы. И, конечно же, уступает. «За ним, топоча и свистя, побежали хозяин дачи, кучер Еврипид и Нина Кузьминична. Обгоняя их, настигала гроссмейстера спущенная с цепи собака Ночка»… Да-да, уступает. Но – не проигрывает. Кучер Еврипид, Нина Кузьминична и эта отчего-то особенно какая-то паршивая и гадкая собака Ночка, а равно и все прочие участники преследования не догнали его.

Побег состоялся. Как в его любимом кино: отсюда – в вечность.

И снова – после спектакля, джаза и стихов – был танец. Был свинг.

Юлия Бикбова – студентка, спортсменка, когда-то давным-давно комсомолка (а ныне серьезный американский юрист), встреченная профессором Аксеновым в университете Джордж Мэйсон, – и ее партнер крутились-вертелись по сцене под фантастический аккомпанемент Андрея Макаревича, Валерия Пономарева и юного казанца-саксофониста Азата Баязитова, выдувавшего из своей дудки чудеса. Глядишь, и сам Самсик Саблер заслушался бы…

«Звездный билет» в том году не вручали. Памятный знак премии остался Алексею – сыну Василия Павловича. Которого уже не было с нами.

Тогда в Казани открыли музей Аксенова – мемориал на Карла Марла – в возведенном заново доме, где прошли 11 лет жизни писателя – большая часть детства. Ильсур Метшин предъявил публике папку документов и маузер в деревянной кобуре. Поведал: их нашли в тайнике при ремонте подвала. Теперь там джазовый клуб. Один из лучших ресторанов Казани.

Он и стал одним из центров фестивалей 2010 и 2011 годов. Концерты, литературные чтения, удивительные рассказы Бориса Мессерера, выставка портретов Беллы Ахмадулиной, лекции, споры, кино и концерты.

Главный редактор «Октября» Ирина Барметова, директор музея Ирина Аксенова (однофамилица) и мэрия города сделали всё, чтобы праздник остался праздником. Питерский прозаик Валерий Попов, Попов Евгений, поэт Юлий Гуголев, Виктор Шендерович, Юрий Арабов, Светлана Васильева, Анатолий Найман и, конечно же, замечательная казанская публика подарили городу красивое торжество. Вадим Абдрашитов восхищался «Ленд-лизовскими» – последним романом Аскенова, вышедшим после его кончины.

– Эта книга, – сказал он, – удивительное литературное пространство, где автор освободился окончательно. Оторвался от любых и последних уз, которыми был привязан к стандарту. Это погружение, или, если угодно – воспарение… в страну воображения, туда, куда улетал Вася-ребенок – маленький Акси-Вакси, – оставаясь один на один с фантазией… Мне было бы невероятно интересно снять этот фильм. В финальной части – обязательно черно-белый.

* * *

Прочесть «Ленд-лизовских» надо. Там – рассказ о страшных военных годах в Казани. О том, что пережили Вася Аксенов, Галя и Саша Котельниковы и их родные. О нищете. О голоде и холоде. Об ужасе. О тяжких бидонах с черным пайковым супом, где на дне перемешались песок и чечевица с бедой. Этот текст многих смутил. Кого-то – избытком уличного арго. Кого-то – наждачной суровостью быта, в котором нет и капли плакатного и пропагандистского героизма, но так много ежедневного человеческого подвига в борьбе за детей и себя. За жизнь.

Иных поразил натурализм рассказа о романе красавицы-журналистки тети Коти и знаменитого пилота-драматурга Ивана Мясопьянова. Созвучие имен персонажей и живых людей, о которых мы уже говорили, многих сбили с толку. Зря. Переплетение вымысла и воспоминаний в текстах Аксенова не раз шутило непростые шутки с иными читателями. Тем более что провести между ними грань, как правило, сложно. Однако близкие Аксенова настаивают: почти всё сказанное о тяготах военной жизни – правда. А вот принимать Матильду Котельникову (тетю Мотю) за тетю Котю, а Михаила Водопьянова за Ивана Мясопьянова ни в коем случае нельзя.

– Ничего между ними не было и быть не могло, – утверждает Галина Котельникова. – Роман? Вздор! Мама никогда не позволяла себе лишнего. Кокетство? Да. И ее глаза нередко погружали мужчин в оцепенение. Но и себя и поклонников она всегда держала в рамках.

Сказать об этом важно. Ибо эта трогательная книга стала поводом для немалых волнений. Прежде всего – за доброе имя Матильды Котельниковой. Думаю, отнестись к этой истории следует с учетом слов Василия Павловича в беседе с Зоей Богуславской в 2001 году: «Еще ни разу не было, чтобы я кого-то описывал <…> Уверен, в процессе воспоминаний… я всё переверну, всё перекрою…» А ведь такие перекраивания могут быть опасны! Потому и просил Аксенов читателей: пожалуйста, не принимайте мои книги как мемуары! Так и «Ленд-лизовские» – это виртуозно перевернутые, перекроенные на особый аксеновский манер эпизоды многих жизней. В том числе – главного героя, малыша Акси-Вакси. Да разве ж это воспоминания Аскенова? Помилуйте! Ни в коем случае! Не его. Но его персонажа! А в них возможны любые фантазии.

Многих смутил феерический калейдоскоп образов в последней части книги. Он возникает сразу после спасения тонущего Акси-Вакси из воды, идет страница за страницей, крепчает по мере приближения к финалу и кажется кому-то пустым ритмизованным сумбуром. «И вдруг вздыбился величественный флот. А величественный дредноут "Цезарь" хранит ниже ватерлинии все свои чертежи. Пусть Петровка полыхает в огне, но своего мы не отдадим! Сталинзу удалось сохраниться в пучине. Ему удалось сохранить в пучинских кочаватах великолепно-тревожные корабли… Пусть влекут с самых малых морей превосходные икры своих пузырей». Это исповедальная проза? Нет. Это уже исповедь за гранью потока сознания. Уж не само ли подсознание, как заметил Абдрашитов, прорвалось здесь к предельной свободе?

А может, как считают некоторые, перед нами лепет испуганного мальчика, только что спасенного от смерти, бормочущего в полузабытьи нечто увиденное им по ту сторону?..

А с другой стороны, когда Алексей Крученых писал:

горячей иглою

проходят через чей-то мозг,

неудержимою волною

стремит сквозь сетку розг

цветных попугаев

пестрая стая

и что там брачныя цепи

пред цепью златою тельца

видвы человечьи нелепы

душа ничтожна для купца…[278] —

это было что: бормотание или стихи?

А быть может, это – заготовки? Сырье, руда для будущего текста? Так из уродливых комьев породы выплавляется золото…

Думая об этом, дочитываешь их до конца. И думаешь: сколько же он мог еще написать. Сколько сочинить. Сколько сплести словес. Всё ли уже найдено? Всё ли известно? Быть может, нас еще ждут новые, необычные открытия?

6

А до «Ленд-лизовских» была «Таинственная страсть»[279] – еще одно посмертное издание Аксенова – «Роман о шестидесятниках»[280].

Вообще-то, почти все его книги о «шестидесятниках». Но здесь он говорил не о поколении. А о его квинтэссенции. О звездах. О своих друзьях. Некогда его давний литературный наставник Валентин Катаев в своем «Алмазном венце», преодолев рамки мемуаристики, превратил своих героев в образы, почти свободные от связи с прототипами. Щелкунчик ведь только отчасти Мандельштам. Командор – не вполне Маяковский. А Королевич – не в точности Есенин. Это избавило автора от ряда обязательств, хотя и под псевдонимами его персонажи вполне узнаваемы. Помню, как в институте мы соревновались, угадывая, кто там есть кто у Катаева.

То же любопытно проделать с Нэллой Аххо, Антоном Андреотисом, Бандьерой Бригадской, Владом Вертикаловым, Дельфом и неким НиДельфой, Яном Тушинским, Робертом Эром, Кукушем Октавой, Яшей Процким… Все они легко узнаваемы: Ахмадулина, Вознесенский, Высоцкий, Гладилин, Евтушенко, Красаускас, жены Аксенова Кира и Майя, Окуджава и многие другие – те самые шестидесятники без кавычек, о которых роман. Но мало у кого поднимется рука написать: Аххо – это Ахмадулина, а Подгурский – Гладилин. И, видимо, у Ралиссы Кочевой немало черт тогдашней Майи Кармен. Но помилуйте, у нее – может быть – но не у ее мужа. Большевистский бюрократ, а затем сбрендивший дипломат – не Роман Кармен. И так далее. А кто такая Милка Колокольцева? Уж точно не какая-нибудь всем известная поочередная любовница героев тех времен. И даже не, как принято говорить, собирательный персонаж. Она мечта. Неуловимое желание, тайна, тяга, неутолимая жажда и неизбывная беда. Из-за такой и всю жизнь поменять, и с балкона отеля в Дели сыграть не так уж и сложно.

Кстати, в первом издании книги, вышедшем одним томом в издательстве «Семь дней» в 2009 году, глава об этой печальной проказе Роберта Эра отсутствует. А во втором – опять же «Семь дней», 2011 год – она есть. Это, как говорят, связано с не вполне верным пониманием издателей подхода автора. Конечно же, они зря увидели в Эре однозначного Рождественского. Стихи – да, совпадают. Но однозначности нет.

Любопытна коллизия с персонажами, именуемыми Дельф и НиДельфа. Читая «Страсть», догадываешься, что прообраз Дельфа – это сын главного героя, прозаика Ваксона Аксена Савельевича. Тут же вспоминается рассказ «Маленький Кит, лакировщик действительности». Там сына героя зовут Кит. Прибавим к Киту в начало «Ни», а в конец «а», и, получив Никиту, поймем, откуда у лысого вождя столь забавное имя.

Но, похоже, побуждение читателя к разгадке псевдонимов – это маневр автора, временно отвлекающий от понимания его более глубокого замысла. Дескать, читатель уж совсем было думает, что вот – подобрал «ключик» к роману, ан выясняется, что не обязательно и одним ключиком тут никак не обойтись.

Где же другие? Один и, возможно, главный, что называется, лежит на поверхности. То есть на обложке. Но именно он для многих невидим до поры, пока они не доберутся до указующего знака. Эта роль отведена двум строчкам стиха Беллы Ахмадулиной. Они-то и объясняют, о какой таинственной страсти ведет речь автор, называя роман именно так.

Сперва-то кажется, что толкует он о страсти к славе, к творчеству, к женщине, к деньгам, к вину, признанию потомков… Но нет. Автор о другом. «К предательству таинственная страсть, друзья мои, туманит ваши очи…» – сообщает шестидесятникам (и в кавычках, и без) героиня книги поэтесса Нэлла Аххо. Вот, оказывается, что жжет, терзает, обуревает его героев.

Конечно, были им присущи и тщеславие, и алчность, и злость, и зависть, и похоть, и прочие грехи и пороки – как оборотные стороны скромности, щедрости, добродушия, благородства и любви. Но Аксенов выносит в заголовок именно эти строки Ахмадулиной и как бы невзначай, не особенно акцентируя, приводит их в тексте. Значит ли это, что книга – про предательство? Да. Это так. В той же мере, в какой и книга про удивительные порядочность и великодушие. И на это нам указывают всё тот же заголовок и цитата: зовут читать стих дальше. А там:

Так призови меня и награди!

Твой баловень, обласканный тобою,

утешусь, прислонясь к твоей груди…

Не все обратили некогда внимание, что в песне из фильма «С легким паром», написанной на эти стихи, четверостишье о таинственной страсти незаметно выпало…

* * *

Не станем останавливаться на причудах сюжета и вольностях, которые писатель позволяет себе в отношениях со временем. Он в своем праве. Тем более что читателя ведут по книге названия глав, снабженные цифрами лет – 2006, ряд 63-х и 68-х, 1974, 78-й, 79-й, – и именами городов: Москва и Новый Йорк, Коктебель и Лондон, Дубна и Красная Вохра… Не проплывает мимо повествования и пароход «Ян Собесский», ведомый капитаном Андреем Каракулем (вспомним Толю Гарагулю – капитана «Грузии»).

Великолепная компания героев следует из главы в главу под рокот струн и волн, под любовные вздохи и крики вождей, песни, признания и драки им строить и жить помогают. А главное – побеждать ужас. Пусть временно, но и то хорошо. Ибо он едва оборим. Он царит и торжествует в мире, где они живут. Этот ужас несвободы. Слегка потеснить его могут только иллюзии. И это неизбежно порождает компромиссы и сделки с источником этого ужаса – властью и с его носителем – собой.

На них идут все. Включая главного героя Ваксона. Это их общая доля и беда. Ибо при разнице в биографиях судьба у всех одна. О чем особенно глубоко автор размышляет в главах, посвященных творчеству и уходу прекрасного поэта Роберта Эра… Дар слова – редчайший дар, и это о нем сказано в Писании: «За всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день Суда»[281]. И об этом помнит Аксенов, сочиняя «Страсть». Отсюда и пронизывающая книгу тревога. Не за прошлые прекрасные дела и грехи, а за будущее.

Когда внесем конечную правку, поставим крайнюю точку, выпьем последний бокал и придет пора разговора с самым главным редактором.

Не о том ли толкует и Роберт Эр?..

Тихо летят паутинные нити.

Солнце горит на оконном стекле…

Что-то я делал не так;

Извините:

Жил я впервые на этой земле.

Я ее только теперь ощущаю.

К ней припадаю

И ею клянусь.

И по-другому прожить обещаю,

Если вернусь…

* * *

Читая суждения журналистов о книге, обнаруживаешь, что многие избегают высказывать свое мнение. Чего-то им не хватает. И они обращаются к еще доступным прототипам героев романа с просьбой: оцените. В ответ первая жена Аксенова Кира говорит: «Роман очень достойный. Совершенно узнаваема та жизнь, те люди… Очень точно всё описано. И очень по-своему, по-аксеновски… Если бы сейчас Аксенов был жив, он, наверное бы с кем-то рассорился… Но его нет, и теперь, конечно, никто плохого не скажет…»

Да, Аксенова нет. Но это не значит, что никому не придет в голову с ним ссориться. К счастью, его друзья этого избегают. К несчастью, не так много осталось тех, кого можно спросить. Один из них, Анатолий Гладилин, – прототип Гладиолуса Подгурского, считает, что «Вася, как всегда, добавил в книгу много личного. Много своих переживаний. Много боли. И очень много любви. Но… На нашей тогдашней любви и доброй дружбе всегда лежала какая-то тень – видимо, тень эпохи, в которой мы жили. Думаю, это одна из причин, почему первое издание романа вышло с сокращениями».

Евгению Попову при чтении показалось, что «писатель еще не нашел окончательно все слова… У меня были рукописи его перевода Апдайка, которые он делал для альманаха "МетрОполь"… Сначала Аксенов сделал подстрочник. Потом поменял слова на более точные и по-настоящему русские. И последний вариант – это уже было вбито, как патрон. Вот здесь, мне показалось, текст не до конца проработан. А оценивать книгу на предмет адекватности и точности описания мне крайне сложно. Я младше Аксенова и, как говорила Ахматова, "меня при этом не стояло". Но если Аксенов уже в зрелом возрасте, пережив всё, что он пережил, пишет так – у меня нет оснований ему не верить».

А Виктор Ерофеев считает, что «эта книга, написанная с иронией и даже сатирой, дает более или менее адекватное представление о "шестидесятничестве"… В книге всё время ощущение такое, что в жизни очень много подлости… А та жизнь, несмотря даже на идеологическую подлость, другая была…»

И такой больше не будет.

Что ж, остается иметь дело с распростертым перед нами текстом и комментариями, доступными здесь и сейчас. Возможно, будущие исследователи, глядя, что называется, с большего расстояния, сделают немало открытий и поделятся ими с нами здешними и теперешними.

А сейчас… Сейчас, когда читаешь его посмертно изданные книги, не покидает ощущение, что писатель подводит итог. Всё подводит, подводит, подводит… И не может подвести. Ибо чувствует, что он еще многое хочет и способен сказать. И если каждый рассказ, повесть, стих, роман – ступень лестницы, по которой он восходил всю жизнь, то ясно: каждая из них давалась трудом, каждая требовала: подводи итог! Думаю и даже надеюсь: то, что «Ленд-лизовские» и «Таинственная страсть» мы считаем последними, не значит, что так оно и есть. Не хранят ли архивы и компьютерная память еще неизвестные нам тексты Аскенова?

7

Чем ближе подходило к концу первое десятилетие XXI века, тем чаще имя Аксенова звучало среди возможных претендентов на Нобелевскую премию. Литературоведы, гадая, кто же станет обладателем заветного приза, предупреждали: «Многое указывает на то, что им будет Василий Аксенов, прозаик и драматург, который дебютировал полвека назад… и для многих поколений читателей остается культовым писателем. Он по-прежнему самый серьезный русский кандидат на Нобелевскую премию».

Не знаю, мечтал ли Аксенов о «Нобеле». Он был наделен удивительным чувством времени. И своего места в нем. И думаю, не столько мечтал, сколько предвидел возможность.

* * *

Но, как известно, для реализации подобных возможностей мало блистательно делать свое дело. Современный мир устроен так, что быть лучшим недостаточно, чтобы твои достижения были признаны в качестве великих побед. И значит – достойно оценены. А рядом с оценкой всегда маячит цена. И надо очень постараться, чтоб она стала максимально высокой.

Нынче публика не расположена к высоким оценкам. В отличие от уничижительных. Хороша песня, картина, книга – сказал жене, приятелю, коллеге – и довольно. Индустрия public relations[282], рекламы и брендинга приучила мир, что доброе слово стоит труда либо денег.

Но если книга, песня, картина по душе не пришлась – враз летит послание: в Интернет, в бумажную периодику, на ТВ: дрянь и маразм. Здесь и заказ не нужен – ценители с готовностью выступают бесплатно. А уж коли заказ – страшись, о автор. Увы тебе.

Аксенов это понимал. И, как всякий художник и мастер, обращал на такие вещи подобающее внимание. Очевидно, он переживал особо злые укусы. Но не опускался до ссор с укусившими. При этом ясно видел пользу публичности, важность личного присутствия не только в мире книг, но и в мире людей – на ТВ и радио, в газетах и на интернет-ресурсах – со статьями и интервью. Он серьезно относился к своему образу. Лелеял его и холил. Думается, многие штампы, связанные с ним, публика лишь подхватила, а подсказал их сам – Аксенов.

Пижон и гуляка? Драчун-забияка? Плейбой? Уверенный в себе и довольный собой? Любитель и любимец дам? Спортсмен, неподвластный годам? «Крутой мэн»? Стильный джентльмен? Великий писатель? Самый смелый? Самый лучший? Самый-самый-самый… Это – твой образ. Это – ты в глазах и сердцах миллионов. Ты любим. Ты – бренд.

Чтоб стать брендом, с миром надо работать. Зачем? А чтоб он ходил на тебя. Чтоб покупал тебя не листая и не читая аннотаций. Чтоб ему довольно было просто услышать фамилию, узнать: он выпустил новый роман! И чтоб в комитетах высших премий мира всё решалось без вопросов…

Понятно, любая критика работает против продаж и рушит престиж. Твое место на рынке. Тебя. И потому важно уметь строить отношения – развивать общественные связи. Зря, что ли, public relations так недешево стоят…

В русской культуре сложилось довольно подозрительное, недоброе отношение к управлению выбором и продаже образа. Да, этим занимаются все, кто ищет успеха, но об этом не принято говорить. Поди заяви: это прекрасно – умело продать себя! Зашикают… Меж тем не пора ли сказать с последней прямотой: для творческого человека это неизбежно, а значит – нужно: конкурировать в пространстве знаков, смыслов, символов, тайн и образов? Лева Малахитов, Андрей Лучников, Максим Огородников, Павел Дуров, гроссмейстер из «Победы», Слава Горелик, Ген Стратов, Саша и Стенли Корбахи (не говоря уж о «престарелых сочинителях») – разве это не явленные писателем миру объективные образцы – примеры для подражания: от умения одеваться до отношений с дамами?

Вряд ли кто-то назовет их «положительными» с точки зрения социалистического реализма. А людям – нравятся. Люди хотят походить на них. Отращивают усы, как у Лучникова, покупают в Лондоне пиджак, как у Пантелея, и осваивают саксофон, как Самсик Саблер. Через них всех Аксенов дал читателю модели поведения и подходы к бытию: нравится? Живите!

И, думаю, ему это нравилось. «Продвигать» себя нравилось ему, видимо, куда меньше. Но он это умел. Он с юных лет превращал себя в бренд. В бренд узнаваемый, цитируемый, сильный. И стал им. Примеров множество.

Как-то Аксенов и Попов прогуливались по Патриаршим. На травке живописно расположились «хиппующие». Увидев писателя, ребята, вроде бы и не заставшие его великой славы, немедля вскочили и потянулись к нему каждый со своей бумажкой, прося автограф. А один, не найдя и завалящего листка, вынул паспорт. Аксенов удивился: «Это ж документ!» А тот: «Да хрен с ним, ваш автограф важнее!»

Но главным для него была не слава. А слово.

Аксенову было что сказать миру: «Время разбрасывать камни, и время собирать камни», – учит Екклезиаст; время продвигать свой образ на рынке, и время делиться озарениями.

* * *

У Аксенова серьезные отношения с его героями. И он вовлекает в них читателя, умело предлагая выбор между образами, характерами, способами жить. Слова, облик, мечты, цели, идеалы, поступки, судьба – всё для того, чтобы читатель соотнес себя с героем. А его – со своей персональной действительностью, той, что вне романа, здесь и сейчас – в реальности.

Порой это сложно – выбрать сторону. Скажем, в «Острове Крым» вы лично с кем: с мощным, умным, красивым мачо Лучниковым, желающим воссоединить прекрасный остров с клыкастой сверхдержавой, или с теми далеко не столь привлекательными персонажами, что неявно, но упорно мешают ему исполнить эту затею? В «Изюме» вы в чьей команде: генерала Планщина, капитана Слязгина, стукача Кочерги-Клезмецова – или в компании Макса Огородникова, Охотникова, мастера Цукера и других ребят из «Фокуса»? В «Победе» вам кто ближе – гроссмейстер или попутчик? Кем хотите быть? Гроссмейстером! Уверены?

Ставя эти вопросы, Аксенов понимает, что уклониться от ответов легко. Влоть до того, чтобы закрыть книгу и подарить ее другу. Самоопределение – тяжкий труд. И мало кто видит в поражении – школу. Не говоря уж о готовых работать над ошибками. Но он всё равно их задает. Настойчиво побуждает нас к диалогу с автором и с самими собой о крутых вопросах бытия. Как лучше: когда выбора нет и легко на сердце от песни веселой, или когда выбор – вот он, но – молчи: несравненное право – самому выбирать свою смерть. Или – жизнь? И даже вечную.

Иногда он, кажется, терялся. Например, когда свободный политический выбор оказывался выбором в пользу коммунистов в Государственной думе. Или когда в 2000 году записной противник насилия нобелевский лауреат Гюнтер Грасс на конгрессе ПЕН-клуба в Москве осуждал политику России на Кавказе, поддерживал чеченских террористов и призывал это сделать других участников форума, в то время как для Аксенова именно их бандитская армия и была воплощение зла, жестокости и надругательства над человеком.

Об избирателях он пишет: «С 88 – 89-го годов им открывают тайны… всех этих дыр в затылках, этих страшных захоронений, пыток… И ни черта не действует!» Грассу заявляет: «Это, может быть, первая справедливая война России за истекшие 40 лет. Я решительно отмежевываюсь от резолюции. Она представляет Россию как агрессивную колониальную силу в этом конфликте, и, с моей точки зрения, это очень односторонний подход». Так говорит убежденный либерал, принципиальный противник авторитаризма, государственной гегемонии, несправедливой силы. Почему? Потому что ужасается преступлениям мятежников. Это не значит, что он безоговорочно поддерживает политику Кремля. Но в этом конкретном случае он на его стороне.

Он, как и прежде, не вполне вписывается в окружающий мир. Он безусловно меняется. И очень быстро. Но по-прежнему слишком большая его часть настолько плохо оборудована для счастья, что волей-неволей приходится идти вразрез, наискосок, асимметрично. И одновременно – копать всё глубже и воспарять всё выше. Это и делает Аксенов в последних своих романах, эссе, статьях, интервью. Темы его размышлений: с одной стороны – высшие, предельные, пиковые состояния, а с другой – пустое, бесцветное, бесцельное прозябание. Свобода и рабство. И их сосуществование. Разрушение и созидание. Наслаждение и страдание. Жестокость и сострадание. Святость и грех. И их неабсолютность. Ложь и Правда – и их борьба. Враг и Бог. Смерть и Жизнь – здешние и вечные.

* * *

Ужас агрессии и насилия и великое благо милосердия и сострадания как победа над живущим в человеке зверем – вот что занимает Аксенова. Он увлечен учением Артура Шопенгауэра, который писал, что из всех чувств, присущих человеку, лишь сострадание относится к Небесному. Все прочее вырастает из биокруга, из воли к жизни, а значит, в основе относится к хищничеству. В сострадании же через человека мира касается небесная милость. Чудесным образом этому настроению созвучны слова святого Исаака Сирина о «сердце, сострадающем всему тварному естеству»: «А что такое сострадающее сердце? Сказано: это сердце, пылающее любовью ко всему творению: к людям, птицам, животным, демонам… Это сострадание так сильно… что сердце разрывается при виде зла и несчастья самой ничтожной твари».

Он верит: как бы ни тащили мир в ненависть и агрессию разные зверства и смертоубийства, близится эра, когда плотское будет уравновешено, а там и побеждено метафизическим.

8

– Он боялся смерти? – спросил я Александра Кабакова.

– Смерти?.. – усмехнулся Александр Абрамович, – А кто не боится смерти? Все… А Аксенов… Думаю, его больше беспокоила старость.

Аксенов говорил Ольге Кучкиной: «Мы все дети Адама, куда он, туда и мы, ему грозит возвращение в рай, вот и мы вслед за ним…»

Но чем грозит возвращение в рай? Уж не беседой ли с самым главным редактором?

Он играл в баскетбол, стоял на голове, бегал трусцой, входил в свои романы в образе героя-автора с пояснением: «престарелый», но с описанием любовных утех. А престарелый-то разве ж может вот так-то?.. Значит – лукавинка здесь… Может, может, да еще как! И жизнь вел насыщенную: вернисажи, ярмарки, круглые столы, радио и ТВ, авиаперелеты. Майя стала от них уставать, оставалась дома. Он летал по делам. Так, в 2007-м один в Москве он пережил приступ мерцательной аритмии. Обморок. СМИ сообщили о госпитализации. Пара недель в Барвихе. Врачи предложили кардиостимулятор и летом 2007-го поставили. Никто и не заметил, что Аксенов пережил микроинсульт.

Меж тем предстояли заботы и празднества – 75-летие, торжества и вечера, Московская книжная ярмарка, приемы по поводу вручения премий, «Аксенов-Фест»… И книги.

В канун 2008 года он сказал Виктору Есипову, что закончил первую часть романа о детях военного времени – «Ленд-лизовских». 2008-й встретили в Котельниках. Москва притихла. Аксенов писал. 15 января ему позвонил Есипов. Писатель сказал, что собирается в город. Через два часа Виктору позвонил Попов. Его сын, крестник Аксенова Василий, узнал из Интернета: у крестного инсульт.

В машине. Об этом немедля сообщили агентства, сайты, радио и ТВ. Потом – газеты: «Писатель Василий Аксенов 75 лет госпитализирован в Москве с подозрением на инсульт. Доставлен в 23-ю больницу. Помещен в реанимацию отделения неврологии. Затем – в реанимацию отделения кардиологии из-за перенесенной ранее операции по коронарному шунтированию».

Майя воздержалась от общения с прессой. Лишь сообщила, что едет в больницу.

Потом пришли сообщения об операции в связи с тромбом в артерии, близкой к мозгу. Доктора оценили состояние как «стабильно тяжелое». Перевели в Институт Склифосовского.

13 февраля в «Известиях» вышел материал «Сын Василия Аксенова: "У отца небольшая положительная динамика"». Писатель уже почти месяц был в Склифе. К нему пускали только самых близких. О состоянии Василия Павловича рассказали Алексей и дочь Майи Алена.

Алена: «Василий Павлович не в коме, его диагноз называется сопор – глубокое оглушение после ишемического инсульта. Состояние по-прежнему считается тяжелым, однако сейчас уже есть положительная динамика. Врачи говорят, что впереди длительный процесс… Василий Павлович – в реанимации больницы Склифосовского. Там просто идеальные условия, постоянное внимание сестер и медбратьев… Лечащий врач Василия Павловича – Кузнецова Ирина Владимировна – подмечает мельчайшие детали, постоянно держит с нами связь. Я говорила с американскими врачами… неврологи-профессионалы в один голос говорят: то, что делается сейчас для Василия Павловича… – ни в одной стране ничего лучшего предложить не могли бы.

Майя Афанасьевна чувствует себя, к сожалению, довольно средне… У нее сильная депрессия. Леша, сын Василия Павловича, – просто замечательный человек. Я его не знала близко, но сейчас… поняла, что он верный друг и очень любит отца».

Алексей: «Ночью мне позвонили и сказали, что нужно приехать и дать согласие на операцию… У отца был тромб в какой-то крупной артерии, питающей левое полушарие мозга. Этот тромб удалили – его оперировал профессор Лежнев. Сейчас прошел уже почти месяц… Надежда есть. Я даже не знал, что есть такие врачи у нас в стране.

<…> Может быть, ему надо было жить спокойнее. С другой стороны, это его жизнь, и он так хотел. Ну что поделаешь, человек так себя ощущал – моложе своего реального возраста.

Я приводил к нему светил нашей медицины – главного невролога Российской Федерации Яхно Николая Николаевича, который подтвердил все назначения врачей. А дать конкретных прогнозов пока никто не может. Надо терпеливо ждать и надеяться».

Близкие называют тех, кому признательны. Заведующий отделением неотложной нейрохирургии член-корреспондент АМН РФ профессор Владимир Крылов; заведующий отделением нейрореанимации кандидат медицинских наук Сергей Ефременко. Профессор Владимир Лежнев, делавший операцию. Директор НИИ имени Склифосовского – профессор Могели Хубутия. Эти люди сделали всё, что могли.

Аксенова переводят в Институт нейрохирургии им. Бурденко. Ему лучше. Но 5 марта завотделением реабилитации профессор Владимир Найдин сообщает РИА «Новости» о новой операции. Аксенов в отделении общей хирургии. Предстоит операция на кишечнике. Ситуация опасная. «Он ведь шел на поправку! – восклицает профессор. – И такая беда».

Медики затруднялись определить причину затромбирования сосуда в кишечнике: «Он принял ишемический инсульт, у него пошел тромб из сердца в сосуд головы, а теперь тромб попал в кишечник». Комментарий доктора Найдина журналисты оценили как обнадеживающий. Люди гадали: вытащат ли? Кто-то вспоминал «Коллег» – чудесное спасение Саши Зеленина.

А 6 июля он ушел.

9

ЦДЛ. Сцена убрана черным. Портрет Василия Павловича. Гроб в цветах. Полный зал. Вот Алексей. В первом ряду Майя Афанасьевна. Взгляд ее не здесь. Под руку с ней Белла Ахатовна – черная шляпка, черный перстень, на лице горе. В середине зала Кира Людвиговна.

Гроб привезли в половине одиннадцатого. А Дом литераторов был уже полон букетов и венков. Вот от МХТ им. Чехова, вот от семьи Рождественских… В одиннадцать стали прощаться.

Вести гражданскую панихиду поручили Сергею Филатову[283], но он попросил Мессерера: «Борис, только вы можете провести траурную церемонию прощания с нашим общим другом… Я не чувствую в себе сил на это и прошу вас сказать слова о Василии». И Борис Асафович сказал:

«Он всегда был душой общества, завоевав эту популярность свободой творчества, своим необыкновенным языком, человеческой простотой и добротой души. И каждый день Василий садился за письменный стол и писал, и писал».

Дима Быков и Андрей Макаревич, белые цветы. Заплаканный Хуциев. Евтушенко говорит о том, как их с Аксеновым ссорили и как дорого они заплатили за доставшуюся с юности славу.

«Держись, Васяня!» Это – Вознесенский. С ним на сцене Зоя Богуславская.

Аркадий Арканов, Мария Арбатова, Михаил Веллер, Галина Волчек, Владимир Войнович, Виктор Ерофеев, Татьяна Иванова, Александр Кабаков, Игорь Кваша, Евгений Попов, Евгений Рейн, Марк Розовский, Виктор Славкин, Олег Табаков, Алексей Козлов. Тоскует его саксофон.

Боюсь, кого-то упустил. Если так – простите.

Михаил Швыдкой[284], как государственный чиновник, зачитав телеграммы соболезнования от президента и премьера, от себя добавил, что Аксенов – «это история страны, во всех ее трагических и ужасных проявлениях. Аксенов знал дух России и выразил его в своих книгах».

* * *

– Уходит наша эпоха, – вздохнет в интервью телеканалу «Культура» Владимир Войнович. – И Аксенов, конечно, был одним из самых крупных столпов этой эпохи.

Узнав о кончине Василия Павловича, Борис Гребенщиков написал другу e-мейл: «Он был титаном старой закалки, таких больше не делают».

– Хочу сказать главное: умер очень большой русский писатель, – Анатолий Гладилин в тот день не прятал боли в интервью «Российской газете». – Я подчеркну «русский», потому что, несмотря на то что он вел интернациональный образ жизни… главное для него были русский язык и русская литература. Я еще хочу сделать акцент на одной важной вещи: на сегодняшний день в русской литературе Василий Аксенов писал лучше всех. Я это заявляю как профессионал… По обладанию магическим даром слова Аксенов как писатель был в России лучше всех.

* * *

Под траурную музыку к элегантно оформленной сцене движется скорбная очередь любящих людей. На прощании немало молодых. Но большинство – те, кого Аксенов, устами своего героя Саши Корбаха, звал the aging children – повзрослевшие дети, поздние шестидесятники. Теперь они одни. Без Аксенова.

Под аплодисменты тело выносят из ЦДЛ. Дама с голубем на голове дает мне свечку. Дорога на Ваганьковское. Храм Воскресения Господня. Отпевание. Голос протоиерея: «Он дошел до вершины своей славы». Аллея писателей. Рядом – Владимир Высоцкий, Булат Окуджава, Андрей Миронов. Деревянный крест.

Теперь там памятник. Черно-белый портрет на экране телевизора прежних годов – тех, что описал Аксенов. А отчасти – и создал. Словом, взглядом, дыханием. «Хочу, чтобы с нами остался этот удивительный вздох Аксенова! – сказала Белла Ахмадулина. – Ведь он никуда от нас не делся. Да пребудет он с нами всегда».

ОТЗВУК

«СЕНТИМЕНТАЛЬНОГО ПУТЕШЕСТВИЯ»

Авторская импровизация на заданную тему

Да. Вот так-с. Моложавый старик, ВП до сих пор играет на рояле в московском клубе «Лорд Байрон» и поет песенки на английском языке. Нельзя не отметить, что он пользуется льготами как жертва политических репрессий, и в частности бесплатным проездом на общественном транспорте[285].

КОДА

Примечания

1

С.В. Косиор – видный деятель ВКП(б). 3 мая 1938 года был арестован и обвинен в принадлежности к «Польской военной организации». 26 февраля 1939 года приговорен к смертной казни и расстрелян.

2

П.П. Постышев – видный деятель ВКП(б). 26 февраля 1938 года был арестован. 26 февраля 1939 года приговорен к смертной казни и расстрелян.

3

Р.И. Эйхе – видный деятель ВКП(б). 29 апреля 1938 года был арестован и обвинен в создании «Латышской фашистской организации». 2 февраля 1940 года после пыток приговорен к смертной казни и расстрелян.

4

Цитируется по воспоминаниям П.В. Аксенова.

5

Е.М. Ярославский (Миней Израилевич Губельман) – революционер, идеолог и руководитель антирелигиозной политики в СССР. Председатель Союза воинствующих безбожников. Академик АН СССР. Лауреат Сталинской премии первой степени. В 30-е годы – руководитель органов партийного контроля.

6

Начиная с 1993 года и несколько последующих месяцев журнал «Казань» публиковал воспоминания П.В. Аксенова под заголовком «Последняя вера». Рукопись книги хранилась у его дочери Майи Павловны. А теперь – после ее смерти – находится у его внучки Аллы. Большая часть сведений о нем взята из этих мемуаров.

7

Впоследствии все эти люди, кроме Анастаса Микояна, были казнены.

8

Цитируется по воспоминаниям П.В. Аксенова.

9

В 1937 году А.К. Лепу снимут с поста первого секретаря обкома. После напрасных попыток добиться приема в ЦК он ляжет в больницу. Там его возьмут и доставят в Казань. После семидневной «выстойки» без сна и под пытками он «сознается», что был польским шпионом и агентом гестапо. Выжившие, в том числе и Павел Аксенов, вспоминают вопль Лепы, которого после пыток волокли в камеру: «Простите, товарищи, я больше не мог выдержать». Расстрелян.

10

15 ноября 1937 года Петр Рудь будет расстрелян в «особом порядке».

11

М.О. Разумов – видный деятель ВКП(б). 29 октября 1937 года приговорен к смертной казни и расстрелян.

12

Цитируется по тексту воспоминаний П.В. Аксенова.

13

Н.И. Ежов – руководитель НКВД. 10 апреля 1939 года арестован и обвинен в «руководстве заговорщической организацией в войсках и органах НКВД СССР, в шпионаже в пользу иностранных разведок, в подготовке террористических актов против руководителей партии и государства и восстания против Советской власти». 3 февраля 1940 года приговорен Военной коллегией Верховного Суда СССР к расстрелу; 4 февраля – расстрелян.

14

Так Евгения Гинзбург передает смысл этих писем в книге «Крутой маршрут».

15

Особый лагерный пункт.

16

Комиссара госбезопасности 3-го ранга.

17

Судьба была крута к Александре Гридасовой. После разжалования Никишова она оказалась в Москве с детьми и с пьяницей-мужем. Из своего Колымского царства не вывезла ни злата, ни алмазов. В 60-х она порой звонила бывшим зэкам – в прошлом объектам ее благосклонности – просила взаймы двадцатку. Ей не отказывали…

18

Из беседы В.П. Аксенова с Игорем Шевелевым «Жаль, если кого-то не было с нами». Цит. по кн.: Логово льва, М.: АСТ, АСТРЕЛЬ, 2009.

19

Повесть «Золотая наша железка».

20

Роман «Любовь к электричеству».

21

Книга «В поисках грустного бэби».

22

До сих пор школьники тех времен с благодарностью и почтением вспоминают Агриппину Александровну Малинину, Марию Владимировну Соколову, Анфису Васильевну Щепину и многих других учителей знаменитой на всю Казань школы № 19.

23

Песня на музыку Матвея Блантера и слова Владимира Мааса. Записана в 1926 году оркестром Станислава Корта. Аксенов часто будет использовать в своих текстах и цитаты из «Джона Грэя», и образ этого героя своей юности.

24

В этой цитате из романа Василия Аксенова «Ожог» имеется в виду Кировский проспект в советском Ленинграде. После убийства члена Политбюро ЦК ВКП(б) и вожака красных питерцев его именем назвали Каменноостровский проспект… Таким образом, автор романа допустил в этом фрагменте две неточности: Киров был не наркомом, а проспект – не Конногвардейским.

25

Этот шутливый никнейм «лайми» происходит от английского названия плода лайм, богатого витаминами. Он входил в рацион британского матроса. Нередко за отсутствием лайма давали простые лимоны. Ну вот моряков и прозвали «лаймиз» – лимонные…

26

Артист Москонцерта Боб Цымба (версия – Цымбо, пишется через «ы»), он же Борис Борисович Чупров, родился в 1931 году в Таганроге. Жил в Хабаровске. Работал в цирке и на эстраде. Гастролировал, в том числе и в Поволжье. Читал сатирические монологи, пел куплеты, снимался в кино. Зрители могут помнить его по роли хасида из Америки в картине «Моя крашеная леди» – парафразе «Моей прекрасной леди».

27

Жаль, если кого-то не было с нами. 1998–2004. Сборник «Логово льва». АСТ АСТРЕЛЬ, 2009.

28

Это, конечно же, Олег Лундстрем.

29

О чем мы знаем от историка казанского джаза Игоря Зисера в статье «Памяти Виктора Деринга» (Jazz.ru, № 8 (425), 28 мая 2009 года).

30

Sentimental Journey, Melancholy Baby.

31

В названии «В поисках грустного бэби» использовано название Melancholy Baby, а в «Американской кириллице» есть глава «Бэби».

32

Из книги «В поисках грустного бэби». В этом четверостишье первая и последняя строки взяты из песни, а вторая и третья вставлены Аксеновым. Во второй есть изящный отсыл к фильму Луиджи Коменчини «Хлеб, любовь и фантазия», с Джиной Лолобриджидой (в которую, как и в других красавиц мира, Аксенов, возможно, был влюблен).

33

Фрагмент песни Sentimental Journey: «Like a child in wild anticipation Id long to heare that "all abord"». Слыша эту песенку, герой романа «Новый сладостный стиль» Саша Корбах по-детски предвкушает новые открытия,

34

Скорее всего, имеется в виду антология «Поэты Америки. XX век» (1939), составленная Михаилом Зенкевичем и Иваном Кашкиным. Или, что менее вероятно, сборник «Из американских поэтов» (1946).

35

Эта история включена как фрагмент в романы «Московская сага» и «Москва ква-ква», а также обсуждается в нескольких интервью писателя.

36

Формирования, создававшиеся в советское время при комитетах комсомола вузов, предприятий и районов, следившие за порядком в общежитиях и на вечерах. Своего рода – «полиция нравов», которая легко могла счесть беспорядком исполнение зарубежной музыки, «стильные» танцы и одежду.

37

Народный танец, разрешенный и даже рекомендованный к исполнению на молодежных вечерах.

38

В этой речи звучит специфический сленг музыкантов – «лабухов». На этом особом языке «верзоха» – это «задница», «лабать» – «играть», а «сурлять», простите, – «испражняться»…

39

В советское время все тексты, предназначенные к публикации в газетах, «литовались» – читались сотрудниками Главного управления по делам литературы и издательств. Так хитроумно именовалось тогда цензурное ведомство.

40

В. Аксенов. Цитируется по журналу «Казань», № 12 за 2007 год.

41

Рассказ «Три шинели и нос».

42

Гавро Лайош (Людвиг Матвеевич) (1894–1938) – видный советский военачальник, участник Гражданской войны, комбриг. 3 июля 1937 года арестован. 23 мая 1938 года приговорен к смертной казни. Расстрелян. Биография Лайоша Гавро изложена в книге О.А. Васильева и М.Ф. Дмитриенко «Лайош Гавро», 1977 год.

43

Фраза из рассказа «Асфальтовые дороги», «Юность», № 7, 1959 год.

44

По другой версии, завотделом писем «Юности» «Изидор Григорьевич Винокуров вытащил из почты два расссказика молодого ленинградского врача». (Евгений Сидоров. Аксенов в "Юности"// «Знамя». № 7. 2012).

45

РЕИН – Редакционно-издательский институт. В 20-х – начале 30-х годов – один из оплотов Троцкого и других оппозиционеров и вольнодумцев.

46

Владимир Померанцев. Об искренности в искусстве // Новый мир. № 12. 1953.

47

Песня «Молодость», музыка Матвея Блантера, слова Юрия Долина и Юрия Данцигера.

48

Тогда имя столицы Эстонии писалось с одной «н».

49

Через два года после выхода «Звездного билета» в СССР роман издали в Китае. Для «специального пользования». Тираж – 10 000 экз. Автор узнал об этом в 2005 году, впервые прибыв в Пекин. Тогда «Билет» издали вновь – для всех. А в 2006-м напечатали «Коллег»…

50

Подробнее об «Оттепели» – в воспоминаниях о ней. В частности, в книге Василия Аксенова «Таинственная страсть».

51

Андрей Вознесенский. Из книги «Дайте мне договорить». ЭКСМО, 2010.

52

Дело было в летнем ресторане «Фиалка» в Сокольниках.

53

Андрей Вознесенский. «Школьник». 1960, 1977.

54

Андрей Вознесенский. «Ностальгия по настоящему». «Витражных дел мастер». 1978.

55

Евгений Евтушенко. «Тоска по будущему». «Сварка взрывом». 1980.

56

Там же.

57

Андрей Вознесенский. «Ностальгия по настоящему». «Витражных дел мастер». 1978.

58

«На "хвосте"». Евгений Евтушенко. Андрей Вознесенский. «Дайте мне договорить!». 2010.

59

Андрей Вознесенский. «Плач по братку», «Дайте мне договорить!». 2010.

60

«Оттепель», повесть Ильи Эренбурга. – В ней еще до XX съезда были метафорически описаны перемены в жизни страны, которых ждали с уходом с политической арены И. В. Сталина. Отсюда пошло название всего периода «либерализации», прежде всего в области культуры.

61

Тело И.В. Сталина было вынесено из Мавзолея в ночь на 1 ноября 1961 года по решению XXII съезда ЦК КПСС и захоронено у кремлевской стены.

62

Семилетний план развития народного хозяйства (1959–1965 годы) был одной из главных «фишек» политики Н.С. Хрущева.

63

«Серенада Солнечной долины» (Sun Valley Serenade), музыка Гарри Уоррена.

64

Сам опубликовать эту повесть Твардовский не мог – помнил об изъятии романа Гроссмана «Жизнь и судьба». Собрав отзывы Маршака, Чуковского, Симонова и др., он дал текст Хрущеву. Тот оценил и вынес вопрос об издании на Президиум ЦК (ввиду секретности сведений о лагерях). «За» был Микоян. «Вы не разобрались в этом вопросе», – сказал глава остальным. Через неделю повесть одобрили. Она вышла в «Новом мире» и дважды отдельной книгой.

65

Элий Билютин – художник, историк и теоретик искусства, педагог, основатель и руководитель художественной студии «Новая реальность», автор «теории всеобщей контактности». Ветеран войны. Ученик знаменитых Аристарха Лентулова и Павла Кузнецова. Участник выставки в Манеже. После резкой критики Н.С. Хрущева работы были убраны и запрещены к показу. Художники студии Билютина были вынуждены уйти в подполье.

66

Орфография отрывка сохранена.

67

Творческий клуб в Будапеште, где в 50-х годах XX века венгерские литераторы и публицисты обсуждали проблемы литературы, искусства, социальной и политической жизни. Советская пропаганда представляла «Клуб Петефи» как штаб антисоциалистического подполья. В романе «Ожог» название клуба приводится без кавычек.

68

Журнал «Октябрь». № 7. 2007.

69

А.М. Борщаговский – советский писатель, автор повести «Три тополя на Шаболовке», переработанной затем в сценарий фильма «Три тополя на Плющихе». Преследовался во время кампании против «безродных космополитов», во время кампании против «безыдейных формалистов» решился защищать Аксенова.

70

«Литературная Россия». 12 апреля 1963 года.

71

Юрий Гагарин. «Поэзия звездных высот», «Комсомольская правда». 8 мая 1963 года.

72

Стихотворение «Из "Ожога"» опубликованное в десятой – стихотворной – части романа Аксенова «Кесарево свечение» «Весна в конце века. Дневник сочинителя».

73

Очерк вышел в газете «Литературная Россия» 13 мая 1966 года с иллюстрациями Василия Ливанова.

74

Цит. по: Аксенов. Александр Кабаков / Евгений Попов. АСТ, М., 2011. Еще раз пометим: встреча в Петербурге… это самое… Ленинграде прошла в 1963 году. Роб-Грийе слегка напутал.

75

Сучков Борис Леонтьевич – член-корреспондент АН СССР, лауреат Государственной премии СССР, литературовед, критик, литератор. С 1967 по 1974 год – директор Института мировой литературы им. М. Горького. Разрабатывал теоретические вопросы реализма, о которых написал книгу «Исторические судьбы реализма. Размышления о творческом методе». Автор книги «Лики времени. Ф. Кафка. С. Цвейг. Г. Фаллада. Т. Манн. Л. Фейхтвангер», а также статей об Эрихе-Марии Ремарке, Кнуте Гамсуне, Марселе Прусте.

76

Александр Пятигорский. О времени в себе. Шестидесятые годы – от Афин до ахинеи. Москва, 1996.

77

«Меня зовут Васей Лунатиковым»: интервью журналу «Эгоист», № 2 за 2005 год.

78

«Василий Аксенов: Майя – главная любовь», интервью «Комсомольской правде», 12.01.2008.

79

«Знамя». 2012. № 7.

80

Редакция «Юности» находилась в Краснопресненском районе Москвы.

81

«Знамя». 2012. № 7.

82

От англ. амер. turnpike – высокоскоростное шоссе.

83

Польская объединенная рабочая партия – компартия с «местным акцентом».

84

Как рассказывают многие писатели, например Евгений Попов, своими татуировками в литературных кругах славился ответственный сотрудник идеологических подразделений ЦК КПСС Альберт Беляев.

85

«Blow-up» – первый фильм Микеланджело Антониони на английском языке. Картина о жизни лондонской богемы и зарождающейся рок-культуре.

86

International Times, It, англ. – неодушевленное «это», в аббревиатуре смысл шутки.

87

Марк Курлански. 1968. Москва ВКТ Владимир. М., 2008.

88

Алексей Косыгин – советский и партийный деятель. В 1968 году – Председатель Совета министров СССР.

89

Этот куплет напевает герой романа Гривадия Горпожакса «Джин Грин неприкасаемый» в главе «Чертово колесо».

90

Читал «Ожог» в рукописи и Евгений Сидоров и понял: Аксенову обратного пути в советчину нет. Это прощание.

91

Так в тексте: в слове «Бог» в начале абзаца – буква строчная, в конце – заглавная (Изд. дом «Юность», 1994 год).

92

И как же похож этот царский жандарм на майора МГБ Чепцова, что в «Ожоге» встает сапогом на лицо лежащего в луже крови избитого заключенного…

93

Не отголосок ли образа тещи – подполковника танковых войск, бабушки Леши Аксенова – «маленького кита, лакировщика действительности»?

94

Détente – «разрядка напряженности» или просто «разрядка». Политика СССР и США в первой половине 70-х годов XX века, направленная на смягчение «холодной войны». Англ., франц.

95

Керзон, Джордж Натаниэл, маркиз, министр иностранных дел Великобритании (1919–1924.). По его инициативе Британия предъявила ноту Советам, требуя прекратить подрывную деятельность в Индии и Персии, а также преследования священнослужителей в стране. В случае отказа Британия была готова разорвать отношения с СССР.

96

Цит. по: Американская кириллица. М.: НЛО, 2004.

97

Скорее всего, Виктор Ерофеев имеет в виду А.М. Александрова-Агентова – советского дипломата и влиятельного государственного и партийного чиновника, с 1961 по 1986 год занимавшего должности референта председателя Президиума Верховного Совета СССР, а затем помощника по международным делам секретаря, 1-го секретаря и Генерального секретаря ЦК КПСС. С 1981 года – член ЦК КПСС.

98

Много русских, осевших в Парагвае, были на военной службе. Во время войны с Боливией за область Чако (1928–1935) в парагвайской армии сражались более 80 русских офицеров. В том числе два генерала – Иван Беляев и Николай Эрн. Трое служили в главном штабе (Беляев был его начальником), один командовал дивизией, двенадцать – полками. В ВВС (восемь самолетов) было два русских пилота. Боливия была разгромлена. В Асунсьоне в память о русских названы десять улиц. А также населенный пункт – Форт Серебряков.

99

Но есть в современных изданиях.

100

Об этом подробно пишет в своей книге «Желтые короли» бывший советский журналист и сценарист Владимир Лобас, совмещавший в своей эмигрантской жизни выступления на волнах «Голоса Америки» с нелегким трудом нью-йоркского таксиста.

101

Кайфовое и (дословно) неквадратное – т. е. лишенное гопничества.

102

Тогда говорили вокально-инструментальный ансамбль, ВИА.

103

В полном шифровок «Изюме» под псевдонимом «Фотоальбом "Щепки"» узнаваем именно роман «Ожог».

104

В столь же полной шифровок «Таинственной страсти» под именем «Вкус огня» узнаваем опять же «Ожог».

105

Василий Аксенов. Американская кириллица. Проза и стихи. М.: НЛО, 2004. Ч. 2: Открытие темы.

106

Опубликовано в журнале «Со-Общение», 2003, № 12.

107

Человеческое существо (англ.).

108

Борис Балтер – автор популярной повести и сценария известного фильма «До свидания, мальчики». Его исключили из КПСС за то, что он подписал письмо в защиту преследуемых диссидентов Александра Гинзбурга и Юрия Галанскова.

109

Отчасти – прототип героя «Таинственной страсти» по имени Григ Христофорович Барлахский.

110

Среди них знаменитые «Два берега» («Мы с тобой два берега у одной реки…»), легендарная «Песня о друге» (который «всегда уступить готов место в лодке и круг»), «На Малаховом кургане» и еще почти пятьдесят.

111

Овидий Горчаков написал его в 1960 году совместно с польским писателем Янушем Пшимановским.

112

Видимо, речь идет об эпиграфе к книге Евгении Гинзбург «Крутой маршрут». О том, планировался ли такой эпиграф, кем и в какой связи, не может сказать уже никто. Кроме Евгения Евтушенко.

113

Так у Евтушенко.

114

А также автор сказки «Королевство кривых зеркал», по которой поставили популярный детский фильм.

115

Джазовая композиция Леза Пола и Мэри Форд. Ее также исполняли квартет Manhattan Transfer и певица Имелда Мэй. И это на ее тему импровизирует на саксофоне Лева Малахитов в «Рандеву».

116

Дэвид Саттер – журналист, политолог. С 1976 по 1982 г. корреспондент лондонской The Financial Times в Москве. Затем – специальный корреспондент The Wall Street Journal в СССР. Автор книги и фильма «Век безумия» и ряда других исследовательских и публицистических работ. В настоящее время – исследователь в Hudson Institute.

117

«Ардис» выпустил сборники Иосифа Бродского, сделавшие его знаменитым: «Конец прекрасной эпохи», «В Англии», «Часть речи» и другие. Лауреат Нобелевской премии по литературе может пригласить на церемонию вручения одного из своих издателей. В 1987 году Бродский пригласил Элендею Проффер (Карл умер в 1984-м).

118

От английского hair – волосы.

119

Похоронами распоряжался Григорий Поженян, cообщает Евгений Сидоров.

120

Ерофеев В.В. Хороший Сталин, СП.: Азбука-классика, 2010.

121

Всесоюзное агентство по авторским правам (ВААП). Создано в 1973 году в связи с присоединением СССР к Всемирной конвенции об авторском праве. Агентство представляло права советских и зарубежных авторов при использовании их произведений в СССР, равно как права советских авторов и их наследников за границей. До 31 декабря 1990 года советский автор не мог самостоятельно легально продать права на использование своих произведений за границу – только через ВААП. Писатель Владимир Войнович как-то с сарказмом предложил переименовать ВААП в ВАПАП – Всесоюзное агентство присвоения авторских прав.

122

«Взор» (Самара) № 27, 2007 год, «Монолог бегуна на длинные дистанции», записал Василий Попов.

123

Похоже вышло с подготовленными в свое время в Ленинграде и Москве сборниками «Горожане» и «Лепта», которые опубликованы не были, но никто из их смирившихся с запретом составителей не пострадал.

124

В том же 1977 году Константин Симис и Дина Каминская эмигрировали из СССР.

125

Цитируется по очерку Марка Цибульского «Как это было. Записки об альманахе "Метрополь"».

126

Попцов Олег Максимович – с 1968 по 1990 год главный редактор журнала «Сельская молодежь». Был секретарем Союза писателей РСФСР и Московской писательской организации.

127

Кобенко Виктор Павлович – партийный работник. В момент дискуссии о «МетрОполе» был заместителем Феликса Кузнецова. По профессии – оперный певец.

128

Копия была направлена секретарю ЦК КПСС М.В.Зимянину.

129

Публикуется по материалам журнала «Вопросы литературы», выпуск V 1993 года, где размещен подлинник письма писателей Л.И. Брежневу, предоставленный ЦСХД (Ф.5. Оп. 76. Д. 273. Л. 6–7). Публиковалось с сокращениями в газете «Куранты» от 03.07.1993.

130

Фрагменты стенограммы расширенного заседания секретариата МО СП СССР от 22 января 1979 года цитируются по тексту «Дело "МетрОполя"», изданному в № 82 «Нового литературного обозрения» за 2006 год (подготовка, публикация, вступительная статья и комментарии Марии Заламбани). Также здесь использована вступительная статья и комментарии к этой публикации.

131

Стукалин Борис Иванович – с 1970 по 1982 год председатель Комитета по печати при Совете Министров СССР (Госкомпечати), Государственного комитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. В 1982–1985 годах – заведующий отделом пропаганды ЦК КПСС.

132

Карелин Лазарь Викторович – писатель, публицист, сценарист, член СП СССР с 1956 года.

133

Барышев Михаил Иванович – писатель, автор книги «Особые полномочия. Повесть о Вячеславе Менжинском», председатель парткома Московской городской организации Союза писателей СССР.

134

Имеется в виду Юрий Трифонов.

135

Евдокимов Николай Семенович – писатель, журналист, профессор Литературного института. Семенов Георгий Витальевич – прозаик, лауреат Госпремии РСФСР имени М. Горького. Оба рекомендовали Евгения Попова в Союз писателей. От них в разгар скандала требовали отозвать их рекомендации, но они, как утверждает Попов, отказались.

136

Обещание не было пустым. Составители направили Л. И. Брежневу письмо, подписанное В. Аксеновым, В. Ерофеевым, Б. Ахмадулиной, Е. Поповым, А. Битовым и Ф. Искандером и 19 января 1979 года передали в ЦК (копию направили секретарю ЦК КПСС М.В. Зимянину). Написали и другое письмо Зимянину, передав копию первому секретарю СП СССР Георгию Маркову: «…Авторы альманаха "Метрополь" чувствуют себя глубоко оскорбленными… действиями руководства Московской писательской организации. Действия эти напоминают… времена культа личности…»

137

Жуков Юрий Александрович – публицист, переводчик, журналист-международник, политический обозреватель газеты «Правда». В описываемый период – кандидат в члены ЦК КПСС, депутат Верховного Совета СССР, заместитель председателя Советского комитета защиты мира.

138

Алексеев Михаил Николаевич – писатель, в описываемый период – член правления Союза писателей СССР, главный редактор журнала «Москва». Лауреат двух Государственных премий – РСФСР и СССР. Автор ряда книг на сельскую тему. В частности – романа «Драчуны».

139

Намек на Александра Солженицына, который на проработках записывал за выступавшими.

140

Верченко Юрий Николаевич – до того как стал оргсекретарем, был завотделом писем «Московского комсомольца», трудился в ЦК ВЛКСМ, Моссовете, МГК КПСС, гендиректором издательства «Молодая гвардия».

141

Гинзбург Лев Владимирович – писатель и переводчик. Автор антифашистских книг «Дудка Крысолова», «Цена пепла», «Бездна», «Потусторонние встречи». Переводил на русский язык немецкие народные баллады, поэтов XVII века, Шиллера, поэтов ГДР. Лауреат премии «За укрепление мира между народами» им. Йоганнеса Бехера.

142

Грибов Юрий Тарасович – в 1970-х редактор «Литературной России», секретарь правления СП РСФСР и СССР.

143

Скорее всего, Искандер говорил о цикле рассказов Бориса Можаева «История села Брехова, рассказанная Петром Афанасьевичем Буслаевым», написанном в 1968 году, а изданном только в 1990-м в собрании сочинений.

144

Речь идет о рукописи сборника поэта Олега Чухонцева «Из трех тетрадей», принятой издательством «Советский писатель» в 1961 году и пролежавшей там до 1976 года, когда сборник вышел в свет.

145

В 1977–1978 годах Евгений Попов пытался издать в «Советском писателе» рассказы, на которые получил две положительные рецензии. Но получил отказ.

146

Кузнецов, видимо, намекает, что в глазах читателя «МетрОполя» СССР может предстать репрессивным государством, вроде Кампучии при «красных кхмерах».

147

23 января 1979 года Аксенов послал письмо секретарю ЦК КПСС М.В. Зимянину и попросил о встрече, жалуясь на агрессивное отношение руководства СП к нему и составителям альманаха.

148

Публикуется по материалам журнала «Вопросы литературы», выпуск V 1993 года, где размещен подлинник письма, предоставленный ЦСХД (Ф.5 Оп. 76. Д. 273. Лл.15–16). Публиковалось в газете «Куранты» 03.07.1993.

149

Цитируется по очерку Марка Цибульского «Как это было. Записки об альманахе "Метрополь"».

150

Копирайт датирован 2008 годом. Цитируется по тексту очерка с сокращениями.

151

С документом ознакомились и расписались секретари ЦК КПСС Б.Н. Пономарев, К.В. Русаков, М.С. Горбачев, М.А. Суслов, М.В. Зимянин, А.П. Кириленко Публикуется по материалам журнала «Вопросы литературы», выпуск V 1993 года, где размещен подлинник записки, предоставленный ЦСХД (Ф.5. Оп. 76. Д. 273. Лл.1–5). Опубликован с сокращениями в газете «Куранты» 03.07.1993.

152

Цитируется по очерку Марка Цибульского «Как это было. Записки об альманахе "Метрополь"».

153

Беляев Альберт Андреевич – писатель, публицист, литературовед, общественный деятель, с 1962 года – сотрудник отдела пропаганды, зам. зав. отделом культуры ЦК КПСС. Член Союза писателей СССР с 1972 года.

154

Публикуется по материалам журнала «Вопросы литературы», выпуск V 1993 года, где размещен подлинник письма писателей, предоставленный ЦСХД (Ф.5. Оп. 76. Д. 273. Лл.18–20).

155

С документом ознакомились секретари ЦК КПСС Б.Н. Пономарев, В.И. Долгих, К.В. Русаков, И.В. Капитонов, М.В. Зимянин, А.П. Кириленко, М.С. Горбачев. Цитируется по публикации журнала «Вопросы литературы», выпуск V 1993 года, где размещен подлинник записки, предоставленный ЦСХД (Ф.5. Оп. 76. Д. 273. Лл. 9–12).

156

Цитируется по очерку Марка Цибульского «Как это было. Записки об альманахе "Метрополь"».

157

Цитируется по очерку Марка Цибульского «Как это было. Записки об альманахе "Метрополь"».

158

Имеются в виду авторы альманаха.

159

Главное политическое управление Советской армии.

160

Цитируется с сокращениями по очерку Марка Цибульского «Как это было. Записки об альманахе "Метрополь"». На момент их беседы Ф. Ф. Кузнецов был директором Института мировой литературы имени А. М. Горького.

161

Гаррисон Солсбери – журналист, историк, писатель. Во время войны руководил бюро агентства UPI в Лондоне и СССР. В 1949 году перешел в «Нью-Йорк таймc» и вновь прибыл в СССР. За серию очерков «Россия – новое видение» получил Пулитцеровскую премию. Автор книг «Американец в России», «Московский дневник – конец Сталина», «Россия в пути», «Новая Россия?», «900 дней. Блокада Ленинграда» (вышла в 1973 году в США, а в 1993-м в Москве под названием «900 дней»).

162

Кириленко Андрей Павлович, в 1979–1980 годах – секретарь ЦК КПСС, в отсутствие Михаила Суслова председательствовал на заседаниях Секретариата ЦК КПСС.

163

Ф.Ф. Кузнецов ошибся – завтрак с шампанским готовился в кафе «Ритм».

164

Чебриков Виктор Михайлович, заместитель Председателя КГБ СССР Ю.В.Андропова с 1968 по 1982 год, курировал Управление по защите советского конституционного строя КГБ СССР, именовавшееся также 5-м.

165

Шауро Василий Филимонович, заведующий отделом культуры ЦК КПСС с 1965 по 1986 год.

166

Этот фрагмент обращения приводится по статье Феликса Кузнецова «О чем шум?..».

167

Опубликован на английском языке в журнале Soviet Literature, № 5, 1979.

168

Верченко Юрий Николаевич – до вступления в должность оргсекретаря был завотделом писем «Московского комсомольца», трудился в ЦК ВЛКСМ, Моссовете, отделе культуры Московского горкома КПСС, был генеральным директором издательства «Молодая гвардия».

169

Михаил Веллер. Самовар. Иерусалим: Изд-во «Миры», 1996.

170

Приводится по подлиннику, опубликованному в журнале «Вопросы литературы», выпуск V, 1993 год, и предоставленному ЦХСД. Ф.5. Оп. 76. Д.273. Л. 21–23. Публиковалось в газете «Куранты» 3 июля 1993 года.

171

Е.М. Тяжельников – в тот период заведующий отделом пропаганды ЦК КПСС.

172

В книге «Хороший Сталин» Виктор Ерофеев лишь комментирует этот диалог: «Внешне Михалков вел себя вполне либерально. В тиши огромного кабинета на Комсомольском проспекте автор советского гимна сказал, что от нас требуется минимум политической лояльности».

173

Ерофеев пишет «Это было за два дня до столетия Сталина».

174

Жаль, если кого-то не было с нами. Беседы с Игорем Шевелевым. Зеница ока. М.: Вагриус, 2005.

175

Русские приключения (англ.).

176

Так в пьесе – Власовна, а не Власьевна…

177

Вверх, вверх и вдаль – в дружелюбное небо (англ.).

178

Фрагмент одной из передач радио «Свобода» за июль 1980 года.

179

Источник – архивные материалы радио «Свобода». Программа «Полвека в эфире». Публикация 1 января 1900 года.

180

Интервью программе "Сто лиц" Пятигорского телевидения. 2001 год.

181

«Таинственная страсть», "Семь дней", Москва, 2009 год.

182

Письмо Б. Ахмадулиной и Б. Мессереру от 18 ноября 1983 года. Цитируется (как и большинство приведенных в книге писем) по публикации «В бесконечном объятии», журнал «Октябрь», № 10, 2011 год.

183

Учреждение академического типа, основанное по инициативе американского дипломата Джорджа Ф. Кеннана и историка Фредерика Стара с целью исследований культурно-политического контекста в СССР. Институт назван в честь видного исследователя России Джорджа Кеннана-старшего.

184

Дословно – «писатель-в-резиденции». Есть несколько определений этой позиции. Среди них мне особенно по душе такое: «Профессиональный писатель, временно участвующий в образовательном процессе, чтобы делиться озарениями». Большое дело – делиться озарениями. Этим занимались в США многие крупные литераторы. Среди них Уильям Фолкнер – в Университете штата Вирджиния; Курт Воннегут и Джон Апдайк – в Смит Колледже и Эмерсон Колледже; Владимир Набоков – в Уэллеслей Колледже.

185

Social security number (англ.) – дословно: «номер социальной защищенности» – особый идентификационный номер, нанесенный на специальную карточку и занесенный в особую базу данных, позволяющий при необходимости точно идентифицировать его «хозяина». Важен при приеме на работу, оформлении страховки, разного рода выплат и пособий, уплате налогов и т. п.

186

Клуб автомобилистов, членство в котором дает льготы при эвакуации автомобиля, ремонте, заправке и т. д.

187

Blue Cross and Blue Shield (англ.) – «Синий крест и синий щит» – солидная американская страховая компания.

188

Book of the Month (англ.) – компания, торгующая книгами по заказу через почтовые отправления.

189

Individual Retirement Account (англ.) – личный пенсионный счет.

190

DC – District Columbia – столица США, город Вашингтон расположен не в каком-либо штате, а в особом федеральном округе Колумбия, а чтобы никто не спутал столицу со штатом Вашингтон, при произнесении и написании ее имени прибавляют пояснение: DC, то есть Ди-Си.

191

Dean Worth – видный американский лингвист и литературовед, исследователь «Слова о полку Игореве» и других памятников древнерусской литературы (в т. ч. новгородских берестяных грамот); занимался также проблемами метрики. Почетный профессор в отставке Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе.

192

Так в тексте Аксенова: родина – со строчной буквы (цитируется по изданию РПК «Текст», Москва, 1991 год).

193

Источник – сайт Федеральной иммиграционной службы США (U.S. Citizenship and Immigration Service (USCIS).

194

«Спаситель океана, или Повесть о странствующем водопроводчике» (Детская литература», 1976) – аккурат между выходом «Дедушки-памятника» и «Сундучка, в котором что-то стучит».

195

В. В. Маяковский. Солдаты Дзержинского (1927)

196

Работники Секретно-политического отдела ОГПУ.

197

Контрразведывательный отдел ОГПУ.

198

В. В. Маяковский. «Вредитель» (1928).

199

Альманах «Каталог Клуба беллетристов» вышел в «Ардисе» в 1983 году.

200

Primary – предварительные выборы. В американской избирательной системе – внутрипартийная предвыборная борьба, в ходе которой выдвигается общий кандидат партии на президентских выборах.

201

Cаucus – закрытое совещание партийных функционеров с целью заключения межфракционных соглашений по кандидатурам; либо – предвыборный митинг сторонников партии.

202

«Спецбуфет» – буфет в государственных, партийных и других учреждениях, где особый круг лиц мог приобрести продукты, недоступные другим гражданам в обычных торговых точках. Доступ в «спецбуфет» был привилегией.

203

Улица Грановского – улица в центре Москвы, где в советское время располагался распределитель дефицитных товаров, в том числе и продуктов питания, высшего разряда.

204

Этот экономический термин стал жаргонизмом. «Дефицитом» называли товары и продукты, которые, как правило, отсутствовали в обычных магазинах, столовых и буфетах, но которые можно было «достать» – т. е. купить нелегально.

205

Большие деньги. (англ.).

206

Джон Глэд – славист, историк, литератор, автор книги интервью с советскими эмигрантами «Беседы в изгнании».

207

Bum (англ.) – паразит: так называют в Америке бездомных, опустившихся, асоциальных бродяг и попрошаек.

208

Уильям Джеральд Голдинг – английский писатель. В 1983 году получил Нобелевскую премию по литературе «за романы, которые с ясностью реалистического повествовательного искусства в сочетании с многообразием и универсальностью мифа помогают постичь условия существования человека в современном мире».

209

Элиас Канетти – родившийся в Болгарии, но поистине транснациональный европейский писатель и социальный мыслитель. В 1981 году его роман «Ослепление» был удостоен Нобелевской премии по литературе.

210

Ричард Лингеман – автор книги «Америка городков» и ряда других.

211

Статья называется Silver Lining – эти слова из песни Melancholy Baby:…every cloud must have a silver lining… можно перевести на русский так: «есть у тучки светлая изнанка…».

212

Главных героев романа Джека Керуака «В дороге».

213

Герой романа Курта Воннегута «Завтрак для чемпионов».

214

Мемуары американского фолк-поэта и певца Вуди Гатри Bound for Glory в переводе Владимира Познера и Валентины Чемберджи «Поезд мчится к славе».

215

Политический скандал в США 1972–1975 годов. За 4 месяца до президентских выборов 1972 года в штаб-квартире кандидата от Демократической партии Джорджа Макговерна, расположенной в Вашингтоне, в комплексе Уотергейт, обнаружили 5 человек, проникших туда тайно, как выяснилось – с ведома республиканского кандидата Ричарда Никсона. Расследование дела СМИ привело к первому в истории США импичменту президента.

216

Кстати, в Колумбийском университете в Нью-Йорке студенты и впрямь брали библиотеку штурмом.

217

Калифорнийский университет в Беркли в конце 60-х – начале 70-х годов получил репутацию центра контрсистемного студенческого активизма.

218

Демьян Бедный (Ефим Алексеевич Придворов; 1883–1945 гг.) – «пролетарский поэт».

219

Кнут Гамсун (1859–1952) – норвежский литератор, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1920 год, убежденный антикоммунист, из страха перед большевизмом поддержавший оккупацию Норвегии нацистами и подвергнутый после войны остракизму.

220

Как поживаете, сэр? Как дела? (англ.).

221

Столько лет Аксенов прожил в США.

222

«Ведущий литературно-интеллектуальный журнал на английском языке», как писал об этом издании Esqure. Основан в 1963 году Робертом Силверсом, Барбарой Эпстайн с группой компаньонов как площадка, на которой «ведущие умы нашего времени обсуждали бы актуальнейшие из выходящих книг».

223

Особая стипендия для уже состоявшихся ученых, писателей, художников, присуждаемая образовательными и научными учреждениями для того, чтобы стипендиат – фэллоу – мог завершить какой-либо проект.

224

В книге «В поисках грустного бэби» предлагается другая версия этой истории. Пианист из бара «Ялта» дарит кепку скандинавскому саксофонисту. Тот – еще кому-то. И так далее. Пока она не возвращается к Аксенову из рук японского мастера дзюдо. А потом ураганный ветер срывает ее на эстонском острове Сааремаа и уносит в Балтийское море.

225

Вудро Вильсон – 28-й президент США. Возглавлял страну с 1913 по 1921 год.

226

Аксенов имеет в виду прозаика и литературоведа А.Д. Синявского и его супругу М.В. Розанову.

227

Речь идет о Э.В. Лимонове – прозаике, поэте, публицисте, политическом деятеле.

228

Возможно, речь идет о Ю.Г. Милославском, который как раз в те годы работал корреспондентом радио «Свобода» на Ближнем Востоке и даже издал в Иерусалиме в 1983 году сборник «Стихотворения».

229

Out of the Drawer and into the West? Fernanda Eberstadt, Commentary, Volume 80, Number one, July 1985.

230

Поэт, участник неофициальной поэтической группы «Московское время». В 1975 году был арестован. Уехал в США. В 1976–1977 годах редактировал в Сан-Франциско газету «Русская жизнь». Защитил диссертацию в Мичиганском университете. В описываемый период преподавал русскую литературу в колледже Дикинсон (Пенсильвания).

231

С 1976 по 1986 год вышло 19 номеров.

232

Основан в 1984 году, выходил в России как альманах.

233

Есть сведения, что автором этой статьи был обозреватель «Литературной газеты» Сергей Чупринин (источник – сайт «Люди и книги», www.az-libr.ru, статья «Жуков Дмитрий Анатольевич», автор О. Н. Михайлов).

234

Дословный перевод: «Что такое гласность – игра зеркал?»

235

Общая забота (англ.).

236

Джек Мэтлок – видный американский дипломат, помощник президента США по вопросам национальной безопасности, старший директор по отношениям с Европой и СССР в аппарате Совета национальной безопасности, посол в СССР в 1987–1991 годах.

237

Скрипт под титулом Say Cheese (название американской версии романа «Скажи изюм») есть на сайте компании.

238

Аксенов имеет в виду статью полковника КГБ Карповича «Стыдно молчать».

239

United States Information Agency – Информационное агентство Соединенных Штатов – официальное информационное агентство США (правительственная организация).

240

Незадолго до того у Майи отобрали квартиру в высотке на Котельнической набережной.

241

Так в США называют опустившихся белых – бродяг, алкоголиков, паразитов общества (англ.).

242

Not Quite a Sentimental Journey, 16 апреля 1990 года.

243

Имя автора статьи, опубликованной в интернет-версии журнала «Наша молодежь», ни в тексте, ни поблизости обнаружить не удалось.

244

Редкоземельные металлы – группа из 17 элементов, включающая лантан, скандий, иттрий и лантаноиды, металлы серебристо-белого цвета, имеющие сходные химические свойства. Их название происходит от лат. terrae rarae – «редкие земли» и дано в связи с тем, что они довольно редко встречаются в земной коре (содержание (1,6–1,7)·10−2% по массе).

245

New Sweet Style – по-английски: «Новый сладостный стиль». Этот перевод отчасти являет печальную скудость могучего и свободного английского языка. В нем нет слов, адекватных русскому «сладостный». Ведь сладостный безмерно богаче сладкого! Сладкий – это бон-бон, леденец, зайка. Сладостный же можно отнести только к любви.

246

М.З. Маргулис – литератор, в 80-х издатель журнала «Литературный курьер», хорошо знавший Аксенова в эмиграции, один из основателей и главный редактор издательства Slavic Gospel Press (ныне издательство «Христианский мост»). Письмо цитируется по его эссе «Прощание с Василием Аксеновым».

247

Опубликована в сборнике «Зеница ока», (М.: Вагриус, 2005).

248

К.-д. – Конституционно-демократическая партия («партия к.-д.», «Партия Народной Свободы», «ка-деты», позже «кадеты») – крупная российская леволиберальная партия. Основана в июле 1905 года на съезде Союза земцев-конституционалистов для участия в выборах в Государственную Думу. Выступала за равенство граждан без различия пола, религии и национальности; за свободу совести, слова, печати, собраний, союзов; за неприкосновенность личности; за конституцию и министерство, ответственное перед народными представителями; за всеобщее избирательное право и местное самоуправление на его основе и т. д. После переворота октября 1917 года несколько лет действовала в подполье и в эмиграции.

249

Эта пьеса дала название книге драматургических сочинений Аксенова «Аврора Горелика». М.: ЭКСМО, 2008.

250

С. Есенин. Поэма «Страна негодяев». Комиссар Рассветов рассуждает об Америке.

251

Электронный журнал Jewish.Ru. 22.01.2008. «Комсомольская правда». 12.01.2008.

252

Иван // «Знамя».2000. № 9.

253

Здесь имеются в виду отнюдь не берберы, живущие в каменных пустынях Северной Африки, а компания Burberry – Iconic British Luxory Brand, – выпускающая удивительные плащи цвета «лондонский туман»…

254

Once is not enough (англ.) – одного раза мало.

255

Издательство «Изографус». М., 2001.

256

Всех, кто что-либо из себя представляет (англ.).

257

Это вошло в «Кесарево свечение» и рассказ «Блюз 116-го маршрута» (Континент. 1999. № 100).

258

Generations of Winter (англ.).

259

The Winter’s Hero (англ.).

260

Une saga muscovite (фр.).

261

Скорее всего, Аксенов имеет здесь в виду своего друга Стасиса Красаускаса – выдающегося художника и видного спортсмена.

262

С.В. Косиор – советский и партийный деятель, зампред правительства СССР. Считается одним из организаторов массового голода на Украине 1932–1933 годов. 3 мая 1938 года лишен всех постов и арестован. Обвинялся в членстве в «Польской военной организации». Жена Косиора рассказывала, что, не сумев сломить ее мужа пытками, палачи изнасиловали на глазах у отца его 16-летнюю дочь. После чего он подписал «показания». Дочь, выйдя из тюрьмы, покончила с собой. 26 февраля 1939 года приговорен к высшей мере и в тот же день расстрелян.

263

Известия. 12 ноября 2004 г.

264

«Искусными штучками» или – по меткому выражению критика Валерия Бондаренко – «штуками искусства».

265

Прощай Ха-Ха век!.. Беседы с Ириной Барметовой. Логово льва. М.: АСТ, Астрель, 2009.

266

Евангелие от Матфея, 12:36.

267

«Век Вольтера» – The Age of Voltaire, 1965, New York: Simon and Schuster.

268

Рourquoi pas – почему нет? (фр.).

269

Еntre nous – между нами (фр.).

270

«Российская газета» от 26 февраля 2006 года. «Дело 1952», интервью Игорю Шевелеву.

271

Виктор Топоров. Зачем откопали Аксенова // Взгляд. Деловая газета (www.vz.ru). 2 апреля 2006 года.

272

Среди этих людей также были Отто Лацис, Владимир Познер, Генри Резник, Виталий Третьяков, Егор Яковлев, другие интеллектуалы и журналисты.

273

Stardust – романтическая джазовая композиция, написанная Хоуги Кармайклом – известным американским дирижером, композитором, пианистом, актером и певцом.

274

Эдуард Лозанский – физик-теоретик, выслан из СССР за нелояльность режиму, антисоветскую пропаганду, распространение журнала «Континент». В США преподавал в ряде университетов, занимался бизнесом и общественной деятельностью, был организатором Международного Сахаровского комитета. Шесть лет боролся за воссоединение с женой Татьяной и дочерью, которым власти отказывали в выезде. Президент «Американского университета в Москве» (American University in Moscow), профессор факультета мировой политики МГУ.

275

«План Маршалла» (Marshall Plan) – неофициальное название Программы восстановления Европы (European Recovery Program) – помощи Европе после Второй мировой войны. Выдвинут госсекретарем Джорджем К.Маршаллом, вcтупил в действие в апреле 1948 г. в 17 странах, включая ФРГ. Целью было восстановление, модернизация и развитие Европы. Ассигнования по «Плану Маршалла» составили около 12,4 млрд долларов.

276

Так в Древней Греции именовали монарха с наследственной властью, в Византии – императора (правда, начиная с «в» – василевс), а также царей Скифии и Боспорского царства. – т. е., отчасти, Крыма.

277

L’Ordre des Arts et des Lettres. Орденом награждаются лица, пользующиеся гражданскими правами и имеющие значительные заслуги в области искусств и литературы. Наряду с Аксеновым среди кавалеров ордена – Юрий Башмет, Хорхе Луис Борхес, Виктор Ерофеев, Эльдар Рязанов, Элла Фитцджеральд…

278

Алексей Крученых. В игорном доме. Цит. по: А. Е. Крученых. Избранное. München: Wilhelm Fink Verlag, 1973.

279

Дата окончания – 21 мая 2007 года.

280

В заглавии шестидесятники – без кавычек. Так их и оставим.

281

Евангелие от Матфея, 12:36.

282

Общественные связи (версия: связи с общественностью) – специфическая отрасль хозяйства, профессия, бизнес, услуга, направленная на формирование образа и создание репутации человека, компании, организации, торговой марки, товара, страны, произведения искусства.

283

С.А. Филатов – видный российский государственный и политический деятель. Друг Аксенова.

284

М.Е. Швыдкой – деятель культуры, министр культуры РФ; руководитель Федерального агентства по культуре и кинематографии. В 2009-м – спецпредставитель Президента РФ по международному культурному сотрудничеству.

285

В главах INTRO и CODA использованы фрагменты романа «Ожог» и повести «Три шинели и нос».

Content

Дмитрий Петров
Василий Аксенов. Сентиментальное путешествие

INTRO

Часть I Грустный бэби

Глава 1 Но наш бронепоезд…

1

2

3

4

5

Глава 2 Черное озеро

1

2

3

4

5

Глава 3 Павел

1

2

3

4

5

Глава 4 Евгения

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 5 «Карла Марла» и другие

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 6 Скажи, о чем тоскует саксофон…

1

2

3

4

5

6

Глава 7 Навстречу труду

1

2

3

4

Часть II Горячие шестидесятые

Глава 1 Звездный билет

1

2

3

4

5

6

Глава 2 Коллеги по эпохе

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 3 Опала

1

2

3

4

5

6

Глава 4 Мороз и солнце

1

2

3

4

5

Глава 5 Бочкотара

1

2

3

4

5

6

Глава 6 Танком по сердцу

1

2

3

4

5

6

Часть III Ожог

Глава 1 Роман как способ жить

1

2

3

4

5

Глава 2 Город ангелов. Перекресток

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 3 Рандеву

1

2

3

4

5

Глава 4 Скалка тетки Степаниды

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 5 Полька в метро (танец как образ жизни)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 6 Party’s over

1

2

3

4

5

6

Глава 7 «Вверх, вверх и вда-аль». Полет в неведомое

1

2

3

4

5

Часть IV Новый маршрут

Глава 1 Смена столиц

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 2 Лицом к лицу с Америкой

1

2

3

4

5

6

7

Глава 3 Высокий класс

1

2

3

4

5

6

7

Глава 4 В ожидании Горби

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава 5 Да здравствует Республика!

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава 6 Сталин и Вольтер: свидание вслепую

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 7 Остров Аксенов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Примечания