Василий Аксенов

О, этот вьюноша летучий!

Издательство выражает благодарность Алексею Аксенову и Виктору Вогману за составление книги, а также благодарит «Дом Русского Зарубежья» им. А.И. Солженицына и лично заместителя директора Розанову И.Е. за предоставление архивных материалов, потребовавшихся для издания настоящей книги.

Орфография и пунктуация автора сохранены.

Предисловие

Вольные хлеба

В этой книге – вероятно, самой необычной из всего довольно эксцентричного аксеновского наследия, – впервые собраны его оригинальные киносценарии, которые до этого читали только редакторы студий, режиссеры и артисты. Поставлены из них всего три: Юрий Горковенко в 1978 году снял ретромюзикл «Пока безумствует мечта» – далеко не соответствующий уровню аксеновской авиапоэмы, но и на том спасибо, – а в 1972 году Борис Григорьев на Ялтинском филиале студии Горького экранизировал под названием «Мраморный дом» киноповесть «Кто первый поймает Гитлера». В 1975 году Исаак Магитон выпустил «Центрового из поднебесья» по «Пяти тысячам секунд», – но там от сценария остались, кажется, только имена героев да десяток реплик. Вдобавок «Мечта» почти сразу легла на полку из-за скандала с «Метрополем» и эмиграции сценариста, и увидели ее ровно десять лет спустя после завершения съемок, когда и тот достаточно комнатный авангардизм, который остался от аксеновского замысла, был уже не так разительно нов. «Мраморный дом» помнят немногие: при всем старательном следовании сценарию аксеновского в этой картине – только удивительно красивые дети, в них есть даже некоторый несоветский дендизм. Что до «Центрового», помнится он сегодня главным образом благодаря трем хитам Аллы Пугачевой, включая оравшую на всех дискотеках «Любовь одна виновата». Комедия, да еще музыкальная, молодежная и спортивная, – тут что ни слово, то диагноз. Прочие сценарии оставались непоставленными и хранились в пыльных архивах киностудий.

У Аксенова вообще не очень складывалось с кино, даже с экранизациями, – хотя ранний, реалистичный Аксенов экранизировался по горячим следам: в 1962 году почти одновременно снимаются «Коллеги» и «Мой младший брат» (плюс «Когда разводят мосты» по первой аксеновской киноповести, еще вполне советской), а в 1966 три выпускницы ВГИКа – Инесса Селезнева, Ина Туманян и Джемма Фирсова, – сняли киноальманах «Путешествие» («Папа, сложи», «Завтраки 1943 года» и «На полпути к Луне»), причем Аксенов в третьей новелле даже снялся – один из немногих шансов увидеть живьем его молодого; альманах тут же лег на полку, но кинематографисты его видели, а с началом перестройки он вышел на экран, и лучшая новелла, снятая Туманян, – режиссером сильным, умным и жестким, – по сей день смотрится отлично. И все-таки фильмы шестидесятых плюс сериализованная «Московская сага» – не совсем Аксенов, летучий спирт его прозы не дождался покамест адекватного киноязыка, а может, такая проза и в принципе не годится для кино с его вынужденным буквализмом. А для серьезных режиссеров Аксенов слишком весел, недостаточно зациклен на своем величии – его надо снимать смешно, а с самоиронией у гениев арт-хауса, особенно российских, всегда сложно.

Что до оригинальных сценариев, Аксенов, кажется, и сам не питал на их счет никаких иллюзий. Кино было для него нормальным приработком и даже, честно сказать, халтурой. Но ведь именно халтура приоткрывает автора не то что с неожиданной, а с самой, так сказать, интимной стороны: он ее пишет не думая, левой ногой, а потому проговаривается особенно откровенно (эту закономерность мне когда-то открыл великий сценарист Александр Александров, аксеновский неоднократный собеседник в тесной Москве семидесятых). Больше того: некоторые свои сценарии Аксенов наверняка писал без всякой надежды увидеть их в кино, а проще говоря – с единственной надеждой получить аванс (и очень переживал, когда после разгромной статьи Евтушенко «Под треск разрываемых рубашек» – поступок, прямо скажем, не совсем товарищеский, – мимо экранизации пролетел «Джин Грин, неприкасаемый», сочиненный в порядке хулиганства Аксеновым, Поженяном и Горчаковым; конечно, никакого фильма бы не было, но денег под сценарий уже хотели дать). Нельзя допустить, будто он в 1971 году искренне верил, будто его «Юноша летучий» – по мотивам «Повести о Фроле Скобееве» – будет поставлен на Ленфильме: это и сейчас нельзя представить в кино, а тогда предложить такое худсовету возможно лишь в порядке утонченного издевательства. Сочиняя «Юношей и мужчин» на материале собственной, вышедшей в «Пламенных революционерах» повести о Леониде Красине, Аксенов тоже вряд ли верил в осуществимость этого фантасмагорического проекта на благонадежном историко-революционном материале, да и какой советский режиссер, включая даже сюрреалиста Климова, не опешил бы после такой рекомендации: «Хроникальные отступления, написанные через один интервал, встречаются в нескольких местах сценария. Прием этот, конечно, не нов, но здесь, на мой взгляд, весьма уместен. В отличие от Дос-Пассовского «Киноглаза» я назвал его «пульсом времени». Пульс этот, разумеется, бешеный. Постановщик может использовать все, что его душе заблагорассудится: старые кадры, рисунки, фото, заголовки газет, современную съемку со скоростью 16 м. Хотелось бы, чтобы все эти изображения сопровождались пением тромбона или трубы».

Читателя всех этих роскошных импровизаций, свободных, ассоциативных, возмутительно нереалистических, – не покидает ощущение, что Аксенов с самого начала не верил в воплотимость даже таких тщательно выстроенных, в каком-то смысле и конъюнктурных (уже на западный лад) историй, как сценарий «Олег и Ольга», писаннный в Вашингтоне в 1981 году в безумной надежде сразу после эмиграции покорить Голливуд. Все это – нормальный для художника способ существования на вольных хлебах, и писать сценарии (что в СССР прекрасно оплачивалось независимо от реализации) Аксенову нравилось больше, нежели с отвращением кропать идеологическую заказуху. Да он и не умел этого. В сценарной же халтуре он ничем не ограничен – все равно же не прокатит! – и потому в этой книге мы видим Аксенова, не стесненного решительно никаким форматом: чистое буйство фантазии, идеальный газ, плюс довольно сардонический юмор, вышучивающий советские штампы и любимые типажи советской кинематографии.

Конечно, у автора такого класса ничего не пропадает, все в дело, – и, скажем, «Перекресток» выглядит черновым наброском «Поисков жанра», «Олег и Ольга» тесно связан со средой и фабулой романа «Скажи изюм», темы и герои «Кто первым поймает Гитлера» перекочевали в «Ленд-лиз», «Юноши и мужчины» сделаны из отходов «Любви к электричеству», а «Бурная жизнь на Юге» отсылает к «Острову Крыму» (географически) и «Ожогу» (стилистически); даже из «Вьюноши летучего» получились впоследствии «Вольтерьянцы и вольтерьянки» – стиль для разговора о русском XVIII веке найден тут, на материале XVII. И все-таки эти сценарии очень далеки от того, что мы называем аксеновской прозой: это, так сказать, ее подсознание и отчасти лаборатория. Вольный гротеск, стилистическая полифония, полное отсутствие оглядки на скучные продюсерские претензии – все это черты аксеновской кинодраматургии, почти столь же неосуществимой, как и его театр. Невозможно экранизировать сны. Хотя, честно признаемся, осуществи кто-нибудь «Перекресток» тогда, когда он написан (до всякого «Инспектора ГАИ») – могла получиться отличная и до жути своевременная картина.

Почти все зная о литературных, музыкальных и даже кулинарных пристрастиях Аксенова, мы до удивления мало осведомлены о его киновкусах. Тут на помощь к нам спешат мемуаристы: оказывается, Аксенов высоко ценил «Строгого юношу» Роома, любил, естественно, Феллини, одобрял Формана (экранизировавшего тот самый «Рэгтайм» Доктороу, который Аксенов переводил на русский). В принципе же – синефилом Аксенов не был, предпочитая любым визуальным искусствам собственное воображение. Сценарии Аксенова, конечно, не для кино в обычном смысле слова, но они для киноманов, которые легко представят все описанное – и подивятся точности реплик, изяществу интриги, виртуозному подбору лейтмотивов. Раз сценарии Аксенова не подходят современному кино – тем хуже для него, тем лучше для тех, кому для осуществления самой фантастической мечты достаточно сосредоточиться, а в крайнем случае немного выпить.

Дмитрий Быков.

…Пока безумствует мечта

сценарий приключенческого фильма

В сценарии использованы стихи Александра Блока

Москва

…Лопушиное приволье. Царевококшайск – тишайшая родина. На зеленом холме, над обширными далями за вечерним чайным столом идиллически расположилось провинциальное общество.

Молодой рыжий попик, лучась благостью и мечтательностью, читает вирши собственного сочинения:

Ах, лазурные угодия!

Ах, жемчужные луга!

Вот уж символ плодородия,

Уж родные берега!

Какое же, однако же, блаженство же! И все вокруг сытное и сладкое – барышни, оладьи, душистый чай!

Захлопали аплодисменты, и девы зашлись в восторге.

– Ах, отец Илья, какое чудо! Неужто ваше сочинение? Ваше преподобие! С ума сойти!

В вечернем воздухе среди кустов сирени как дивно мелодичны девичьи голоса! Благодушествует за чайным столом и местный пристав, и глава семейства сивоусый железнодорожный мастер Четверкин.

Есть, однако, некоторая малая странность в идиллической картине: самовар, венчающий стол, имеет хитрое шестикрановое устройство и самодвижущийся сапог на трубе. Да по соседству на том же лопушином холму под дощатым навесом непрерывно крутятся с тихими звуками замысловатые круги разной величины. Следует сказать, что мужчины из-за чайных блюдец нет-нет да взглянут на замысловатое устройство: пристав с неодобрением, Четверкин с удовольствием.

Едва лишь затихли девичьи аплодисменты, как раздвинулась бузина и к столу приблизилась главная дама города госпожа Бружжанская в прогрессивном пенсне и с папиросой. Она положила тяжелую руку на плечо о. Ильи и произнесла глухо и с чувством:

– Вижу стихи ваши, Джулиус, в петербургском альманахе. Читайте еще!

О. Илья охотно перевернул страничку и запел было:

Золотая нива,

Розовый туман… —

как вдруг меж купами высоких деревьев появилось в вечернем глубоком небе нечто совершенно немыслимое – белый планер-змей и в нем болтающий длинными ногами человек.

Полет планера-змея нелеп и неуклюж. Участники чаепития раскрыли рты, но не успело их изумление превратиться в ужас, как аппарат рассыпался, а летун – это, разумеется, герой нашего рассказа Юрочка Четверкин – грохнулся на стол прямо к подножию самовара.

– Маманя, чаю, – прошептал вьюноша, перед тем как потерять сознание.

Босая нога крутанула один из шести кранов. Пар, взрыв, кипяток! Идиллия за несколько мгновений разбросана по холму, и лишь продолжают свое странное движение непонятные колеса под навесом.

– Это все ваша, Четверкин, наследственная крамольная страсть к винтикам! – погрозил пристав отцу. – К винтикам, колесикам, веревочкам! И вот плоды!

И вот они – плоды: залепленный пластырями, забинтованный юноша лежит в постели. За открытым окном, за кисейными занавесками весенняя прозрачная ночь. Даль весенней ночи, и там, за купами деревьев, Россия, Европа и океан. Юноша не спит, проблескивают в сумерках его глаза.

Порыв ветра взметнул занавески, и юноша скользнул в окно. В свободном парении он летит над своей тихой родиной.

ТИТРЫ

Песня или музыкальная тема юности и полета

титры кончаются

Прозрачное, прохладное, пронзенное золотыми шпилями небо Санкт-Петербурга. Белая ночь. Тишина.

В пустоте появляется движущаяся точка, в безмолвии возникает стрекочущий звук.

В глубине кадра раздумчивый и отчужденный голос Поэта читает стихи:

Летун отпущен на свободу,

Качнув две лопасти свои.

Как чудище морское в воду.

Скользнул в воздушные струи…

Прямо на нас летит двуплан системы Фарман, немыслимая для современного глаза летательная конструкция из парусины и тонких металлических трубок.

Свесив ноги в желтых крагах, впереди на самом кончике сидит молодой пилот. За его спиной ненадежно вращается пропеллер.

О чем – машин немолчный скрежет?

Зачем пропеллер, воя, режет

Туман холодный и пустой?

………………………………………………..

Все ближе к нам подлетает двуплан. Теперь мы отчетливо видим усы пилота, его кожаную куртку, пуговицы и серебряные крылышки на его груди, клетчатое кепи. На лице пилота застыла насмешливая улыбка. Он не ответит на вопрос Поэта, потому что ему сейчас не до философии.

Аппарат закрыл собой весь экран, пролетел сквозь нас и теперь уже удаляется, вздрагивая под струями балтийского ветра.

– Увы, господа, авиация не станет всеобщим достоянием, – произносит вальяжный мужской голос.

Под хлопающими тентами на террасе аэроклуба стоит беллетрист-спортсмен Вышко-Вершковский. Он следит за удаляющимся аэропланом.

– Да почему же, почему, господин Вышко-Вершковский? – пылко возмущается, простирая к беллетристу руки, Юра Четверкин. Вот наш герой: волосы ежиком, беспокойные прозрачные глаза любопытны, розовые щечки, засаленный мундирчик реального училища.

– Наше поколение страдает головокружением на высоте! – резко отвечает Вышко-Вершковский и поворачивается. Усики, золотое пенсне, энергический подбородок. – Атлетизм, греко-римская борьба – вот путь нашего поколения.

– Не согласен! – восклицает Юрочка. – Лишь рожденный ползать летать не может!

Худой и строгий человек, сидя на барьере террасы, с волнением вглядывается вдаль.

– Валерьян начинает планирующий спуск…

– Господин Казаринов, – с уважительным достоинством обращается к нему юноша. – Позвольте представиться – Юрий Четверкин. Я всегда, Павел Павлович, преклонялся перед вашей теорией тянущего винта.

– В свою очередь, господин Четверкин, меня очень интересует ваша идея глубокого виража.

Изобретатель слегка поклонился Юре.

Вышко-Вершковский предложил сигары. Все закурили.

– Двупланы, однопланы… – задумчиво протянул беллетрист. – Уж не прообраз ли стальных птиц Апокалипсиса?

– Ох уж эти беллетристы! – с досадой восклицает Юра. – Да, если хотите, аэроплан – это орудие мира! Мистер Уайт подтвердит мою мысль.

– О, иес, сетенли!

На террасе появляется сухопарый англичанин Грехем Уайт.

– С аэроплана можно бросить взрывательный снаряд на любой дредноут. Война теряет смысл, – горячится Юра.

– Тре бьен, месье! Манифик! – С этими словами подбегает знаменитый француз Луи Блерио.

– Что вы скажете о нас, русских летчиках, месье Блерио? – с горделивой важностью спрашивает Юра Четверкин.

– Тре бьен! Манифик! – восклицает Блерио.

– Мой друг Валериан Брутень! – торжественно объявляет Юра.

На террасу с летного поля, снимая защитные очки, поднимается пилот в кожаной куртке и крагах. Молча, по-мужски, Валериан Брутень и Юра Четверкин обнимаются.

– Господа авиаторы! – послышался мелодичный голос.

Все обернулись к девушке, которая вышла из глубин аэроклуба. Она, как и Брутень, была затянута в пилотскую кожу, а в руке ее покачивались два цветка – белый и красный.

– Брутень и Четверкин, могли бы вы отважиться на трехсотверстный беспосадочный полет в отечественном аппарате со стосильным мотором «Гном»?

– Мы с Юрой, – отвечает Брутень, – давно уже выбросили из своего лексикона слово «могу» или «не могу» и заменили их словами…

– «Хочу» или «не хочу»! – подхватывает Юра.

– Позвольте, я запишу, – Вышко-Вершковский достает золоченое стило. – Философски это не-без-интерес-но.

– Пожалуйста, записывайте, – великодушно соглашаются Четверкин и Брутень.

Девушка-пилот, дивно улыбаясь, вручает авиаторам цветы: Брутеню – белый, Юре – красный.

Слышится голос:

– Господа авиаторы приглашаются для снятия фотографии.

И вот они расселись: «Группа участников Санкт-Петербургской международной выставки воздухоплавания и авиации»:

1. изобретатель летательных аппаратов П. П. Казаринов;

2. беллетрист-спортсмен Р. А. Вышко-Вершковский;

3. пилот-рулевой Грехем Уайт;

4. женщина-авиатор m-ll Л. Задорова;

5. Луи Блерио;

6. «король северного неба» пилот-рулевой Валериан Брутень.

Почему же мы не видим на этом фото мужественного пионера авиации и всеобщего любимца Юру Четверкина?

Увы, вся предыдущая сцена разыгралась в его воображении, а наш юный герой по-прежнему лежит на своей коечке, облепленный пластырями и обложенный ватой, а на груди его среди вороха иллюстрированных изданий лежит и «Синий журнал» с групповым снимком авиазнаменитостей.

Папа, клянусь!

За окном, однако, уже не волшебная ночь, а солнечное утро, а возле постели незадачливого летуна сидит строгий сивоусый папа с нравоучением.

– Никакой авиации, только солидное коммерческое образование, – рубит папа, нажимает на стене какую-то щеколду и приводит в движение какую-то хитрую, но бессмысленную конструкцию – чаши, молоточки, противовесы.

– Папа, клянусь! – неопределенно восклицает Юра.

– В изобретении перво-наперво должен быть практический резон, – продолжает папа. – Весь Царевококшайск знает, что на уездной ярмарке мой «авто-пар» возьмет приз. Сивилизация!

– Папа, клянусь!

– Будет диплом, будет служба, семья, пролетка, тогда летай! Летай, но пользу общественную не забывай. Практика! Здравый смысл!

Быстро пригнувшись, папа потянул что-то из-под коврика. Юрина кровать пришла в странное тряское движение. Папа не смог скрыть довольной улыбки.

– Папа, клянусь! – Юра поднял над головой кипу своей литературы.

За окном раздвинулись кусты сирени, и там появилось лучистое личико о. Ильи.

Розовая нива,

Золотой туман,

Уж летит красиво

Птичий караван, —

процитировал он.

Раздвинулась сирень чуть подальше, и там сверкнуло пенсне госпожи Бружжанской.

– В Петербург, Джулиус! В Петербург! Двадцатый век наступает!

– Вот именно, – сказал папа. – Пар! Электричество! Кислород!

С прибытием, господа хорошие. Столица империи

Великий шум и сутолока на петербургском перекрестке. Зеркальные витрины магазинов, вывески на разных языках, пролетки, автомобили, электрический трамвай, люди, люди… Юра едва успевает голову поворачивать на столичные чудеса, а о. Илья трясется от страха, вцепившись в его рукав.

– Отдавайте кошелек! – сердито говорит Юра.

– Папа строжайше наказал, что здесь на цельный год скромнейшего содержания. – Попик достает тощенький кошелек.

Юра вырывает.

– Знаю без вас! Боги Олимпа! Что я вижу? Глаза не изменяют мне?

– Куда ты, Юра? Куда? Потеряешься!

– Да неужели вы не видите, отец Илья? Это же настоящий кислородно-ацетиленовый аппарат!

Перепуганный опекун вцепился в рукав восторженного юноши.

– Пустите, это унизительно! Я совершеннолетний… почти… отец Илья, на нас смотрят!

Никто, конечно, на них не смотрит. Извозчики, городовые, ремонтники, шоферы, клерки из банков, жулики – все заняты своим делом. Вот стайка хорошеньких курсисток с транспарантом: «Неделя белого цветка. Жертвуйте страждущим чахоточным братьям!»

– Перво-наперво, Юра, бумаги твои отвезем в Коммерческое училище, исполним волю родителей, – говорит о. Илья. – А твоя аэроплания, Юрик, богомерзкое дело.

Юра пылко возражает:

– Между прочим, когда Анри Бомон пролетел над собором Святого Петра, папа римский возблагодарил небеса! Пустите, мракобес!

Юра вырывается из рук опекуна, подбегает к курсисткам и шепчет им, кивая на батюшку:

– Настоятель Семиреченской обители. Миллионщик. Купит весь ваш товар, мадмуазель.

Девушки с веселым писком окружают отца Илью. Мгновенно ряса преподобного стихотворца покрывается белыми ромашками. Все страхи и растерянность улетучились. Попик блаженствует.

Душа волнуется в тревоге

При виде нимфы молодой…

Уж вдаль влекут поэта ноги

Под звуки лиры золотой… —

бормочет он, покряхтывая от милого тормошения, однако норовит записать новый стих в книжечку.

А Юра дал стрекача. Он проносится со своим ковровым саквояжем мимо извозчиков к стоянке настоящих такси!

– Верста – двугривенный! – презрительно покосился из-под кожаного козырька импозантный шофер, похожий на путешественника Остен-Сакена.

Юра, не глядя, сует ему хрустящую купюру из своего «скромнейшего содержания», хватается за заводную ручку, за руль, за кулису скоростей, нажимает грушу сигнала.

Трудно описать восторг технически грамотного юноши, впервые едущего на автомобиле.

– Магазин Зорге и Михайловского!

– Сейчас нарисуем! – таксист иронически поглядывает на паренька.

Отец Илья спохватился:

– Мамзели! Где отрок мой подопечный?

– Отрок, батюшка, укатил на такси!

Ужас охватывает отца Илью. Он слабеет и прислоняется к рекламной тумбе.

Юноша бледный со взором горящим,

Уж ты несешься в машине гудящей! —

бормочет он и трясущимися пальцами берется за карандашик.

Неизвестно, долго ли путешествовал Юрочка на своем шикарном такси по столице империи, но выехал он все на тот же перекресток, скрещение бурных деловых и торговых улиц, но с другого угла.

Дом, который мысом выступает на площадь, словно нос океанского лайнера, украшен сверху донизу разнообразными вывесками:

Банк «Олимпия»

САЛОН «СУДЬБА»

Зорге, Михайловский и К°. запасные части

для автомобилей и аэропланов всех систем.

Спортивная одежда.

За зеркальным стеклом знаменитого магазина выставлены образцы товара: пропеллер, выточенный из дерева благородной породы, девятицилиндровый авиационный мотор «Сопвич», автомобильные фары, шины «Голуа» и «Колумб», перчатки, очки, свитеры… На рекламных щитах изображены летательный аппарат с огромными планами, похожими на орлиные крылья, и скоростной автомобиль модели «Торпедо».

Из магазина выходит преображенный Юра. На нем кожаная куртка, точно такая же, как у его кумира Валериана Брутеня, на груди серебряные крылышки, на голове клетчатое кепи, на ногах краги.

Несказанно гордый собой Юра на некоторое время застывает на крыльце магазина, чтобы полюбовалась на него вся площадь Семи Углов.

И, действительно, прохожие на него оборачиваются, а из коляски извозчика даже полетел детский голосок:

– Папа, посмотри – настоящий авиатор!

– Авиатор, – услышал Юра совсем рядом насмешливый голос.

Возле витрины стояли трое пареньков чуть постарше его. У них был вид бедных мастеровых – видавшие виды косоворотки, смятые картузы, на плечи одного наброшена засаленная студенческая тужурка.

– Типичный «авочка», – сказал студент, с бесцеремонной издевкой разглядывая Юру. – Сейчас все белоподкладочники от авиации с ума посходили, а ведь не отличают «моран» от «вуазена».

Юра вспыхнул, как маков цвет, и весь затрепетал, но троица тут же лишила его внимания и обернулась к витрине.

– Ребята, смотрите, появились мерседесовские патрубки и поршни!

– Но цены, цены! Боги «Олимпии»!

– Давайте-ка пересчитаем нашу наличность.

– Может быть, Зорге запишет вперед?

Пересчитывая мятые рубли и монеты, троица прошла мимо Юры в магазин.

– Авочка… – прошептал опозоренный юноша, бросился к своему роскошному «напиэру», повернул к себе зеркальце заднего вида.

В зеркальце, увы, отражался не мужественный авиатор, а мальчик с предательскими розанами на щеках.

В этот момент из загадочного салона «Судьба» вышел англизированный джентльмен с моноклем. За ним поспешал мастер-гример-куафер из салона.

– Вы мой шедевр, мосье Отсебятников! – восклицал гример-куафер, по-женски трепеща руками.

– Т-с-с-с! – приложил палец ко рту джентльмен.

– Пардон, мосье Теодор, но эта волевая носогубная складка, это трагическое левое веко!.. Мрак! Молчание! Судьба!

– Т-с-с-с! – еще раз предостерег джентльмен и тут же скрылся, столь мастерски и внезапно, что не оставил ни малейшего сомнения в своей профессии.

Юра бросил взгляд на витрину салона и увидел парики, усы, бакенбарды, грисы и фото демонических красавцев.

МУЖЧИНОЙ НЕ РОЖДАЮТСЯ —

ИМ СТАНОВЯТСЯ!

Граф Д’Аннунцио —

изречение лентой вилось по витрине. Юра решительно подхватил ковровый саквояжик.

Ау, ау, есть здесь кто-нибудь из Царевококшайска?

Жалобно звучит в прозрачных петербургских сумерках голосок отчаявшегося о. Ильи. Заблудился начинающий стихотворец в каменных громадах.

…Пустынно отсвечивает под блеклым небом неподвижный канал. Дикой кошкой горбится столица. На мосту жандарм стоит. Сунулся было к жандарму о. Илья и отпрянул – жандарм каменный. Все каменное, тайное, манящее и пугающее.

Вдруг набережная канала наполнилась цокотом копыт – проехали гвардейцы в касках с султанами. Они ругались по-французски и хохотали.

Из-за угла бесшумно выкатил зашторенный «роллс-ройс». Бесшумно открылась резная дубовая дверь маленького дворца. В глубине бесшумно мелькнула женская фигура в декольте. Из «роллс-ройса» бесшумно выскочил и вбежал на крыльцо молодой человек в мундире с генеральскими погонами.

Двое в черных хлопающих на ветру крылатках на миг остановились на горбатом мосту. Блеск невской воды отразился в их зрачках и угрожающими усмешками мелькнул на молодых лицах.

– Великий князь, хлыщ, тупица… – проговорил один. – Эх, Каляева на них нет!

– Была бы пустая башка, а пулька для нее найдется, – сказал другой.

О. Илья в изнеможении сел к ногам каменного истукана:

– Братия, есть здесь кто-нибудь из Царевококшайска?

Исчезло все: гвардейцы, автомобиль, крылатки… Безмолвие.

И откуда только берется нахальство?

Ей-ей, уж кому и нужен был опекун в Северной Пальмире, так это самому о. Илье. Юра Четверкин в опекуне не нуждается.

Вот он откинулся в «напиэре», уверенный в себе, неторопливый тридцатилетний мужчина-авиатор с красивыми усами и седоватыми (не мудрено при такой профессии) бакенбардами, герой головокружительных европейских авиатрасс, и огни петербургских островов отражаются в его странных (еще бы!) глазах.

Автомобиль катит по темным аллеям парка, к каким-то разноцветным огонькам, гирляндами мерцающим среди листвы.

– Вы уверены, что это аэроклуб «ИКАР»? – спрашивает Юра.

– Все господа спортсмены сюда катаются.

…Юра проходит под аркой, на которой и впрямь электрическими лампочками выписано слово ИКАР.

Ярко освещенная аллея пустынна, но впереди и по бокам сквозь деревья и кусты мелькают какие-то не очень отчетливые фигуры. Юра недоуменно оглядывается и вдруг…

…Вдруг шквал искрометного вальса обрушился на него вместе с лентами серпантина и конфетти. Аллея мгновенно заполнилась людьми. Что это? Вместо суровых рыцарей воздуха в аэроклубе «Икар» его встречают… маски! Прельстительные коломбины, домино, пьеро, сицилианские разбойники, мавры, мушкетеры кружатся в бездумном золотом вихре.

– Господа, настоящий авиатор! – вдруг совсем близко воскликнул мелодичный девичий голосок, и шею Юрочки обвивает голая рука. Мгновение – и он окружен.

– Ах, какой блестящий летун!

– Откуда вы, месье, и как ваше имя?

Бокал шампанского уже пенится в руке Четверкина.

– Господа, тост за бесстрашных гладиаторов пятого океана!

«Главное – молчание, – думает Юра, пытаясь взять себя в руки среди бушующего карнавала. – Два-три слова в час, не более. Мрак, молчание, фатум. Многозначительное молчание…»

Не будет секретом сказать, что первые глотки шампанского суть первые глотки шампанского в жизни Юры.

– Мое имя Иван Пирамида, медам и месье, – медленно говорит он, а глаза его с каждым словом разгораются и разгораются, и вот он уже закусил удила. – Я только что из Франции, мадмуазель. Участвовал в круговой гонке Версаль – Марсель – Исси-ле-Мулино – Пале-Рояль и Плас Этуаль. Взял второй приз после Сержа Ле-Крем, леди и джентльмены…

– Браво! Виват! – закричали маски. – Гип-гип-ура!

О, не секрет и то, что второй бокал шампанского суть второй бокал шампанского в жизни Юры Четверкина.

– Я представитель южной школы, – распространяется он. – Одесса! Мы с Мишей Ефимовым начинали на планерах, а еще в русско-японскую войну я корректировал огонь с воздушного шара.

Очаровательная коломбина вспрыгнула на стул и в музыкальной паузе пылко продекламировала:

Я не люблю тургеневских романов,

Мне не понятен милый Гончаров,

Не изучавший действия паров

В шестицилиндровых моторах монопланов!

И тут же коломбиночка спрыгнула прямо в стальные руки Ивана Пирамиды.

– Аргентинское танго! Сто пар! – прозвучал громовой голос.

Юра и опомниться не успел, как оказался в толпе танцующих.

В разных концах парка за столиками только и разговоров было, что о вновь прибывшем летуне.

– Пирамида… Пирамида… Кажется, он фигурировал в последнем бюллетене «Авиатик Сэсаэти». Неплохие результаты!

– Я думаю предложить ему ангажемент.

– Так сразу?

– При хорошей рекламе, батенька, тысячное дело.

Среди танцующих пара мушкетеров, один – высокий, плечистый, второй – маленький, стройный. Они внимательно разглядывают Ивана Пирамиду.

– Этот Пирамида очень похож на моего брата, – говорит маленький мушкетер.

– Ты с ума сошла, – шепчет высокий.

В это же время в полумраке под пальмой Пьеро и Арлекин говорили приглушенными голосами хлыщеватому денди с моноклем в глазнице.

– Господин полковник, гляньте на карточку и на авиатора.

– Панкратьев, мерзавец, я запретил называть меня по чину. Мы участники тайной войны, мерзавец.

– Пардон, мусью Отсебятников. Изволите фужер шустовской рябины?

– Изволю! – «Монокль» осушил фужер и с удовольствием закусил огурцом, извлеченным Пьеро из длинного рукава.

– Сфотографировать и установить наблюдение.

– Слушаюсь, господин пол… мусью!

– Панкратьев, мерзавец, в Скотланд-ярд ты не годишься.

…Иван Пирамида и «коломбиночка» плыли в ломком танго по аллее.

– Вы графиня или герцогиня? – спросил Юра.

– Я баронесса Вера фон Вирен, – с улыбкой ответила «коломбиночка».

– Посмотрите, баронесса, Иван Пирамида еще потрясет мир! Я сделаю беспосадочный перелет из Петербурга в Москву!

– Возьмете меня пассажиром?

– Бесстрашная! – прошептал после минутной паузы авиатор.

«Откуда только нахальство-то берется?» – подумал Юрочка.

Братия, кто здеся из Царевококшайска?

А в это время о. Илья бредет по пустынной ночной перспективе. С тоской вглядывается в туманную бесконечность.

Братия, милыя братия,

Пастырь ваш сир и убог!

Уж не раскроет объятия

Наш уж родимый порог… —

всхлипывая, бормочет он и слюнявит карандашик.

Он прислоняется к каким-то железным воротам, закрывает усталые очи и вдруг слышит за железом нарастающий гул, шум сотен голосов, перерастающий наконец в громовой возглас:

– Долой!

О. Илья отскакивает от ворот и вовремя – ворота распахиваются, и грозная темная волна людей выплескивается на перекресток.

Некто в кожаной тужурке прыгает на ворота и кричит, потрясая в сумраке белым кулаком:

– Долой хозяев-толстосумов и грязных штрейкбрехеров!

– Долой! – отвечает толпа. – Стачка! Стачка!

Отброшенный к стене о. Илья быстро-быстро крестится и вдруг пугается еще больше: в одном конце проспекта появляются всадники, в другом – цепь вооруженных людей.

– Казаки!

– Полиция! – кричат в толпе.

– Товарищи, расходитесь! – надрывается с ворот кожаная куртка. – Не поддавайтесь на провокацию!

Забастовщики все быстрее и быстрее вытекают со двора фабрики. Всадники и полицейские врезались в толпу. Хлопнуло несколько выстрелов.

– Окружай! Не пущай! Вяжи агитаторов! – вопят хриплые глотки.

Люди бегут, озлобленно оборачиваются, грозят кулаками – погодите, псы! Смятению о. Ильи нет предела. Что за город такой, эта имперская столица – дьявольское наваждение! В полуобмороке опустился он на панель, закрыл голову руками и только слышал топот сотен ног. Потом все затихло. Он поднял голову и вновь увидел полнейшую каменную пустыню, будто и не промчалась здесь минуту назад бурлящая страстью толпа.

– Братия! Кто же здеся из Царевококшайска? – воззвал о. Илья.

Из-за угла медленно выехали автомобиль и две пролетки, забитые карнавальными масками: красные губы, белые лица, зеленые глаза.

Крик ужаса издал о. Илья и помчался прочь. Ряса путалась в ногах, он стянул ее через голову, и она вилась теперь за плечами, как крылы.

Ловок бес!

Скейтинг-ринг в последние годы стал самым популярным развлечением. Увлечение роликовыми коньками приобрело характер эпидемии, и аэроклуб «Икар», естественно, не избежал поветрия.

Увы, до Царевококшайска эта мода еще не дошла, и наш бедный Юрочка Четверкин, он же прославленный летун Иван Пирамида, поначалу напоминает корову на льду. А вокруг скользят хлыщи с английскими проборами, в пиджаках с раструбами, ловкие дамочки в жюп-кюлот. Гремит музыка.

– Хотел бы я посмотреть на этих шутов за рулем Фармана, – ворчит Юра.

– Да у вас уже получается, Пирамида! – изумленно воскликнула коломбина. – Какой вы право – талант!

И впрямь, Юрочка – ловок бес! – уже описывает вполне сносные круги и с каждым кругом все смелеет.

К нему ловко подкатывает денди с моноклем.

– Месье Пирамида, позвольте представиться. Теодор Отсебятников, скучающий богач. Хотите шампанского? Ящик? Два? Вы давно из Сибири?

– Я сейчас из Африки, – небрежно бросает Юра, – через Париж.

– У меня в Сибири прииски, – Отсебятников откупоривает бутылку шампанского и быстро выпивает ее всю сам, бокал за бокалом. – Эх, хороша «вдовушка»! Сочувствую политическим…

Юра в восторге от нового умения кружится на роликах.

– Я выбросил из своего лексикона слово «могу» и заменил его словом «хочу»!

Два мушкетера в масках по-прежнему приглядываются к нему сосредоточенно и напряженно.

– Он странно себя ведет для пилота. Словно мальчишка, – говорит высокий мушкетер густым баритоном.

– Мне кажется, я сплю, – говорит стройный мушкетер. – Он очень похож на Ивана… но этот как будто Иван из сна.

– Дай твою голову! Иван – в Питере? Ведь он не безумец.

– Нет, безумец. Мама его так и называла – безумец.

Через весь зал они едут к Пирамиде, который в этот момент разглагольствует среди своих поклонников возле стойки буфета.

– Не снимай маски, – говорит высокий. – Если он узнает тебя и если это действительно он…

– Думаешь, здесь есть ищейки?

– Была бы красная дичь, а собаки всегда найдутся.

Мушкетер пониже, более импульсивный, чем высокий, делает пируэт рядом с Иваном Пирамидой, вглядывается в него. Мужественный авиатор неожиданно для всех показывает ему «нос».

– Нет, это не он, – с облегчением говорит маленький мушкетер подкатившему большому.

– Что это значит? – возмущенно вскипает Иван Пирамида. – Вы хотите сказать, что я – это не он?

Зашумела, зашумела уже головка у Юрочки. Он надвигается на маленького мушкетера, но на пути его встает большой.

– В чем дело, сударь?

– Этот мушкетер сказал, что я – это не он! Может быть, он – это он?

– О нет, милостивый государь, – высокий мушкетер улыбается. – Он – это не он.

– Стойте! – Юра бросается вслед за ними. – Вам так просто это не пройдет! Вы не достойны носить эти благородные плащи. Дюма-пэр сгорел бы от стыда! Я вызываю вас! Вот вас, который повыше! К барьеру, монсиньор!

– Да вы еще и превосходный артист, месье Пирамида! – вновь улыбается мушкетер. Под маской сверкают отменные белые зубы.

– Или вы принимаете мой вызов… или!.. – не унимается Юрочка.

Вон они каковы, воздушные кабальеро! Сенсация! Впервые в истории дуэль назначается на роликовых коньках!

– Драться, черт возьми! – залихватски, как гусар, кричит Отсебятников. – Пирамида, черт дери, вот твои секунданты!

Он показывает на двух гвардейцев в конвойских черкесках и лохматых папахах, которые подъехали, держась за руки, словно гимназистки.

– Граф Оладушкин и князь Рзарой-ага. Ар ю эгри, джентельмен?

– О иес, хиа ю ар, – отвечают аристократы. – Файн аффэа!

– Дуэль – это потрясающе!.. – поползло по скейтинг-рингу. – Давненько в Петербурге не было дуэлей… забыты законы чести… мало осталось истинных дворян… пилоты возрождают дух рыцарства… а где будет дуэль?.. да конечно же рядом, на аэродроме… среди аэропланов… ах!

…От освещенных ворот скейтинг-ринга отъезжают экипажи, разбегаются в темноту маски, домино, огромные шляпы, спортивные костюмы… визитки…

В нише, ярко освещенной луной, в странных позах замерли Пьеро, фламандский бюргер, средневековый колдун-звездочет.

– Дуэль? Вот на дуэли и обратаем, и укандохаем, и протокольчик составим…

Ночь, ледяная гладь канала, аптека, улица, фонарь

…Двое мужчин, один в летнем пальто и с непокрытой головой, другой в твердой шляпе, медленно шли вдоль по набережной канала. Вокруг пустынные городские кварталы, которые еще недавно в нашем фильме кишели такой деятельной жизнью.

– Что-то гибельное есть в этом поветрии, – говорит первый, – ночные балы, скейтинги, дуэли между авиаторами…

– Прибавьте к этому разгон демонстрации рабочих, – резко вставил второй.

– Безумный город, манящий и до странности молодящий кровь… сознанье страшного обмана всех прежних малых дум и вер, и первый взлет аэроплана в пустыню неизвестных сфер…

– Зря вы рифмуете обман и аэроплан. Хлыщи и золоченые болваны примазываются к авиации, сделали из нее моду наравне со спиритизмом и французской борьбой, а ведь в воздухе, возможно, – будущее нашей страны…

Вдруг из темноты прямо на собеседников выскочил некто дикий в ореоле рыжих волос, в рубашке с петухами, с черной мантией за спиной.

– Братцы, кто здеся из Царевококшайска? – дико завопил он и пролетел мимо.

Все стихло. Двое ночных прохожих смотрели в пустую перспективу, один со злой улыбкой, другой с тоской.

– Аптека, улица, фонарь, – тихо проговорил последний.

Обессилевший о. Илья повалился на ступени где-то на набережной, смежил очи и мгновенно заснул.

Блики воды мелькают по фасаду здания и по медной табличке на парадном: «Беллетрист-спортсмен Вышко-Вершковский».

Тайная война

Неожиданно мы оказываемся на борту загадочной ослепительно-белой яхты. Ранним утром она «барражирует» в заливе вдоль берега. На палубе обстановка вполне прелестная: вокруг белого стола в соломенных стульях сидят офицеры и штатские и балтийский ветер раздувает их белые летние мундиры и легкие сюртуки.

В центре нашей позиции седобородый генерал. Он смотрит в подзорную трубу на берег.

В окуляре подзорки проплывают все главные места действия нашей истории. Они соседствуют друг другу, окаймляя берега маленькой бухты. Вот слева проплывают столики, вазы, раковины и мостики сада аэроклуба «Икар». Далее – окаймленное штакетником летное поле со стоящими там аэропланами. В глубине поля низкий и длинный деревянный дом с террасой – там управление аэродромом и летными службами и комнаты для пилотов. Еще глубже – ангары и мастерские. За штакетником справа – мощенный булыжником двор и там полусарай, полунавес под вывеской:

«ДЕДАЛ» ЗАВОД ЛЕТАТЕЛЬНЫХ АППАРАТОВ

И МОТОРОВ ВЕТЧИНКИН И СЫН И КОМПАНИЯ».

Перед генералом на столе разложены фотографические карточки. Мы видим, что ворошит их длинным пальцем полковник Отсебятников, и понимаем, что это яхта охранки.

– Вот снимок 1903 года, Иллиодор Борисович, – докладывает Отсебятников. – Первый арест в Манеже. Иван Задоров, студент Императорского Высшего Технического училища. Как видите, юноша бледный со взором горящим…

– Уже тогда надо было петельку на шею… – вглядывается генерал. – Что далее? Первые усики…

– Так точно, и вместе с ними маузер, которого, к сожалению, на снимке не видно. Тысяча девятьсот проклятый, ваше превосходительство. Задоров член боевой группы эсдеков, зо генанте «большевик». Транспорт с оружием у Перемышля, баррикада на фабрике Шмидта, экспроприация банка во Владикавказе…

– О-о-о, – вдруг простонал генерал, хватаясь за голову.

– Девятьсот восьмой, – полковник небрежно подтолкнул фото холеным наманикюренным мизинцем, – узник Ярославской каторжной тюрьмы.

– Боже, да почему же тогда не повесили? – жалобно стенает генерал.

– Одиннадцатый год, – продолжает полковник. – Тобольский уезд. Сей бородач – ссыльнопоселенец Иван Задоров, господа. И наконец… – полковник обвел всех веселым интригующим взглядом и раскрыл отдельную папку. – Снимок этой ночи, Иллиодор Борисович. Еще влажный, как видите. Блистательный авиатор Иван Пирамида в скейтинг-ринге.

– Возможно ли?! – вскричал генерал. – Немыслимо!

– Не одно ли это лицо? – с ноткой торжества продолжил полковник. – Меняется лишь растительность, господа, прибавляется седина. Еще месяц назад агентура доносила, что Задоров скрывается в авиационных кругах столицы, агитирует на фабриках и, что главное, участвует в тайной типографии. И вот законы тайной войны привели нас к встрече. Значит, недаром прошли эти ночи безумные… – лицо Отсебятникова вдруг тяжелеет, глаза стекленеют, – …ночи бессонные…

– Господа, куда катится Россия? – генерал закрыл ладонью глаза. – Святое, прогрессивное дело, авиацию начинает разъедать… червоточина…

– К сведению вашего превосходительства, – полковник вновь веселел, пружинился, чуть ли не подпрыгивал. – Сестра Ивана Задорова Лилия – одна из наших первых авиаторш, дипломированный капитан свободного шара.

Генерал рухнул в кресло и обхватил руками голову.

– Ржавчина! – прорычал он. – Гниль! Голова! Голова моя пухнет, господа! Ржавеет самое святое, самое прогрессивное – моя голова!

Он застонал, отключаясь, яхта закачалась, а подполковник летучим шагом деятельно заскользил по палубе, отдавая короткие приказания за борт:

– Агентуру на аэродром! Через час у нас дуэль! Панкратьев, все взял? Ничего не забыл? Внимание, мерзавцы! Вы не шпики, не ищейки, вы джентльмены тайной войны! Вперед!

«Джентльмены тайной войны» уже сидели в шлюпке на веслах.

Свежая струя

В этот час беллетрист-спортсмен Вышко-Вершковский устало шествовал по пустынной еще набережной канала. По пути он стягивал с себя и бросал в реку карнавальное одеяние – малиновый плащ, шлем центуриона, наконец, маску.

Кроме того, неутомимый беллетрист вслух шлифовал будущую статью:

– Авиаторы суть римские гладиаторы… моритури… недурно, именно так… и список обреченных составлен по степени их смелости. Сегодня Мациевич, завтра Руднев, за ним Пиотровский… В этом дьявольском спорте видится мне связь с поэзией декаданса. Пора вернуться к Античности, к культу здорового тела, к французской борьбе… недурственно получается…

Оставшись в цивильном клетчатом костюме, Вышко-Вершковский правой рукой вынул из кармана подкову, левой – хронометр.

Стальные мышцы вздулись под пиджаком. Подкова согнута за три с половиной секунды. Беллетрист-спортсмен удовлетворенно вздохнул и направился к своему дому, на ступеньках которого с некоторым удивлением обнаружил весьма странное тело спящего на черной мантии молодого человека в рубашке с подсолнечниками и красными петухами.

– Поэт, – предположил он, вытянул из-под щеки спящего записную книжку и прочел:

Тихо шепчут ветки,

Грустью шевеля.

Уж молчат березки,

Уж зовут тебя.

– Хвала Аллаху, здесь только ползают ужи, но не летают аэропланы. Вставайте, свежая струя, вливайтесь! Столица ждет!

Капитан свободного шара

Туманным похмельным утром Иван Пирамида и Теодор Отсебятников ехали в ландо через летное поле к ангарам, к месту роковой встречи. По бокам ландо гарцевали в седлах секунданты, молодые князь и граф. Они оживленно разговаривали по-английски:

– Вандефул – ваня – вздул – ап ин эсс – хап и в лес…

– Недоноски воспитывались в Англии и ни бум-бум по-русски, – говорит Отсебятников Пирамиде. – Тре бьен, Ваня, их папаши укокошили друг друга на дуэли, се ля ви. – Он зашептал Юре прямо в ухо, лукаво кося глаза: – Князь отстрелил графу пол-че-ре-па, а тот в свою очередь проткнул князю печень. Счастливый исход – не мучился ни минуты.

– Остановите! – завопил вдруг Юрочка, то бишь Иван Пирамида, и, не дожидаясь остановки, выпрыгнул из экипажа на мостовую.

Авиатор спраздновал труса! Отсебятников обнажил лошадиные, пожелтевшие от бильярда зубы.

Ан нет, не струсил Юрочка, хотя и было ему не по себе от светской хроники. Спрыгнуть на мостовую заставили его огненные искры, снопами летящие из какой-то траншеи, где заканчивались ночные ремонтные работы. Здесь и застыл Юрочка, открыв рот, а потом обернулся и замахал руками секундантам:

– Господа, посмотрите! Вы видите это?

Юра, чуть ли не разрываясь от счастья, сияя, забыв о близкой дуэли, вскричал:

– Настоящий ацетиленокислородный сварочный аппарат!

Он спрыгнул в траншею и умоляюще обратился к рабочему:

– Дяденька, позвольте подержать! Хотя бы одну минуточку?

У Отсебятникова выпал из глазницы монокль.

– Отскочи, барин, не мешайся, – устало сказал сварщик.

– Дяденька, у меня дуэль, – канючил Юра, – вскоре я паду, стрелой пронзенный…

…Из-за угла ангара журча выехал и остановился у зеленого дощатого забора открытый «паккард». В нем сидели Валериан Брутень и Лилия Задорова уже не в мушкетерских плащах, а в своем обычном платье, т. е. он в кожаной куртке, а она – в жакете и жюп-кюлот. Мушкетерские одежды лежали на сиденье.

– Мистер Пирамида, сэр, ит из юр энеми! – вскричали секунданты.

Юра выпрыгнул из траншеи и возопил:

– Я сварил целый шов! Где мой противник?

Он сорвал маску сварщика и вдруг увидел своего кумира.

– Господи, да это же король северного неба! Валериан Брутень! Мой друг… мой заочный друг… им… гм…

– Это твой враг, Пирамида, ты должен его убить, – прошипел в ладошку Отсебятников. – Изрешетить!

Из-за забора появились черные котелки Панкратьева с компанией.

Голова у Юры пошла кругом. Проплыло близко-близко улыбающееся лицо кумира, потом лицо прекрасной девушки, лицо кумира…

– Пусть лучше он меня убьет…

…Лицо прекрасной девушки, лицо прекрасной девушки, лицо прекрасной девушки…

Лилия выпрыгнула из машины и приблизилась.

– Я секундант Брутеня, господа. Лидия Задорова, капитан свободного шара.

– Мадмуазель Задорова, ведь вы моя… заочная… хм… – растерянно пробормотал Юрочка.

– Давайте уточним, – весело сказала Лидия и сделала лукавый реверанс. – Шпаги или пистолет?

Луч солнца вырвался из тумана и осветил волшебные глаза капитана свободного шара.

Перехлестываешь, Ваня!

Трое молодых людей, которых мы уже видели однажды возле магазина «Зорке» с утра заняли места на крыше завода «Дедал», что соседствует с аэродромом. Миша и Кеша возятся с чертежами, зарисовывают новые типы аэропланов. Яша озирает поле с помощью морского бинокля.

– Фон Лерхе летит на «Этрихе». Васильев на своем старом «Фармане». Уточкин сам заливает масло в «ньюпор»… – комментирует Яша. – Почему-то не видно Брутеня.

В окулярах бинокля полощутся флаги России, Франции, Великобритании, Германии, Японии… участников Петербургской авиационной выставки.

Трибуны уже заполнены. Заполнено и летное поле. Здесь множество лиц, не имеющих никакого отношения к воздухоплаванию, но считающих себя как бы посвященными в тайну.

…Прогуливаются шикарные дамы в шляпах, напоминающих тропические острова.

…Гарцуют на конях гвардейцы и конвойцы в черкесках.

…Снуют гимназисты и молодые люди в кожаных куртках, так называемые «авочки».

– Ого, главный аэрогенерал Браульбарс сопровождает бухарского эмира, – говорит Яша, усмехаясь. – Его высочество очень заинтересован, но не аппаратами, а дамочками.

– Скажите, Яша, во сколько оценили ваш бинокль? – спрашивает Кеша.

– Двадцать.

– Как раз столько нам нужно на фиатовские свечи, – вздохнул Миша.

– Могли бы, Миша, хотя бы сегодня не напоминать, – хмурится Яша. – Ого, братцы! Готовят к старту воздушный шар. Лидии Задоровой однако не видно…

– Внимание! – повышает голос Яша. – Казаринов приближается к Браульбарсу. Сейчас он ему напомнит о нашем нижайшем на высочайшее.

МИША: Его величество одобрил российских изобретателей и из высочайшего кармана отсчитал пять тысяч…

КЕША: Пока что Павел Павлович заложил часы, чтобы заплатить литейщикам.

ЯША: Каково?! Ничтожный Браульбарс не узнал великого Казаринова!

За их спинами вдруг прозвучал веселый голос:

– А не взять ли нам в компаньоны бухарского эмира?

Ребята обернулись и увидели взбирающегося на крышу молодого мужчину в кожаной куртке, уж не того ли, что мелькнул в толпе рабочих? Человек этот очень похож на Ивана Пирамиду, но гораздо скромнее.

– Мастер, наконец-то! – воскликнул Яша.

Мастер извлек из кармана газету «Копейка».

– Слышали новость, ребята? Пилот Пирамида застрелен Брутенем под крылом «ньюпора»! Подробности дуэли!

– Новый рекламный трюк для «авочек», – фыркнул Яша.

На аэродроме гремел оркестр. В толпе обсуждали новость.

– Вы слышали – убит! Побит? Рекорд побит! Убит с одного выстрела! Браво! Браво! Принял отраву? Проигрался в карты! На Монмартре? Убит… мордой в кровь… любовь… на Монмартре… играя в карты… принял отраву… браво, браво… лямур… сослан на Амур..

…В это время Иван Пирамида и Валериан Брутень сидели под крылом одного из самолетов и увлеченно беседовали. Здесь же, облокотившись на ферму фюзеляжа, стояла в очень красивой позе Лидия Задорова.

– Ваня, ты перехлестываешь! – говорил Брутень.

– Клянусь, Валериан, крен в 30 градусов при вираже не только возможен, но и необходим! – пылко доказывал Юрочка.

Песок под крылом «ньюпора» был изборожден пунктирами полета и формулами.

– Лида, Иван перехлестывает, – повернулся к девушке Брутень. – Лидия Дмитриевна, будьте судьей!

Юрочка тоже обратил лицо к девушке и застыл!

Она смотрела на него очень пристально, а мужественный авиатор заливался предательской краской.

– Во всяком случае, – проговорила Лидия, – я вижу, что месье Пирамида может не только покорять истеричных демимонденок, но и рассчитывать полеты.

– Докажи в небе! – вскричал Брутень, вскочил и хлопнул ладонью по фанерному боку аэроплана. – Вот тебе мой «Сопвич»! Самая надежная машина! В небо, Иван!

– Ай-я-яй, господа! – из-за хвостового оперения «Сопвича» выглянул со зловещим лукавством Отсебятников. – Газеты пишут о дуэли, а дуэли до сих пор нет. Ай-я-яй! Пора к барьеру, Ванечка! Пора сразиться, Валерьянчик!

– Тихоныч! – позвал Брутень своего механика. – Готовь машину! Теодор, будь другом, сообщи жюри. Вместо меня сегодня поднимется в воздух Иван Пирамида!

Ни жив, ни мертв стоял Юра Четверкин перед «Сопвичем», даже усы слегка съехали набок.

Машину плотным кольцом окружали любители, газетчики и фотографы со своими треногами.

Валериан Брутень знакомит своего нового друга Ивана Пирамиду с иностранными пилотами.

– Фон Лерхе, добрый мой приятель, родился на берегах Эльбы. Луи Каюзак ищет смерти, гонорары огромные. Ринго Джеггер ограбил поезд в Техасе, купил самолет, – представляет он респектабельного немца, меланхоличного француза с гитарой, американца в куртке из бизоньей кожи.

– Тацуо Хаара, – представляется самостоятельно маленький японец. – По-русски знацица Александр Сергеевич, – хихикает, – как Пускин.

Толпа пропустила уважаемого беллетриста Вышко-Вершковского.

– Философский вопрос, господа авиаторы. Почему вы летаете?

Немец, японец, француз и американец тут же что-то ответили на своих языках.

– Чем дальше от земли, тем меньше чувство рабства, – чохом перевел Брутень.

– Недурно, – усмехнулся беллетрист. – А вы что скажете, Пирамида?

– Я… я… я давно уже заменил в своем лексиконе… – залепетал синими губами Юра.

– Благодарю, – с еле заметной улыбкой поклонился Вышко-Вершковский. – Следовательно, по Фрейду, для вас полеты – это борьба с комплексом неполноценности?

– Что? – вздрогнул всем телом Юра. – Ага!

– Ура! – возопил хор поклонников.

…Длинные прекраснейшие пальцы Лидии обкручивали шею Ивана Пирамиды пушистым белым кашне, чтобы не замерз на высоте, переворачивали кепи козырьком назад, чтоб не сорвало головной убор встречным ветром.

– Я… вы… Лидия Дмитриевна… – отчаянно бормотал Юра. – Джек Лондон… деньги… любовь… страсть…

– Я помогаю вам как пилот пилоту, – сердито сказала девушка.

– Лидия… а если я?..

– Если докажете свою теорию… – она лукаво приблизила губы к его уху, – коллегиально поцелую… в кончик уса!

Траектория полета бабочки

Панорама аэродрома. В небе На разных высотах уже летают несколько машин. Видно, что управляют ими опытные и осторожные летчики. Аппараты движутся как бы по невидимым, но прочным дорожкам и если набирают высоту, то очень широким серпантином, а снижаются как бы скользя по пологой горе.

На довольно значительной высоте висит над аэродромом воздушный шар Лидии Задоровой.

Взвод солдат тащит «Сопвич» к месту старта. За самолетом поспешают механик Тихоныч и Валерьян. В пилотской кабине Иван Пирамида. Он в глубоком обмороке. Лишь один непогасший еще уголок сознания страстно и отчаянно поет по-итальянски арию Каварадосси.

Самолет на старте. Тихоныч включает зажигание, раскручивает пропеллер, отскакивает.

С чудовищным грохотом, выбрасывая языки пламени и клубы дыма, разбрызгивая горящее касторовое масло, начали вращаться девять цилиндров ротативного двигателя. От этого грохота за спиной (а мотор и пропеллер у этого аппарата были толкающего свойства) Юра вздрогнул и вынырнул из пучины обморока.

«Где я? На этом или уже на том свете?» – такова была его мысль.

Сквозь дым, заволакивающий самолет, он видел объективный мир – трибуны, аэродром, Лидию в шаре. Под руками и под ногами у себя Юра обнаружил множество рычагов, педалей и проволочек.

«Боже мой, я погиб! Где руль высоты, где газ, где руль поворота??? Может быть, драпануть сейчас через все поле и за забор – в Царевококшайск? Маманя! Папаша!»

Возник перед ним блаженной памяти холм над Царевококшайском. Беспечный отрок лежал в нежной мураве, окруженный любимой журнальной макулатурой, в руках держал Брэма.

– Траектория полета бабочки замысловата, но изящна, – мечтательно прочел он и вдруг бросился к одному из «страшных» журналов.

«Лили дю Марлен провожала коммондора Дюбуа, и, прежде чем дать газ и выдвинуть вперед рычаг, он…»

…Юра сунул ногу в угол кабинки, дернул длинный рычаг с эбонитовым набалдашником…

Трибуны ахнули. «Сопвич» не побежал на разбег, а, бешено взвыв, подпрыгнул и свечкой пошел в небеса.

– Вот это старт! – покачал головой Брутень и переглянулся с Тихонычем.

– Вандерфул! – сказали одновременно Рзарой-ага и граф Оладушкин.

– Париж, экселенц! – поклонился эмиру генерал Браульбарс.

– Дуэли не будет? – разочарованно промолвила юная баронесса, вчерашняя коломбиночка.

– Американская дуэль, Верочка, – охотно пояснил ей студент-белоподкладочник. – Брутень угадал карту, и теперь Пирамида наберет высоту и выпрыгнет из аппарата…

«Сопвич», натужно воя, продолжал набирать высоту, когда Юрочка вынырнул из второго обморока.

«Сомнений нет – я на том свете, – подумал он, видя вокруг кучерявые облака и любопытных балтийских чаек. – Позвольте, но я лечу! Я лечу-у-у!»

Юра глянул вниз, и его вдруг охватил восторг, типичная высотная эйфория. Он вскочил с сиденья и раскрыл рот в немом крике.

«Лечу! Лечу! Позвольте, но куда я лечу? Позвольте, но я лечу прямо на аэростат! Сейчас мы столкнемся!»

Весь аэродром оцепенел перед неминуемой трагедий. «Сопвич» Ивана Пирамиды летел прямо на шар Лидии. Протянув руки вперед, мужественная девушка с улыбкой ждала развязки.

«Что делать? Что делать?» – лихорадочно думал Юра и снова вспомнил. – «Траектория полета бабочки замысловата, но изящна…» «Вся жизнь прошла перед мысленным взором Джона Дерека-старшего, и тогда, стиснув зубы и рыча проклятия, он потянул ручку на себя!»

«Сопвич», сделав глубокий вираж, обогнул шар и вновь стал набирать высоту. Трибуны разразились овацией.

– Блистательный вираж, черт возьми! – воскликнул Брутень. – Он выиграл!

На крыше сарая «мастер» сказал товарищам:

– Хоть и пшют, но летать умеет, ничего не скажешь.

– Знаете, мастер, этот пилот чем-то похож на вас, – сказал Яша, глядя в бинокль.

– Полет из авантюрного романа, – сказал Вышко-Вершковскому изобретатель Казаринов. – Просто «Синий журнал».

– Такая скорость имель покоряльство только руссише летчику, – гордо пояснил генерал Браульбарс и подкрутил усы.

– Якши, якши, – бухарский эмир украдкой послал воздушный поцелуй группе курсисток.

Вдруг мотор за плечами Юры закашлял, аэроплан клюнул носом вниз. Ловкий юноша прибавил газу, выровнял машину, но в следующую секунду заметил, что пропеллер крутится все медленнее и что мотор «не тянет»…

– Не тянет, – тревожно сказал Брутень и схватил за плечо своего механика. – Тихоныч, в чем дело?

– Святой Никола-угодник! – ахнул механик. – Пробка, Валерьян Кузьмич! Давеча в среду вы с графом Оладушкиным шампанское пили возле аппарата и пробкой бачок заткнули, чтоб бензин не испарялся, а я и забыл!

– Конец, – прошептал Валерьян. – Он никогда не догадается.

Страшная новость мгновенно распространилась. В ужасе толпа следила, как теряет высоту аэроплан Пирамиды, как все медленнее и медленнее вращаются лопасти пропеллера.

Выпучив глаза, Юра смотрел, как приближается, дико раскачиваясь, поверхность земли. Оглянувшись, он увидел – лопасти винта крутились еле-еле, словно мельничное колесо. Не оставалось другого выхода, как уткнуться в белый пушистый шарф, последнее воспоминание…

Юра возбужденно прыгает на родном своем холму на Царевококшайском. В одной руке у него Брэм, в другой «Синий журнал».

«…траектория полета бабочки… кровь застыла в жилах лейтенанта Гонзалеса, когда он увидел, что винт его повис словно крылья раненой птицы. Финита ля комедиа, – с кривой улыбкой подумал он, но в следующую секунду… замысловата, но изящна… что дальше? что дальше? неужели забыл?.. но изящна, но в следующую секунду догадка, как молния, озарила его мозг. Пробка от шампанского!..»

Юра вскочил, схватился за стойки.

– Никола-угодник! – вскричал Тихоныч.

– Он догадался! – вскричал Брутень и подкинул вверх кепи.

– Вот это мужчина! – вскричали дамы.

Лидия в своем шаре восторженно аплодировала.

…Юра вырвал пробку из бака, и тотчас же поток бензина взбодрил двигатель «Сопвича». Пропеллер раскрутился, мотор взвыл.

– Ура-а! – загремели трибуны, когда за десять саженей от земли аппарат взмыл вверх.

Белый шарф опустился на голову бухарского эмира.

– О, якши, – блаженно вздохнул восточный владыка. – Какой парфьюм! Ля фам, ля фам! Якши!

…

Спотыкаясь, расставив руки, с застывшей бессознательной улыбкой герой дня шел от самолета к трибунам, а навстречу ему катила восторженная толпа. Мгновение – и авиатор окружен. Учащаяся молодежь подхватила Пирамиду на руки – качать!

Наконец первый восторг улегся, и генерал Браульбарс получил возможность высказаться.

– Мой друг, я волновайтс гут, шреклих, вундербар, вы получиль все призы сегодняшнего дня! Слава, глория, нашему руссише пилоту Ифан Пирамида!

– Гип-гип-ура! – взревела толпа.

– Общая сумма призов пять тысяч рублей, господа! Ура!

Все поплыло в глазах Юры, и лишь лицо Лидии, прекрасное лицо, прекрасное лицо…

– Лидия, я потерял все, что обрел, я потерял ваш шарф, – прошептал он и потерял сознание.

Юра лежит в «паккарде» Брутеня на груде цветов, словно знатный покойник. Собравшиеся вокруг друзья и поклонники чудо-пилота Ивана Пирамиды внимают малосвязным словам, слетающим с геройских губ.

– …воздух… небо… Лидия… Джек Лондон… деньги… любовь… страсть… метаморфоза…

– Тихоныч, гони к врачу, – говорит Брутень. – Тихоныч, отвечаешь.

В это время полковник Отсебятников в элегантном гороховом рединготе, играя тростью, напоминающей утонченное орудие пытки, улыбаясь дамам и нюхая многозначительную красную гвоздику, тихо говорил сам себе:

– Человек такого исключительного бесстрашия очень опасен. Нужно брать! Таковы законы тайной войны. Необходимо опередить журналистов. Выезжаем! (в сторону) Человек, бутылочку «Редерера»!

Перпетуум мобиле

Тихо катит по берегу реки «паккард» с Тихонычем за рулем. Юра очнулся среди кубков, статуэток и цветов.

– Тут бронзы, мусье Пирамида, на хорошую статую, – доброжелательно улыбнулся Тихоныч.

Юра увидел слева от себя свежую прелесть воды – остановите, пожалуйста! – и сиганул из «паккарда» прямо в реку.

Через минуту он вынырнул из воды прежним – бодрым, румяным и нахальным, да еще и с лилией в руке. Одна беда – усы и бакенбарды Ивана Пирамиды смылись с его лица и сейчас плавают рядом, а он и не замечает.

– У меня, Тихоныч, этой бронзы – во! Со всего мира навез!

– Усики как бы не уплыли, мусью, – проговорил механик, вылез из машины и вынул из кармана трубочку.

Галопом вынеслись на берег залива несколько пролеток из сыскного. В передней с бутылочкой «Редерера» героично раскинулся Отсебятников. Рядом верный Панкратьев.

– А я, господин полковник, арестовал его вещички, – Панкратьев показывает ковровый саквояжик.

– Панкратьев, ты прибавляешь! – изумленно поднял бровь полковник. – Будешь отмечен. Открывай!

– Боюся, господин полковник, – чистосердечно признался Панкратьев.

– Панкратьев, ты убавляешь! Сгною! Повешу!

Сыщик отчаянно рванул застежки и вытащил из сумки какую-то странную штучку вроде самодельного пугача. Штучка на его коленях стала раскручиваться и угрожающе жужжать.

– Адская машина! – вскричал полковник. – Расходись!

В панике полковник и Панкратьев спрыгнули с пролетки, а «штучка» упала на аллею.

Отсебятников и Панкратьев ждали, затаясь за рекламной тумбой. «Штучка» вращалась, жужжа.

– Георгий Тихонович, дорогой, я знаю летательные аппараты всех систем, я знаю биографии всех дипломированных пилотов мира! Что я мог поделать с собой?

Юра мечется по берегу перед спокойным и важным Тихонычем, жестикулирует с некоторой дозой театральной аффектации.

– Что я мог поделать с собой, если меня неудержимо, гипнотически, испепеляющее манит небо? Фатум! Судьба!

Юра снова спускается в воду и апеллирует своему слушателю выловленным цветком.

– Только эта роковая тяга стала причиной моего маскарада. Пусть общество меня осудит, но я все-таки поднялся в воздух! Пусть теперь все смеются, пусть издеваются на Иваном Пирамидой, но все-таки и он промелькнул на небосклоне, словно падучая звезда!

Юра отвернулся и закрыл лицо локтем. Тихоныч, не меняя выражения каменного лица, смахнул слезу.

– У тебя, Юра, к аеропланам талант, а слезьми делу не поможешь, – говорит он. – Вот Кампо-де-Сципио открыл школу летания, да там деньги нужны. Пятьсот рублей за обучение, сотня в Общество и пятьсот еще залогу…

Юра с безнадежной миной покопался в бумажнике и вытянул единственное, что осталось от «скромнейшего содержания», – синенькую купюру. Вдруг лицо его озарилось.

– Да ведь я же пять тысяч рублей сегодня выиграл, любезнейший Георгий Тихонович!

– Извольте в банке получить по предъявлении пилотского свидетельства, – сухо пресек механик этот порыв. Юра обмяк.

– А что, если… – Тихоныч что-то обдумывал… – А что, если, Юра, я тебя на «Дедал» определю?

«Штучка» продолжала вращаться, жужжа. Мимо проехал автомобиль с представителями прессы.

– Газетчики, господин пол… пардон, мусью… – осторожно заметил Панкратьев.

Отсебятников сердито выскочил из-за тумбы.

– Вздор! Чушь! Бессмысленная штука! Перпетуум мобиле!

Сплюнув, он ринулся к пролетке.

«Штучка» вращалась, жужжа.

– Неужели настоящий авиационный завод? – с горящими глазами вскричал Юра.

– Да уж это тебе не клуб с маскарадом, – усмехнулся Тихоныч. – Там народ сурьезный. Собирают «фарманы» из французских деталей и свой строят аппарат, хотят в Москву махнуть без посадки. Ну, будя тебе пылать-то! Собирайся!

– А что, собственно, собираться? – Юра отряхнулся как собачонка и быстро-быстро пригладил мокрые патлы. – Я готов!

Вдруг на берегу появилась Лидия и увидела «паккард».

– Тихоныч, почему вы здесь?! – изумленно воскликнула она. – А где же Пирамида?

Юноша, забыв о своем «дезабилье», радостно бросился к ней.

– Лидия, вы меня ищете?

– Примите пирамидону, молодой человек, – сухо сказала девица и вопросительно повернулась к механику.

– Иван Пирамида весь вышел, – туманно ответил Тихоныч. – Испарился!

…Юра уныло бредет по аллее, мокрый, жалкий и длинноногий. Навстречу медленно ползла жужжащая «штучка».

– Папин подарок, перпетуум мобиле, – дрогнувшим голосом сказал этот вчерашний ребенок.

Интермеццо

Пустая петербургская набережная. Пейзаж напоминает старую европейскую гравюру: кудряшки облаков в просторном прохладном небе, далекие шпили позднего барокко, аккуратные мелкие волны на реке, ажурная решетка, каменные плиты, горбатый мосток с фонарем.

Некая пронзительно-грустная нота может возникнуть в небе за облаками, ибо этот пустынный гравюрный пейзаж внезапно появился на экране, словно грань двух кусков жизни, уже прошедшего и будущего.

Вначале на набережной, а скорее на высокой ее точке, на мостике, появится Лидия. Она притронется к фонарю и стрункой вытянется, глядя в небо в немом ожидании.

Затем один за другим по набережной медленно пройдут все герои нашей истории, кроме Юры Четверкина.

Валериан Брутень, о. Илья, бухарский эмир, Яша с товарищами, Иван Задоров, Тихоныч, Вешко-Вершковский, полковник Отсебятников… – словом, все герои, как в театре на последних выходах. Все они молча и сосредоточенно будут смотреть в небо. Глухой голос поэта за кадром прочтет:

Наш мир, раскинув хвост павлиний,

Как ты исполнен буйством грез:

Через Симплон, моря, пустыни,

Сквозь алый вихрь небесных роз,

Сквозь ночь, сквозь мглу – стремят отныне

Полет стада стальных стрекоз!

Все пройдут, и набережная опустеет. Останется лишь Лидия. Она упорно смотрит в небо.

Бурный шквал романтической любовной мелодии вдруг разбросает облака и зажжет небо закатным огнем.

ДЕДАЛ

завод летательных аппаратов и моторов

Ветчинкин, сын и К°

Войдя под навес и включив электрическое освещение, мы увидим остов строящегося аэроплана, увидим уже знакомых нам Яшу и двух его друзей Мишу и Кешу, монтирующих на стене 30-сильный мотор «анзани», увидим конструктора Казаринова, склонившегося в углу над чертежами и, наконец, увидим Юру Четверкина, облаченного в замасленный комбинезон. С постной миной он моет в керосине какие-то болты и гайки и в то же время бросает во все стороны жгучие от любопытства и жажды деятельности и пренахальнейшие, надо сказать, взгляды.

Войдя и включив свет, мастер, тот самый «молодой мужчина», весьма похожий на Пирамиду, но гораздо скромнее, сбросил кожаную куртку на столярный верстак и громко сказал:

– Готов «анзани»? Давайте пробный пуск!

Включили зажигание, раскрутили ручкой. Мотор завелся сразу и заработал ровно, без перебоев.

– Все-таки «анзани» – это вещь! – сказал Яша.

– А я утверждаю, что «Гном» экономичнее, у него момент сжатия… – зачастил, затараторил настырный Четверкин.

– Много вы понимаете, Юра! – оборвал его Яша.

– Это вы много понимаете, Яша! – закричал на него Юра.

– Вы много о себе понимаете!

– Да вы же просто ученик, Юра!

– А вы уже Фарман, Яша!

Перепалки эти, видимо, уже привычное дело на «Дедале». Казаринов и мастер переглядываются.

– Но, между прочим, «Гном» действительно экономичнее, – шепчет Казаринов мастеру.

– Разбирается, – подмигнул мастер Казаринову, выключил мотор и вежливо обратился к Юре: – Вы пол мести умеете, Юра?

– Какие все остроумные, ироничные, просто страшно, – заворчал Юра, берясь за метлу.

В это время появился в цехе заводчик Ветчинкин, солидный господин с беспокойными глазками.

– Почему не работаем, изобретатели?

Яша молча показал ему на ходики – семь часов!

– Вы больше своим изобретением занимаетесь, чем моими «фарманами»! – визгливо и скандально затараторил хозяин. – А у меня заказы от баронов, сахарозаводчиков, от бухарского эмира…

Казаринов вспылил:

– Милостивый государь, вы отказались войти с нами в долю, а поэтому – не мешайте!

– Эксплуататор! – рванулся Яша. – Хотите стачку?

Ветчинкин сник.

– Понимаю, господа, каждый хочет куш сорвать. Я, господа, ведь тоже из народа. С кулебяки начинал, начинял ее дикой зайчатиной, – он странно хихикнул и выкатился.

Все уже оставили смонтированный мотор «анзани» и потеряли к нему всякий интерес. Казаринов отдернул брезентовую штору, за которой на стенде стоял другой мотор, гораздо более объемистый и внушительный.

«Русским летчикам русские крылья!» – было написано на верстаке углем.

– Семь часов, господа, – сокровенно сказал Казаринов. – Начнем!

Все увлеченно принялись за работу, а Юра просто весь затрепетал от страдания – так его тянула от метлы к мотору.

– Там надо третью свечу сменить, – подал он голос.

Яша насмешливо захохотал, а Казаринов серьезно кивнул.

– Кеша, смените третью свечу. Миша, подтяните шестой клапан.

Юра просиял.

Тем не менее метла в руках – надо мести, а Юра стремительным аллюром несется по цеху, скорее бы освободиться и – к мотору!

Вот он уже возле дверки с надписью «оберъмастер», залетает внутрь, разом выметает мусор, сдвигает под стол какие-то ящики… один из ящиков падает, и из него на цементный пол высыпаются литеры наборной кассы.

…Юра в недоумении держал на ладони несколько литер, когда в дверях появился мастер. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, но тут скрипнула дверь цеха, послышался громкий голос… В цех вошел веселый цветущий «король северного неба» Валериан Брутень.

– Привет, рыцари пропеллера и касторки! – картинно салютует он и обнимается с Казариновым. – Здравствуй, Павлуша!

Яша, Миша и Кеша иронически поклонились «королю северного неба».

Мастер мимо Брутеня все смотрел на Юру.

Юра быстро закрыл глаза, потом заткнул уши, прикрыл ладонью рот, что означало – «ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не говорю».

Мастер усмехнулся.

Брутень окинул взглядом остов самолета.

– Вот, значит, ваш богатырь. Выглядит внушительно. С какой фирмой у вас договор?

– Ни Вуазен, ни Мерседес здесь не участвуют. Ветчинкин не дал ни копейки, – вздохнул Казаринов.

– Семьсот верст без посадки, – покачал головой Брутень. – Кто же полетит?

Воцарилось неловкое молчание. Казаринов смущенно откашлялся:

– Видишь ли, Валерьян, я как раз пригласил тебя…

Он замолчал и отвел глаза от Брутеня.

– Я полечу! – вдруг послышалось из угла, и все обернулись на чумазого паренька с метлой. И, конечно, все захохотали.

Брутень приблизился к Юре и вгляделся в него, а тот смотрел ему прямо в глаза.

– Странно, – пробормотал Брутень. – Вы мне кого-то напоминаете. Что вы смотрите так?

– А вы бы полетели в Москву? – резко спросил Юра.

– Ба! – вдруг воскликнул Брутень, словно что-то вспомнив. – Господа, лучший кандидат для перелета – мой друг Иван Пирамида!

– Чего только не болтают про этого Пирамиду! – проговорил Казаринов.

– Между прочим, господа, – Брутень понизил голос, – недавно у Уюба жандармский полковник Отсебятников откровенничал за коньячком. Они считают, что под именем Пирамиды скрывается эсдек Иван Задоров, участник московских боев пятого года. Сущий вздор, господа! Пирамида – эсдек? Пирамида – спортсмен!

Мастер курил трубочку и внимательно слушал Брутеня.

– Интересно, – сказал он. – А я слышал, что Пирамида на самом деле – это знаменитый авантюрист корнет Савин…

Брутень посмотрел на мастера.

– Вы мне тоже кого-то мучительно напоминаете, – он отошел на несколько шагов и еще раз посмотрел. – Странно, очень странно. Вы и этот юноша вместе напоминаете мне Ивана Пирамиду! Дичь! Вздор! Влияние декаданса! Оревуар, господа! Успеха! Удачи!

Жив курилка!

День уже клонился к вечеру. Солнце висело над близким лесом. Неподалеку от аэродрома среди крыш вдруг проплывала корабельная мачта – там, в теснинах, был судоходный канал. В углу весьма эффектно висел желтый дым из трубы порохового завода.

Юра Четверкин и Иван Задоров, оба в кожаных куртках, стояли рядом, опершись на нижнюю плоскость двухплана. Юра высыпал из кармана на белое крыло кучку типографских литер и задумчиво сложил из них слово «полет».

Задоров задумчиво смешал буквы и тихо, даже меланхолично смастерил слово «долой». После этого он остро глянул на юношу. «Царя?» – сделал юноша следующую комбинацию и весело рассмеялся.

– Хочешь махнем за тот лес? – спросил вроде бы лениво Задоров и не торопясь влез на пилотское сиденье. – Закрути винт!

Еще не веря своему счастью, Юра бросился к пропеллеру.

Лучи закатного солнца насквозь пробивали рощу корабельных сосен. Меж сосен и по поляне прогуливались группами, парочками, поодиночке рабочие в праздничных парах, работницы в ярких платьишках, гармонисты в пунцовых рубахах. Томный голос певицы Вяльцевой из граммофона сплетался с перестуком каблучков, с резким посвистом частушки. Все было похоже на обычное гулянье, и лишь наблюдательный взгляд мог заметить кое-где пачки свежих газет, которые тихо передавались из рук в руки и прятались за пазуху.

Вдруг над лесом появился биплан и, сверкнув на солнце металлическими частями, стал описывать круг.

– Ой, братцы мои, аэроплан летит!

Уже видны были две пары ног, свисающие с нижней плоскости.

Бойкая молодуха закружилась с платочком:

Мой миленочек, миленок

На моторах летать тонок!

Аппарат кружит, жужжит,

Милый на стогу лежит!

– Братцы, да он к нам летит!

Огромная странная тень пронеслась по поляне, и вслед за ней над самыми верхушками сосен пролетел и приземлился на поляне аппарат с пилотом Задоровым и Юрой Четверкиным – пассажиром.

Восторгу не было предела. Взлетели в небо картузы и шляпы.

Лишь трое мужчин, по всей вероятности руководители массовки, были сдержанны.

– Задоров все-таки прилетел, – тихо сказал один.

– Зачем такой риск? – сказал другой.

– Иван прав, – сказал третий. – Пропагандистское значение полета будет огромным. Шутка ли – авиатор прилетел к рабочим!

– Товарищи, мы прилетели сюда, чтобы выразить солидарность с вашей борьбой! – кричал прямо с крыла Задоров.

– Ура-а! – ответила толпа.

Потрясенный всем происходящим Юра видел вокруг сотни сияющих лиц и неуверенно улыбался.

– Мы тоже внесли свою долю в общий котел! – продолжал Задоров. – Да здравствует свободная газета рабочего класса!

Он спрыгнул с самолета и, пожимая протянутые руки, стал пробираться к опушке леса, где ждали его трое вожаков.

… – Господин летун, а это что за самоварчик?

Так бойко спросила красавица в пестрой кофточке у Юры Четверкина.

– Это резервуар горючего, – важно пояснил он.

– Расскажите про мотор, товарищ! – крикнул из толпы парень.

– Мотор ротативный, марки «Гном», пятьдесят лошадиных сил, – с величайшим удовольствием начал Юра. – Изволите видеть, господа… то есть… товарищи… здесь шесть цилиндров… заправляется касторовым маслом…

Задоров говорил своим товарищам:

– Я бы не решился на полет, если бы не новость. Жандармы ищут совсем в другом направлении. Нужно пустить слух, что на массовку прилетал знаменитый Пирамида…

В сгустившихся сумерках вдруг послышалась трель полицейского свистка. Отряд городовых верхом пробирался через толпу.

– Разойдись! Что за сборище?! Кто позволил?!

– Ваше благородие, там ироплан стоит!

Полицейские пришпорили лошадей и окружили биплан.

– Чья машина? – громовым басом возопил пристав.

– Уходи, Иван, – прошептал один из товарищей Задорову.

Тот не сдвинулся с места, а только сунул руку за пазуху и сжал зубы. Вдруг он увидел нечто невероятное – на пилотское сиденье вспрыгнул знаменитый Иван Пирамида и сказал голосом Юры Четверкина:

– Это мой аппарат, господин пристав!

Пристав узнал популярную внешность и даже взял под козырек.

– У вас есть разрешение на полет, господин Пирамида?

– Нет, но… – Юра пригнулся и шепнул любознательному пареньку. – Раскрути пропеллер!

– Я должен вас задержать, господин Пирамида! – нервно рявкнул пристав. – Извольте прекратить кружение этих… этих лопаток…

Вдруг взвыл мотор, полетели языки огня, повалил дым.

Лошади шарахнулись.

– Сейчас взорвется! – что есть силы закричал Задоров. – Спасайся кто может!

Толпа отхлынула, а городовых отнесло прямо в лес.

Аппарат покатил по поляне.

Перед самым взлетом Иван Пирамида еще успел лукаво помахать ладошкой возле уха – стряхните, мол, пыль, фараоны!

В сгустившейся темноте бешено стучит копытами полицейский отряд. Навстречу им из темноты выныривают автомобильные фары. В автомобиле сидит бледный и мрачный полковник Отсебятников.

– Пирамида? – почти не разжимая губ, спрашивает он пристава.

– Так точно, ваше высокоблагородие! Найдены листовки!

В зеленоватом, еще освещенном закатом небе, над приморским шоссе почти бесшумно летит биплан.

На высоте Юра Четверкин дергает себя за усы.

«Адью, месье Пирамида, – сердито думает он, – хватит, полетали. Это Юра Четверкин летит, а не вы. Сегодня же откроюсь Лидии!»

Сколько вам лет, месье Пирамида?

На террасе аэроклуба «Икар» в кожаных креслах сидит Валерьян Брутень с сигарой и Лидия Задорова с газетой. Появляется бесшумный лакей с подносом.

БРУТЕНЬ (насмешливо, но со скрытой тревогой): Лидия, рюмочка шерри поможет вашему сплину?

ЛИДИЯ (читает). Известный пилот Жавез погиб при перелете через Альпы…

Брутень опрокинул залпом рюмку, встал из кресла.

– Я знал Жавеза, – сказал он и присел к роялю.

Послышалась странная прыгающая мелодия, вроде разухабистая, а на деле – грустная.

– Что за вздор вы играете? – раздраженно спросила Лидия.

– Это новинка из Америки, – ответил Брутень. – Рэгтайм. – Он с тоской посмотрел на нее и заиграл с еще большей лихостью. – Между прочим, у нас тоже готовится беспосадочный перелет из Питера в Белокаменную. Семьсот верст и на отечественной машине!

– Что же вы – полетите? – ядовито осведомилась Лидия.

– А почему бы и нет?! – с вызовом крикнул Брутень.

– Да вы же в моторе не разбираетесь, король северного неба!

– Зачем мне в моторе разбираться, – скривился Брутень. – У меня Тихоныч есть!

– Вы не пилот, Брутень, а светский шаркун, – уничтожающе процедила девушка и вдруг резко повернулась к крыльцу, словно сейчас должен был появиться тот, кого она давно ждет.

Из темной аллеи вышел Иван Пирамида с медвежонком на плече.

– Иван, откуда ты? – вскричал Брутень.

– С неба! – Пирамида протянул Лидии медвежонка. – Этот зверь прилетел к вам, Лидия Дмитриевна, из Сибири.

Лидия счастливо засмеялась, подхватывая мишку.

– Экстравагантный подарок, – сердито пробурчал Брутень и ударил по клавишам. – Да ты, Пирамида, просто герой Джека Лондона.

– С Джеком я был прекрасно знаком, Валерьян, – сурово сказал Пирамида. – Там… на Аляске…

– Пирамида, мне тоже нужно с тобой… – заговорил было Брутень, но посмотрел на Лидию и хмуро усмехнулся: – Ладно, ничего, иди…

Юра охотно двинулся за Лидией.

…Брутень все играл мелодию за мелодией и пил рюмку за рюмкой, когда в глубине откинулась штора и к роялю подошел полковник Отсебятников с бутылкой коньяку и рюмкой в руках.

– Сегодня я напьюсь, – меланхолично сказал он Брутеню. – Упустил вашего друга Пирамиду. Агитировал рабочих с самолета и улетел в Финляндию.

– Бред собачий, – вяло пробормотал Брутень. – Он только что был здесь.

Полковник Отсебятников пошатнулся. Появившийся в дверях Панкратьев делал ему таинственные знаки.

– Что вы носите этот пшютовской монокль, Теодор? – сказал Брутень. – Старо, смешно…

– Монокль – символ нашего поколения! – с вызовом воскликнул полковник. – Панкратьев, смирно!

По аллее парка, где мелькают огоньки и яркие платья, медленно идут Лидия Задорова и Иван Пирамида.

– Я приехала сюда из Москвы, чтобы учиться у Брутеня летному делу, – рассказывает Лидия. – И что же? В воздух я поднималась всего три раза, но зато участвовала в 33 карнавалах. Вот вы, Пирамида…

– Я ненавижу Пирамиду! – вскричал Юра. – Я бы его застрелил, заколол, придушил, растерзал!

– Ну полно, полно, – ласково усмехнулась Лидия. – Порой кажется, Пирамида, что вам не тридцать лет, а восемнадцать.

Юра-Пирамида печально покрутил усы.

– Мне самому так кажется… иногда… увы…

– Вы, Иван, в отличие от Валерьяна, настоящий авиатор, преданный небу, такой, как Жюль Ведрин, Гарро, Ефимов, Васильев! – горячо заговорила девушка. – Я вижу за вашими плечами судьбу! Маньчжурия… Аляска… Вы знали Джека Лондона!

– Увы… увы… – вздохнул Юра.

Неподалеку послышался детский плач и тихий женский голос:

– Барин, ради Христа!

За оградой парка сидела прямо на брусчатке нищая крестьянская семья: высохшие, как мощи, муж с женой и четверо детишек мал мала меньше.

– Откуда вы, сироты? – голос Лидии дрожал.

– Из Казанской губернии. Голод, барышня, помирают люди…

Лидия трясущимися руками высыпала в подол женщины все содержимое своей сумочки. Иван Пирамида с некоторой стыдливостью вывернул карманы, а затем отколол от груди серебряные крылышки…

– Господи, господи! – зарыдала крестьянка от такого неожиданного счастья.

– …Я не могу этого видеть, – говорила Лидия Юре, чуть не срываясь на крик. – Рядом – неслыханная роскошь и… голодные дети! Ненавижу! Я себя ненавижу за этот велюр, за французские духи, ненавижу свое подаяние…

– Успокойтесь, Лидия, – проговорил Юра. – Вообразите, когда у нас будет развитый воздушный флот, как быстро можно будет оказать помощь голодным губерниям!

Девушка зло усмехнулась:

– Нет, Пирамида, одной авиацией здесь не обойдешься!

Лидия вдруг достала из сумочки медальон и показала Юре фотографию.

– Узнаете?

На Юру смотрела физиономия мастера с «Дедала».

– Да ведь это!.. – он осекся.

– Из-за этого сходства вы едва не подрались на дуэли, – улыбнулась Лидия. – Это мой брат, он политический ссыльный на Иртыше. Кстати, я не знаю ваших взглядов, Пирамида. Каковы они?

– Я… я… я… презираю эксплуатацию, – пробормотал Юра.

– Есть сходство не только внешнее между вами. Вы и мой брат – настоящие мужчины, а это мне по душе, хотя я и суфражистка. – Лидия смотрела на него довольно красноречивым взглядом, и он с досадой отвернулся.

– Послушайте, Пирамида, возьмите меня с собой в очередное путешествие, – нервно, сбивчиво говорила Лидия. – Я хочу… летать… я хочу, наконец… быть… с вами…

– Лидия, – медленно заговорил Юра, – вы меня принимаете не за того, кто я есть…

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

– Нам нужно поговорить, – Юра шмыгнул носом, – давайте зайдем сюда… подходящее место… кафе «Лунатики»…

В это время по летному полю завода «Дедал» шли Иван Задоров и Яша.

– «Фарман» на месте, Иван Дмитриевич, – сказал Яша, поднимая фонарь. – Уму непостижимо, он посадил его в темноте и точно на дорожку.

– Щенок! – усмехнулся Задоров. – Все-таки он прирожденный летчик.

Кафе «Лунатики»

Лидия и Пирамида откинули бамбуковые шторы поэтического кафе под картонными лунами. Какой-то человек в клетчатом пончо с раскрашенными кулистическим рисунком щеками провел их к столику, вытер лужи, доверительно прошептал:

– Ждите Чуда, не теряйте Надежды.

Лидия нервно вытащила из сумочки папиросу.

– Лидия! – глаза Юры вдруг засветились мрачным вдохновением, и он зачастил: – Я ничем не лучше Брутеня! Увы, мы оба с Валерьяном стали жертвами моды. Я прожигатель жизни, Лидия, я игрок. Монако и Монте-Карло – вот мои Мекка и Медина. Если вы хотите увидеть настоящую авиацию, увидеть настоящих людей, вам надо идти на завод «Дедал». Там есть скромный юноша Юрий Четверкин. Вот человек, который…

– Какой еще Четверкин? – Лидия раздраженно скомкала папиросу.

– Скромный и мужественный юноша с завода «Дедал».

Раскрашенный человек свистящим шепотом сказал с эстрады:

– Ждите Чуда!

Между столиками прошла змеевидная девушка с аршинными ресницами и огненными перьями в прическе.

– Хелло, Пирамида! – игриво пропела она.

– Кто это? – передернулась Лидия.

– Известная демимонденка Вера фон Вирен, – сказал Пирамида. – Вот мой мир, Лидия. Я погряз в демимонде, а Юра Четверкин устремлен в небеса!

– Отстаньте от меня с вашим Четверкиным, – отвернулась Лидия.

– Две бутылки… зельтерской… – заказал Юра.

За одним из столиков кафе Вышко-Вершковский говорил собеседникам:

– Чудо явилось! – торжественно провозгласил раскрашенный человек. – Поэт Илья Царевококшайский!

– Боги Олимпа! – воскликнул Юра.

На эстраде появился не кто иной, как о. Илья, но в каком виде! В ярко-рыжем фраке, в лиловом жабо, с нарисованной на щеке мухой.

– Я прочту новую аэроду, – манерно проговорил он и застыл в трагической позе.

Вера фон Вирен за барьерчиком кафе говорила кому-то в телефон:

– Между прочим, здесь Пирамида. Швыряет сотни!

Лиясь летаньями литавр,

Латун лохматый, как кентавр,

Среди громов

Услышал зов

Праматери земных основ… —

читал, завывая, чудо-поэт.

– Ни одного ужа! – изумился Вышко-Вершковский. – Декаданс!

В это время Задоров и Яша вошли в цех «Дедала», посвечивая себе дорогу слабым фонарем.

– Неужели этот плутишка гримируется под Ивана Пирамиду? – размышлял вслух Яша. – Хорош!

– А вдруг он сам Иван Пирамида? – смеясь, сказал Задоров.

– Почему вы доверились ему? – спросил Яша.

Задоров остановился.

– Старик, я уже десять лет работаю в подполье. Чутье! Парень талантлив, а талантливые люди сейчас все за нас. Впрочем, станок и кассу, конечно, надо переправить на дачу…

Вдруг Яша схватил старшего товарища за руку. В глубине мастерской за остовом строящегося самолета брезжил слабый свет.

Задоров и Яша по стене подобрались поближе и увидели конструктора Казаринова, который сидел, обхватив лоб длинной ладонью, над чертежами.

– Иван Дмитриевич, – тихо сказал он, не поднимая головы, – я решил лететь сам на «Киев-граде»…

Задоров и Яша, переглянувшись, вышли из темноты.

– Двигатель остается прежним, я сделал новый расчет, – торопливо заговорил Казаринов. – Вот взгляните… здесь мы укрепим ферму за счет добавочных стоек.

Задоров присел к столу и спросил тихо:

– Почему вы решили лететь, Павел Павлович?

– Вы же видели, Брутень не выразил восторга, а Пирамида – это миф. Если полет удастся, мы получим ассигнования и продолжим работу. Иначе – тупик! Эти господа клюют только на рекорды…

– Хотите, я полечу вместо вас? – горячо, почти как Юра Четверкин, сказал Задоров.

– Вам нельзя, Иван Дмитриевич, – Казаринов поднял голову и мягко улыбнулся. – У вас и на земле еще много дел.

Публика в «Лунатиках» встревожена. Не менее пятнадцати черных котелков вышли из декоративного кустарника и перелезли через барьер в кафе. Лишь поэт на сцене, ничего не замечая, продолжает витийствовать.

– Где Пирамида? – спрашивает Отсебятников Панкратьева.

– В отхожем месте, госп… пардон, в туалете, мусью.

В кафе появляется Юра Четверкин без «пирамидского» грима. Он подходит к Лидии для решительного объяснения.

– Лидия Дмитриевна, я – Четверкин!

Лидия морщится.

– Какой еще Четверкин? Что вам угодно?

Двадцатый век разодран в клочья,

Сигналы радио летят,

Аэроплан рычит по-волчьи,

Терзая тучи, как ягнят.

Дико взвыв, Илья Царевококшайский закончил аэроду.

– Чудо свершилось! – объявил раскрашенный человек.

– Пройдемте, господин хороший! – котелки взяли его под бока.

– Туалет пуст, ваше высокоблагородие! – испуганно рявкнул Панкратьев.

– Что-о?! – завопил Отсебятников. – Упустили?!

– Позвольте, если туалет свободен, – попросился смиренный поэт.

– Взять мерзавца!

Котелки обратали Царевококшайского.

– Не имеете права мять духовное лицо! – рванулся Юра.

– Взять мальчишку!

– Отрок мой подопечный! – возопил изумленный поэт.

Отсебятников тангообразно скользнул к Лидии.

– Мадмуазель, вы арестованы!

Вдруг произошло неожиданное. В кафе с громкими возмущенными возгласами на родных языках вошли иностранные пилоты. Обычно меланхоличный Луи Каюзак сейчас с горящими глазами играл на гитаре «Марсельезу». Фон Лерхе нервно колотил тростью по черным котелкам. Тацуо Хаара щетинился приемами карате. И наконец, Ринго Джеггер тащил за собой на лассо до смерти перепуганного фабриканта Ветчинкина.

– Мерд! Шайзе! Блади Ветчинкин, сан ов де бич! Капиталиста нехолосая! Стыд! Стыд! – восклицали пилоты.

– В чем дело, господа? Мешаете развлекаться, – строго сказал пилотам Отсебятников.

– Эта капиталиста продала нас бухарскому эмиру, – объяснил японец.

– Господа, всего на один сезон! – возопил Ветчинкин.

– Мы свободная пилота! Капиталиста не подциняяся! Банзай, товариси!

Американец выхватил из-за пазухи ковбойской кольт.

– Айл килл олл копс!

И ринулся к Отсебятникову.

– Все свободны! – тут же заявил полковник и скользнул к Каюзаку. – Солидаритэ, – шепнул он ему и хлопнул в ладоши. – Бутылочку перцовой, силь ву пле!

Унзере гешихте

Лидия Задорова управляла «фарманом». Неуклюжая машина, та самая, на которой Пирамида-Четверкин совершил свой ночной полет, делала круг за кругом над летным полем завода «Дедал».

Девушка была счастлива. Высотный ветер трепал ее светлые волосы, выбившиеся из-под меховой шапки. Иногда она посматривала вниз и видела под собой распластанный и уже готовый к рекордному полету «Киев-град» и рядом фигурки людей.

«Чудо этот «Дедал». Всего неделю я здесь и вот уже в воздухе, – думала Лидия. – Хорошо, что послушалась Пирамиду. Но где он сам? Что за странная, в самом деле, фигура!»

В это время внизу шли последние приготовления к старту «Киев-града».

Юра, Яша, Миша и Кеша крепили к ферме фюзеляжа запасные баки с горючим. Юра и Яша привычно пикировались.

– Вы очень много понимаете, Юра, – ворчал Яша. – Вы просто академик Жуковский.

– Какой вы умный, Яша, – огрызался Юра, следя за самолетом Лидии. – Вумный, как вутка.

– Крепите болтик, Юра. Задорова обойдется без ваших пылких взглядов, – добродушно язвил Яша.

– Ах, какие мы проницательные! – Юра краснел, притворно хмурился, на самом-то деле ему были приятны эти намеки.

Лидия на высоте. Она смотрит на ручные часики.

«Пора снижаться. Павел Павлович скоро стартует…»

Она смотрит в бинокль и видит Юру, который теперь уже откровенно смотрит на нее.

«Четверкин… славный мальчик… Кажется, он влюблен в меня… Немного смешно… Как далеки теперь и Валерьян, и клуб… и Пирамида… Куда он пропал?»

Неподалеку от «Киев-града» за раскладным столиком пили чай обер-мастер конструктор Казаринов и заводчик Ветчинкин.

Казаринов был уже готов к полету, на плечи накинута утепленная куртка, кожаный шлем лежит на траве у ноги. На славном мягком лице Павла Павловича временами возникает нервное выражение.

– В последний раз прошу, Павел, сними второй бак, заправишься в Твери, – сказал Задоров.

– Тогда не будет рекорда, Иван, – улыбнулся Казаринов.

– Риск, господа, благородное дело, – «окает» вальяжный Ветчинкин.

– Если бы вы, месье Ветчинкин, развязали мошну, мы смогли бы увеличить мощность мотора! – резко поворачивается к нему Задоров.

– Я тоже рисковал, господа, – ухмыляется в бороду Ветчинкин. – Я начинал свое дело с вологодской кулебяки. Я не миллиардер Карнеджи, господа. Копейка…

– Похоже, вы уже принюхиваетесь к нашему аппарату, как к кулебяке, – сказал Задоров.

– Я начинял кулебяки диким мясом, – странно дернулся хозяин.

– Привет бухарскому эмиру, Ветчинкин!

– Прошу по больным местам не бить! – взревел заводчик и прикрыл ладонью глаза.

…Лидия снижается.

«Поразительно, что брат оказался мастером на «Дедале», – думает она.

– Посмотрите, Яша, как она великолепно гасит скорость «тырками»! – воскликнул Юра.

Яша спрыгнул с фюзеляжа и тронул Юру за сапог.

– Знаешь, Юра, боюсь я за эти крепления. Не знаю, что бы я дал, чтобы лететь вместо Павла Павловича…

Впервые он обратился к Четверкину на «ты». Лицо его было очень серьезным.

Юра тоже спрыгнул и положил руку Якову на плечо.

– Знаешь, Яша, я боюсь за взлет. Если Павел Павлович наберет высоту, тогда уже не страшно… – он осекся, а потом улыбнулся недоброй улыбкой. – Пожаловали! Почуяли запах жареного.

На аэродром въехали и покатили к «Киев-граду» автомобиль генерала Браульбарса, набитый золотыми эполетами, «паккард» Брутеня, превращенный изящнейшими пассажирками в подобие цветочной корзины, и три пролетки с фотографами и газетчиками.

Все шумное общество окружило аэроплан и обернулось с аплодисментами к медленно подходящему Казаринову. Все старались попасть в кадр вместе с самолетом и летчиком. Один только Брутень смотрел в сторону, туда, где только что приземлилась Лидия.

Генерал Браульбарс принял картинную позу.

– Милостивые государыни и милостивые государи! Сегодня мы провожаем в дерзновенный полет отважного авиатора Казаринова, который вознамерился умножить славу двуглавого орла по всем странам!

Среди журналистов ехидное перешептывание:

– Сладко поет Браульбарс… А какая страна лежит между русскими столицами, господа? Никто не знает?.. Монголия?.. Папуазия?..

Павел Павлович уже занял место в кабине, надел шлем, обмотал шею шарфом. Задумчивый и важный к нему подошел беллетрист-спортсмен Вышко-Вершковский.

– Для чего вы летите, Казаринов? – сакраментальный вопрос.

– Только лишь для блага моей родины, – тихо отвечает пилот.

– Мы верим в славу и мощь наших русских чудо-богатырей! – продолжал ораторствовать генерал Браульбарс. – Унзере гешихте… извините, господа, я волновайтсь перед историей…

– Лучше бы денег дали на историю! – вдруг громко перебил генерала юный техник Юра Четверкин.

Газетчики охотно осклабились, застрочили вечными ручками. Генерал остался стоять с открытым ртом. Казаринов махнул рукой:

– Пускайте!

В одной из пролеток «в группе девушек нервных, в остром обществе дамском» сидел с лорнетом поэт-декадент Царевококшайский.

– Джулиус, в небо, – томно позвала змееподобная фаворитка.

– Чувствую демонический зов, – проговорил поэт. – Земля, голубой шарик…

Взревел мотор «Киев-града».

Дамы замахали белыми шарфами.

– Свят, свят, свят, – тайком крестился о. Илья.

К Лидии подошел Брутень. Он был бледен и кусал губы.

– Газетчики, фотографы, речи… – нервно заговорил он. – Как они быстро забыли Мациевича, Руднева, Пиотровского… Лида, мне что-то не нравится в этом полете, надо остановить Павла. Я дам ему денег, продам «паккард», я сам, наконец, полечу…

– Замолчи, Валерьян, – сказала Задорова. – Поздно спохватился.

Пока разбегается самолет и волнуются провожающие, мы слышим тихие переговоры полковника Отсебятникова и его агентов.

– Ваше высокобла…

– Убью, мерзавцы!

– Пардон, месье Отсебятников, но Пирамиды здесь нет.

– Фотографируйте всех, кто подходит к Лидии.

Лидия идет по аэродрому, следя за самолетом Казаринова. За ней как тень тянется Юра Четверкин. Он тоже смотрит в небо, и на лице его, как в зеркале, отражаются чувства Лидии.

Лидия и Вышко-Вершковский.

Лидия и дамы.

Лидия приближается к Ивану Задорову. Они о чем-то тихо переговариваются. Лицо девушки вдруг искажается ужасом. Тишину, в которой слышалось лишь щелканье полицейских фотоаппаратов, прорезает отчаянный крик Юры Четверкина:

– Мотор остановился!

Дым, странный призрачный дым стелется по аэродрому, и сквозь него мы видим фигуры бегущих, охваченных ужасом и отчаянием людей… Дым, дым, дым…

– Вчерашняя катастрофа обернулась для нас удачей, ваше превосходительство, – докладывает полковник Отсебятников генералу. – Меня давно тянуло на завод «Дедал». Я чувствовал это аве ле нэз, как говорится, носом… – он рассыпал на столе снимки.

Генерал морщился от подагрических болей и мигрени.

– От вас, полковник, разит, как от ломового извозчика…

Полковник хохотнул:

– Тайная война, Иллиодор Борисович! Итак, Пирамида пригрелся на «Дедале» под видом обер-мастера. Взгляните на братца с сестрицей. Каково?

– Ежедневно одно и то же – преступники, авиаторы, гниль, отсебятина, ложь, ржа, – стонет генерал. – Когда это кончится?

– Года через три-четыре, – бодро утешил его Отсебятников. – В 16-м или 17-м мы их ликвидируем.

Ушел! Молодчага!

Прямо на аэродроме среди аэропланов шла панихида по Павлу Павловичу Казаринову. Собравшиеся в скорбном молчании слушали слово епископа Михаила.

– Один за другим гибнут идеалисты-мечтатели, настоящие подвижники знания. Царство воздуха не хочет вторжения сынов тверди земной в его тайные неизвестные сферы и мстит, жестоко мстит…

В траурном собрании мы видим много знакомых лиц, собственно говоря, почти всех героев этой повести.

Вот Валерий Брутень, склонив голову, он еле слышно твердит самому себе:

– Я ни в чем не виноват, я ни в чем не виноват…

В глубине возле зеленого забора примостились техники «Дедала». Юра Четверкин вытаскивает из-за пазухи и передает Мише свой чертежик, еле слышно шепчет:

– Вот причина катастрофы. Не хватило тяги, аппарат дал крен почти на восемьдесят градусов, бензин прекратил поступать в карбюратор, мотор стал…

– Вместе с Казариновым рухнула вся наша идея, – печально прошептал Яков.

Юра вытянулся на цыпочки, увидел в цветах строгий восковой профиль Казаринова, окаменевшие лица русских и иностранных пилотов, фигуру обер-мастера Задорова, шляпу Лидии…

Словно почувствовав его взгляд, девушка чуть обернулась.

– Клянусь продолжать дело Павла Павловича и завершить его с успехом, – горячо прошептал Юра.

– Вечная память Павлу Казаринову и вместе с ним всем мученикам авиации! – долетел голос с импровизированного амвона.

Запел хор.

Под навесом ангара тихо распоряжался полковник Отсебятников.

– Как только процессия пройдет – в наручники Пирамиду!

Юра пробрался к Лидии.

– Лидия, мне нужно поговорить с вами по вопросу чрезвычайной важности.

Лицо Четверкина было очень серьезным. Лидия молча кивнула.

Скорбно пел хор.

– Прощай, Павел, – тихо и просто сказал Брутень, но, заметив вблизи репортера, добавил погромче с трагическим нажимчиком: – Прощай, авось ненадолго…

Лидия и Юра в хвосте процессии вышли с аэродрома. За воротами стояла густая толпа. Вдруг в толпе произошло какое-то странное движение, хлопнуло несколько выстрелов, началась свалка.

Мимо Лидии и Юры пулей пролетел полковник Отсебятников в узком клетчатом пальто.

– Пропустили, мерзавцы!

– Ушел! – восторженно прошептал Юра.

Лидия, сжав руки на груди, стояла в толпе. Вокруг слышались возбужденные голоса:

– Это Пирамида!.. Он опасный революционер!.. Он боевик!.. Убил восемь «гороховых», трижды ранен, мчится на аэродром!.. Молодчага!

Мокрые листья летели вдоль аллей Елагина острова. Лидия и Юра медленно шли по кленовым следам осени.

– Лидия Дмитриевна, я вызвал вас для очень серьезного разговора, – волнуясь, проговорил Юра.

Девушка ласково притронулась к его рукаву.

– Юрочка, сейчас мне не до сантиментов.

Юра мучительно покраснел.

– Вы меня неправильно поняли.

– Ах, так?! – с некоторым разочарованием протянула она.

Мимо них независимой тяжелой трусцой пробежал черный дог.

На горизонте в волнах Финского залива качались паруса яхт.

– Лидия, мы должны вновь построить аэроплан Казаринова и перелететь без посадки в Москву! – горячо заговорил юноша и вытащил из-за пазухи кипу чертежей на кальке. – Я все рассчитал. Вот смотрите, нам нужен новый мотор мощностью не меньше ста сорока сил! Это будет сильная двухместная машина!

– Почему двухместная, Юрочка?

– Мы полетим вдвоем! Вы и я! – выпалил Юра и осекся. – Если, конечно…

– Юрочка, для новой машины нужно не меньше пяти тысяч рублей, – улыбнулась Лидия.

Юра потупился.

– Может быть… вы помните… весной… на празднике… Иван Пирамида набрал призов на пять тысяч…

– Пирамида, конечно, бы дал, – вздохнула девушка, – но он, наверное, за границей.

– Пока что нет, – быстро сказал Юра, спрятался за дерево и тут же вышел из-за него уже Иваном Пирамидой.

– Ах, Лидия, я погряз в демимонде… – с глухим трагизмом проговорил он.

Движение руки – и вновь перед нами простодушный вьюнош Юра Четверкин.

Ничего не оставалось девушке, как только весело расхохотаться. Печальна участь людей, не имеющих чувства юмора. Лидия была не из их числа.

За зеркальным стеклом респектабельного банка сидел знаменитый авиатор Валериан Брутень. Перед ним в почтительной позе стоял старший служащий. Служащие помельче выглядывали из-за своих конторок и перешептывались: не каждый день приходилось так близко видеть кумира толпы.

– У вас депонированы призовые деньги моего друга Ивана Витальевича Пирамиды, – надменно говорил Брутень.

Старший служащий незаметно щелкнул пальцами, и тут же за его спиной появился младший служащий с соответствующими бумагами.

– Пирамида по некоторым причинам не может явиться за деньгами сам, – продолжал Брутень.

Старший служащий тут же глазами, бровями, носом выразил полнейшее понимание, некое отдаленное сочувствие и немедленную готовность соответствовать. Новый щелчок пальцами, и тут же рядом закрутился арифмометр.

– Вот его записка в банк, – проговорил Брутень, – однако без нотариальных печатей.

– Лучшая печать для нас – ваша рука, господин Брутень, – просиял старший служащий. – Извольте, пять тысяч сто четыре рубля ноль восемь копеек для господина Пирамиды с комплиментом от банка «Олимпия».

– У вас прямо как в Америке, – сказал Брутень, вставая.

– Лучше, Валерьян Кузьмич, – говорил старший, провожая его. – Быстрее, точнее, надежней.

Брутень пересек улицу и сел в свой «паккард», закрытый на этот раз кожаной крышей. Автомобиль тут же тронулся.

В темноте на заднем сиденье ждали Иван Пирамида и Лидия Задорова.

Брутень передал Пирамиде конверт.

– Вот тебе деньги, Иван, и уезжай за границу немедленно…

Он сердито отвернулся и закурил длинную сигару.

– Я не сторонник абсолютизма, но и не радикал, господа. Я спортсмен, господа, и считаю…

Он обернулся к заднему сиденью, и… сигара выпала из его рта прямо в ладонь Тихоныча.

Он увидел сияющие счастливые глаза Лидии, увидел, как ее рука снимает усы с Ивана Пирамиды, как ее губы тихо целуют розовую юношескую щеку неизвестного молодого господина.

– А все-таки мне немного печально расставаться с Иваном Пирамидой, – сказала она.

– Но ведь это все осталось… – смущенно пробормотал Юра. – Джек Лондон… деньги… любовь… страсть…

Интермеццо

Автомобиль сделал круг вокруг помпезного императорского монумента, и площадь под закатным небом опустела. Ощущение огромной пустоты лишь усиливалось контурами куполов, крестов и двуглавых орлов и стрекотом авиационного мотора где-то в вышине. Снижаясь вместе с невидимым аэропланом, можно было заметить в разных местах застывших, словно восковые фигуры, героев нашей повести и поднятые к небу лица, но площадь была так огромна, что их маленькие фигурки лишь подчеркивали ее пустынность.

Затем возникла тревожная музыка, тема юности и любви и вместе с ней на площадь выбежали, держась за руки, Юра и Лида, он в своей потрепанной уже кожанке, она в пальто из грубого сукна, похожем на шинель. Они бежали мимо наших застывших героев, как бы не замечая их, и смотрели в небо.

– Юра, мы летим?

– Разве ты не видишь? Мы летим вдвоем!

Пустынный закат разгорелся на полнеба, и в нем зазвучал голос Поэта:

Грозись, грозись над головою,

Звезды ужасной красота!

Смолкай сердито за спиною

Однообразный треск винта!

Но гибель не страшна герою,

Пока безумствует мечта!

Закат погас, и на площади зажглись фонари.

– Что же с нами будет теперь? Никто не знает? – спросил в тишине Юра.

Навстречу им по гулким торцам, заложив руки в карманы и улыбаясь, шел Иван Задоров.

– Спокойствие, – сказал он. – Впереди вся жизнь.

Моноплан для двоих

На летном поле завода «Дедал» стоял новый аппарат весьма внушительного, надежного, почти современного вида. Лишь очень внимательный взгляд узнал бы в нем прежний «Киев-град», отремонтированный и усовершенствованный. В кабине его возился с отверткой Юра Четверкин, а его верный друг Яша подкрашивал надпись на борту

«ИНЖЕНЕР ПАВЕЛ КАЗАРИНОВ»

– Если мне удастся держать среднюю скорость 90 верст, я буду в Москве скорее, чем курьерский поезд, – говорит Юра.

– Мы будем, – поправляет его голос Лидии.

– Виноват! Мы, конечно, мы!

Юра спрыгивает на землю и подходит к Лидии, которая углубленно занимается картами, изучает маршрут.

– Главное, не сбиться с пути, – говорит она. – Де Кампо-Сципио и Уточкин в 11-м году не успели изучить маршрут.

– Пилот-рулевой Юрий Четверкин не повторит этой ошибки, – высокопарно произносит Юра, вытаскивает из кармана новенькое пилотское свидетельство и любуется им. – Я прилечу в Москву…

– Мы прилетим! – притворно сердится Лидия.

– Пардон, конечно, мы! Рулевой Четверкин и его штурман мадмуазель Задорова.

– Между прочим, мой пилотский диплом гораздо старше вашего, господин хвастунишка!

– Но зато я прошел школу знаменитого Ивана Пирамиды!

– Где он сейчас, наш легендарный летун? – вздыхает Лидия.

– В газетах пишут, что он вместе с поэтом-декадентом Царевококшайским воюет в Африке на стороне племени мау-мау…

Говоря все это, молодые люди шли по аэродрому к заводской конторе.

– Лида, минуточку! – кричит сзади Яша.

Лидия отстает, а Юра поднимается на крыльцо и видит через окно, как в пышном своем кабинете журчит в телефон, словно сытый кот, глава фирмы Ветчинкин.

– Да, ваше превосходительство, вылет завтра на зорьке, чтоб засветло в Белокаменную… Так точно, ваше превосходительство, аппарат весьма надежный… конечно, моего собственного изобретения… До тридцати пудов полезного груза… Взрывательные снаряды? Конечно, мог бы, ваше превосходительство!

Заметив в окне Юру, Ветчинкин слегка законфузился, потом прикрыл трубку ладонью и округлил глаза.

– Генерал Браульбарс на проводе!

– Предательство, – со свойственной ему «театральностью» прошептал Юра и шагнул к окну.

– Истинно так, ваше превосходительство… мудро! государственно!.. – продолжал сочиться елеем Ветчинкин. – …натюрлих… военное министерство… так точно… ваш покорный… – он повесил трубку и рявкнул: – Слуга!

Юра рванулся.

– Ведь вы же обещали, что никого не будет, кроме спортивных комиссаров! Вы не дали ни копейки ни Казаринову, ни нам, а теперь хотите сорвать куш в военном министерстве!

Зазвонил телефон.

– С кулебяки начинали? – судебно спросил Юра.

– С кулебяки-с… – пробормотал хозяин.

– Кулебякой и закончите!

Ветчинкин снял трубку.

– «Ведомости»? «Таймс»? «Фигаро»? Да, господа, летит… горячая летит… да-да… с зайчатиной… летит… кулебяка летит… адью! – диковато захохотал.

Юра, бормоча проклятья в адрес заводчика, вылетел из-за угла и столкнулся со своим штурманом.

– Юрочка, вы знаете… – Лидия была очень озабочена. – Боюсь, что Ивану Пирамиде придется на сегодняшний вечер вернуться из Африки.

Демон ночей моих

Волшебным весенним вечером полковник Отсебятников сидел на открытой веранде ресторана возле аэродрома и изучал винную карту.

– Виски «Кинг Джордж», рейнское, «Шустовская рябиновка»… что ж, недурно… недурно…

Почтительно появился Панкратьев.

– Парк оцеплен, мусью. Станок и мерзавцы на даче.

– И Пирамида?

– Так точно, тама… ой, пардон, Пирамида тута…

В дверях стоял собственной персоной легендарный авиатор во всей роскоши своей растительности.

– Пирамида, демон ночей моих, – прошептал Отсебятников.

– Хэллоу, Теодор, – задушевно сказал злодей. – Все скучаешь?

– Рюмку шустовки, Ванюша? – предложил полковник.

– Не откажусь. – Пирамида присел к столу. – «Редереры» надоели, хочется своего, русского.

– Отлично сказано! – воскликнул Отсебятников и шепнул Панкратьеву: – Стянуть все силы, никого не жалеть, кроме меня.

В темном ночном небе мы видим Лидию. Она в корзине воздушного шара. Шар снижается. Свистит ветер. Девушка что-то кричит вниз.

– Итак, по восьмой, – сказал Отсебятников, кося глазами в разные углы. – Ты мой демон, Иван, а я твой ангел, Иван. Тебя, скорей всего, повесят, Иван.

– Твое здоровье, Отсебятников, – сказал Пирамида, смахивая рюмку на пол.

– Знаешь, Иван, я думал, те трое – одно лицо, а оказалось, ты один – это два лица. Типографию отдашь? – спросил полковник.

– Она твоя, – пообещал Пирамида.

– Я тебе верю, давай по девятой, – сказал полковник. – Мы мужчины, Иван. От ненависти до любви один шаг.

Влетел очумелый Панкратьев.

– Господин полковник, на воздушном шаре типографию уперли.

– Ловите, – спокойно сказал Отсебятников. – Таковы законы тайной войны, Панкратьев. Шары надо ловить.

Панкратьев выскочил. Пирамида вдруг ловким бесом вспрыгнул на перила.

– Не уходи, Иван. Мы тебя взяли живьем, а ты уходишь, – укоризненно покачал головой полковник.

Из темноты на голову полковнику падал балласт – тома Брокгауза и Ефрона.

– Нелогично, – сухо процедил Отсебятников.

Ярко освещенный угол делового Петербурга. Разговоры среди толпы.

– Смотрите, воздушный шар!

– Куда все бегут?

– На аэродром «Дедала».

– В чем дело, господа?

– Фабрикант Ветчинкин изобрел новый аппарат сильнее паровоза.

– Утром летит в Москву без посадки.

– Утка!

– Ох народ, ничему не верит!

– От жены бежит Ветчинкин со знакомой баронессой.

– Вздор! Нонсенс! Летит опять Иван Пирамида.

– Прямо из Шлиссельбурга… в кандалах полетит…

– Извозчик, целковый до «Дедала»!

В это время в поднебесной тишине, в свободном полете плыли трое.

Лидия отвернулась от Юры и печально смотрела вдаль, а Юра ерзал рядом, заглядывал ей в лицо, заглядывал в эту самую даль, «давайте, мол, вместе посмотрим» и даже один раз осмелился дотронуться до ее плеча. Задоров стоял к ним спиной и пел очень хорошим баритоном «На воздушном океане».

– Лидия, вы сердитесь на меня? – забормотал Юра. – Но ведь я один вне подозрения… Лидия, мы еще полетим вместе… когда-нибудь…

Она вздохнула.

– Какая нынче ночь! Давайте помолчим… до посадки.

Задоров оборвал пение и показал вниз.

– Отсебятников протрезвел. За нами кавалькада!

На городском углу у ворот Манежа группа гвардейских офицеров, шумно галдя, разглядывала новенький броневик «Мерседес».

– Внутри бархат и медь, господа!

– Пепельницы, плевательницы, все под рукой…

– Пулемет, писсуар, господа…

На площадь перед Манежем торжественно спускался шар.

Во всех подъездах целовались солдаты с горничными.

– Ой, солдатик дорогой, шарик прилетел, – пропищала одна полузадушенная молодка.

– Секретный, от шведов, – равнодушно пояснил солдат и вновь взял ее за бока.

Задоров, Юра и Лидия обмотали трос вокруг рекламной тумбы и пошли к Манежу. Юра, превратившись в Пирамиду, гаркнул:

– Граф Оладушкин! Князь Рзарой-ага! Кам ту ми! Иммидиетли!

– Иес, сэр! – Перед ним тут же выросли аристократы в парадных мундирах.

– Вот что, ребята, – Юра обнял их за плечи. – Секретное задание от Министерства…

Лидия болтала в кругу офицеров. Те при виде воздухоплавательницы потеряли интерес к боевой технике.

Аристократы смотрели на Пирамиду с обожанием, как ученики на Сократа.

Вдруг с грохотом, выстрелами, криками на площадь в автомобилях и пролетках ворвалась жандармерия. Полковник Отсебятников, прищурившись, изображал гения тайной войны.

– Джентльмены – свободны! – заявил он всей площади. – Неджентльмены будут повешены!

Грянули выстрелы жандармов. В ответ застучал браунинг Задорова.

В подъездах продолжали целоваться. Офицеры, предоставив Лидии спасаться, взялись за карты.

Граф Оладушкин и князь Рзарой-ага перегружали ящики из корзины шара в бархатное чрево броневика.

– Милитери сикрет! Гет аут! – рявкали они на суетящихся жандармов.

Оглушительно разорвался простреленный шар. Повалилась рекламная тумба. Оранжевое облако заволокло поле боя.

Молодой поэт Илья Царевококшайский заканчивал гримировку перед выступлением, рисовал на лбу самолет, примерял перед зеркалом абиссинский плащ, турецкую феску, суахильские украшения.

О гениал! О, наш Ветчинкин!

Отчизну к небу ты вознес!

И небо кажется с овчинку,

Когда летит могучий росс! —

репетировал он торжественную оду. И вдруг в дверях появились три фигуры: Лидия, Юра и Задоров.

– Батюшка, спасай подопечного отрока, – сказал Юра.

Мгновение – плащ, феска, украшения – все перекочевало к подопечному отроку.

Поэт ловил ртом душный воздух.

– Отрок мой любезный, что сие значит?

– Декаданс, батюшка! – прозвучал ответ из-под плаща.

Девушка сорвала со стены рыжий фрак. Мужчина снял старую рясу. Через миг все исчезло, как наваждение.

Поэт отдернул шторку и возопил:

– Братия! Кто здеся из Царевококшайска?

К нему взлетела змееподобная с аршинными ресницами.

– Я, я из Царевококшайска! Уедем, Илья! Не-вы-но-симо!

Летучий человек будущего

Все подходы к летному полю были запружены наэлектризованной толпой. Сидели на деревьях, на заборах, на крышах экипажей и автомобилей. Там и сям мелькали в толпе черные котелки тайной полиции. Яблоку негде было упасть, но перед странной фигурой в заморском одеянии толпа почтительно расступилась.

– Мавританский негус прибыл на полет собственной персоной.

– За Ветчинкиным санитары приехали из Больницы святого Николая. Трёхнулся миллионщик!

– Кто же полетит?

– Внебрачный сын!

Группа репортеров интервьюировала Вышко-Вершковского.

– Каким вам видится летучий человек будущего?

– Безусловно, атрофируются ноги, сильно разовьется грудь и, конечно, верхняя челюсть… – вещает беллетрист-спортсмен.

Слышатся гудки. Сквозь толпу едет броневик с двуглавыми гербами на дверцах.

– Привезли взрывательные снаряды!

«Мавританский негус» штопором ввинчивается в толпу.

Вот он уже бежит по летному полю и видит впереди свой самолет, освещенный фарами броневика, и копошащихся вокруг товарищей. Граф Оладушкин и князь Рзарой-ага тащат ящики от броневика к «Инженеру Казаринову».

В прозрачном сумраке белой ночи несется курьерский поезд. Все пассажиры уже спят, только два окна в разных вагонах освещены.

В одном купе сидят Лидия и Иван Задоровы, в другом – пара смиренных мещан, в которых нелегко узнать о. Илью и его подругу.

…Дверь в купе к мещанам открывается, и на пороге возникает фигура полковника Отсебятникова, дикого, растерзанного, с бутылкой «Шустовской рябины» в руках.

– Позвольте представиться, – говорит он. – Теодор Отсебятников, русский анархист. Вас двое, господа, или путешествуете в одиночестве?

…В небе отчетливо виден уверенно летящий и догоняющий поезд двуплан.

… – Вздор! – полковник задергивает шторку. – К счастью, в Царевококшайске еще ничего не знают об авиации.

…

Юра с высоты сбрасывает вниз абиссинский плащ, турецкую феску, суахильские украшения, надевает клетчатую кепку, потом примеряет свои знаменитые усы и, секунду подумав, пускает их по ветру. Камуфляж закончен!

…Лидия и Иван следят за летящим среди туч «Инженером Казариновым».

– Сначала улетел Пирамида, – с грустью говорит девушка, – а теперь и Юрочка Четверкин улетает…

… – О, нет, – с высоты возражает ей пылко Юра, – все осталось, Лидия… Джек Лондон, деньги, любовь, страсть… моя мечта сбылась лишь наполовину… Мы еще полетим вместе с вами…

Он оглядывается. За спиной его к ферме фюзеляжа крепко принайтованы ящики с деталями типографского станка.

… – Ты, главное – долети, долети, Юрочка… – тихо говорит Лидия. – Что там еще будет?

– Спокойствие! Впереди вся жизнь! – Так сказал ее старший брат Иван Задоров.

…

Поезд стучит в ночи, прячется головой в темный лес, постепенно скрывается.

Над лесом и над всей землей летит аэроплан. Стук его мотора уходит в глубину кадра навстречу голосу Поэта:

…Взгляни наверх… В клочке лазури,

Мелькающем через туман,

Увидишь ты предвестье бури —

Кружащийся аэроплан.

Юноши и мужчины

(литературный киносценарий)

Москва. 1970

…Внезапное нападение японских миноносок на русскую эскадру в Порт-Артуре! Расстрелы демонстрантов в Сормове и Баку! Разгром русской армии под Лаояном! Эсер Сазонов убил министра внутренних дел Плеве! Вышел первый номер большевистской газеты «Вперед»…

1905

…Покушения на смоленского губернатора, на генерала Трепова, убит генерал Лисовский. Забастовка Путиловского завода. «К Царю пойдем!» Рысистые испытания на приз графа Воронцова-Дашкова. Приказ по армии и флоту. Порт-Артур перешел в руки врага… Мир праху и вечная память… Доблестные войска мои и моряки… со всей Россией верю… Шампанское «Дуайэн Реймс» – везде! Опытный садовник-пчеловод[1] одинокий с многолетней практикой ищет место. Все работы выполняет добросовестно по умеренной цене. Крем «Казими»! Метаморфоза против веснушек! «Собрание русских фабрично-заводских рабочих обсуждает текст петиции к Царю». Во время Водосвятия пушка вместо холостого произвела выстрел картечью по царскому помосту! Делегация петербургских литераторов у графа Витте. «Остановите кровопролитие!»

9 января не вышла ни одна газета…[2]

Марсово поле было черным, а вокруг Мити мелькали пятна снега и крови, распоротые овчины, бабьи платки, оскаленные рты, кулаки, глаза… Драгунский подпрапорщик Митенька Петунин человек восемь уже свалил замертво да десятка два покалечил своей саблей.

Вокруг деловито рубал его полувзвод. Кони дыбились, ржали, солдаты смачно крякали.

– Витязи! Богатыри былинные! – захлебнулся в коротком рыдании Митя. – Давите гадючье семя, социализму лягушиную, врагов престола!

С подножки коночного вагона за сабельной расправой мрачно наблюдали двое мужчин: Красин и Кириллов. Вдруг Красин схватил друга за руку.

– Алексей Михайлович, там в самом пекле Горький! Посмотрите, к нему пробивается озверевший мальчишка-драгун!

Оба они тут же ринулись в толпу, крича:

– Господа, там Горький! Товарищи, спасите Максима Горького!

Митенька вздыбил в очередной раз своего боевого коня, когда с фонаря некто ясноглазый с хищной улыбкой запустил в него булыжник.

Толпа несла Красина и Кириллова вдоль Лебяжьей канавки, за которой в голубом и белом спокойствии стояли зашитые досками скульптуры Летнего сада. Рыдания, крики:

– Господи! Что они с нами делают!

– Драгуны, русские вы али нет? Псы!

– Так бы с японцами воевали!

– Как скот режут!

С Дворцовой площади долетел мощный ружейный залп.

Конь занес подпрапорщика в какой-то пустынный двор, где Митенька и очнулся. Испуганно оглядел воин многочисленные замерзшие окна, которые еще усиливали ощущение одиночества. Вдруг наждаком по коже заскрипела дверь, и во двор вышел румяный юноша высокого роста и богатырского сложения. Одет он был в странную короткую шубу, уж не лунного ли меха, из-под нее виднелись полоски флотского тельника. Поблескивая ясными глазами, юноша направился прямо к Мите.

– Попался, мясник! Слезай!

Митя трясущейся рукой полез за револьвером, но юноша-ясноглаз мгновенно налетел, ребром ладони ударил в горло, тычком другой ладони под ложечку и за воротник поволок обмякшее тело в глубь двора.

В тусклом свете газовых фонарей по всему Невскому дворники пешнями откалывали окровавленный лед. Красин и Кириллов неслись на «лихаче» вдоль проспекта. Там и сям маячили казачьи патрули. Кириллов вдруг, словно не выдержав, скрипнул зубами, опустил руку в карман. Красин остановил его.

– Крепитесь, Алексей Михайлович, я тоже креплюсь. Нельзя учиться у наших врагов и поддаваться биологической ненависти. Ненависть социал-демократа должна быть спокойной и холодной, как свет луны.

– Неужели им удалось запугать народ? – воскликнул Кириллов.

– Ни в коем случае. Заваривается такая огромная новая каша, что мне придется забыть о своих электростанциях. Ленин, как всегда, оказался прав – мы с нашим примиренчеством сели в лужу. Перед боями миндальничать нельзя.

Он посмотрел вверх на приближающийся, закрывающий полнеба массив Св. Исаакия и сказал с неожиданным приливом бодрости:

– В сущности, старина, мы все еще довольно молоды!

…Мое сердце любовью трепещет,

Но не знает любовных цепей!

Певец сделал рукой вдохновенно сумасбродный жест. Зааплодировали. В ложе партера благосклонно взирали на сцену два крупных жандармских чина. Подполковник Ехно-Егерн с моноклем в глазу был молод, сухопар, по-европейски вылощен, полковник Укучуев с седым бобриком и видавшей виды длинной верхней губой был олицетворением принципа «тащи и не пущай».

– Кстати, вам известно, Михал Сич, что певец этот, любимец Государя, – родной брат политической преступницы? – легко спросил Ехно-Егерн.

– Вам в Петербурге вечно кажется, что Москва пребывает в дремоте, господин Ехно-Егерн, – запыхтел Укучуев.

– Не обижайтесь. Я просто подумал, что же остановило молодого человека перед преступной дорожкой и толкнуло на полезную певческую стезю?

– Вовремя понесенное сестрицей суровое наказание, – прогудел Укучуев.

«Ах ты, Скалозуб одряхлевший», – подумал Ехно-Егерн и улыбнулся:

– Ах, не всегда бывает так, Михал Сич! Брат казненного в 87-м Ульянова сейчас лидер эмиграции, крайний эсдек. Не бывает ли у нас наоборот, Михал Сич? Не ожесточаем ли мы нашу молодежь неумеренными репрессиями? Формируется, если хотите, тип разрушителя, агитатора, революционера, карателя карателей, и эта фигура становится модной среди молодежи[3]. Я думаю, Михал Сич, следует нам изобрести какой-нибудь клапан для отвода пара…

«Ах ты, полячишка занюханный, англичанец квелый, норвежец малосольный», – думал, кивая носом, Укучуев, потом взорвался:

– Извините, господин Ехно-Егерн, ваш пассаж идет против моих принципов. Наказание, наказание, только наказание… строгостью лишь можно уберечь нашу молодежь от пагубного влияния иностранцев и евреев. Молодежь у нас в целом здоровая… Да вот вам, к счастью, пример, взгляните, инженер Красин…

Ехно-Егерн увидел стройного молодого мужчину, который сидел в ложе напротив, рядом с темноглазой дамой и что-то, улыбаясь, говорил ей.

– Тоже в молодости шалил и понес наказание, к счастью для него, достаточно строгое. А как сейчас работает! Какие электростанции в Баку поставил и у нас в Орехове!..

Капельдинер, который в это время разливал шампанское, тихо обратился к Укучуеву:

– Вам известно, ваше высокоблагородие, в чью пользу идет сбор?

– В пользу Высших женских курсов, полагаю, – вылупился полковник.

– В пользу Боевой технической группы эс. де., – шепнул капельдинер.

– Опечатать кассу! – почти рявкнул Укучуев и повернулся к Ехно-Егерну. – Вот вам пар и клапан!

– Наступает век электричества, – улыбнулся Ехно-Егерн, в упор разглядывая Красина.

На сцене пианист играл «Кампанеллу».

В ложу Красина вошел пианист Николай Евгеньевич Буренин. Он поцеловал руку Любови Васильевне, сел чуть позади Красина и обнял его за плечи.

– Вы прекрасно сегодня играли, – сказал Красин.

– Касса в надежном месте, – прошептал Буренин.

Красин кивнул, затем показал в партер на двух юнцов, чьи головы как-то тревожно, зыбко покачивались на длинных шеях, а глаза сверкали мощным огнем.

– Это и есть миллионеры Берги?

– Да, Николай и Павел, старший. Оба студенты Высшего технического, но Павел совсем забросил науки…

Красин усмехнулся.

– Странно, миллионеры напомнили мне мою голодную юность. Мне показалось, что они оба сразу похожи на меня, первокурсника Техноложки. Вы с ними знакомы, Николай Евгеньевич?

– Коротко.

– Я хотел бы видеть их дом.

Когда Красин и Буренин поднимались по лестнице миллионерского дома, до них из гостиной донесся истошный визг:

– Все взорвать и срыть лопатами до основания! Не только дворцы и тюрьмы, но и заводы, и москательные лавки, и ресторации, притоны разврата правящей элиты, больницы, университеты и библиотеки, вместилища векового обмана трудящегося класса! Разрушить города и уйти к дикой природе! Начнем сначала! Революция погибнет, если она не разрушит все!

Кричал это блондин в черной косоворотке, правая рука его то и дело взлетала над левым плечом, словно в сабельном замахе. Внимательный зритель не без удивления узнает в нем драгуна Митеньку.

Вокруг оратора в креслах, на подоконниках, на ковре расположилось довольно большое юное общество. Все переглядывались, с недоумением пожимали плечами, и только лишь один гигантский ясноглазый юноша откровенно наслаждался.

– А с булочными как поступить, Митяй? – крикнул он оратору.

– Сжечь! Хлеб съедим, а булочные сожгем!

Гигант встал и протянул Митеньке серебряный рубль.

– Пока еще булочные целы, ступай-ка, купи нам на завтрак ситного да колбасы!

Митя строевым шагом прошагал мимо Красина и Буренина, что-то все еще бормоча себе под нос.

– Хорош? – захохотал гигант. – Подпрапорщик драгунских войск, герой «кровавого воскресенья»! Я его джиу-джитсой взял и перековал в марксиста. Теперь меня крестным отцом зовет! Умора!

Воцарилось недоуменное молчание.

– Спасибо тебе за такого марксиста, Горизонтов! – сердито крикнул юноша рабочего вида Илья Лихарев.

– Вечно вы что-нибудь придумаете, Виктор, – Лиза Берг посмотрела на Горизонтова чуть-чуть из-за плеча.

– Я вам рассказывал, господа, что в плену научился японской борьбе, – растерянно забормотал Виктор. – Ребром ладони я могу убить человека. Можете потрогать ребро моей ладони. Кто хочет? Лиза, хотите попробовать? Николай, ты? Илья? Павел? Надя, вы наконец? Ну потрогайте, чего вам стоит! Танюша, иди сюда, попробуй! Каково? Сталь? То-то…

Красин и Буренин сели в кресла под лестницей, ведущей на антресоли.

– Это Виктор Горизонтов, электрик с погибшего броненосца «Петропавловск». Бежал из японского плена на американской браконьерской шхуне, был в Канаде, Гонконге, Мадагаскаре, вернулся по подложным документам, входит в нашу университетскую ячейку под кличкой «Англичанин Вася»…

– Сейчас у Митьки моего временное увлечение анархизмом, – оправдывался Горизонтов.

– Извольте, Виктор, больше не приглашать сюда эту персону, – ломким голосом сказала Лиза и снова посмотрела на юношу из-за плеча.

– Такие личности только компрометируют революцию! – вскричал Илья.

– Лиза Берг, старшая сестра, и Илья Лихарев, штамповщик берговской фабрики, друг Павла, наш партиец, кличка «Канонир», – продолжал комментировать Буренин.

– Лиза влюблена в Горизонтова, а Илья любит Лизу, – усмехнулся Красин.

Между тем в гостиной установился страшный шум. Говорили все разом, и все махали руками. Мимо Красина и Буренина то и дело проходили группы молодых людей. Часть из них, с книгами, направлялась наверх, другие с какими-то странными бачками, ящичками и бутылями, посвистывая, спускались в подвал.

– Наверху, как я понимаю, у них кружки, а в подвале бомбовая мастерская. Веселый дом, – сказал Красин.

– Отец Бергов, как вы, должно быть, знаете, погиб прошлой зимой на лыжных катаниях в Альпах. Старшим остался Павел, но ему всего 22 года, и он думает только о революции. Николай моложе на год, но гораздо более умеренных взглядов, он за мирное развитие. Братья вечно спорят, как и сейчас…

– Коля, ведь ты же сам говорил, что даже электротехника не может развиваться при абсолютизме! – кричал Павел.

– Я уверен, что развитие российской экономики заставит абсолютизм сдать свои позиции! – на такой же высокой ноте ответил Николай.

– Сдать позиции! – захохотал Павел. – Он будет уничтожен еще в этом году одним ударом рабочего кулака!

– Обратите внимание, Николай Евгеньевич, братья все время оглядываются на… – Красин кивком показал на удивительно красивую темноволосую девушку с мрачноватым взглядом.

– «Струна» единственная в этом доме знает вас как «Никитича», – прошептал Буренин.

– Она идеальная подпольщица, но тем не менее оба братца влюблены в нее по уши, – усмехнулся Красин.

– Теперь только Танюша Берг не вошла в вашу драматургию, Леонид Борисович, – улыбнулся Буренине. – В кого же влюблена она?

Тоненькая девушка-гимназистка, почти девочка, словно почувствовала, что говорят о ней, и остановилась посреди гостиной, оглядываясь.

– Таня влюблена… в вас, Николай Евгеньевич! – засмеялся Красин.

– Ой, Николай Евгеньевич! – вскричала Таня. – Господа, здесь Буренин!

– Ну, раз уж вы нас, наконец, заметили, – сказал Буренин окружившей их молодежи, – позвольте представить моего приятеля инженера Красина.

– Счастлив безмерно! – воскликнул Николай. – Я был на вашем докладе об энергетических установках в Баку!

– Николай Евгеньевич, умоляю, Рахманинова, – как ребенок попросила Таня.

Буренин себя упрашивать не заставил и сел к роялю.

Два гориллоподобных субъекта в штатском втолкнули Митеньку в большой полутемный кабинет. За столом, пустынно поблескивая моноклем, сидел сухопарый подполковник.

– Тэк-с, член анархической группы «Черный костер» под боевой кличкой «Огурчик», он же бывший подпрапорщик 5-го драгунского полка дезертир Петунин?

– Нет, нет! – отчаянно затрепыхался Митенька.

– По закону военного времени вы будете преданы смертной казни расстрелянием, – подполковник закрыл папку, вроде бы задумался, почесал ногтем пробор. – А впрочем… подойдите-ка ближе, «Огурчик»…

За чайным столом в доме Бергов продолжался спор. Ораторствовал Николай, явно стараясь произвести впечатление на Красина.

– Страна наша – великая, и, несмотря на все наши уродства во всех сферах, происходит естественный процесс: одаренность возвышается над тупостью. Но есть одна сфера деятельности в нашей стране, где все происходит наоборот, где достоинство – не ловкость, а леность, не мысль, а безмыслие. Это сфера административная, правительственная. Вот в чем скрыт трагический порок. Как вы считаете, Леонид Борисович?

– Согласен, Николай Иванович, – кивнул Красин. – Добавлю, что царский бюрократический аппарат мало способен на улучшения, ибо он выталкивает людей недюжинных как чужеродный элемент.

– Примитивно! – выкрикнул Павел. – Вы, либералы, как огня боитесь классовой оценки явлений! Талант и бездарность! Добро и зло! Мистика!

Из-за самовара высунулась Танюша, любезно и снисходительно объяснила Красину:

– В нашей семье, кроме Николая, все убежденные марксисты…

Красин одобрительно покивал ей:

– Нынче все марксисты, а я вот электротехник.

– Браво, Леонид Борисович! – Таня влюбленно смотрела на него.

«Как он держится, какое самообладание, – глядя исподлобья на Красина, подумала «Струна», – а Павел – мальчишка».

– Эсеры умеют улучшать царский аппарат! – захохотал Горизонтов. – Сазонов и Каляев очень улучшили!

– Личный террор – глупость! – вскричал Павел.

– Не учи ученого! Я большевик и не хуже тебя…

– Вы уже и большевик, – с усмешкой посмотрела на Горизонтова Надя.

– Что касается меня, то я против раскола эсдеков, – смущенно сказала Лиза. К ней повернулся совершенно пунцовый Илья Лихарев.

– Вы читали, Лиза, «Две тактики»?..

Красин отвел в угол Буренина и тихо заговорил:

– Прекрасные славные юноши, но всю эту болтовню, крики, всю эту отрыжку нигилизма нужно ликвидировать немедленно. Дом открыт, любой сыщик может прийти, его еще и чаем угостят. У нас на Бергов большая ставка. Нужно наладить конспирацию.

– Хорошо, теперь идите, – сказал подполковник и повернулся к Мите спиной. По лицу «Огурчика» прошла волна чувств: страх сменился отчаянием и стыдом, потом появилось выражение злобы и угрозы. Оскалившись, он погрозил пальцем длинной сухой спине и вышел из кабинета.

В полутемной и пустой гостиной перед камином Буренин тихо говорил с Павлом Бергом.

– Ваша идея о продаже недвижимости в пользу партии несостоятельна, Павел Иванович. Партии выгодно, чтобы хозяином на ваших фабриках были именно вы, а не какой-нибудь Влас Лукич. Сегодня в концерте вас видел «Никитич» и просил кланяться.

– «Никитич»! Сам! Он знает обо мне! – вскричал Павел.

– Разумеется. На Третьем съезде, должно быть, будет принято решение о создании боевых рабочих дружин, а возможно, Павел Иванович, и еще более серьезные решения…

– Скорее бы, – прошептал Павел.

Солнечным зимним днем на углу оживленных московских улиц Витя Горизонтов отчитывал Митеньку Петунина.

– Опозорил меня у Бергов, драгунская шкура! Ты где это анархизма поднабрался?

Митенька дрожал, благоговейно смотрел на свое божество.

– В общество «Солнце и мы» ходил. Увлекся. Забросили вы меня, Виктор Николаевич. Литературки не хватает.

К молодым людям подошел массивный пыхтящий городовой Дормидон Ферапонтыч Уев.

– Попрошу не скопляться, господа, – просипел он, боязливо кося глазом.

– Дай семечек, Ферапонтыч, – небрежно сказал Горизонтов.

– Извольте, извольте. – Городовой протянул щедрую жменю.

– Спасибо, Ферапонтыч. Иди, не бойся.

Уев отошел со вздохом облегчения.

– Ладно, Митяй, литературы я тебе добавлю, – благодушно сказал Виктор, – а теперь, Митяй, слиняй – у меня рандеву с барышней.

И тут в глазах Мити промелькнуло что-то такое страшное, чего он, видно, и сам испугался.

– Свидание приватное, Виктор Николаевич, или по боевому делу? – с трудом спросил он.

– Давай-давай, – Горизонтов бесцеремонно подтолкнул его коленкой.

Лиза Берг и Надя приближались к перекрестку.

– Здесь, Лиза, мне нужно с вами проститься, у меня встреча с Горизонтовым, – сказала Надя.

Лиза вспыхнула, пошла прочь, обернулась, увидела, как встретились Надя и Виктор, пошла еще быстрее.

Митя видел встречу отраженной в трактирном стекле.

– Спаситель души моей… до конца дней… как смыть мне кровь убиенных агнцев…

Горизонтов вел Надю по узким улицам, где сновало множество лохматых оборванных парней.

– Это, Надя, московский «Латинский квартал». Вот перед вами «Чебыши», где еще «Народная расправа» гнездилась, а это каракозовский «Ад»… Бон суар, месье Добриан!

Последнее было адресовано господину в продранном цилиндре, клетчатом пледе и пенсне.

– Здравствуй, красивый человек-зверь, – монотонно ответил тот.

– Бон суар, Евдокия Васильевна! – Горизонтов приподнял картуз перед теткой, которая несла целую корзину свежих бубликов.

– Бон и вам. И, батюшки! И красивый-то и здоровый! В деревню бы тебе, Витек, в хорошее хозяйство, чего маешься? Леварюцию ждешь? Возьми бублик-то и барышню угости.

Горизонтов явно красовался перед Надей, показывая, какой он здесь «свой человек». Девушка молча улыбалась. Вдруг юноша-гигант озабоченно уставился себе под ноги, покрутил головой.

– Ох, эсеры-сволочи! Посмотрите-ка, Надя, на эти милые желтые следы!

– Мелинит, – прошептала Надя.

Он открыл перед ней калитку, а сам перепрыгнул через забор. По следам они подошли к утонувшему в снегу амбарчику. Он бухнул в дверь сапогом. В тишине послышался звук взводимых револьверных затворов.

– Не дурите, не дурите! Не знаю я ваших паролей! – крикнул Виктор.

«Англичанин Вася», – прошептали внутри, дверь открылась, и на пороге появился бледный кадыкастый юноша, эсер «Личарда».

– Эх, эсеры-эсеры, черти вы полосатые, – сказал Виктор. – Чем желтый след протаптывать, повесили бы прямо вывеску «бомбовая мастерская Личарда энд Ко».

– «Англичанин» прав, мы просто рехнулись, парни! – засуетились эсеры.

Страшно довольный собой Виктор отошел, горделиво посмотрел на Надю и сделал даже поползновение к легкому объятию.

– А ведь скоро весна, Надюша!

– Вы бы перестали лузгать семечки, Горизонтов, – усмехнулась Надя, – все-таки международный авантюрист… Гонконг, Канада… – и спросила совсем другим, деловым тоном: – Сколько человек в вашей группе?

– Икскьюз ми, мисс! – вскричал Горизонтов, но Надя подняла руку.

– Меня послал к вам «Никитич». Я – «Струна»…

Горизонтов от изумления сел в снег и уставился на девушку. Потом потер снегом лицо и счастливо улыбнулся.

– И все равно скоро весна, «Струна», скоро весна…

– Весной ваша группа отправится в Петербург, – сказала Надя.

ВЕСНА 05

…А черт турецкий бродит по Москве и к рожкам примеряет юный месяц срывает простыни сирени тяжкий запах впускает в комнаты лепечет под мостом и белой лошадью плывущей по полянам уводит в парк к себе в ЦПКО к немым качелям к лодкам на причале уводит в лес чертенок африканский игрец японский живчик заводной…[4]

Лунный свет трепетал в комнате. Тень рамы пересекала вытянувшееся на кровати обнаженное тело Нади.

– Нам, Пашенька, встречаться больше не нужно, – тихо сказала она.

– Но почему, Надя? Почему? – Павел приподнялся на локте.

– Потому что чем-то нужно жертвовать, и ты это знаешь.

– Но ведь еще не время.

– Лучше раньше, – она повернулась к нему спиной. – Ты знаешь, что Коля любит меня?

– Конечно. Вот он ради тебя пожертвует всем на свете, а я…

– Завтра мне надо найти акушерку, – прошептала она.

Николай Берг и Илья Лихарев сидели в ночной чайной, куда то и дело вваливались извозчики в синих поддевках. Дурным голосом выл граммофон «Циммерман». Николай был растерзан, всклокочен, взбудоражен, аккуратист Илюша держал руки на стопке книг, перевязанной ремешком.

– Значит, и вы, Илюша, как рабочий, мечтаете об оружии? По-вашему, все рабочие мечтают об оружии?

– Степень эксплуатации, Коля, увеличивается прямо пропорционально техническому прогрессу. Вы бываете в цехах, сами знаете…

– Маркс писал, что для революции нужен опыт демократической практики, культура масс, а у нас – темнота, дичь…

– Марксизм – не столп Хаммурапи. Для России, Коля, час пробил.

Дико заскрежетал и взвыл граммофон.

– Мне страшно за нее, – пробормотал Николай.

Городовой Уев любил спать стоя, при шашке, нагане и свистке. Так и сейчас спал он посередь горницы, а супруга его с привычным страхом и уважением смотрела на булькающую охающую статую мужа. Вдруг в дверь загрохотали, и в фатеру ввалились один за другим околоточный надзиратель Учуев, пристав Кучуев, полковник Укучуев, енарал Кукучуев и Высший Чин Укукукчуев, князь бессарабский.

– Здеся проживает верный слуга государев третьего разряда городовой Уев? А мы с визитом, аля-фуршетно посидим культурненько, без шансонеток…

Благоверная тут как тут кадушку с грибами выкатывает, кроет стол холодцом, суточными щами.

– Уся беда Рассеюшки, господа, заключается в автомобилях, – говорит пристав Кучуев. – Обыватель, видя коляску без лошадей, думает, что можно и без полиции.

Высший Чин раскуривал тем временем соленый огурец на манер сигары габайской.

– Я, конечно, за государя нашего околоток с молотка пущу, сундуки пожгу! – завизжал Учуев, а потом зашепелявил косым ртом, – а все-ш-таки при Николае-то Первом автомобилей на российской территории не было.

Блестящее общество зашумело.

– А шпицрутен был! Порядок был, и в военном деле не хромали! Крымскую кампанию отгрохали всем на диво! Проиграли, говоришь, Ферапонтыч? А зато французишек сколько побили, турчатины сколь навалили под Севастополем. Господа, Ферапонтыч в автомобилях видит прогресс!

Подскочили с шашками. Уев расстегнул ворот, подставляя выю.

– Так точно, прогресс, детерминированный усей эволюцией! Хоть голову секите!

– Может, тебе и бомбист по душе? – подскочили с револьверами.

– Бомбист бомбисту рознь, – Ферапонтыч открыл грудь для пули. – Который в тебе целит, этот нечист, а который в начальство, молодец – вакансию освобождает.

– Дело говорит Уев, дело, – задумались офицера, почесывая саблями в затылках.

Высший Чин тем временем оглаживал хозяйкины шершавые бока.

– Где дывчину чую, там и заночую!

Послышался аплодисмент. Уев, не открывая глаз, тоже поаплодировал.

К тускло освещенному подъезду меблированных нумеров «СИБИРЬ» подъехала темная коляска. Из нее выскочил некто долговязый, прямой, с тростью, подполковник Ехно-Егерн в статском платье.

Он быстро прошел по скрипучему коридору и вошел без стука в № 19. Спиной к дверям сидел плотный господин в сюртуке заграничного покроя.

– Здравствуйте, Андре. Что нового в Берлине? – сказал Ехно-Егерн, усаживаясь напротив.

– Вы опоздали на четырнадцать минут, подполковник, – сказал незнакомец, – и тем подвергли меня ненужному риску. У нас ведь есть своя межпартийная контрразведка.

– Давайте тогда сразу к делу, – жандарм вынул какие-то бумаги и вдруг, вздрогнув, стал смотреть прямо в глаза незнакомцу. Потом они оба с рычанием вскочили, начали ломать друг другу руки, пытаясь добраться до горла. Продолжалось это, к счастью, недолго, и вскоре они уже мирно сидели друг против друга. Незнакомец, потирая шею, ворчал:

– Всякий раз одно и то же, подполковник…

– Ну-ну, не будем, Андре, – игриво усмехался Ехно-Егерн, вороша бумаги. – Итак, с пароходом уже все решено?

– Лиза, сознайся, ты влюблена в Горизонтова?

– Татьяна, о глупостях в такой момент!

– А тебя любит Илья, а Надя любит Павла, а Коля любит Надю, – бормотала Таня.

Она сидела в ногах у Нади, и ее коленки, обтянутые полотном, были освещены луной.

– А ты кого любишь, козленок? – Лиза схватила ее за пятку.

– Я люблю Николая Евгеньевича, потом Рахманинова и молодого поэта Александра Блока… – Таня вздохнула.

И тот же лунный свет и лунное дрожанье и сестры юные в преддверии любви канун восстания.

Введено военное положение в Варшаве, Тифлисе, Курляндии. Московский градоначальник граф Шувалов застрелен учителем Куликовским. В Нижнем Новгороде массовое избиение интеллигенции «черной сотней» при содействии полиции и казаков. Сормовцы направили для защиты рабочую боевую дружину. Опытный садовник-пчеловод с уравновешенным характером ищет место… Гастроли Шаляпина идут с неслыханным успехом. Начались игры на кубок Санкт-Петербургской лиги футболистов, состоящей под покровительством Его Императорского Высочества Великого князя Бориса Владимировича. В матче команд «Нева» и «Меркурий» у последнего был определенно хороший голкипер и форвардс, если бы господин Агеев-Карпов не смешил публику своими акробатическими ухватками…

Из ожившей фотографии выбегает футболист Агеев-Карпов, он же Витя Горизонтов. Совершив немыслимый акробатический финт, он забивает гол через голову. Бежит, счастливо хохоча. Трибуна гудит.

…

Справедливости ради следует сказать, что именно Агеев-Карпов вбил девять мячей из шестнадцати в ворота «Невы». Увы, во время этого матча мы видели господ, которые, ничем не смущаясь, орали, именно орали, игрокам всякие советы. Дикие эти выходки завершились поистине мерзким инцидентом…

Среди публики. Субъект в клетчатом кепи с огромной пуговицей оторвался от бинокля и произнес:

– Этот Агеев-Карпов прыгает с ловкостью человекообразной обезьяны…

– Не позволю! – послышался дикий крик, и субъекта схватил за грудки не кто иной, как Митенька. – Не позволю оскорблять!

– Как ты смеешь, плебей! – закричал субъект. – Князь и офицер флота!

– Жулик вы, а не князь!

Сцепившись в клубок, они покатились по земле. Свистя, к ним уже подбегали городовые.

…

Подобные эпизоды ставят под сомнение развитие замечательной спортивной игры среди нашего удивительного населения.

Из полицейского участка вышел Горизонтов. Вид его с огромными пышными усами, с длинными волосами до плеч, в полосатом пиджаке и крагах был невероятен. За плечи он держал князя и Митеньку. Последний дрожал. Провожаемые козыряющим офицером, они сели втроем в пролетку. Митя устроился в ногах. Князь и форвард, улыбаясь, посмотрели друг на друга.

– Как же ты, Ваня, галстучек у Митьки проглотил? – спросил Витя.

– Не сдержался, Витя. Можешь меня понять?

– Могу. Помнишь, Ваня, Амстердам? Пожмите друг другу руки.

– Пусть обезьяну свою назад возьмут, – буркнул Митя.

– Беру-беру, – со смехом сказал «Князь». – Дюжину галстуков вам куплю. Жду вас, друзья, вечером в «Европейской». Большие дела, дела, дела. Гуд лак!

«Князь» спрыгнул с пролетки и, вильнув напряженным задом, скрылся за углом.

– Ванька Вяричев, третий штурман Добровольного флота, а проще, аферист, – сказал Витя.

Горизонтов и Митя шли по аллее Петровского парка.

– Ты понимаешь, что по твоей милости мы сегодня были на грани провала? С операции я тебя снимаю! – сказал Горизонтов.

– Виктор Николаевич! – возопил Митя и бухнулся на колени.

Горизонтов, даже не взглянув, крутя тростью, удалялся по аллее. Потом вернулся.

– Вы мне больше, чем отец, вы меня из убийцы сделали борцом за народную долю, – бормотал Митенька. – Я за вас любому князю глотку перегрызу.

– Идиот, – усмехнулся Витя. – Мигом за ребятами. Сегодня едем.

Шумели в ночном небе огромные кроны деревьев. По темной аллее двигались две еле различимые фигуры. Впереди гибкой пружинистой походкой шла девушка, сзади постукивал тростью мужчина. Девушка остановилась.

– Зажгите, пожалуйста, спичку, – прозвучал ее хрипловатый голос.

Спичка осветила лица «Струны» и «Никитича» и маленький плакатик.

– «Сосны Сукачева», – прочла Надя. – Посадка 1886 года. Это мои ровесницы…

– Нам сюда? – суховато спросил Красин.

Они подошли к домику лесничего, откуда доносились визгливая гармошка, свист, пьяный рев.

– Имитируют пирушку, – сказала Надя.

– Хорошо придумано, – одобрил Красин.

Она постучала условной дробью в дверь, тихо сказала:

– Я «Струна». С гостем.

По темной скрипучей лестнице они поднялись в мезонин и приблизились к окну. Во дворе шла хлопотливая жизнь, двигались вооруженные люди. Силуэты Красина и Нади четко рисовались на фоне окна.

– Значит, вам всего 19 лет, – чуть дрогнувшим голосом сказал он.

Она не ответила. Через секунду он отшатнулся.

– Позвать Берга? – неприятным голосом спросила она.

– Нет. Позовите «Кандида».

– Я здесь, Леонид Борисович, – послышался из темноты смущенный голос Кириллова. – Есть сообщения из Питера. Там ждут парохода со дня на день.

– Не нравится мне этот пароход, – сказал Красин. – Там замешан Гапон, а это всегда пахнет горохом. Но ничего не поделаешь, решение принято…

Пароход сел на камни, он накренился, со стороны открытого моря его била крутая волна. Команда металась возле шлюп-балок.

– Гет аут! Данджерас! – закричали с палубы в рупор на приближающийся баркас.

– Уотс ронг? – крикнул, встав во весь рост, Горизонтов.

– У нас котлы залиты водой! Того и гляди взорвемся! – ответили с палубы.

– Давайте груз! Успеете смотаться! – завопил Горизонтов.

– К черту ваш груз! Здесь уже были русские офицеры! Спасайте свои шкуры!

Горизонтов выхватил маузер и прицелился. Экипаж баркаса, четверо рабочих пареньков последовали его примеру. Матросы тоже выхватили пистолеты. Баркас то взлетал выше палубы, то падал вниз.

– Мы не промахнемся! – гаркнул Горизонтов и хищно улыбнулся.

Матросы, матерясь по-английски, засунули оружие в карманы и взялись за ящики. Из рулевой рубки выскочил лохматый субъект и закричал по-русски:

– Рулевой был предатель! Я застрелил его! Уходите, мы вот-вот взорвемся!

…

Нагруженный ящиками баркас шел по спокойной воде под защитой лесистого острова. Совсем где-то неподалеку послышался взрыв.

– Похоже, только нам удалось загрузиться, – печально сказал Витя. – Вон эсеры плывут. Семен, просигналь им.

Митя Петунин с ужасом смотрел, как двигались в прибрежных кустах и сосняке военные мундиры.

– Только бы Виктора Николаевича спасти, только бы Виктора Николаевича… – горячечно бормотал он. – Не было уговору про засаду… обманули… шкуры царские…

Он увидел в море черную точку баркаса, заметался по песку, попытался сложить какой-то никчемный костерик, бросился в лес…

Из зарослей орешника выдвинулась конская морда.

– Митька, живой! – ахнул с седла драгун. – А мы думали, тебя жиды в проруби утопили. В сыскном служишь?

– Тише, Валя, тише, – Митя дрожащей рукой взялся за стремя.

– Ну, посмотришь, какую мы устроим социалистам пляску святого Витте, – захохотал драгун. – Как у тебя с бабами сейчас? Я тут такую чиновницу приспособил самоварную…

– Тише, Валя, тише… – с этими словами Митя всадил дружку нож в живот, под пряжку ремня. – Врешь ты все про чиновницу, – бормотал он, стаскивая тело с седла. – Шкура царская!

…Митя выбежал на пляж и увидел сразу, что все кончено: взвод солдат в упор расстреливал экипаж баркаса. Взорвался груз. Огненный клубок взлетел в небо.

– Виктор Николаевич! – завопил Митенька и повалился на песок.

Красин открыл своим ключом массивную дверь с табличкой «присяжный поверенный имярек», осторожно вошел в пустую барскую квартиру. В кабинете из кресла навстречу ему поднялась Надя.

– Вы? – удивился он. – Должен был прийти «Черт».

– «Черт» задержался на товарной станции, прислали меня, – она кашлянула.

– Вы не простужены? Хотите сделать рентгеновское просвечивание легких? – спросил Красин, присаживаясь на подоконник.

– Правда, что Горизонтов погиб? – спросила она.

– Да, – Красин нахмурился. – Принесли?

Надя вынула из сумочки свернутую газету.

– Отлично! Вот как прекрасно! – воскликнул Красин и залюбовался титулом: «Рабочий. Издание Центрального комитета РСДРП».

Он обернулся к Наде и вдруг застыл – такой он ее еще не видел. Сияющее юное лицо было обращено прямо к нему.

– Что с вами, Надя? – тихо спросил он.

– Вы так обрадовались «Рабочему», – прошептала она и вдруг отбежала, заговорила быстро, решительно, словно пытаясь уйти подальше от какого-то опасного места. – Леонид Борисович, я получила наследство, но вступить в права смогу по условию, только после выхода замуж. Наследство немалое, и я намерена все передать партии…

– У вас есть жених? – резко спросил Красин.

– Я хочу вступить в фиктивный брак, – тем же тоном ответила она.

Некоторое время они смотрели друг на друга в упор и молчали.

– Что ж, – Красин провел рукой по лицу, – я сообщу вам о решении товарищей уже из Петербурга.

– Почему из Петербурга? – тихо спросила она.

– Я нашел новую службу… – он отвернулся к окну. – В «Электрическом обществе 1886 года». Снова, как видите, год вашего рождения…

За окном в сером небе одиноко летал наполовину еще зеленый лист.

– Посмотрите, как высоко летит лист, – сказал Красин.

Она приблизилась:

– Уже осень…

Лист то планировал, то трепетал на месте, то падал, то взмывал.

– Как он отважен, – тихо сказал Красин. – Как будто его пилотирует какой-нибудь «Англичанин Вася».

– Леонид Борисович, – прошептала Надя.

Подполковник Ехно-Егерн докладывал генералу Кукучуеву:

– …К величайшему своему огорчению, ваше превосходительство, еще раз отмечаю закостенелость нашего аппарата. Более двух месяцев мы доводили на места скудные сведения о III съезде эсдеков. Только недавно объявлен по Империи розыск большевистских цекистов. Наконец, как иголка в стоге сена исчезла такая фигура, как инженер Красин, который по надежным сведениям избран в ЦК…

Он приподнялся на цыпочки и увидел, что генерал с величайшим старанием обводит сухим перышком фотоснимки грудастых задастых женщин в боксерских перчатках.

– Тэк-с, – сказал генерал, – а я вот слышал, что у нас в Департаменте завелись умники, которые какие-то там клапаны изобретают…

«Донес подлец, тупица, бурбон…» – в ужасе подумал Ехно-Егерн.

– Поступите под начало полковника Укучуева, – сказал генерал, – докладывать будете ему, – и вслед прошипел: – Прыткий какой… клапан…

В Петербурге, а затем в Москве даст гастроли уникальная группа женщин-боксеров госпожи Гаррэ. В Москве началась всеобщая стачка рабочих. Демонстрации на бульварах, стычки с войсками, грандиозные митинги в Университете. Патронов не жалеть, холостых залпов не давать! Свиты его Величества генерал-майор Трепов. Мариенбадские редукционные пилюли лучшее средство от ожирения. Бастуют все дороги! Выступают ораторы-большевики! Террористические акты и расстрелы по всей стране! МАНИФЕСТ об установлении государственного порядка – СВОБОДА=СВОБОДА=СВОБОДА!!! С трудом поддающееся описанию шествие на Невском, ликование народа, флаги разных партий, речи, речи, ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ героям… Казаки! Погромы в Лодзи, Киеве, Одессе… Граф Витте обратился к русским журналистам – ПОМОГИТЕ УСПОКОИТЬ УМЫ! Опытный садовник-пчеловод, лишенный каких-либо пороков, ищет место… Дворник Михальчук куском трубы убил члена МК РСДРП Баумана, похороны коего превратились в грандиозную манифестацию революционеров.

…Когда гроб с телом Баумана поравнялся с Консерваторией, зазвучал торжественный хор: «Вы жертвою пали в борьбе роковой любви беззаветной к народу».

Хор продолжает приглушенно петь, и возникает продуваемая осенним ветром площадь Кремля. На площади зябко поеживается группа либерально настроенных граждан. На Царь-пушку взбирается оратор-либерал.

– Сбылось, господа, сбылось – Россия вступила на европейский путь развития! Конституционная монархия, милостивые государи, как Великобритания! В голове не укладывается! Монарх постепенно превратится в чистый символ! Власть будет принадлежать избранникам народа!

В толпе.

– Эко размахнулся… восторженный человек…

Либералов сменяет разнузданная толпа мясников-охотнорядцев. На Царь-пушке оратор-черносотенец.

– А вы сытые, господа мясники?

– Сытые, хозяин!

– Ливеру вам под графинчик хватает?

– Хватает!

– Водку с вами хозяин пьет, не обижает?

– Не-ет!

– А вот социалисты, господа мясники, и голландец Карл Марс хотят весь российский достаток в свою пользу оборотить!

– Бить их надо, бить, бить!

Мясников сменяет журналистский корпус, «общественность». На пушке оратор, гость из Европы.

– Ледис энд джентльмен! Европа с ужасом взирает на приближение кровавой развязки в России. Мы призываем активную общественность поддержать графа Витте. Это единственный человек, который может спасти страну от уничтожения всякой законности. Мерси!

Площадь захлестывает мощная рабочая демонстрация. На Царь-пушку влезает Илья Лихарев.

– Мщенье, товарищи! Не позволим черной сотне безнаказанно вырывать борцов из наших рядов! Нельзя прекращать борьбу у самого края победы! Да здравствует вооруженное восстание!

Нарастает мощь хора, теперь он поет уже другую песню:

Негодяи черной сотни,

Словно псы низа подворотни,

Сзади лают и кусают,

Сзади подло нападают.

Даст им залп наш револьверный

Царским псам урок примерный!

Черный рой!

Прочь! Долой!

Пред дружиной боевой!

В темной комнате еле различимы головы, плечи и руки женщины и мужчины. Еле слышный шепот.

– Я боюсь за тебя, всегда боюсь за тебя…

– Ты знаешь, что мы не переживем друг друга, а значит, и бояться нечего.

– Есть вещи и страшнее гибели. Плохое время мы выбрали для любви.

– Другого времени у нас нет.

– Верно, но есть где-то блаженный остров Таити, и там живет Гоген.

– Ты бы хотел на Таити?

– Нет, я хочу быть здесь вместе со всеми… и бояться за тебя…

Павел Берг и незнакомая девушка остановились возле импозантного подъезда «Электрического общества 1886 года».

– Вы зайдете сюда и спросите инженера Красина, – сказала девушка.

– При чем здесь Красин? – пожал плечами Павел.

– Не забудьте предъявить визитную карточку, – девушка быстро пошла прочь.

Швейцар учтиво проводил Павла в элегантно обставленный кабинет, где уже сидело четверо молодых людей. На круглом столе стоял коньяк и ящичек с сигарами. Все пятеро настороженно поглядывали друг на друга, когда появился Кириллов, и тут все заулыбались.

– Товарищи, здесь мы все в полной безопасности, – сказал «Кандид». – Сейчас явится «Никитич»…

Павел вздрогнул и тут же увидел входящего Красина. Он энергично пожал всем руки, а Павлу шепнул:

– Не удивляйтесь, Павел. Я – «Никитич».

Павел был так ошеломлен слиянием образа преуспевающего инженера и легендарного вождя боевиков, что некоторое время не мог прийти в себя. Красин между тем говорил:

– …У нас мало ружей и револьверов, поэтому основным оружием в предстоящем восстании будут ручные бомбы-македонки. В Петербурге нам удалось добиться больших успехов в производстве взрывчатых веществ. Сейчас главное – наладить транспорт бомб, взрывателей и бикфордова шнура из столицы в Москву, Киев, Одессу, Ригу… Павел Иванович, что же вы коньяку не попробуете? У нас фирма солидная, и коньяк французский…

– Да-да, конечно, – суетливо закивал Павел.

Красин налил ему коньяку.

Поздним вечером, когда Красин вошел в подъезд своего дома, к нему метнулась какая-то тень. Он схватился уже в кармане за пистолет, когда узнал Павла. Глаза юноши горели.

– Я ждал вас весь вечер… Надя, ну выходи же! Он пришел! – Павел бросился в темный угол и вытащил за руку мрачно глядящую исподлобья Надю. – Надя, вот человек, по единому слову которого я отдам свою жизнь! Леонид Борисович, я только хотел, чтобы Надя увидела вас…

– Что это за гимназические штучки, Павел Иванович? – строго сказал Красин. – Вспомните о той ответственности, которая на вас лежит.

Сухо поклонившись Наде, он пошел по лестнице вверх, а когда остался в одиночестве, закрыл глаза и на секунду прислонился к стене.

Нескончаемая толпа с яркими пятнами знамен текла по Неглинной. Пели «Русскую марсельезу», «Дубинушку», «Варшавянку», выкрикивали:

– Долой садиста-царя! Да здравствует республика! Дубасова – долой!

В штормовом этом гуле немо кричали бесчисленные ораторы с фонарей, с крыш трамваев, немо трубил оркестр. Ощущение единства и головокружительной высоты было настолько острым, что у многих на глазах стояли слезы.

Плакали от счастья и три девушки, взявшиеся под руки Таня и Лиза Берг и их горничная Сима. Из-за плеча Лизы появилась голова студента.

– Товарищи, вы с Высших женских? Никак не могу к вам в Мерзляковский за бомбами пробраться. На Тверском казаков – пруд пруди!

– А вы в объезд по набережной.

– Эврика! Спасибо, товарищ!

К девушкам обернулись три солдата-«артурца» в огромных лохматых папахах. Протянули семечек.

– Угощайтесь, барышни!

– Из плена, чай, кавалеры? – кокетничала Сима.

– Из японского плена, господа московские барышни. – «Артурцы» были слегка во хмелю.

– И чего же вы там ели в Японии?

– Ели мясо кита, – со спокойной печалью ответил «артурец».

– Страсти Господни! – ужаснулась Сима.

– Товарищи! – рванулась к «артурцам» Таня. – Пролетариат…

– Мы знаем, – перебил ее один из «Космачей», – пролетариат всех стран борется с капиталом. Мы солидарные.

В оружейном магазине Торбека дружинники Берга связывали крепкими веревками хозяина и приказчиков. Павел в это время отсчитывал деньги.

– Вот, господин Торбек, получите сполна за весь товар.

– Окна, – улыбнулся Торбек, – будьте любезны, господа, разбейте окна.

Полетели стекла.

– Осторожный дьявол, – усмехнулся дружинник.

– Нам дела мало, – сказал другой. – Одних винчестеров 70 штук!

На Старо-Триумфальной казачья сотня была окружена демонстрантами.

– Шашки наголо! – надрывался есаул.

Казаки словно не слышали приказа.

– Свободу казакам! – кричали в толпе. – Переходите к нам!

– Господа, мы же присягу давали, – неуверенно улыбались казаки.

Вдруг послышался жуткий свист и мощный голос:

– Разойдись! Стреляем!

Анархистская дружина «Черный костер» дала залп по сотне и бросилась в атаку. Взвились шашки.

Митенька-«Огурчик» пикой черного знамени ударил кому-то в глаз, получил удар саблей по плечу, завизжал от радости:

– Пролилась, полилась и моя кровушка за свободу, за убиенных мной агнцев и незабвенного Виктора Николаевича…

В Камергерском с крыльца МХТа кто-то говорил речь, и девушки засмотрелись: уж не Станиславский ли? Какой-то юноша быстро прошел, оделяя всех толстыми пачками листовок и приговаривая:

– Разбрасывайте, разбрасывайте!

Вдруг среди толпы заплясали лошади и тускло заблестели над головами клинки.

– Товарищи, без паники! Дадим отпор! – пронеслось в толпе.

Таня вдруг увидела молодую женщину, которая, деловито задрав юбки, вытащила из-за чулка револьвер и часто стала палить. Таня выхватила из муфты и свой маленький «бульдог».

Совсем рядом прогрохотал залп. В Камергерский ворвалась стрелковая рота, в толпе замелькали черные шинели городовых, бляхи дворников. Кто-то рванул Таню за плечо.

– Ага, с ливальверчиком!

На Думское крыльцо, забитое людьми, пробился молодой еще человек с белыми волосами. Послышались голоса:

– Тише! Тише! Это большевик Литвин-Седой.

Седой, надрываясь, закричал:

– Московский совет рабочих депутатов принял решение о вооруженном восстании!!!

На Собачьей площадке Ферапонтыч поймал за соленые уши малолетнего злоумышленника, который торговал патретиками лейтенанта Шмидта и Маруси Спиридоновой, и товар изъял. Опосля в Скатерном переулке налетел на Уева жгучий острик.

– Отдавай, сатрап, личное оружие!

– А если не отдам?

– Убью!

– Чем убивать, ты мне лучше пятерик подари, господин поднадзорный зубной техник.

Получив пятерик и расставшись с наганом и шашкой, Уев хорошо подзаработал на Тверском.

– Кому Шмидта-лейтенанта и госпожу Спиридонову? Полтинник пара, судари мои, полтинничек всего…

Обогатившись, в Калашном выменял шинельку на старого попугая-колдуна, а валенки с калошами на цепную собаку Шарика. Солидно пришел домой и заснул в луже, посередь горницы стоя.

Ночные депеши. Полковник Симановский генералу Дебешу: «По Лефортово положение критическое, у Гужона нужно выручать драгун». Дебеш генералу Шейдеману: «Послать никого не могу…» Шейдеман Дебешу: «Владимир Павлович, нужно выручать…» Губернатор Дубасов премьеру Витте: «Кольцо баррикад все теснее охватывает город. Совершенно необходимо…»

Всю ночь вещий попугай шептал на ухо:

– Спи, Уев, спи, а то шкуру спустят с тебя…

Под утро явился чернявый-кучерявый, вроде памятника с Тверского бульвара, стал бонбу в карман подкладывать.

– Да куды ж, сударь, вы ее толкете, там у меня стакана два тыквенных семечек еще осталось…

Проснулся Ферапонтыч, глянул в форточку: вокруг песни, смех, пальба.

– С праздничком, господа скубенты!

На перроне Николаевского вокзала в Петербурге Красин и Кириллов ждали Надю. «Кандид» держал в руках огромную коробку швейцарского шоколада.

– Случилось непредвиденное, Леонид Борисович, – я полюбил ее, – тихо говорил он. – Фиктивный брак обернулся для меня страданием…

Красин хмуро слушал его. Подошла Надя, она изображала беспечную веселую барышню, на нее оглядывались. Красин поцеловал ей руку, заговорил:

– «Кольберг» и «Наташа» проехали благополучно. Если явятся с досмотром, спокойно ешьте конфеты. Коробку оставите в доме Бергов и сразу отправляйтесь на угол Воздвиженки и Моховой, на квартиру Горького. Мария Федоровна Андреева даст вам конверт. Ну вот… я уверен… вы… – он протянул руку.

– Идите, Леонид Борисович, опоздаете, – проговорила она, отворачиваясь. Рукопожатие их распалось.

Кириллов вошел вместе с нею в купе. Он был бледен, смотрел исподлобья, топтался на одном месте.

– Ну не надо, Алексей Михайлович, милый, идите уж и вы, – прошептала она.

– Берегите себя, – обернулся в дверях Кириллов.

В квартире Горького полы ходили ходуном, дребезжала посуда. Люди входили, не представляясь, выбегали без лишних слов, что-то ели, перевязывали друг другу раны, проверяли оружие, обменивались информацией.

– Артиллерия разбила училище Фидлера.

– Там арестовано больше сотни наших парней.

– Ну я им ночью отвечу!

– Бросьте вы свои эсеровские штучки!

– Главное – Николаевский вокзал. Железнодорожники все время атакуют.

– Вагоны с ружьями придут в Перово…

– Молчите! Уверены, что в этой толчее нет провокатора?

– Есть представители Кавказской дружины?

В толпе иногда мелькали лица хозяев: Горького и Андреевой. Горький оживленно беседовал с дружинниками. Андреева давала указания по дому, следила за столом, с которого не убирались еда и самовар. Мелькало в толпе, между прочим, и личико Мити «Огурчика»…

– Вы путешествуете одна, мадмуазель? – в дверях купе стоял сухощавый подполковник с моноклем в глазу.

– Если не считать коробки конфет, – кокетливо ответила Надя. – Не угодно ли, месье?

– Вы знаете, что в Москве волнения?

– Волнения? Какого рода? – Надя подняла брови.

– Весьма серьезного характера. Стрельба. Прошу прощения, – Ехно-Егерн поклонился, повернулся к двери и подумал: «Кабан дремучий Укучуев, так унизить мастера сыска…»

Андреева открыла дверь и ахнула: перед ней стояли высокие юноши в белых папахах с маузерами через плечо.

– Мария Федоровна Андреева? – спросил один. – Я Васо Арабидзе. На вашу квартиру готовится налет. Прибыли для охраны по поручению «Никитича».

– Прошу вас, товарищи, но… – проговорила Андреева, и в это время мимо нее проскользнул на лестницу «Огурчик».

– Кто таков? – спросил Арабидзе, поймав его за полу.

– Это раненый из анархистов, – сказала Андреева.

«…Унизить психолога тайной войны до досмотров в поездах, рыло чугунное», – подумал Ехно-Егерн, все еще не выходя из купе, и вдруг его словно озарило молнией. Он резко повернулся и посмотрел на девушку, на коробку шоколада под лампой… Мгновенно вспомнилось ему, что и вчера он видел такую же девушку, с таким же шоколадом, в таком же купе, и третьего дня такую же девушку…

– В чем дело, полковник? – спросила Надя.

– Нет-нет, ничего, прошу прощения, мадмуазель, – он вышел, козырнув.

Митя спускался по лестнице, когда открылась одна из дверей и мощная рука втянула его в темную квартиру.

– Ну, «Огурчик», куда приходят вагоны с оружием? – спросил сиплый голос. – Молчишь? А ежели про пароход рассказать товарищам?

– В Перово, – пробормотал Митя, и был тут же выброшен на площадку.

– Сволочи, псы царские! Пятнадцать душ порешу в память Виктора Николаевича! – ощерившись, он проверил свой маузер.

Несколько бомб подряд взорвалось в каре драгун на Театральной площади. Началась неслыханная паника. Бутовщики в центре города!

– Стреляют из центральных бань! – крикнул кто-то.

Драгуны перестроились и поскакали в атаку на бани. Когда площадь опустела, из водопроводного люка спокойно вылез… Витя Горизонтов. Зачем-то он вывернул свой кожан «лунный» мехом вверх и спокойно пошел по Театральной площади.

– Действовать малыми группами, нападать и уходить, все по инструкции, – бормотал он.

Первый же патруль остановил его.

– Э, ты с какого сучка сорвался? – спросили солдаты.

– Ай эм инглишмен, ай лав уан рашен вумен, – сказал Витя.

– Иностранец, из цирка должно.

– От бабы идет. Иди, емеля, а то схлопочешь пулю в…

В темном переулке на плечо ему опустилась чья-то рука. Он выхватил пистолет и чуть не засадил с ходу в темноту…

– Спокойно, «Англичанин Вася»!

– «Личарда»! – Виктор узнал знакомого эсера из «Чебышей».

– Хочешь в напарники? Охранку рванем? – весело спросил «Личарда».

«Временные боевые соглашения с эсерами не исключаются. Все по инструкции», – подумал Виктор и завопил:

– О чем ты спрашиваешь!

Надя вошла с мороза в дом Бергов, поцеловала Симу, расстегнула ротонду.

– Где Павел, Коля? Девочки дома?

Вдруг она заметила, что глаза Симы расширились от ужаса, резко обернулась и увидела, как в дурном сне, каких-то грудастых щекастых мужчин и среди них вчерашнего галантного жандарма в черном пальто и шляпенке. Он улыбался ей дрожащей, почти просящей улыбкой.

«Неужели ошибка? – думал Ехно-Егерн. – Вся судьба поставлена на карту».

– Какая девка, подполковник, ах, какая девка! – с сальной улыбкой шептал ему на ухо ротмистр Щукин.

Вскрикнув, Надя безотчетно бросилась вверх, в кабинет Павла. Переодетые жандармы устремились следом. Когда они ворвались, девушка трижды выстрелила из угла. Один жандарм упал, другие скрутили ей руки. Вошел сияющий Ехно-Егерн.

– Так и есть, мадмуазель, – он словно приглашал разделить его радость. – В коробке капсюли для бомб!

– Брюшкина ухлопала, отца семейства… сучка, красная паскудина, – тяжело дыша и дрожа, сказал Щукин. – Разрешите приступить к личному досмотру?

Ехно-Егерн укоризненно покачал головой и вышел. Щукин приблизился к Наде и разорвал ей платье на груди.

– Будешь плеваться, солдатам отдам…

Над баррикадой клубился морозный пар и взлетали дымки частых выстрелов. Когда Коля Берг прибежал на баррикаду, брат его Павел весело хохотал:

– Видал, Коля, как улепетывал от нас полковник Зуров?

– Где сестры? – сквозь зубы спросил он брата.

– Гуляют, наверное…

– Гуляют! Они захвачены полицией!

– Революция, Коля, – спокойно сказал Павел. – Надо быть готовым к жертвам. Баррикады…

– Пусть сгорят все твои баррикады, если с головы моей сестры упадет хоть один волос! – закричал Николай и повернулся к Лихареву. – А ты чего молчишь? Ты же любишь Лизу! Или уже принес ее в жертву?

– Прекрати истерику! – неожиданным железным голосом сказал Илья. – Сестры сидят в Тверской части. Вечером я пойду туда с отрядом. Примешь участие в экспедиции?

– В ЭКСПЕДИЦИИ принимать участие не буду, а сестер спасать пойду! – Николай с отвращением оттолкнул протянутый ему кем-то браунинг.

Отряд Ильи собрался в темной подворотне наискосок от полицейского участка. Улица была пустынна и темна.

«Если бы мне самому освободить Лизу! – думал Илья. – Может, забудет она тогда «Англичанина»…» Он поднял уже руку, но…

Со скрежетом открылись ворота участка, и выехала длинная тюремная карета. Одновременно в глубине улицы возник дробный стук лихача.

С налетевшего, как привидение, лихача грянули выстрелы. Кучер и городовой упали на мостовую. Из пролетки выскочили двое. Один в какой-то немыслимой шубе, мехом вверх, швырнул бомбу во двор участка.

– Вперед! – скомандовал Илья, и дружинники с криками бросились в атаку.

– Поехали, «Англичанин», тут и без нас народу хватает! – крикнул «Личарда», и лихач унесся в темноту.

Илья сбил прикладом замок на карете и, побледнев, увидел в толпе арестованных Лизу и Таню.

Семеновцы выпрыгивали из вагонов и сразу начинали атаку по заранее разработанной диспозиции. Подошедшая артиллерия громила заводы Бромлея и Гужона, Прохоровскую мануфактуру.

КОМАНДИРУ ЛЕЙБ-ГВАРДИИ

СЕМЕНОВСКОГО ПОЛКА ПОЛКОВНИКУ МИНУ

Августейший главнокомандующий приказал не прекращать действия, пока все сопротивление не будет сметено окончательно, чтобы подавить в зародыше всякую вспышку…

– Есть! Упал! – радостно закричала Лиза, отрываясь от винтовки.

В живых на третьем этаже конторского здания фабрики Бергов осталось не более 15 человек. Они лежали на полу и вели непрерывный огонь из окон. Илья лежал справа от Лизы. Иногда он восторженными глазами взглядывал на девушку. Слева от нее лежал Павел. Таня ползала по полу, перевязывала раненых. Николай демонстративно сидел на стуле в углу и читал Шопенгауэра. Пули дырявили стены вокруг него.

…Мир не есть боевая арена, за победы и поражения на которой будут раздаваться награды в будущем мире; он сам есть страшный суд, куда всякий несет с собой, смотря по заслугам, позор или награду…

– Я уже одиннадцать мерзавцев ухлопала! – неистово закричала Лиза. – Они же трусы, трусы!

– Лиза! – Павел повернул к себе голову сестры. Глаза ее стремительно расширялись. – Что они делали с тобой в участке?

Лиза сразу же зарыдала.

– Ой, Павлуша… они хватали меня за грудь, за ноги, хохотали…

Илья в ужасе смотрел на любимую. Глаза Павла остекленели.

– Пушку выкатывают! – крикнул из своего угла Николай. – Видите? Пушку!

– Целься лучше! Залпом! – успел крикнуть Илья.

Страшный удар оглушил всех и разбросал по комнате. Когда рассеялся дым, в наружной стене зияла огромная пробоина.

– Лиза! – Таня бросилась к рваному краю пола.

Внизу на снегу лицом вниз лежала ее сестра.

«…Мы начали, мы кончаем… Кровь, насилие и смерть будут следовать по пятам нашим, но это ничего. Будущее за рабочим классом. Поколение за поколением во всех странах на опыте Пресни будут учиться упорству…» – из последнего приказа Штаба пресненских боевых дружин.

Николай и Павел быстро шли вдоль ночного Пречистенского бульвара, когда из Сивцева Вражка выскочил казачий патруль. Казаки мгновенно окружили братьев и, тесня конями, подогнал к стене.

– В чем дело, господа? – спросил Николай. – Мы идем в Зачатьевский монастырь за священником. Папе стало плохо и…

– Покажи-ка крест, иуда! – гаркнул казак.

Николай, к удивлению Павла, извлек нательный крест.

– Штаны надо с них снять! Крест любой жид может навесить!

– Посмейте только прикоснуться! Убью! – Павел выхватил пистолет.

Связанных одной веревкой братьев втолкнули в Манеж, который был полон войск. Слова команд гулко неслись под сводами зала.

Братьев мгновенно окружила толпа офицеров и нижних чинов, многие со следами ранений, видно прямо из боя.

– Арестованы с оружием, – доложил казак.

Какой-то кавалерист разрезал саблей веревку.

– Господа, оружие было у нас для самообороны, – проговорил Николай.

– Сволочи! – вдруг завопил кавалерист. – Сколько побили хороших солдат! Чего вам надо?

Толпа заревела, и Николай вдруг увидел, что в его тело вошел штык.

– Вы с ума сошли, господа! – он попытался закрыться рукой от летящей в лицо сабли и увидел, как обвис на штыках бесчувственный уже Павел. Потом на него надвинулось широкое рябое лицо с каменным подбородком и недоразвитым носом. Пришла полная темнота и полная тишина.

В темноте послышался тихий-тихий спокойный голос Павла.

– Коля, ты очнулся? Я весь изрублен, боли уже не чувствую… Обними меня…

Братья заплакали.

– Коля, пока не поздно, слушай… я погиб за революцию… я горжусь этим… если ты уцелеешь, помни – все мои деньги – партии… разыщи «Никитича»…

– Где я найду его?

– Помнишь инженера Красина? Он и «Никитич» – одно лицо…

– Не может быть!

– Это верно, как то, что мы с тобой родные братья.

Последовало молчание, после которого Павел забормотал бессвязные слова:

– Коля… страшная тайна… мы вам не турки… задницей на лицо… тяжелая вонючая каменная… прямо на лицо…

– Я видел его! Паша, я его знаю! – не своим голосом закричал Николай.

Широкое рябое лицо с каменным подбородком и недоразвитым носом надвинулось на него[5].

бей бей бей его ребяточки хватай длинноволосого а вон папаха белая топором его топором скубенты-суки всех передушим целуй портрет государя ноги мне целуй не поцелуешь землю жри господа смотрите платок красного цвета носовой говоришь вот и утри юшку утри утри давай-ка веревку брат чего смотришь ишь задрыгался а вон еще патлатый бежит ату его ату

На Прохоровской мануфактуре заседает военно-полевой суд… Преданы расстрелянию рабочие: Коршеновский 25 лет, Зернов 18 лет, Белоусов 20 лет… привет адмиралу Дубасову.

Нет, Русь еще не оскудела.

Не одного богатыря

Она на доблестное дело

Пошлет по вызову Царя!..

В предрассветных сумерках по Москве гнали колонну арестованных. В последней шеренге плечом к плечу шли «Англичанин Вася» и «Огурчик».

– Вполне возможно, Митька, нас вместе повесят как дезертиров, – сказал Горизонтов.

– Дай-то, Господи! – мечтательно прошептал Митя.

– Если колонна сейчас завернет на Сущевку, будем действовать, – Горизонтов кивнул через плечо на солдата.

– Придушим, Виктор Николаевич? – оживленно спросил Митя.

Горизонтов с изумлением посмотрел на него.

Колонна заворачивала на Сущевку. Горизонтов мощным хуком оглушил солдата. Митя подхватил винтовку, не забыв ударить упавшего штыком. Они побежали под арку ближнего дома.

…

Митя отчаянно метался на чердаке среди промерзших простыней, высунулся наконец в слуховое окно и увидел своего кумира, идущего по коньку соседней крыши. Снизу тявкали выстрелы, слышались свистки. Гигант вдруг схватился за живот и покатился куда-то в тартарары. На крыше появились городовые. Митя заревел белугой и, почти не целясь, убил троих.

В кабинете Красина сидели ближайшие его боевики: Кириллов, Буренин и Игнатьев. Красин спокойно и жестко говорил:

– На Кавказе у нас должна быть своя большевистская боевая группа, и возглавит ее Камо. Второе. Горькому для поездки в Америку нужны телохранители. Есть у вас кандидатуры?

– Есть «Англичанин Вася», – сказал Кириллов. – Вы знаете, он уцелел тогда летом, финны отпоили его молоком, он участвовал в декабрьских боях, но…

Горизонтов съехал по водосточной трубе на улицу, вспрыгнул на подножку бегущего мимо лихача, сдавил пассажира.

– Одно слово, и убью!

– Что за дурацкие манеры, мистер Хэмфри, – поморщился пассажир.

– Ванька! Князь! – счастливо захохотал Горизонтов.

– Я не князь и не Ванька, а негоциант Теодор Филипп Пищиков…

– …кажется, он попался в засаду в доме Бергов, – продолжал Кириллов.

– Бергов нужно выручать любыми средствами, – сказал Красин, – что касается «Струны»…

– Я надеюсь выручить «Струну» легальным путем, – сказал Кириллов. – Врачи находят у нее сильное нервное истощение.

Несколько секунд Красин молчал, склонив голову, потом продолжил с той же напористой интонацией:

– Относительно акций против «Черной сотни». Ленин и другие цекисты считают, что надо нагнать на них страху и показать, что мы не только живы, но и сильны…

В кабинет вдруг стремительно вошел бледный юноша с рукой на перевязи. Все вскочили.

– Павел Берг?!!

– Павел вчера умер в тюрьме, я его брат Николай…

…

В кабинете было уже совсем темно, когда Красин и Берг закончили беседу. Николай встал и отошел к окну.

– Эту чугунную задницу можно только взорвать, я это понял. Я ухожу в революцию. Что вы скажете, Леонид Борисович?

– Это дело личной совести каждого, – сказал Красин.

– Поворота нет, – прошептал Николай.

в то утро за углом в лицо ударил ветер и первый снег с далеких перевалов заставил вздрогнуть ощутить смещенье пластов той наледи тех времени пластов и рокот трактора и хриплые приветы ребят из «бауманки» тех регбистов которые проездом буксовали а ты тогда спешил на самолет но длинный ряд в снегу застрявших «мазов» тебя смущал и ты бегом пустился пока ее лицо в ушанке не увидел ее лицо

Негоциант Пищиков ввел Виктора в комнату, где навстречу им поднялись четверо молодых людей.

– Здравствуйте, «Англичанин», – сказал хозяин, высокий юноша, и протянул руку. – Я Мазурин. Это – Беленцов, Туулик, Карятников.

Комната была самой заурядной, с иконами в углу, с лампой над столом, но на столе лежал разобранный браунинг, а со стены смотрели фотоснимки двух юношей с характерным крамольным прищуром.

– Узнаете? – спросил Мазурин. – Это мои друзья Сазонов и Каляев. Царствие им небесное! – Он быстро перекрестился в угол.

– Креститесь, Мазурин? – удивился Виктор.

– Верую, но это никого не касается. Давайте к делу. Мы, максималисты, вышли из партии социалистов-революционеров. Наше руководство разложилось, играет в парламентские кошки-мышки, а мы бойкотируем Думу, как и вы, большевики, и готовимся к новым боям…

– Простите, но при чем тут?.. – Виктор показал глазами на «князя».

Мазурин усмехнулся.

– Мистер Пищиков финансирует наше начинание, для того чтобы мы вошли на паях в его Аляскинскую компанию. Мы задумали экспроприацию в Банке взаимного кредита. Согласны принять участие, «Англичанин»?

Горизонтов сел, побарабанил пальцами по столу.

– А что там, на Аляске, позабыл, Ваня?

– Понимаешь, Витя… – рванулся сияя негоциант.

7 марта 06 года бандой злоумышленников было ограблено среди бела дня Московское общество взаимного кредита. Похищено 875 тысяч рублей.

Злоумышленники согнали всех присутствующих, включая охрану, в отдельную залу и положили к дверям бомбы, заявив, что при малейшем движении они взорвутся. Бомбы впоследствии оказались жестянками с ландрином. Объявлен розыск Владимира Мазурина 20 лет… В Цюрихе арестован один из участников налета Беленцов… В Риге взят Карятников, который…

Горизонтов вошел в дом Бергов и огляделся. Нежилой дух, запах беды почувствовал он. Мрачно отсвечивали зеркала, перила, статуи. Он заглянул для чего-то в камин, засвистел, потом крикнул:

– Кто-нибудь есть?! Эй! Эй! – на всякий случай опустил руку в карман.

Чу, послышалось неровное постукивание каблучков, в зал скользнула тонкая фигурка и… полет по паркету, и руки вокруг шеи, соленое от слез лицо, худенькие плечи…

– Виктор! Витя! Родной!

– Танюшка!

Не успели они как следует рассмотреть друг друга, как в доме появился Илья Лихарев. Он сразу же напустился на Горизонтова.

– Ты не спятил? Назначать встречу в этом доме!

– Я не знал ваших явок…

– Здесь могла быть засада!

– Вот какая здесь засада! – Виктор подбросил к потолку сияющую Таню, потом положил на стол баул, открыл его и сказал Илье, скромно потупившись: – Можешь не считать – 60 000 как одна копеечка.

– Ты участвовал в мазуринском эксе? – ошарашенно спросил Илья. – С эсерами?

– Забываете, товарищ, резолюцию о временном боевом соглашении с эсерами, – обиженно прогудел Горизонтов.

– Таковые в каждом отдельном случае должны утверждаться местными комитетами партии, – процитировал Илья, закрыл баул и сказал помягче: – А ты, Виктор, не согласовал.

– С кем же я мог согласовать? Со своей левой ногой?

– Все-таки ты спятил, «Англичанин», – пробормотал Илья.

– Кажется, спятил, «Канонир», – ответил Ваня, глядя на Таню.

Ни он, ни она не видели скорби в глазах Ильи.

В разных концах кабинета сидели Надя, Кириллов и Коля Берг. Красин стоял у окна.

– …он говорил о тебе в последние часы, он просил увезти тебя из России. Я готов проводить тебя куда-нибудь к Средиземному морю, – произнося это, Николай старался не смотреть на Надю.

«Боже мой, что случилось? Она совершенно мне безразлична», – думал он.

– Никуда я не уеду! – вдруг выкрикнула ему в лицо Надя. Она вскочила, внимательно осмотрела предметы на письменном столе, метнула взгляд на страдальческое лицо «Кандида», потом осмотрела орнамент ковра, пошла вдоль стены, разглядывая узор обоев, и, наконец, выпрямилась, гордо, почти надменно обратилась к Красину: – Может быть, уехать куда-нибудь на Таити, Леонид Борисович?

– Вы хозяйка себе, – медленно ответил Красин, – и должны сами решить, есть ли у вас силы остаться…

– Я все уже решила, – голос ее дрогнул. – На мне пуды грязи, Средиземным морем ее не смыть!

Красин молчал. Лицо его словно окаменело.

За табльдотом в скромном стокгольмском ресторане обедали делегаты IV «объединительного» съезда РСДРП. За столом сидели Ленин, Красин, Луначарский, здесь же можно было увидеть величественного Плеханова, насупленного пофыркивающего Дана, нависшие брови и усы Жакова, нервный взгляд Мартова. Ленин и Красин уже заканчивали обед, когда до них долетел намеренно громкий шепот Дана:

– Клянусь, товарищи, большевизм скоро вымрет…

Ленин и Красин переглянулись с усмешкой, Луначарский громко засмеялся.

Уже в дверях Ленин, взяв Красина под руку, проговорил:

– Объединение будет формальным. Съезд меньшевистский, они уже обо всем договорились. Вы видите?

В это время к Красину подошел вальяжного вида человек в пенсне.

– Винтер, поздравляю! – улыбался он. – Газеты пишут о крупной экспроприации где-то возле Тифлиса. Это ваши люди действуют?

Красин удивленно округлил глаза.

– Помилуйте, я не имею никакого отношения к эксам. В России этим, кажется, занимается «Никитич».

– Вы не доверяете этому берлинцу? – быстро спросил Ленин.

– Да нет, Владимир Ильич, но, знаете ли, береженого Бог бережет…

На квартире нового министра-председателя Горемыкина происходило наисекретнейшее совещание, в котором участвовали, кроме самого председателя, директор Департамента полиции Рачковский, военный министр Редигер, морской министр Бирюлев, министр внутренних дел Столыпин, а также за отдельным столом – консультанты: полковники Укучуев и Ехно-Егерн, блестящий парижский атташе Кузьмин-Караваев. Докладывал, бессильно шелестя бумажками, адмирал. Все участники совещания, за исключением Ехно-Егерна, рассматривали снимки женщин-боксеров г-жи Гаррэ. Адмирал, закончив доклад, тоже вытащил пачку карточек.

– Какую же из партий, господа советники, вы полагаете самой опасной для сил порядка? – спросил Горемыкин консультантов.

Кузьмин-Караваев, увлеченный снимками, даже не обратил внимания на вопрос, Ехно-Егерн задумался, а Укучуев сразу выпалил:

– Партию мерзостную эс-эр, гибельно преследующую лучших сынов Отечества. За один лишь месяц март совершено, Васесококрехство, одиннадцать покушений на высоких чинов администрации и войска. Картина сия ужасна есть быть! Душевнобольные преступники-самоубийцы судят судей своих!

Тихо встал с бумагами Ехно-Егерн.

– Я полагаю наиболее опасной для Империи Социал-демократическую рабочую партию, особенно ее левую фракцию «большевиков». Именно они готовят бесповоротное разрушение строя. Относительно сегодняшнего предмета, то есть вопроса о водворении оружия на территорию Империи. Существует большевистская боевая техническая группа во главе с неким «Никитичем». До сих пор нам не удавалось напасть на след этой таинственной фигуры, ибо проникновение агентуры в ряды большевиков почти невозможно. Однако в самое последнее время мы получили из-за границы некоторые предположения…

Ехно-Егерн поймал на себе заинтересованный взгляд Столыпина и засиял, залучился, однако, к великому его огорчению, министр-председатель встал с внезапно искривившимся лицом и заявил:

– Совещание окончено, господа. Все свободны!

ВЕСНА 06

и солнышко играет на кирасах на сабле командира караула на пиках лейб-казачьего а эти как эллины прекрасные в рейтузах и железы массивные как гроздья под касками защитники части Порядка Престола верные охранники и слуги и офицеры ловкие канальи и барабанщики вот наша молодежь орла двуглавого могучее подспорье

чего же не хватает этим лишним на красоту дерзающим такую поднять ручонки чахлою чахоткой ползущим по дорогам Государства ужель частицей красоты великой могущества не хочется им быть

«Эти лишние» шастали вокруг Патриарших прудов – одна рука в брюках, в другой узелок, на который и посмотреть-то страшно.

Ферапонтыч в капитанском мундире с вещей птицей на плече тихо сидел у воды, кормил пернатых, вздыхая, читал письмо благоверной:

«Шер ами! Путя наши разошлись и авось не пересекутся. Прощай и прости, пойми и не ревнуй. Твоя Серафима Уева, в девичестве Прыскина-Экосез…»

Сиамская птица шептала на ухо:

– Сиди, сиди, капитан, быть тебе полковником…

У Красина сидел визитер, сухопарый господин в английском костюме, промышленник новой формации.

– Я мыслю себе электрификацию этой магистрали без малейшего привлечения иностранного капитала. Пора будить национальные силы. Вы согласны?

Красин кивнул.

– Главное – спокойствие. Я надеюсь, правительство покончит со смутой по возможности малой кровью…

Зазвонил телефон. Красин услышал голос верного «Кандида»:

– У вас сидит полковник жандармского корпуса.

– Сию минуту, Всеволод Кузьмич, – ответил Красин и извинился перед гостем: – На десять минут должен вас покинуть. Коллега просит по неотложному делу.

Он закрыл за собой дверь кабинета и, выждав несколько, открыл ее. Гость смотрел на свет конверт с письмом в Нью-Йорк.

– Письмо Горькому, как видите, – сказал Красин.

– Меня заинтересовала бумага. Плотная такая, – пробормотал гость.

– Да, верже… Хотите прочесть письмо?

– Помилуйте!

– С Горьким я познакомился у покойного моего хозяина, Морозова, а до этого я работал в Баку, а еще прежде учился в Харьковском политехническом, куда поступил после отбытия срока наказания, что вам, конечно, известно…

– Помилуйте, Леонид Борисович!

– Рост средний, особых примет нет, – говорил Красин, выпроваживая Ехно-Егерна.

Оставшись один, он подошел к окну.

«Чем объяснить этот визит? Неужели нащупали?»

В доме напротив кто-то мощно, бравурно заиграл на рояле.

– Спорим: выбью Петрушку? – спросил Горизонтов Таню.

– А вот не выбьешь!

Силомер развалился под ударом кувалды.

– Спорим, надую гиппо с одного разу?

– Спорим!

Резиновый гиппопотам лопнул.

– Экое хулиганисто, право!

– Сила есть сила! Не оскудела еще матушка-Русь!

Взявшись за руки и хохоча, они побежали к реке.

– А спорим, пронырну всю реку под водой?

– Люблю тебя так, что уши сейчас оторву, – прошептала, прижимаясь к нему, Таня.

Он поднял ее на руки.

– Татьяна, ты знаешь, я вспомнил – в Америке, то ли в Айдахо, то ли в Неваде, девицам разрешается брак с шестнадцати лет. Поняла? Дошло? Поедем? Поженимся? Сможешь тогда рожать детей сколько угодно.

– Да ты с ума сошел!

– А что ты думаешь? Тебе, возможно, придется рожать… такие случаи бывают…

– У вас износились туфли.

– Еще протянут.

«Струна» и «Кандид» сидели на гранитной скамейке возле самой воды. По всей Стрелке токовали гардемарины и юнкера. Белая ночь, легкие перышки в небе, близость моря, поднятые мосты…

– Вам не нравится мой вид, Алексей Михайлович? – Надя искоса глядела на «мужа».

– Решительно не нравится. Эти очки, стоптанные туфли, шляпа времен Очакова и покоренья Крыма. Зачем вам рядиться в «синий чулок»? – Голос его чуть дрожал.

Надя вдруг сорвала с головы свою шляпенцию и бросила ее в воду, туда же полетели и очки. Выпали шпильки, и тяжелые волосы свалились ей на лицо. Кириллов схватил ее за руку, но тут же устыдился своего порыва.

– Пойдемте уж, пойдемте к вам, – спокойно заговорила Надя. – Вы, может быть, лучший человек в моей жизни, а со мной церемониться нечего…

На лице ее после этих слов осталась кривая улыбка. Он растерялся вконец и забормотал:

– Не нужно обижать меня… вы знаете… вы всегда чисты… к вам ничто не пристанет… жизнь…

Рука ее легла на его шею, щека приблизилась и глаз…

– Ну, поцелуй меня тогда, муж мой…

…ПОВЕЛЕВАЕМ ГОСУДАРСТВЕННУЮ ДУМУ РАСПУСТИТЬ… Министром-председателем вместо Горемыкина назначен Столыпин. Известие о роспуске Думы вызвало всеобщий ужас, многие уезжают за границу. Совершенно одинокий садовник-пчеловод ищет место за ничтожную плату. Массовые аресты по стране. 82 губернии на положении усиленной охраны…

Николай Берг опустил газету и тихо сказал подошедшему человеку:

– «Бригадир» ждет Хлупова на улице Ратаскаеву, семь…

Человек как-то молниеносно исчез, и вместо него Николай увидел двоих в тесных клетчатых пиджаках. По узкой ревельской улочке они поднимались прямо к нему. За спиной появился черный возок, влекомый сытенькой лошадкой. Николай сунул руку в карман.

«Провал, провокация, гибель…»

к нему по переулку шла она актриска жалкая с нелепых киносъемок засунув руки в брючные карманы мотая гривою и носик свой украсив зелеными очками к инженеру с доверчивой улыбкой[6].

– Сколько время, господин? – спросил на подходе один из клетчатых.

– Позвольте, позвольте, давайте-ка без этого, – забормотал Берг.

– Вас же спрашивают – сколько время? – ухмыльнулись оба.

Позади захохотал кучер.

– Сколько время? Два еврея…

Николай выстрелил дважды прямо из кармана, и оба сыщика брякнулись на мостовую. Словно во сне Берг влез на возок, отобрал у онемевшего кучера револьвер, столкнул его с облучка и медленно поехал вниз.

По ревельским улицам бесконечной чередой шли войска – пехота, кавалерия, пушки. На улице Ратаскаеву городовые довершали разгром конспиративной квартиры, выводили арестованных, среди которых был один офицер флота. Лошадка, меланхолично цокая копытами, провлекла Берга мимо.

Ночью возок выехал на Ратушную площадь, пересеченную тенями домов, шпилей, ружей, составленных в пирамидки, пушек и лошадей: прямо на площади ночевала артиллерийская батарея.

а по ночам она бросала цитру садилась у окна со вздохом глядя на дикий месяц отраженный в небе со дна колодца а потом вставала сигналя канделябром

так повторялась сцена бесконечно пятнадцать дублей километры пленки

Рядом с Колей в повозке теперь сидел еще один юноша.

– Ну, Тийт, покажем гадам, что мы еще живы? – шепнул Коля.

– Давай!

Два взрыва сотрясли ночь.

Под порывами ветра скрипели сосны, хлопало белье, стучали ставни, задыхались люди…

– Товарищи, ужасные новости! Арестован почти весь Петербургский комитет, в Свеаборге расстреляны Емельянов, Коханский и еще не менее пятнадцати, в Кронштадте казнено десять, в Ревеле семнадцать моряков с крейсера! – …и лишь валуны Карельского перешейка хранили свое вечное спокойствие.

На одной из дач Красин проводил совещание с группой боевиков, среди которых были Надя и Кириллов, «Англичанин Вася» и Лихарев.

– …в заключение хочу сказать, товарищи, что сейчас не может быть никакого уныния, никакой кислятины. Мы на пороге нового революционного подъема. Энергия, уверенность, оптимизм! Каждый из нас знает свое дело, и все мы выполним свой долг. На этом все. «Англичанин», прошу вас задержаться.

Красин говорил короткими энергичными фразами, жестким деловым тоном, и боевики встали веселыми и юными, словно за их спинами вовсе и не было этого страшного года. Красин поймал заблестевший прежним огнем взгляд Нади и с трудом отвел от него глаза. В комнате остался один Горизонтов.

– Я потрясен, Леонид Борисович, тем, что вы и есть «Никитич». Потрясен и восхищен! – заговорил Виктор.

– Я вам не примадонна, чтоб восхищаться, и не вождь с островов Туамоту, – сурово оборвал его Красин, но, взглянув на юношу, мягко улыбнулся: – Насколько я знаю, вы довольно опытный моряк.

– Я плавал на зверобойной шхуне «Блади бастард», а если вы спросите о ней на канадском побережье…

– Через две недели, дружище, вы отправитесь в Болгарию, – перебил его Красин, – там Валлах снаряжает судно с оружием для перегона на Кавказское побережье.

– Что за судно? Водоизмещение? – деловито спросил Виктор.

– Паровая яхта «Зора», около пятисот тонн.

– В декабре на Черном море сильные штормы, Леонид Борисович.

– Зато у вас компания неплохая – Валлах, Камо, кое-кто из потемкинцев. Я вам завидую.

– Я сам себе завидую! – неожиданно вскричал Горизонтов, вскакивая.

– Вот дитя человеческое, – пробормотал Красин, любуясь огромным парнем, и строго постучал по столу. – Только смотрите, «Англичанин», никаких штук!

Под дико несущимися тучами и холодной луной, среди сосен едва угадывались фигуры женщины и мужчины. Они говорили шепотом.

– Отпусти меня, умоляю. Я хочу что-то сделать!

– Ты делаешь очень многое! Ты распространяешь «Казарму», «Пролетария»…

– Этого мало, мне… неужели не понимаешь?

– Неужели ты хочешь отомстить тому жалкому жандарму?

– Да! Я хочу убить…

– Ты опоздала. Он убит еще в мае анархистами. Мы наводили справки. Ну, успокойся, милая, не дрожи… Ну вот… Так тебе лучше? Плачешь?

– Да…

Таня внимательно разглядывала себя в зеркало.

«Это невероятно! Я сама еще маленькая, а у меня уже будет ребенок…»

Вдруг до слуха ее долетел далекий стук дверей. Она подпрыгнула.

– Витька вернулся из Финляндии! – побежала вниз.

В гостиной под люстрой стояли четверо мужчин: один в черном пальтеце, второй в студенческой шинели, третий в тулупе, четвертый в меховой дохе.

– Прежде всего не бойтесь, – сказала доха. – Мы из комитета революционной группы «Черный костер», социалисты-анархисты. Мы свято чтим память вашего брата-героя. Теперь о деле: вчера комитет принял решение выдать вас, Татьяну Берг, замуж за одного из наших людей и завладеть таким образом вашим состоянием. Надеюсь, согласны? Да это и неважно. Главное – решение принято. Собирайтесь – вот ваш жених! – он подтолкнул вперед черное пальто.

– А я вас уже где-то видела, жених! – рассмеялась Таня, глядя на худое лицо с кошачьими усиками и дальними огоньками безумства в запавших глазах.

– Татьяна Ивановна! – воскликнул «Огурчик». – Только святое дело революции подвигнуло меня на этот шаг! Священной для меня памятью Виктора Николаевича Горизонтова клянусь…

– Как памятью? Что вы говорите? – Таня схватилась за перила.

– Виктор Николаевич погиб на моих глазах в бою за дело народное…

Таня беззвучно упала на спину.

– Влей-ка ей рому, «Огурчик», – распорядилась доха. – А лучше свяжите ее, ребята. Извиняться будем потом.

Таня очнулась, закричала.

– Придется вас связать, Татьяна Ивановна, – бормотал Митя, вытаскивая веревку. – Потом вы поймете… Во имя счастья людского!

Быстро и ловко они связали девушку, как вдруг в дом с пистолетом в руке ворвался Горизонтов. Не говоря ни слова, он нокаутировал доху и тулуп, вывернул руку студенту и схватил за горло Митеньку.

– Свят, свят, свят, – хрипел Митенька, глядя на ожившего кумира.

– Это что тут за сказки Гофмана?! – наконец заорал Горизонтов.

– Они хотели меня выдать замуж… за этого, – проговорила Таня.

– На мою жену руку поднял, гад?! Пришибу как муху!

– Пристрелите, Виктор Николаевич! Оборвите преступную жизнь! – возопил Митя, подползая к ноге своего божества.

Виктор брезгливо ударил его ногой, обрезал ножом веревки, прижал к груди свою любимую. «Огурчик» остановившимся взглядом смотрел на эту сцену.

– Говорил я тебе, кретин, не связывайся с анархистами!

– Приносим свои извинения, «Англичанин», – сказала, очнувшись, доха. – Не предполагали, что наши интересы столкнутся.

– Вон! – гаркнул Горизонтов, поднял Таню на руки и любезно сказал куда-то в темноту: – Мистер Пищиков, прошу вас.

Из темноты выступил негоциант, раскланялся с Таней, которая покоилась на могучих руках.

– Таня, это тот самый негоциант с Аляски, о котором я тебе рассказывал. У него к нам в высшей степени интересное предложение. Речь идет о золоте. Мы отправляемся с тобой в Америку, венчаемся там, вступаем в договор с этим джентльменом, твое состояние увеличивается в сотни раз, и мы передаем его нашим. Каково?

– Я ничего не понимаю, простите, – прошептала Таня.

– Да-да, в другой раз, конечно, – поклонился Пищиков. – Несите, Виктор, свою супругу, куда надо.

Виктор унес Таню наверх, а Пищиков стал прогуливаться по обширной берговской гостиной, со знанием дела рассматривая ценные породы дерева, картины, ковры. Потом он заметил в углу что-то, что заставило его остановиться и наблюдать это «что-то» с большим вниманием. Глаза его в какой-то момент расширились от ужаса, потом он надел шляпу и быстро покинул дом.

Прошло еще какое-то время, отмеренное четким ходом стенных часов. На лестнице с веселым смехом появились Таня и Горизонтов.

– Через час я уезжаю в Болгарию, – сказал Виктор. – Спокойно! Я скоро вернусь, но уже не из Болгарии, а с Кавказа. Понимаешь? Молодец!

Таня вдруг испустила страшный пронизывающий крик. В углу гостиной под рукой огромной мраморной статуи на брючном ремне висело тело «Огурчика». Виктор бросился было к нему, но его остановил Танин крик. Он дико глянул – девушка каталась по полу.

– Витя! Витя! Помоги же! У меня все разрывается внутри!

ВЕСНА 07

смертная казнь убийцы главного военного прокурора Павлова совершена на рассвете в лесу возле Лисьего Носа. Съезд Объединенного русского народа потребовал немедленного роспуска II Государственной Думы и установления диктатуры. Умудренный опытом садовник-пчеловод ищет место… Полиция уверяет, что во время облавы в Москве на квартире помощника присяжного поверенного Андриканиса ей удалось захватить почти весь комитет с.-д.

Конвоиры ввели Красина в кабинет, где навстречу ему предупредительно поднялся сухопарый жандармский полковник.

– Здравствуйте, дорогой Леонид Борисович! Видите, приехал из столицы только лишь для того, чтобы продолжить наш разговор, столь нелепо прерванный год назад. Поверьте, проблемы экономического развития России не чужды и нам…

– Перестаньте запудривать мне мозги! – сердито прервал его Красин. – Меня держат здесь уже 17 дней и предъявляют нелепейшие обвинения!

– Ах, Леонид Борисович, – Ехно-Егерн усадил его в кресло, – меня влечет к вашей персоне отнюдь не следственный, а психологический интерес. Следствию давно уже все известно.

– Известно, что я давал из личных средств на нужды левых партий? Другого криминала я за собой не знаю.

– Да-да, – покивал полковник, – но предположим на минутку, что вы не только инженер Красин, но также и главарь боевой организации эсдеков, знаменитый – ох, печально знаменитый – «Никитич».

– Какой «Никитич»? Я решительно протестую, господин полковник. Я буду жаловаться!

– Жаль, что вы не «Никитич», – вздохнул полковник. – Личность такого рода поразила бы любое воображение. Как можно сочетать успешную созидательную работу с работой ужасающей, разрушительной? Я много думал об этом, и мне кажется, что этот человек – созидатель до такой высокой степени, что тяга к созиданию приобретает у него уже свой противоположный смысл.

– Да вы философ, – усмехнулся Красин, глядя прямо в глаза жандарму. Глаза эти стали вдруг стремительно расширяться.

– Нет, я не философ, я знаю это по своему опыту. Моя профессия – охранение общества, спасение людей, так я ее понимаю. Я спасатель до такой высокой степени, что… иногда мне почти непреодолимо хочется убить!

Полковника всего передернуло, голова упала на грудь.

– Полковник, полковник, эдак мы с вами погрузимся в пучины патологии, – укоризненно сказал Красин.

Ехно-Егерн уже улыбался блестящим, как Шпицберген, моноклем.

– Значит, вы не «Никитич»? Жаль, жаль…

Илья Лихарев и Горизонтов приближались к Охранному отделению, рассматривая на ходу снимки женской боксерской группы г-жи Гаррэ.

– На допрос его везут ежедневно в 9 утра. В общем, мешкать нечего, завтра будем выручать «Никитича», – тихо говорил Илья.

– Все понял, – кашлянул в рукав Виктор.

Дверь охранки отворилась, и на улицу вышел… Красин. Сумрачно взглянув на «Канонира» и «Англичанина», он надел шляпу и пошел к Тверской, твердо стуча зонтом и английскими ботинками.

Четверо шли по весенней березовой роще, но не обращали внимания на цветущую природу. Красин шел чуть впереди, за ним следовали Виктор, Илья и Коля Берг. Красин говорил невероятно сурово:

– Вы компрометируете партию, «Англичанин»! Вы связались с темными личностями и вели с ними переговоры о какой-то аляскинской авантюре. Вы не явились в Варну, а «Зора» погибла! Куда вы дели Таню Берг? Учтите, если с девушкой случится дурное, с вами поговорят люди Камо!

Виктор вдруг уронил голову в ладони, огромные его плечи затряслись. Красин опешил.

– Таня умерла на его руках, – тихо сказал Илья. – Поэтому он и опоздал в Варну, а там попал в болгарскую тюрьму…

Прогулка по березовой роще продолжалась. Красин размышлял вслух:

– Почему они выпустил меня, если уж знают, что я «Никитич»? Психологический террор? Слишком тонко для жандармов. Впрочем, этот тип… Чем объяснить последние провалы наших транспортеров, литературы, оружия? Почему охранка так точно выходит на наши явки? У них есть человек в наших верхах, и, по всей вероятности, он близок к нашему заграничному бюро. Не изолировав его, нельзя работать дальше. Как его найти? Вот как! – Красин остановился и выбросил вперед зонт, как шпагу. – Мы установим за ним контрнаблюдение! Отныне, молодые люди, вы трое не спустите глаза с полковника Ехно-Егерна, вы будете следовать за ним повсюду. Когда-нибудь, а скорее всего скоро, он захочет встретиться со своей агентурой.

Полковник Ехно-Егерн в котелке и полосатых брюках, вылитый клерк из Сити, медленно двигался в густой толпе по перрону Паддингтонского вокзала в Лондоне. Целью его был поезд, отправляющийся в Брайтон, но изредка полковник еле заметно улыбался и посматривал туда, где плыли за ним горящие глаза Николая Берга. Наивность слежки даже умиляла его. Он не видел двух других преследователей: пышноусого гиганта-аристократа со слугой, который нес портплед и гольф-клюшки.

Николай двигался в толпе, как сомнамбула. Он увидел, что полковник остановился, бросил в урну газету и вдруг посмотрел прямо на него. Тотчас же от колонны отделились трое крупных мужчин и пошли прямо на Николая.

– Икскьюз ас, сэр! Кам элонг, плиз!

Она вошла и мило улыбнулась по трапу «Пан-америкен» с улыбкой беременная юная смешная прекрасное отродье фестивалей пробирки по боку и колбы и реторты вот так взглянуть из поезда в окошко

Виктор и Илья увидели, как на перроне вдруг возникло стремительное движение, кто-то прорезал толпу, грохнули три выстрела подряд, промелькнуло, падая, оскаленное лицо Ехно-Егерна, и на руках дюжих мужчин повис задыхающийся, но с восторженным сиянием в глазах, Коля Берг.

– Ю ар крейзи мен! Крейзи! – заорал ему Горизонтов.

Берга увели. Вокзал бурлил: какой-то сумасшедший убил джентльмена!

– Что ты крикнул ему? – мрачно спросил Илья.

– Что он сумасшедший, крейзи, – ответил Виктор. – Может быть, поймет, как держаться. Впрочем, он после гибели брата и сестер действительно стал немного крейзи…

– Теперь «папашу» нам не найти, – вздохнул Илья.

Поезд на Брайтон тронулся. В одном из окон был виден респектабельный спокойный «берлинец».

– После ареста Камо и Валлаха совершенно ясно, что каждый наш шаг отмечается на Гороховой. До ликвидации провокатора работать бессмысленно, – говорил Красин.

Он, Кириллов и Игнатьев, мрачные, сидели вокруг стола. «Струна» молча смотрела на них из угла с дивана.

– Наши агенты с тифлисскими пятисотенными взяты при попытке размена в Женеве, Копенгагене и в Риге, – сказал Игнатьев.

Кириллов положил на стол толстую пачку пятисотенных банкнот.

– Это от гравера, он изменил номера. Предлагаю, Леонид Борисович, отправить их с агентом во Владивосток и там попытаться.

Красин взял один банкнот, посмотрел, бросил на стол.

– Надежды на успех мало, но попытаться надо: без денег нам конец.

Все трое одновременно и машинально сделали жест крайней усталости: Игнатьев прикрыл ладонью глаза и оскалился, Кириллов прислонил лоб к сгибу руки, а Красин сильно сжал пальцами виски.

Надя вышла в соседнюю комнату, плотно прикрыла дверь и бросилась ничком на кровать.

«Надежды на успех мало, мало надежды на успех, – стучало в нее в голове, – мало надежды на успех, и революция кончается…»

И вдруг ее осенило: «Есть надежда на успех! Это я сама! Я и есть Надежда! На успех!»

Немедленно разыскать и арестовать без ссылки на Департамент инженера Леонида Борисовича Красина («Никитич»). Директор Департамента полиции Трусевич.

– Мадемуазель, я не могу разменять этих денег, – тихо проговорил молодой лощеный кассир. Банкноты веером были разложены перед ним.

– Нет, вы разменяете их и сейчас же, – властно сказала Надя.

Кассир быстро собрал деньги и протянул Наде.

– Мадемуазель, умоляю вас – уходите!

– Вы просто не знаете, кто я, – засмеялась Надя. – Я Надежда, Надежда На Успех.

Глаза кассира расширились, рука его легла на кнопку звонка.

– Теперь догадываетесь? – возвысила Надя голос и извлекла из муфты револьвер. – Я Надежда…

Две тяжелые туши повисли сзади и сломали ее гордую спину.

– Никогда! Никогда! – закричала Надя, в пальцах ее появилась маленькая ампула. – Никогда! – Она раскусила ампулу.

Голубое итальянское небо за частоколом перевернутых пиками вверх сосулек…

ВЕСНА 08

– Вот письмо из Большевистского центра. Все товарищи, а особенно Ильич, очень тяжело переживают арест «Никитича». Ленин настаивает, чтобы были приняты все меры к его освобождению, – тихо говорил Игнатьев.

В комнате с окнами на Выборгский замок собрались остатки полуразгромленной красинской гвардии: Семен, Охтенский, Болквадзе, «Кандид», «Англичанин», «Канонир»…

Встал Горизонтов:

– Предлагаю, не мудрствуя лукаво, атаковать замок и освободить «Никитича». Есть здесь у нас человек сорок? Этого вполне достаточно.

– Это, я полагаю, самый крайний вариант, – сказал Игнатьев. – Для начала надо передать «Никитичу» инструменты для распилки решетки и подготовить все к взрыву стены. Кроме того, товарищи, нам могут помочь финские законы, по которым, если заключенному не предъявлено обвинение в течение месяца, сенат автоматически освобождает его. Из Петербурга выехал для предварительного допроса полковник, назначенный на место убитого Ехно-Егерна. Надо бы нам познакомиться с ним…

В отдельном купе среди бархата и бронзы стоя спал полковник Уев Дормидон Ферапонтыч с сиамским колдуном на плече.

Бесшумно открылась дверь, и в купе деликатно, без грубых шуток, хохота, отрыжки, воопче безо всякого свинства проникли трое: голубоглазый вьюнош-богатырь, обаятельный господин-учитель и рыжеус-железноглаз карательного вида.

– Хочешь, Ферапонтыч, убьем? – ласково спросил богатырь.

– Нет, – чистосердечно ответил полковник.

– Тогда придется тебе забыть о деле инженера Красина месяца на полтора.

– Забыл, уже усе забыл, господа пролетарские скубенты.

– Адью, Ферапонтыч!

Трое исчезли.

– Спи, Уев, спи, быть тебе генералом, – нашептывал попугай.

– Господин капитан, арестованный Красин по ночам пилит решетку. Он уже может вылезти на тюремный двор по первому сигналу. Сигнал, я полагаю, скоро дадут с горы.

– А стены, Форк?

– Совсем нетрудно, господин капитан, заложить под наши стены фугас.

– Вы догадливы, Форк. Будете отмечены.

– Рад стараться.

– Рисковать нельзя и уповать только на финляндский сенат опасно. «Никитич» должен быть на свободе, и поэтому нам нужно попробовать вариант со взрывом стены.

– Пожалуй, Виктор прав, товарищи.

Горизонтов стоял под деревом вблизи стены замка, он посматривал на гору и ждал сигнала, который что-то запаздывал. Виктор вынул часы, но взглянул не на циферблат, а на тлеющие угли заката.

на водных лыжах он гонял в Тишково а в океане он освоил серфинг и хохотал над гребнями взлетая а после ждал на бесконечном пляже когда она приблизится родная бессмертная его любовь.

Он положил часы в карман, и в это время одна пуля, а за ней вторая, целый пучок смертельных пуль пробил его тело. Он закрутился, как бы пытаясь смахнуть эту нелепую напасть, и упал.

Он еще ворочался, когда подошедшие филеры разрядили в него свое оружие.

Финляндский сенат освободил инженера Красина за несколько часов до того, как из Санкт-Петербурга прибыли обвинительные документы.

ВЕСНА 10

– Вы уверены, герр Шульц, что это подходящая позиция для моего аппарата?

– Будьте спокойны, герр Виденталь. Он появляется ровно в 4 часа 17 минут и две с половиной минуты идет по той стороне улицы. Он пунктуальнее любого немца.

Красин вошел в берлинский трамвай и сел на скамью. Внешне он был подтянут и надменно-безучастен, но в глубине его глаз была тоска.

Прямо перед ним опустилась «Берлинер Цайтунг», и он увидел длинный пятнистый нос, целлулоидовый воротник, подпирающий дряблые щеки, глаза в кровяных жилочках, вопрошающие, молящие…

– Что происходит в мире, майн герр? В Иране свергли Мохаммеда-али-шаха, в Барселоне резня… помните Россию?.. Роберт Пири достиг Северного полюса! Чего хотят люди?

– Кто вы? – с трудом спросил Красин.

– Я опытный и одинокий садовник-пчеловод. – В глазах соседа усилилась мольба и надежда на близость. – Я знаю только, майн герр, что гладиолусам нужно постригать усики на росе, а чайные розы просят вечернего ухода… Пчела – это матка, майн герр, это символ тепла… Может быть, зайдем ко мне на рюмочку кюммеля?

– Извините, – сухо сказал Красин и направился к выходу.

– Герр Виденталь, он приближается!

Красин подходил к своему подъезду, когда распахнулось окно в доме напротив и приветливый голос воскликнул:

– Герр Красин! Ахтунг!

Он резко обернулся. Вспыхнул магний – германская секретная служба сделала снимок. Он иронически поднял шляпу.

– Спасибо, что не забываете, господа!

– Бите, бите, извините за беспокойство.

Окно захлопнулось.

– У него не очень-то процветающий вид, Шульц.

– За двести пятьдесят марок в месяц не очень-то расцветешь.

– Говорят, в России он ворочал огромными средствам. Они нападали на банки, да?

– Это были деньги их партии, Виденталь.

– Неужели он не сколотил капитальца на черный день?

– Он и копейки на себя не потратил. Он делал революцию.

– А зачем, Шульц, а? Зачем они делают революцию?

– Черт их знает! Зачем Пири плелся к этому полюсу, вы можете сказать?

– Нет, я этого не понимаю…

ВЕСНА 13

Свежие копченые сиги! Королевские сельди белого и розового мяса! Журнал вице-короля островов Ки-Ка-Пу! Сибирская зернистая икра по небывалым ценам! Английские пальто «Жокей-Клаб»! Асти спуманте! Кьянти! Мадера олд резерв! Проституция в древность д-ра Дюпуйи! Автомобили «фиат», «дарран», «кадиллак»! Во Французской Швейцарии продается рыцарский замок XIII века! Волшебные карточки пикантного содержания! Лучший друг желудка – вино Сен-Рафаэль!

(на фоне этих изображений и надписей гулкий голос читает или поет)

Есть театр, идет в нем драма,

Есть живая панорама,

Есть мамзель Марьэт,

Есть большой балет!

А мамзель Мари, —

Словно луч зари!

Три оркестра, хор,

Братья Метеор!

Фойе Александринского театра заполнено толпой изысканных дам и господ. Из толпы вышел Красин. Виски его были белы, но фигура по-прежнему стройна, поступь тверда, а костюм безупречен. Он направился к красивой даме средних лет, знаменитой М. Ф. Андреевой, которая тоже двигалась к нему, оставляя за спиной застывший след нелепо повернутых голов, расширенных глаз и перекошенных в шепоте ртов. В середине зала они сошлись.

– «Никитич», милый, – еле слышно шепнула знаменитая актриса.

– Здравствуй, «Феномен», – так же тихо сказал Красин.

Толпа оживленно комментировала встречу.

– Каков фрукт этот Красин, господа! Ушел прямо из-под петли, отсиделся за границей и вот, пожалуйста, – генеральный представитель «Сименс и Шукерт», поди его тронь!

– Ведь он был крупнейшим большевиком, господа! Большевиком!

– Однако не зря солидная европейская фирма ставит его общероссийским директором…

– А с Андреевой у них, конечно, роман?

– Бросьте чепуху молоть!

– Годы ее не берут…

– В области электричества он мыслит категориями завтрашнего дня…

– В пятом году Андреева бросала бомбы с балкона!

– Мадам, побойтесь Бога!

Андреева и Красин медленно шли по залу.

– Какой вы бодрый, Леонид Борисович, – говорила актриса, – и сильный, как всегда, но какая печаль в ваших глазах…

– Я все время думаю о погибших и о тех, кто в тюрьме, – сказал он.

Она притронулась к его руке.

– Не сдавайтесь, «Никитич», держитесь. Все еще впереди!

Она вдруг заговорила совсем другим тоном.

– К нам идет знаменитый философ Забродов. Почему-то он уже дважды просил меня познакомить его с вами.

К ним подходил красивый человек с длинными тронутыми сединой волосами, заложенными за уши, и по-казацки опущенными усами.

– Коля, посмотри-ка, чем я разжился!

– Бог ты мой! Ломик! Откуда, Ильюша?

– Караульный дал, тот лопоухий. Ты спал, а я его агитировал.

Илья Лихарев и Николай Берг шептались, лежа на полу арестантского вагона.

Шаткий, оглушительно свистящий поезд по необозримой ночной равнине влек старых друзей к месту исполнения каторжных работ, в Забайкальский край.

На нарах проснулся пожилой заключенный. Он протер пенсне, увидел, что молодые люди поднимают ломиком доски пола, и любезно осведомился:

– Замыслили дерзкий побег, месье?

– Присоединяйтесь, Кузьма Фокич, – предложил Лихарев.

– Увы, не по моим костям. Бон вояж!

Илья уже по пояс скрылся в дыре. Мгновение, и он исчез совсем. Николай бросился вперед, просунул ноги, провалился вниз.

Когда последний вагон прошел над ним и грохот почти мгновенно сменился полной тишиной, он поднял голову и запел, завопил от восторга.

по талому снежку с турбазы на турбазу брела она одна с надутою губой с обиженной губой от новогодних игрищ к пушинкам верб мимоз и к ветру Первомая к скольженью первых яхт сменивших буера

Далеко впереди между рельс Илья увидел комочек берговского тела. Он встал и пошел к нему, радостно чувствуя жжение содранной кожи.

Красин и Забродов сидели в креслах перед широким окном над крышами Петербурга.

– Мы можем беседовать на равных, – с улыбкой говорил философ. – В свое время я отдал марксизму дань и немалую…

– Я знаю, читал, – проговорил Красин.

– Это приятно. Даже ошибки молодости вызывают приятные воспоминания. Таков человек. Очарование объективированным миром неизгладимо…

Он смотрел на Красина прохладным любопытным взглядом, словно на кусок минерала.

Илья провалился по пояс в припорошенную снегом полынью, но Берг лег пластом на лед и протянул ему руку.

На косогоре над рекой появилась конная стража. Пули прочертили следы по насту.

Философ вдруг вытаращил глаза, оскалился и высунул язык. Через мгновение страшный этот лик пропал.

– Извините, это у меня такой тик, не обращайте внимания. Итак, я хочу сказать, что менее всего смысл революции понимают революционеры и контрреволюционеры. Первые судят греховное общество и в суде своем не видят истины, вторые упорствуют в своей неправоте и тоже смысла не видят. Между тем революция – это малый апокалипсис истории, она есть прохождение через смерть, неизбежное следствие греха…

За осиновой рощей алел рассвет, а с реки все гукали выстрелы, и эхо доносило матерщину стражников.

«Врешь! Апокалипсис? Врешь! – зло думал Берг. – Революция – это жизнь, юность, любовь! Это весна!»

– Еще в 7-м году я предсказал победу большевикам, – продолжал философ, – но будет ли это та победа, которая рисуется сейчас вам? Свобода, которую вы принесете миру, будет свободой без радости, механической свободой сцепленных друг с дружкой рычажков…

«Врешь!» – почти вслух крикнул Берг.

– Коля, быстрей, Коленька! – задыхался рядом Илья.

«Врешь! Раскаркались мистики! Наша свобода будет свободой каждого для всех и всех для каждого! Мы построим новое общество и…»

Пуля, попавшая в затылок, оборвала эту мысль Николая.

– В марксизме есть стремление к мессианству, и потому русский народ примет его, ибо и ему это свойственно. Однако произойдет в конце концов подмена марксизма русской державной идеей, и все вернется на круги своя, и так будет всегда до самого конца…

– До какого конца? – спросил Красин.

– До конца истории, до Большого Апокалипсиса…

Лихарев лежал в кустах, сжимая березовый дрын. В роще перекликались ищущие его, как дичь, стражники. Вот совсем рядом мелькнули серый конь, румяные щеки… Лихарев бросился вперед, огрел дубиной стражника, стащил с коня, подхватил карабин и прыгнул в седло.

«Врешь! – зло думал он. – Все врешь, марксист-расстрига! Мы победим не державной идеей, а огромным знаменем интернационализма, братством рабочих всех стран!»

– Коля, Коля, – шептал он уже на скаку и не вытирал слез.

– Вы не сказали ни слова в ответ, Леонид Борисович.

– Я слушал вас и думал.

– Это уже хорошо.

– Я думал о том, что такое электричество.

– Поток электронов, – засмеялся философ. – Вы любите электричество?

– Да, я очень люблю электричество, – твердо сказал Красин.

Лицо философа снова передернул тик. Красин молча поклонился и вышел.

ВЕСНА 14

В разгаре белой ночи Красин шел один по пустынному Невскому к Адмиралтейству. Навстречу ему от Адмиралтейства брела одинокая человеческая фигурка.

«Что такое электричество? В этом потоке электронов есть какая-то загадка, как и в природе человека. Что такое страсть к революции: непокорность и чувство справедливости, мужество, нежность, благородство?

Неужели уже более нет горьковской «юной Руси»? Неужели аккумуляторы сели? Нет, черт побери, «юная Русь» жива! Она жива электрическим зарядом в жилах Ленина, в жилах сотен и тысяч новых бойцов, да и в твоих жилах тоже… не обманывай себя, никакой ты не «Сименс и Шукерт», ты солдат армии Ленина, может быть, раненый, но солдат!»

Красин остановился на углу Мойки и Невского, посмотрел в небо и явственно заметил, как повернулся, сверкнув одним боком, кораблик Адмиралтейства. Ветер менял направление.

Он пошел дальше, пересек мост, вдруг прямо перед собой увидел человека, который стоял у стены и держался за водосточную трубу. Это был трижды простреленный и обожженный со всех сторон старый его боевик.

– «Никитич»! – охрипшим голосом проговорил Илья.

– «Канонир»! – сказал Красин.

Они бросились друг к другу.

У меня много друзей среди критиков, людей, к мнению которых я всегда прислушиваюсь, людей остроумных, едких, талантливых, а порой и блестящих. Тем не менее я вынужден сказать, что состояние нашей литературной критики сегодня – «плачевно». Беру это слово в кавычки, ибо оно самое мягкое из всех, которые вертелись на языке.

Насколько интереснее все критики, все без исключения, даже случайно попавшие в литературу люди, насколько интереснее все они в устной беседе, чем на страницах газет и журналов! В чем же дело? Кто мешает нашей критике стать, превратиться из замаранной домработницы в сверкающую, трубящую в рог, играющую на арфе или на флейте-пикколо даму, общественную деятельницу последней трети XX века? Мешает ей только одна персона, а именно, господин Штамп.

Именно он приказывает нашим критикам писать лапшеобразные рецензии, «проблемные» статьи, похожие на бадью с прокисшим тестом, именно он раз и навсегда установил, что в критике нет места юмору, насмешке, игре, индивидуальному стилю. Благодаря господину этому наша критика стала скучной и глубоко провинциальной. Выгода только одна – никуда не выходит из дому.

Теперь каждому семикласснику известно, каким несостоятельным оказался «безбрежный реализм» монсеньора Роже Гароди. В тщеславном поиске, а может быть, и в честном замешательстве, Гароди договорился до абсурда: ведь «реализм» не вселенная, чтобы быть бесконечным и безбрежным. Разумеется, есть у искусства берега, вопрос лишь в том, каковы берега эти.

Мне берега нашего искусства представляются не бетонной стенкой, а живописно изрезанным взморьем, таинственными бухточками, фиордами, базальтовыми обрывами и песчаными пляжами, гремящими потоками впадающих рек. Господин Штамп, довлеющий над нашей критикой, как раз влечет ее к бетонной стенке, к вечному приколу, мешает ей пуститься в путешествие и увлечь за собой любознательное юношество.

Что делать? Как начать борьбу? Предлагаю для начала избавиться от словосочетания «однако, наряду с бесспорными…». Избавившись от «однако, наряду с бесспорными…», критика наша, конечно, споткнется, но, споткнувшись, остановится и глотнет свежего воздуха.

Так уж принято считать, что поэты и прозаики недолюбливают критиков. Любопытному обывателю фигуры эти кажутся антиподами – вдохновенный, скажем, порывистый поэт в сандалетах с крылышками и шкафообразный критик. Есть, конечно, есть у нашего брата причина недолюбливать некоторый шкафный тип критика. Маяковский с юношеским ехидством писал когда-то:

От страсти извозчика и разговорчивой прачки

Невзрачный детеныш впоследствии вытек.

Ребенок – не мусор, не вывезешь на тачке,

Мамаша поахала и назвала его – «критик».

Андрей Вознесенский в наши дни с космическим благодушием признается:

Люблю я критиков моих,

На шее одного из них,

Благоуханна и гола,

Сияет антиголова!..

Прозаик, конечно, себе такой вольности позволить не может. Он может только сказать, что судьба не раз сталкивала его с критиком, у которого анти-нос, анти-уши, что пишет он пальцами левой ноги, а думает…

Кто первый поймает Гитлера

литературный киносценарий

Москва. 1970

Сильный апрельский ветер раскачивает вершины огромных вековых вязов. Птичий грай, трепет крыл вокруг прошлогодних гнезд, скрип голых, но уже проснувшихся ветвей… Над деревьями, словно бесконечная эскадра парусников, летят облака. Тени их скользят по лицам двух мальчишек, которые вполне естественно и даже с некоторым комфортом расположились в поднебесье, в птичьем этом царстве, в непосредственной близости от грачиных гнезд.

Как юнги в старину сиживали на качающихся мачтах, мальчишки (им лет по двенадцать) сидят каждый на своем дереве, но в отличие от юнг они ищут дальние страны не за горизонтом, а в зачитанных, с лохматыми краешками приключенческих книгах. Прочитанное мгновенно отражается на их лицах, свет и тень меняют друг друга, как и на всей этой картине с летящими облаками.

Ветер треплет страницы пухлых книг, быстро перелистывает их, и перед глазами мелькают иллюстрации:

тихоокеанские атоллы с метелками пальм,

резко очерченные лица в бакенбардах,

фрегаты на якорях и среди волн,

скрещенное оружие,

лодки островитян…

Все гармонично здесь, и все соответствует одно другому – ранняя весна в природе и раннее отрочество двух людей, скрипящие вязы и мачты фрегатов, явь и фантазия…

Внезапно картина эта пропадает, и на несколько мгновений возникает ставший уже классическим, но не потерявшим от этого своей грозной жути, вид поля боя Великой Отечественной войны.

Советская армия наступает. Нависшее свинцовое небо озаряют сполохи реактивного огня. Необозримое поле покрыто атакующими, выплевывающими металл танками, бегущими за ними автоматчиками, кострами пораженных машин и распластанными фигурками погибших.

Низко над полем проносятся волна за волной штурмовики «Илы». В воздух, клубясь, поднимается горящий бензин. Черный дым, языки огня, дикий голос войны…

Здесь должно возникнуть ощущение, что огненный вал катится на запад, защищая непосредственно высокие вязы и двух мальчишек на них, их книги и их фрегаты.

Черноглазый скуластенький Ильгиз Гайнуллин читал роман Джека Лондона «Мятеж на «Эльсиноре».

– Ну, так я и знал… – шептал он. – Нечестный прием… Это нечестно…

Не отрываясь от книги, он прицелился в кого-то из увесистого кольта и едва удержался на своей ветке.

Его друг и единомышленник крутолобый и белобрысый Петя Громеко был поглощен путешествием капитана Дюмон-Дюрвиля.

– Будьте осторожны, капитан… – бормотал он. – Подумайте хорошенько…

– Внимание, танки! – вдруг вскричал он, вскочил и под порывом ветра полетел вниз, едва успев зацепиться за веревочную лестницу, которая спускалась с его «реи».

По этой лестнице он соскользнул вниз, за угол террасы, где видна была свежевырытая яма с двумя лопатами и киркой на дне.

– Гизя, танки! – крикнул он вверх.

Его друг тоже спустился вниз и спокойно скомандовал:

– ПТР на линию огня!

– Боезапас кончился! – крикнул Петя.

– Готовить гранаты! – рявкнул Ильгиз.

– Мало гранат, мало патронов, – забормотал Петя, вглядываясь вдаль. – Что делать? Спокойствие, капитан! У нас остались еще наши шпаги, капитан! Вперед! За Родину! Ура!

– Мы спина к спине у мачты против тысячи вдвоем! – восторженно запел Ильгиз.

…В воображении ребят на полуосыпавшийся бруствер окна поднялись для последней контратаки израненные бойцы, и среди них, бойцов Великой Отечественной, шли герои традиционных приключенческих книг – мушкетеры, капитаны и охотники…

…Ребята вновь карабкаются вверх по «вантам».

Гудят, трещат, посвистывают большие деревья. Качаются на них мальчишеские фигурки.

Под ними до горизонта раскинулся большой и старый волжский город, в котором за несколько веков образовалось невероятное смешение архитектурных стилей: восточный и русский, дворянский ампир и ранний модерн, конструктивизм и бараки военных лет.

В улицах мелькают картинки быта этого тылового города. Спокойно шествует по тротуару детсадовская группа. У ворот госпиталя останавливается «студебеккер». В кузов прыгают вылечившиеся от ран солдаты. Их провожают товарищи в серых сиротских халатиках, медсестры и военные врачи. Ползет переполненный дряхлый трамвай, на борту которого плакат – в извивающуюся деформированную свастику с четырьмя физиономиями Гитлера руками трех союзников – советской рукой, британской и американской – вонзен беспощадный штык.

«Добьем фашистского зверя в его собственной берлоге!»

На несколько мгновений возникает карта Европы 1945 года. Светлая краска стремительно заливает многострадальный континент. Клинья Советской армии врезаются в территорию Германии. Англосаксы наступают во Франции и Италии. Катастрофически быстро уменьшается шагреневая кожа фашистского рейха.

Среди сонма разномастных крыш под самыми вязами выделяется крыша диковинного двухэтажного дома-особняка, крыша с мансардами, чугунными решетками, причудливыми флюгерами, высокими печными трубами, похожими на тотемные столбы, с безносой скульптурой античного юноши, с обшарпанной копией нотр-дамской химеры, с глобусом, в северный полюс которого вцепился ужасными когтями однокрылый орел… Остатки былой роскоши, типичная купеческая эклектика начала века.

Именно на эту крышу сейчас по «вантам, реям и лианам», словно неведомый еще им Тарзан, стремительно спускаются Петя и Ильгиз.

– Эй, герцог Гиз! – кричит на лету Петя.

– Иду, мастер Пит! – отзывается Ильгиз.

Петя первый опустился на крышу, и, когда появился Ильгиз, он стоял, опершись на химеру, задумчивый, словно философ древности.

– Послушай, Гизя, – сказал он, – а ведь наш дом на три четверти сделан из мрамора, а?

– Точно, из мрамора, – подтвердил Ильгиз.

– По сути дела, это настоящий дворец, – проговорил с загадочным блеском в глазах Петя.

– Точно, дворец, – сказал немногословный герцог.

– Надо же, в Ленинграде, где столько дворцов, я жил в обыкновенном доме, а в эвакуации попал во дворец! В настоящий дворец! – блеск в глазах Пети становился все ярче и все таинственней.

– Тебе, Петька, вообще повезло. Такая труба! – с некоторой долей зависти сказал Ильгиз и посмотрел на самую большую, самую импозантную дымовую трубу.

Петя вдруг схватил друга за руку, горячо зашептал:

– Ну не может быть, герцог Гиз, чтобы в нашем дворце не скрывалась какая-нибудь тайна!

– Обязательно скрывается, – охотно согласился Ильгиз.

– Где тайна, там и клад! – воскликнул Петя.

– Не обязательно, может быть тайна без клада, – возразил Ильгиз.

– Обязательно, обязательно, – убежденно сказал Петя.

– Почему же мы до сих пор ничего не нашли? Столько рыли…

– Спокойно, герцог, – пробормотал Петя. – В этом дворце наверняка есть кто-нибудь, кто знает тайну клада…

На черном фоне огромного холодного камина стоит внушительный и вполне реальный, отнюдь не прозрачный, скелет.

Перед ним на вертящейся фортепианной табуретке сидит юная белокурая красавица. Красавица задумчиво разглядывает скелет, иногда поднимает его руку, проводит пальцем по костям кисти, предплечья, что-то неслышно шепчет.

Комната, в которой это происходит, выглядит довольно странно. Вместо одной из стен зияет пасть упомянутого некогда роскошного камина с массивной мраморной плитой и бронзовой затейливо изогнутой решеткой. Другие две стены – а комната, надо сказать, имеет треугольную форму – являют собой сплошную скудость и юдоль земную. Это некоторое подобие ширмочек из старой отслоившейся фанеры, бязи, рваных одеял; щели заткнуты каким-то тряпьем и паклей. «Стенам» этим очень далеко до высоченного потолка, с которого лукаво поглядывает вниз пухленький мраморный купидон, единственный видимый здесь сочлен игривого небесного хоровода.

Скелет, как ему и полагается, страшен. В камине заунывно подвывает ветер. Из-за ширм доносится непрерывный отвратительный звук – скрежет железа по железу.

Вся эта картина была бы довольно жуткой, если бы не милое вдумчивое лицо красавицы Марины.

Марина Громеко представляла собой тип настоящей красавицы, причем не просто красавицы, не какой-нибудь застывший вневременный эталон, а красавицы времен Второй мировой войны. Именно такой образ красавицы жил в сердцах сражающихся мужчин все эти годы, и если по одну сторону фронта он назывался Целиковской или Серовой, а по другую Марикой Рокк или Сарой Ляндрой, а в песках Сахары и в Атлантике Диной Дурбин или Ингрид Бергман, то в жизни он именовался Мариной Громеко.

Сейчас девушка сидела перед скелетом и прилежно изучала анатомию. На полу и на чахлом столике были навалены устрашающе толстые учебники, атласы, справочники и еще какие-то костяные детали бренной плоти.

По лицу девушки, меняя друг друга, пробегали выражения, типичные для мучеников нормальной анатомии. Осмысленное живое выражение сменялось отчаянием, вслед за чем появлялось выражение тупой покорности, затыкались пальцами уши, голова мерно раскачивалась, как у нудного зубрилы.

Потом Марина вдруг рассмеялась и пропела стишок, которым вот уж, наверное, сотню лет развлекают себя медики-первокурсники:

Как на лямина криброза

поселился криста галли,

впереди форамен цекум,

сзади ос сфеноидале!

В руках у девушки появилась небольшая кость. Она завертела ее, сверяясь с атласом.

– Вот лямина криброза, вот криста галли… но где же эта проклятая форамен цекум?

Вдруг в форточку из густой предвечерней синевы влетел бумажный самолетик. Сделав крутой вираж вкруг скелета, он приземлился у ног Марины.

С улицы донеслось пение губной гармоники. Девушка вскочила и подбежала к окну.

Внизу на тротуаре стояли трое блистательных офицеров-летчиков, двое советских и один француз, должно быть из полка «Нормандия-Неман».

Один офицер опирался на тросточку, у другого рука была на перевязи, у француза из-под отутюженной брючины высовывалась огромная загипсованная ступня. Впрочем, следы увечий не мешали бравым парням жизнерадостно улыбаться, а француз еще наигрывал на губной гармошке какую-то шалую мелодию Больших Бульваров.

– Привет, Марина! По приказу главврача вы сегодня мобилизованы на танцы! – высокий капитан поднял над головой билет.

– Ой, мальчики, не могу! – махнула рукой девушка. – Зубрю нормальную анатомию!

Коренастый старлей расхохотался, кивая на француза.

– Серж сегодня демонстрирует не нормальную анатомию! Смертельный номер, проездом в Париж, вальс на одной ноге! Ну-ка, Серега, изобрази!

Француз, помогая себе костылем, ловко закружился на одной ноге.

– Вуле-ву м’аккордер сет вальс, Марина?

Оперным жестом он воздел руки к окну.

В пыльных, потрескавшихся, зеркального стекла окнах мраморного дома появились бледные лики жильцов.

– Опять к Марише Громеко, – сказала тетушка со стиральной доской в руках. – Мужик-то ноне только вприглядку идет, как сахар, а у ей под окнами что ни вечер – военный парад.

– Да, это настоящий успех, – со вздохом подтвердила сухопарая дама, скручивающая цигарку из клочка газеты.

– Может, по-вашему, и успех, а все ж таки девушка она самостоятельная, – сказала женщина, скребущая ножом чугунную сковородку.

Марина рассмеялась, махнула рукой – где, мол, наша не пропадала! – и побежала переодеваться.

В крохотном треугольном жилье мелькают разноцветные тряпицы, скромные украшения девушек военной поры. Фанерно-бумазейные стены ходят ходуном. Марина крутится перед осколком зеркала. Временами она поглядывает на часики, потом почему-то заглядывает в камин, потом кричит в трубу – Петя! – и тут же в камине появляются ноги в сомнительных башмаках, а затем и весь мальчик целиком.

– Ну, вот, пожалуйста, – сказала Марина, – у других братья как братья…

– Чем я вас не устраиваю, мисс? – сурово спросил Петя. Он стоял в камине, скрестив руки на груди.

– В твои годы! Я! – воскликнула девушка.

– Что в мои годы? Что вы? – Петя был неумолимо суров.

– Я уже умела пользоваться дверью. – Марина дернула брата за вихры.

– А в ваши годы, мисс, я буду отдавать предпочтение наукам, а не презренным развлечениям.

С этими словами мальчик вышел из камина и сел к столу, на котором стояла тарелка с холодной картошкой. Марина в это время открыла чемодан и вынула оттуда самую свою главную ценность – лакированные туфли. Суровая «морская» важность при виде туфель слетела с Пети. Глаза его вспыхнули, он словно потянулся к ним…

– Лодочки? Модельные? – со скрытым напряжением и одновременно очень по-детски спросил он.

– Ты меня тысячу раз уже спрашивал… – рассеянно проговорила Марина и вдруг осеклась, повернулась к брату с туфлями в руках. Глаза их встретились.

– Мамины? Ленинградские? – с упорством спросил мальчик.

Видно было, что он уже много раз задавал этот вопрос и всякий раз ждал, пожалуй, даже требовал ответа.

– Да, Петенька, мамины, ленинградские, – тихо сказала Марина и надела туфли.

– Красивые, – с облегчением сказал мальчик и уткнулся в тарелку.

Девушка некоторое время смотрела на него, потом взгляд ее остановился на Петиных опорках с подошвой, обвязанной жгутом, потом, что-то вспомнив, она схватила свою военную сумку и вытащила из нее нечто, похожее на бусы, кусочки какого-то прозрачного вещества, нанизанные на нитку.

– Петя, вообрази, немецкий эрзац-сахар! Вчера на дежурстве один раненый подарил, привез из-под Кенигсберга.

Петя деловито рассматривает химический сахар, эту одну из жалких потуг врага выжить, разгрызает прозрачную бусину и только потом осведомляется:

– Не отравленный?

– Мне тоже интересно, – отвечает Марина. – Как себя чувствуешь?

– Пока не действует, – говорит Петя и кивает в сторону окна. – Все трое истребители?

– Вася Кузин – штурмовик. А как тебе нравится Серж? – говорит Марина. – Два месяца назад думали не выживет, а сейчас уже в команде выздоравливающих.

Говоря это, она направляется к выходу. Петя оглядывает ее придирчиво с головы до ног, видимо остается доволен, но строго говорит:

– Не забудь про зачет.

– Я ненадолго.

Марина скрывается, а Петя с большим увлечением грызет эрзац-сахар, выглядывает в окно вслед сестре и ее трем рыцарям, двое из которых «живописно» хромают, потом осматривает комнату-закуток… взгляд его, охотничий плутоватый взгляд фантазера, вдруг спотыкается о большую фотографию на тумбочке: Марина-подросток, сам Петя, дошкольник, папа, сухопарый ленинградец в роговых очках, добрая и красивая мама, все четверо приближены головами друг к дружке, как принято было на снимках тех лет, веселая и милая «первичная ячейка человеческого общества»…

Внезапно на снимок падает мрак, и в нем слышится пронзительный визг, пролетают дико обезображенные предметы со светящимися контурами, что-то сцепляется в удушье, в судорогах, и слышится страшное железное ржанье…

Петя с исказившимся лицом отбрасывает эрзац-сахар, падает ничком на койку. Плечи его и ноги вздрагивают, пальцы вцепляются в подушку.

– Гады… гады… – бормочет он, – зачем… – потом затихает и лежит неподвижно.

Он не слышит тихого стука и не видит, как, откинув дверь-занавеску, в их жилище проникает скромный молодой человек, моряк в мичманской фуражке и замызганной телогреечке, в руках у моряка стопка книг. Воровато осмотревшись, он вынимает из-за пазухи свой паек, четверть буханки хлеба, сует ее куда-то под полотенце, потом деликатно кашляет.

Петя поднимает голову, и сразу страшные воспоминания покидают его. Он вскакивает с веселыми глазами.

– А, это вы, Малахитов! Боевой привет храбрым десантникам-черноморцам!

– Я вот английские книжки Марине принес, – смущенно мнется моряк.

– Ши хаз гет оф нау бат ши промисед ту кам бэк сун… – лукаво «шпарит» по-английски Петя.

– Ничего не андерстенд, – сокрушенно вздыхает Малахитов. – Учу-учу, и все без толку. А где это ты, Петр, так натренировался? Неужто в школе?

– Я еще в Ленинграде до эвакуации ходил в английскую группу. – Петя закружил вокруг гостя. – Марина скоро придет. Садитесь, Малахитов. Пистолет при вас? Дадите подержать?

Под энергичным этим напором Малахитов присел к шаткому столу, извлек маленький изящный пистолет, вынул из него обойму и протянул мальчику.

– Обещали ведь научить стрелять, – укоризненно сказал Петя.

– Да зачем тебе стрелять? Война кончается, – усмехнулся Малахитов.

– А вдруг снова? – Петя прицелился в потолок, в пятку мраморному купидону.

– Больше уже не будет, – уверенно сказал моряк.

– Как это не будет? – опешил мальчик. – Никогда?

– Никогда, – сказал Малахитов.

– Жаль! – воскликнул Петя.

– Что ты болтаешь? – нахмурился моряк.

– Но ведь это же несправедливо, Малахитов! – зачастил Петя. – Вы старше меня на какой-то десяток лет, а уже так здорово повоевали. Вам повезло, Евгений!

– Да, повезло, – усмехнулся моряк, хотел было что-то сказать, но замолчал: природная сдержанность взяла свое.

Откинув занавеску, в жилище влез молодой цветущий, но слегка прихрамывающий гигант в дорогом драповом пальто и флотской бескозырке, физиономия, как говорится, кирпича просит.

– Категорически приветствую, – прогудел он и не очень-то добрым взглядом окинул Малахитова.

– Целюсь в пятку, Мамочко! – крикнул ему Петя.

– Намекиваешь? – по лицу гиганта бродила смутная улыбочка, в которой чувствовалась сдержанная, но очень мощная наглость.

Он наклонился к Малахитову и тихо спросил, мигнув на револьвер:

– Трофейный? Хочешь литр ректификата?

– Н-нет, – растерянно пробормотал Малахитов. – Это не трофейный.

– «Старшине II статьи Евгению Малахитову за храбрость», – прочел Петя надпись на пистолете.

– Полтора литра потянет? – тут же спросил гигант.

– Кстати, познакомьтесь, – светским тоном сказал Петя. – Борис Мамочко, бывший морской пехотинец, ныне инвалид войны и администратор здешнего цирка. Кстати, может быть, вы однополчане? Кстати, ведь вы, Мамочко, тоже высаживались в Керчи? Кстати, не там ли вас ранили в пятку? Кстати, Малахитов, как назывались те каменоломни?..

– Аджимушкайские каменоломни, – сказал Малахитов и скромно спросил Мамочко: – Вы в чьем отряде высаживались?

– Об этом я не рассказываю, – сердито и со значением сказал Мамочко. – А где Марина, Петяй?

– Должен вас огорчить – ушла, и очень надолго.

– Ничего, подожду.

– Вы будете слишком долго ждать, сэр, – зловеще протянул мальчик, прыгнул в камин и оттуда прицелился в Мамочко.

– Ничего, над нами не каплет, – задрав драповые полы, гигант прочно уселся на табурет и утвердил в ногах солидный портфель. Щелкнул пальцем по грудной клетке скелета. – А жмурик зачем?

– Марина анатомию учит, – сказал Петя.

– Хочешь в цирк? – вдруг спросил гигант.

– Еще бы не хотеть! – закричал мальчик.

– Приходи с сеструхой. – Мамочко усмехнулся. – Посажу в генеральской ложе.

Вдруг из камина донесся гулкий, с перерывами, явно условный свист, и Петя застыл, «сделал стойку».

– Петька-а! В шта-а-аб! – прогудела труба.

– Это еще что за леший? – повернулся к камину Мамочко.

– Смотрите, смотрите! – закричал Петя, показывая в окно. – Какие девушки военные идут!

– Где?

Оба молодых человека ринулись к окну, а мальчик – в камин и мгновенно, словно нечистая сила, вознесся, скрылся в трубе, только мелькнули дырявые подошвы.

Малахитов и Мамочко вернулись к столу. Мамочко взял оставленный Петей пистолет, посмотрел на Малахитова прищуренными глазами.

– Два литра?

– Ну-ка, отдайте, – тихо сказал Малахитов.

– А если не отдам?

– Отдадите…

Мамочко, секунду пощупав его глазами, бросил пистолет. Малахитов поймал его, вставил обойму и сунул в карман. Оба моряка заняли свои места у стола и погрузились в молчание.

В сумерках на полуразрушенной террасе собралась тимуровская команда. При слабом свете керосиновой лампы штаб выглядел в достаточной степени таинственно: на стене вырисовывались горн, барабан, спасательный круг с надписью «Верность», карта Европы с обозначенными флажками линиями фронтов. В углу отсвечивали тяжелые складки знамени с пикой и золотыми кистями.

Входящие ребята сваливали у стены тазы, кастрюли, примусы, краны, куски труб… Лишь Петя и Ильгиз вошли с пустыми руками.

Говорила Эльмира Кущина, девочка с надменным носиком и тугими косицами в синих бантах.

– …На сегодняшний день, ребята, план сбора цветных металлов мы выполняем успешно. Однако есть среди нас два товарища, которые недостаточно активно собирают цветные металлы. Вы, конечно, догадываетесь, о ком я говорю, – она сурово посмотрела на «герцога Гиза» и «мастера Пита».

Друзья перешептывались, насмешливо поглядывая на девочку. Эльмира почему-то смешалась и даже немного покраснела.

– Тимуровец должен активнее собирать цветные металлы… они нужны фронту… и… и… мы решили оказать немедленную помощь еще одной семье фронтовика, – сказала Эльмира.

– Браво! Славно придумано, Электрификация! – выкрикнул Петя.

Ребята захихикали.

– Громеко Петр, перестань называть меня Электрификацией, – сердито сказала девочка.

– Но ведь тебя зовут Электрификация? – с поддельной наивностью спросил Петя.

– Меня зовут Эльмира. Эля… – губы у девочки слегка задрожали, она бросила на Петю взгляд, красноречиво говорящий, что обидчик определенно пользуется ее особой симпатией.

– А я думал… – начал Петя, но Ильгиз ткнул его локтем.

– Кончай, Петька, – Ильгиз смотрел на начальника штаба исподлобья, и взгляд его тоже был достаточно красноречив. – А какой семье, Кущина? Вроде всем уже помогли.

– Нет, не всем, Ильгиз, – строго сказала Эля. – Есть у нас еще неохваченные семьи. Например, тетя Зоя, наш дворник. У нее два сына на фронте, и вообще она старая, больная, ведь она служила в нашем доме еще при старых хозяевах, при эксплуататорах.

Друзья молниеносно переглянулись, и Петя сразу закричал:

– Мы с Гизей ей немедленно поможем!

Эльмира после этих слов бросила на него взгляд, по которому видно было, что обидчик давно прощен, прощен и что, напротив, начальник штаба почти восхищен его гениальным предложением.

Лукавая физиономия Петьки говорила, что он почти догадывается об особом к нему отношении почтенного начальника штаба.

– Чем можем, тем поможем, – солидно произнес Ильгиз эту популярную в военные годы фразу.

Ребята встали, отдали пионерский салют стоящему в углу знамени и хором произнесли:

– Верность, верность, навсегда верность!

После этого они цепочкой стали покидать штаб.

– Громеко Петр, прошу тебя на минуту остаться, – очень строгим деловым тоном сказал Эльмира.

Петя пожал плечами.

– Ну, чего тебе? – спросил он, когда они остались вдвоем.

– Петя, – тихо проговорила девочка, – я узнала, что у вас с Ильгизом Гайнуллиным есть еще свой штаб, вроде капитанского мостика…

– Ну и что? А тебе-то какое дело? – закричал довольно грубо мальчишка.

– А то, что… – растерянно пробормотала девочка, – а то, что если придумали что-нибудь интересное, познавательное, надо поделиться с товарищами… или хотя бы… со штабом…

Петя расхохотался грубым морским смехом.

– В плен захотела? В рабство? Невелика добыча!

Он повернулся и пошел прочь. Эльмира, шмыгнув носиком, двинулась за ним.

Во дворе несколько пареньков в хулиганских кепках играют в «чику-расшибаловку». Мерцают папироски.

– Угу-гу-г! У-ха-ха-ха! Тимуровцы! Команда «Верность»! – гогочут игроки. – А Тимуром-то у них Элька с бантами! Помрешь! Электрификация мира!

Один из них выскакивает вперед и поет, кривляясь перед Эльмирой:

– Эй, Элька-Килька! Грязной тачкой рук не пачкай, ха-ха!

– Ты бы помолчал, Пилюля! – сердито говорит ему Петя. – Кривляешься как шут гороховый.

– Что? Что? Что ты сказал? Фрей с макаронной фабрики! – Пилюля быстро что-то вытаскивает из-за голенища, прячет руку за спину и приближается к Пете, пугая его длинными плевками и «фиксами» во рту.

Петя тут же принимает боксерскую стойку.

К месту стычки уже во весь дух бежит Ильгиз. Эля застыла, потеряв дар речи.

– Кончай, Пилюля, – останавливает вожака товарищ. – За этого пацана Слон мазу держит.

– Ладно, гуляй! – хохочет Пилюля. – Что я с малолетками буду вязаться? Так, пугаю…

Напевая что-то свое, таинственное, юные уркаганы удаляются. В руке Пилюли поблескивает лезвие бритвы.

Петя расширенными глазами смотрит им вслед, и ему кажется, что это идут пираты Одноногого Сильвестра.

– Я бы дрался с ними до конца, Гизя, – сказал Петя.

– Спина к спине, мастер Пит, – сказал Ильгиз. – Мы спина к спине у мачты… Слушай, какой это Слон за тебя мазу держит?

– Не знаю, – пожал плечами Петя.

В домике дворника тети Зои кипит работа. Петя и Ильгиз шпаклюют дыры в полу, чинят оконные рамы и стены. Тетя Зоя со своей койки умиленно крестится на образа:

– Ай, молодцы! Ай, тимуровцы! Дай, Господи, вам здоровьичка!

– Тетя Зоя, а правда, что вы в этом доме у прежних хозяев служили? – осторожно спрашивает Петя.

– Служила, милок, на кухне служила у господ Жеребцовых. Богатые были, миллионщики. Бывалыча молодой-то барин в автомобиле разъезжал.

– Сколько лошадиных сил? – спрашивает Ильгиз.

– Ни одной, – гордо отвечает тетя Зоя.

– За границу драпанули буржуи? – спрашивает Петя.

Тетя Зоя кивнула:

– Отступили, милок, отступили с войском… Может, в Америку, а может, в Персию. Как сейчас помню. Добра нагрузили четыре подводы, а только всего не увезли… – в голосе дворничихи мелькнули загадочные нотки.

Петя бросил молоток и приблизился к кровати, словно подтянутый магнитом.

– Что вы имеете в виду, тетя Зоя?

– Хошь верь, хошь не верь, а много чего они спрятали на усадьбе…

– Значит, клад?! – с горящими глазами вскричал Петя.

– Клад, милок, клад…

– Как же его не нашли за столько лет?

– Плохо искали.

– Слышал, Гизя?! Герцог Гиз, ты слышал? – завопил, подпрыгивая, Петя. – Я говорил, что в нашем доме кроется тайна…

С азартом, достойным золотоискателей Клондайка, Петя и Ильгиз копают яму в саду под липами.

– Надо поторапливаться, – деловито говорит Петя. – Война на исходе. Не успеем клад отрыть, как Берлин возьмут.

В это время во дворе появился административный работник Камил Баязитович. Увидев происходящее, он хлопнул в ладоши и крикнул:

– Ребята! Прекратите немедленно подрывание корней нашего красивого сада!

– Камил Баязитович, мы цветные металлы ищем… – прогудел Ильгиз. – Ценное сырье…

– Главное богатство для нас – это люди, – пояснил Камил Баязитович. – А дерево – зеленый друг человека.

Мальчики сидели на коньке крыши под небом, залитым светом полной луны. Глаза их устремлены были куда-то вдаль, на Запад, по лицам пробегали быстрые тени ночных облаков.

– Слушай, Петька, – вдруг сказал Ильгиз, – а может быть, расскажем про клад Эльмирке? Будем искать всей командой, а?..

– Запомни, Гизя, клады никогда не ищут дружным коллективом, – наставительно перебил его Петр. – Клады ищут вдвоем и в темноте… – Он искоса взглянул на друга и хлопнул его по плечу. – Мужайся, герцог Гиз! Мы найдем этот клад и отдадим его государству от всей команды. Может, там золота на целую танковую колонну или на эскадрилью бомбардировщиков! Это тебе не Элькины примусы да медные кастрюли! Представь себе – танковая колонна «Верность» входит в Берлин! А?

– Здорово, – прошептал Ильгиз.

Потрясенные своими мечтами ребята некоторое время молчали.

– Ты слышал, наши войска форсировали Одер, – сказал Ильгиз.

– Айда на спор, Гитлера поймают? – вдруг спросил его Петя.

– Конечно, поймают.

– А что бы ты сделал, если бы ты сам Гитлера поймал?

– А ты?

– Ну не знаю, – даже задохнулся от такой перспективы Петя.

Снизу, со двора, до крыши донесся пронзительный женский голос:

– Ильги-и-из! Ильга киль тигряк немедленно!

Герцог Гиз поморщился:

– Матуха зовет…

– Иди, – сказал Петя.

– Ничего, подождет.

– Надо идти, когда мама зовет, – тихо проговорил Петя, глядя на дрожащий под ветром флюгер.

Ильгиз быстро взглянул на друга и, молча хлопнув его по плечу, подошел к краю крыши.

Петя несколько секунд сидел неподвижно, потом стряхнул задумчивость и начал карабкаться на свою высоченную трубу.

– Счастливый Петька: такая труба! – вздохнул Ильгиз и скользнул вниз.

Петя некоторое время еще сидит на трубе, погруженный в какое-то оцепенение, невидящим взглядом обводит дикое скопище лепных фигур на крыше, орла, химер…

…Античная скульптура на его глазах преображается, на ней появляется фашистская фуражка, черный эсэсовский мундир с молниями в петлице, на глаза падает косая челка, под выбитым носом – усики… Гитлер!

Мальчик вытаскивает из трубы веревку с петлей, размахнувшись, набрасывает лассо на шею злодея…

Петя уже опустил было ноги в дымоход. Как вдруг заметил под трубой с другой стороны маленькую съежившуюся фигурку. Это была Эльмира.

– Элька! Ты?! Шпионишь?! – грозно зарокотал он и осекся, заметив, что девочка плачет. – Кто вызвал ваши слезы, миледи? Чего ревешь?

– Я же не виновата… – забормотала девочка, – я же не виновата, что у меня в метрике написано Электрификация Мира Петровна Кущина… Это папка так записал, он электрик… меня Эля зовут, Эльмира…

– Ну ладно, ладно, не реви… – сказал Петя, – ну не буду я тебя звать Электрификацией… ну, не реви же! Ну, подумаешь, какое дело – имя! Я, например, думаешь, просто Петр? – он украдкой усмехнулся. – Мое полное имя Песни Труда Семенович.

– Правда? – Эльмира вытерла глаза.

– А что я, вру? – вопросом на вопрос ответил Петя.

Эльмира встала и потянулась к Петиной ноге.

– Песни Труда, давай дружить? – простодушно предложила она.

– Еще чего! – испуганно гаркнул мальчик, но, заметив огорчение на ее лице, поправился: – Может быть, соблаговолите, миледи, иногда подниматься на мостик «Астролябии»…

– Конечно, соблаговолю! – воскликнула девочка и тут же, как бы подхваченная вдохновением, спросила: – А о чем ты мечтаешь, Песни Труда?

Петя поморщился, но все-таки ответил:

– Хотел бы быть на десяток лет старше… на фронт… летчиком или десантником… но, учти, я об этом не люблю трепаться…

– Понимаю, – прошептала Эльмира.

Снизу с улицы донеслась песня:

Ночь коротка,

Спят облака.

Покидая ваш маленький город…

– Марина возвращается, – сказал Петя. – Пока, Эль… Эльсинора…

Он махнул рукой и быстро исчез в трубе.

– Эльсинора, – вздохнула счастливая Эльмира. – Леди Эльсинора… Старший сержант Эльсинора Кущина… фронтовая подруга…

Между тем в каморке под лампой все еще сидят Мамочко и Малахитов. Мамочко с той же загадочной блуждающей улыбкой барабанит пальцами по столу. Малахитов, словно окаменев, смотрит на потолок, на жирненькую ножку купидона.

– Вот такие пироги, – нарушает тягостное молчание Мамочко.

– Н-да-а-а… – соглашается Малахитов.

Входит Марина, и молодые люди тут же вскакивают.

– Господи! И вы еще здесь! – восклицает девушка. – А ну-ка, марш, марш! Мне анатомию учить.

– Я вам книжки, Марина, принес, какие вы просили… – по глазам Малахитова видно, что влюблен, влюблен окончательно и бесповоротно.

– Спасибо, Женечка, – тепло говорит Марина. – Но вы же в госпиталь опоздали к отбою.

Кажется, она тоже неравнодушна к скромняге-морячку.

Между тем Мамочко деловито выкладывает из портфеля банки мясной тушенки, сало «лярд», яичный порошок, сгущенное молоко… словом, невиданную по тем временам роскошь.

– Я, Маринка, насчет жранины. По-соседски. Может, чего сгодится? – как бы между прочим говорит он.

В глазах Марины при виде такой невероятной снеди появляется безумный огонек, но она берет себя в руки и почему-то басовито хохочет.

– Да вы с ума сошли, Мамочко! Где это так отоварились? Ну-ка, коробейник, собирайте товар! Марш, марш, мальчики!

Гости – хочешь не хочешь – направляются у выходу, как вдруг из камина раздается голос Пети. Он, оказывается, давно уже там сидел.

– Товарищи моряки, а что бы вы сделали, если бы кто-нибудь из вас лично поймал Гитлера?

– Обыскал бы, – не задумываясь, выпаливает Мамочко.

– Передал бы командованию, – усмехается Малахитов.

Марина выпроваживает их и задергивает занавеску.

Ночь. Тени деревьев раскачиваются на стенах, на «высокохудожественном» потолке мраморного дома.

Под сводами палаццо за бесчисленными перегородками и ширмами, в бедных своих гнездах спят уставшие за день люди.

В лабиринте каморок, углов и изогнутых коридорчиков то тут, то там мелькают разрозненные части былого купеческого роскошества: срезанная пополам фанерной стенкой кариатида, японского стиля витраж, лампа на витой медной ноге.

Слышится храп, сонное бормотание, где-то плачет ребенок… заунывное с ноткой отчаяния баюканье… чей-то страждущий стон… скрип пружин…

Марина лежит с открытыми глазами, руки закинуты за голову. Еле слышно девушка что-то подсчитывает:

– …восемь дней… триста двадцать… мыла три куска… ну, у Ольги сотен пять… еще часики… нет, не хватит все равно…

– Марина, как ты думаешь, Гитлер – человек?

– Конечно, нет, – не задумываясь, машинально отвечает девушка и спохватывается: – Ты чего не спишь?

Петя приподнимается на локте. Глаза его поблескивают в темноте, голос очень серьезен.

– Знаешь, мы с ребятами все время думаем… Когда Гитлера поймают, какую ему присудят казнь?

– Расстрел, наверное, – говорит Марина.

Она садится на кровати и смотрит на брата. Лунный свет пронизывает ее волосы, обтекает плечи.

Тихо подвывает каминная труба. Безмолвствует внушительное и зловещее учебное пособие.

– Расстрел, – медленно повторяет Петя и вдруг бурно возмущается: – Расстрел – это мало! Такому всемирному гаду какой-то расстрел. Нет, уж, дудки! Так не пойдет!

– Знаешь, Петенька, а я бы его вообще не казнила, – тихо задумчиво говорит Марина. – Хоть он наших с тобой маму и папу убил и миллионы других людей, а я бы его выпустила. Да-да, выпустила бы! Пусть себе ходит без войска и без своего гестапо, и все люди будут на него смотреть и знать, что он Гитлер. Все люди, представляешь, все народы, и в том числе немецкий… Ведь он, наверное, своему народу внушил, что он великий спаситель мира, а тут все про него все узнают… Представляешь?

– Да ведь ты же сама сказала, что он не человек! – перебил ее Петя.

– Вот все это и узнают, это и будет ему казнь, – сказала Марина.

– Так если он не человек, это ему вовсе не страшно, – горячо зашептал Петя. – Подумаешь, все знают, велика беда! Он будет ходить и посмеиваться, а потом еще придумает какой-нибудь обман.

– Может быть, ты и прав, Петик, может быть, и нельзя его выпускать, – пробормотала Марина.

Секунду она сидела неподвижно, потом соскочила с постели, подбежала к брату и закутала его одеялом.

– Спи, спи, пожалуйста. В школу опоздаешь. Там знают, что с ним делать, – она многозначительно показала пальцем на потолок, где отсвечивал под отраженным светом луны кругленький бочок купидона.

В школе на уроке истории на задних партах продолжал оживленно дебатироваться все тот же злободневный вопрос: что делать с Гитлером?

– Поймать, посадить в стеклянную клетку и возить по городам, – басил верзила-третьегодник.

«Камчатка» зашумела еще пуще. Глаза у Пети расширились до предела.

…Комически ужасный Гитлер в полосатом трико (из кинофильма «Новые похождения Швейка») под какую-то чудовищную музыку (флейта и барабан) закружился в его воображении прямо перед классной доской, на которой висели изображения древнегреческих воинов…

…Со своей задней парты Петя, оттянув тетиву могучего лука, поразил стрелой злодея прямо в пятку. Гитлер с омерзительной гримасой запрыгал на одной ноге…

– Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который… – читал историк.

Он прекрасно видел, что по меньшей мере половина учеников рисует в своих тетрадках захватывающе сцены пленения Гитлера. Наконец, он отложил «Илиаду» и, простирая руки к «камчатке», провозгласил:

– Мальчики, Гитлер и его клика осуждены историей, а это самое главное!

Купидоны и наяды закопченными глазами смотрели с потолка на хлопотливый быт мраморного дома. Многочисленные хозяйки суетились у примусов и керогазов, возились с детьми, стирали бельишко. Среди всей этой копошни гигант Боря Мамочко в шелковой майке делал мощную гимнастику четырехпудовой гирей. В одном из углов «творил» местный фотограф-сапожник дядя Лазик. Перед аппаратом позировали сержант-артиллерист со старушкой-матерью. Стены были увешаны непросохшими еще снимками военных с женами, невестами, детьми.

Рядом был разложен сапожный инструмент, валялась груда старой обуви.

– Внимание! – кричал дядя Лазик. – Больше собранности! Внимание! Товарищ сержант, тихо улыбнитесь своей красивой маме.

По коридору торопливо прошла, здороваясь с соседками, Марина Громеко.

Женщины сочувственно вздыхали ей вслед.

– Как бьется-то Мариша! И учеба, и в госпитале дежурит. Мальчишка на руках.

– Самоотверженное дитя! – сказала юрисконсульт Нина Александровна Самолюбовер. – В ее возрасте я царила на Южном берегу Крыма.

Марина заглянула к дяде Лазику. Тот уже тачал сапоги.

– Здрасьте, дядя Лазик. Прямо не знаю, что с Петькой делать – обувь на нем горит.

– Увы, Мариночка, боюсь, что Петиным штиблетам уже трудно помочь.

– Мне обещали в госпитале ордер, но только через месяц, – вздохнула девушка. – Вы не знаете, может, кто продает?

Теперь уже вздохнул дядя Лазик.

– Одна дама продает приличные мальчиковые ботинки, но сколько они стоят – ах…

Марина решительно расстегивает сумку и достает свои бесценные лодочки.

– Дядя Лазик, это ленинградские, модельные…

– Вижу, вижу, но кто сейчас танцует? Оставьте, Мариночка, буду предлагать…

Марина выбежала в коридор, но тут дорогу ей преградил Мамочко.

– Краснофлотский, Маринка! Может, в чем непорядок? Со шмутками, может, чего или с обувкой?

– Да ну вас, Мамочко, пустите, – хохотнула Марина. – Я на дежурство спешу.

Гигант проводил ее своей загадочной улыбкой, после чего влез в конуру к дяде Лазику.

Нина Александровна Самолюбовер крутила цигарку, прослушивала патефонную пластинку и читала сквозь толстые очки юридическую книгу.

В дверь постучали, и появилась Эльмира Кущина.

– Нина Александровна, я к вам как к юрисконсульту, – строго сказала она.

Листья падают с клена,

Значит, кончилось лето, —

пел со скрежетом патефон.

– Тебе нравится это танго, Элечка? – спросила дама.

– В нем много чувства, – ответила девочка.

– Ах, Эля, можешь ты представить меня танцующей это танго на палубе теплохода «Абхазия» с элегантным молодым моряком?

– Нет, не могу, – простодушно ответила Эльмира. – Нина Александровна, у нас многие пионеры обсуждают сейчас вопрос, как свободолюбивые народы будут судить Гитлера. Вы юридический работник…

– Судить Гитлера?! – Самолюбовер вскочила, пробежалась по своей комнатушке. – Суд уже идет, дитя мое! Народы судят фашизм, но если судить Гитлера как отдельную личность, – она обвела цигаркой многочисленные толстые тома, закрывающие стены. – Посмотри, сколько книг. Это ничтожная доля того, что накопила за века мировая юриспруденция, но ни один закон не подойдет к Гитлеру. Может быть, его должны судить вы, дети… – Самолюбовер расширенными страшными глазами уставилась на Эльмиру, – …или дети Освенцима, или замерзшие дети Ленинграда…

Она резко отвернулась к стене.

– Простите, Нина Александровна, – прошептала Эльмира.

В сумерках в саду мраморного дома шепотом совещаются Петя и Ильгиз. На плече у «герцога» довольно объемный мешок.

– Слушай, герцог Гиз, надо копать не в саду, а под домом. Все-таки Жеребцовы свой клад под домом спрятали.

– Правильно, мастер Пит! Я знаю лаз под террасу, давай теперь оттуда начнем.

– Это что у тебя в мешке? – спрашивает Петя.

– Да вот… – Ильгиз смущенно кашлянул и извлек из мешка медную ступу с пестиком, кофемолку, диковинную старинную люстру и статую древнегреческого бога Пана со свирелью. – Вот собрал пока кое-чего из цветных металлов. Чтоб не ныла эта… наша…

– Знаешь, не надо ее называть Электрификацией, – смущенно сказал Петя.

– А я, между прочим, никогда и не называл. – Ильгиз снова кашлянул.

Наступило несколько стесненное молчание.

– Между прочим, Гиз, – проговорил Петя. – Вы не будете против, если некая леди иной раз поднимется на наш мостик…

Глаза Ильгиза блеснули.

– Я против, Пит, и вот почему…

– Не нужно слов! – суровым голосом прервал его Петя. – Я все понимаю…

Несколько секунд ребята стоят, отвернувшись друг от друга, в «суровом мужском молчании», потом встряхиваются.

– Пошли!

Вооруженные лопатами и ломиками ребята короткими перебежками и ползком пересекают двор, хотя за ними никто не следит, и скрываются в какой-то собачьей норе.

Вечером перед камином вновь собрались Маринины «рыцари», теперь уже в количестве пяти человек: блистательные летчики в орденах играют в карманные шахматы, Серж (нога его уже освобождена от гипса и украшена отличным сапогом) тихо-тихо наигрывает на губной гармонике, скромняга Женя Малахитов читает учебник по анатомии, Боря Мамочко барабанит пальцами по столу, улыбается, временами разглядывает что-то в недрах своего портфеля, потом, щелкнув ногтем по грудине скелета, нарушает молчание:

– Вот повезло человеку!

Летчики и Малахитов взглянули на него и на скелет, пытаясь вникнуть в смысл этой загадочной фразы, но тут откинулась занавеска, и в комнату вошла Марина.

– Привет, мальчики, – тихо сказала она и устало опустилась на стул в углу.

– Что случилось, Марина? – встревожился Женя Малахитов.

– У Кузьменко, ну у того танкиста, началась послеоперационная пневмония, – проговорила девушка. – А пенициллин, как назло, еще не прибыл.

– А когда ожидаете? – неожиданно заинтересовался Мамочко.

– Устала, ноги не держат, – виновато улыбнулась Марина летчикам.

Те встали с довольно шумным звоном.

– Мы попрощаться, Марина. Возвращаемся в действующую армию.

– Добивать фашистского зверя в его собственной берлоге, Марина.

– Марина, я на Франс, – печально улыбнулся Серж, – в Пари… Же ву зем, Марина…

Марина с дрожащей улыбкой смотрит на них и вдруг перехватывает сумрачный тревожный взгляд Малахитова. Больше она уже никого не видит, смотрит на моряка, а он не нее, и летчики при виде этой сцены тут же понимают, что им нечего здесь задерживаться.

Мамочко, сдвинув на глаза свою бескозырку, удаляется последним со сдержанно-угрожающим хмыканьем.

– Ну что, Женя? – тихо спросила Марина.

– Поставили на комиссию, – так же тихо ответил Малахитов.

…

Малахитов у подъезда попрощался с Мариной и зашагал по ночной пустынной улице. В это время из подвального окна выполз чумазый Петя. Малахитов не заметил его и прошел мимо.

На углу из густой тени навстречу ему выдвинулись трое. Малахитов остановился.

– В чем дело?

– Ну-ка, морячок, гони шпалер, – глухо проговорил один. Двое других заходили сзади.

– Осторожно, ребята, осторожно, – сказал Малахитов. – Пожалейте себя…

Один из налетчиков насел на него сзади, но тут же на глазах изумленного Пети со сказочной легкостью перелетел через голову и упал спиной на мостовую. В руках у двух других сверкнули ножи, но тут же один нож со звоном упал на мостовую, а хозяин ножа, взвыв от боли, бросился в переулок. Третий налетчик вместе с ножом после короткого малахитовского удара в переносицу врезался в стенку мраморного дома. Первый, только что описавший столь замечательную параболу, уже улепетывал через улицу.

Не прошло и минуты, как на поле боя не осталось никого, кроме Малахитова.

Потрясенный этой молниеносной схваткой Петя подбежал к моряку.

Тот стоял, прислонившись к стволу древа. Глаза его были закрыты, губы бормотали что-то несвязное:

– …поближе… в гости на пироги… Валька, угощай… куда ж ты… гады…

Петя отпрянул. Малахитов отделился от дерева, вытянув руки, словно слепой, сделал несколько шагов и упал на одно колено. Голова его опустилась почти до самого асфальта. Мальчик заметил на левом виске моряка, над ухом, бурную пульсацию.

– Женя, что с вами? Вы ранены? – вскричал Петя.

Малахитов вдруг пружинисто поднялся, сильно потер лицо руками и виновато улыбнулся.

– Да нет, я невредим. Голова закружилась, Петя…

– Как вы здорово их разбросали! – восхищенно сказал мальчик. – Вы такой… не очень сильный на вид…

– Самбо, – мягко сказал Малахитов. – Самбо плюс еще кое-что. В разведке научился.

– А вы и разведчиком были?

…

Петя и Малахитов бодро идут по ночным улицам. Петя с восхищением смотрит на своего кумира в замызганной телогреечке.

– А вы скоро на фронт вернетесь, Женя?

– Это как комиссия решит, – отвечает моряк. – Скоро у меня медицинская комиссия.

– Что же, комиссия вас забракует? – со смехом, как о чем-то невероятном, спрашивает Петя.

– А вдруг… – нахмурившись, отвечает Малахитов.

– Но вы все равно уедете на фронт, правда, Женя? Чихать вам на всякие комиссии! – восклицает Петя.

– Да как тебе сказать… – Малахитов останавливается и закуривает. – В 41-м меня никакая сила в тылу бы не удержала, а сейчас, пожалуй, и без меня могут обойтись…

Петя огорченно пожимает плечами.

– Что касается меня, Малахитов, – суховато говорит он, – то я в вашем возрасте жил бы только на фронте. Впрочем, – в глазах его появились огоньки, – я слышал, что в некоторых частях есть мальчики моих лет…

– Тебе нельзя на фронт, – серьезно говорит Малахитов. – С кем же ты Маринку оставишь? Что же она одна будет делать, если я… – он осекся и искоса взглянул на Петю. – В общем, тебе нельзя, у тебя сестра на плечах, да и война кончается, мастер Пит.

– Откуда вы знаете, что я мастер Пит? – спросил Петя, почему-то нахмурившись.

– Из трубы, – усмехнулся Малахитов.

Петя, как обычно, через камин вернулся домой и увидел, что сестра, поставив на пол зеркало, разглядывает свои ноги, обутые в туфли на толстом сплошном каблуке.

– Каблук деревянный? – спросил Петя.

– Модно в этом сезоне, – объяснила она с какой-то кривоватой улыбкой. – Танкетки…

– В маминых лучше, – сказал Петя, садясь на кровать. – Нога выше.

Марина подошла к нему и вдруг резким движением сорвала с его правой ноги полуистлевший башмак.

– А вот твои шикарные штиблеты мы сейчас отправим ко всем чертям! – засмеялась она, обернула башмак газетой, бросила его в камин и чиркнула спичкой.

– Марина! – вскричал мальчик в ужасе. – Что с тобой, дочь моя?!

Марина повальсировала вокруг него, сорвала и левый башмак и его отправила в камин.

– Ура! – вскричал мальчик, поддаваясь возбуждению сестры. – Теперь я бос, как великий вождь Туамоту! В школу не ходить!

– Рано радуешься! – Марина словно фокусник подняла над головой тяжелые красные ботинки на толстой подошве. – Как обновка?

– Ух ты! – Мальчик схватил обновку. – Подарочные? Американские?

– Канадские. По ордеру получила.

– Здорово! Давай пойдем вместе в цирк? Мамочко приглашает. Ты в маминых, а я в канадских… Давай примерим!

Марина не успела опомниться, как он бросился к чемодану, открыл его и… увидел, что ЛОДОЧЕК МОДЕЛЬНЫХ ЛЕНИНГРАДСКИХ МАМИНЫХ там нет.

Он поднял глаза на сестру.

– Я… Петенька… их… в починку… – пролепетала она.

Мастер Пит и герцог Гиз сидели на коньке крыши. Визжали под сильным ветром ржавые жеребцовские флюгеры.

– Всю эвакуацию берегли, понимаешь, Гиз, – говорил Петя. – А теперь Маринке на танцы не в чем пойти. Взяла и продала, дура…

Он печально посмотрел на свои ноги в красных канадских ботинках.

– А давай ей купим новые туфли, – предложил Ильгиз. – Купим на барыге, и все.

– Купим! А где пиастры?

– Заработаем. Сейчас многие пацаны зарабатывают. Пузырьки будем сдавать – раз? Марки продадим – два? Потеплее будет, лягушек в Заречье наловим и в медицинский институт продадим – три?

– Так ведь скоро мы и клад отроем! – воодушевился Петя. – Все государству отдадим, только ордер на туфли попросим. Точно?

– Ну, это пока отроем! – скептически присвистнул Ильгиз. – Пока что давай в воскресенье на барахоловку двинем.

– Герцог Гиз, у тебя голова работает! – вскричал Петя.

Под серым низким небом бурлит месиво тыловой «барахоловки». Чем только здесь не торгуют: хлебом, спиртом, патефонами, сахарином, маркизетом, ржавыми гвоздиками, стертыми каблуками, фолиантами в медных застежках, бязевыми кальсонами, попугаями, марками…

Петя потерял в толпе друга и растерялся со своим жалким альбомчиком. Вдруг на него налетел шустрый долговязый подросток с оловянными глазами, выхватил альбомчик, начал его листать, приговаривая:

– Острова Кука? Зола! Гвинея? Зола! Тасмания? Зола! На, держи червонец!

Он сунул Пете смятую бумажку и мгновенно исчез в толпе вместе с альбомом.

Петя сжал зубы, чуть не заплакал. На червонец можно было купить только стакан семечек. Лица, хари, физиономии торжища поплыли перед ним.

Вдруг он увидел Малахитова. Моряк торговал у дородной спекулянтки серое демисезонное пальто. Он протянул тетке пачку красненьких тридцаток, прибавил еще что-то натурой, комочек какого-то продовольствия в опрятной тряпице, и пальто стало его собственностью.

Женя тут же сбросил с себя фронтовую телогрейку и не без удовольствия облачился в обновку, чем-то неуловимо напоминающую обыкновенное байковое одеяло. Выцветшие синие полосы внизу еще больше подчеркивали это родство.

– Ну, как влитое! – ахнула тетка, призывая свидетелей. – Люди добрые, посмотрите на красавчика! – На руках у нее тут же оказалось еще одно точно такое же пальто.

– Шикарно, баба Маня! Ах, красота! – запричитали вокруг «барыги». – Еще бы шляпку молодчику, и прямо хоть в музей!

Вдруг раздался бешеный хохот.

– С обновкой, браток! Шикарное одеяльце! А подушку-то на голову не забыл? – хохотал Боря Мамочко, развалившийся на сиденье открытого «доджа». Военная эта машина медленно продвигалась сквозь толпу. Управлял ею какой-то штатский жеваный типус, и принадлежала она, видимо, какому-то гражданскому учреждению.

Петя замер, ему показалось, что неустрашимый десантник тут же рассчитается за насмешку, но Малахитов только смущенно улыбнулся, бросил телогрейку на какую-то бочку и пошел прочь.

– Женя! – крикнул мальчик и побежал за ним.

Петя и Малахитов сидят на пустой трибуне футбольного стадиона. На беговых дорожках стадиона, как всегда в эти годы войны, маршируют новобранцы, но в секторе для прыжков уже тренируется одинокий спортсмен.

– Зачем вы купили это пальто? – морщится на одеяло Петя. – Оно вас не личит.

Малахитов пожимает плечами.

– Мирная жизнь, мирная форма…

– Почему мирная? Война еще не кончилась. Марина говорит, что госпиталь переполнен…

Вдруг из прохода за спинами Малахитова и Пети на трибуну вываливается с веселым шумом группа молодых солдат. В руках они тащат футбольные бутцы, мячи, гетры… Тут же на скамейке начинают переодеваться.

– Ну, братцы, сейчас нам Шурик покажет свой мастерский класс! – кричит один из солдат.

Все с хохотом смотрят на щуплого блондинчика.

– Эй, дубль «Зенита», публика ждет!

Блондинчик стягивает через голову гимнастерку и становится ясно, почему его «заводят»: на груди у него замысловатая татуировка, в центре которой футбольный мяч и надпись: «Я люблю футбол. Дубль Зенита 1941».

Шурик словно не слышит шуток, он натягивает майку, берет в руки мяч, взглядом знатока проверяет шнуровку и вдруг на мгновение прижимается к мячу щекой, как к чему-то теплому и родному.

Парни убежали вниз, а Малахитов вдруг положил руку Пете на плечо и тихо проговорил:

– Меня комиссовали, мастер Пит. Флота мне больше не видать.

– Почему?

– У меня было сильное ранение в голову.

Петя вдруг вспомнил. Он осторожно протянул руку, сдвинул набок мичманку на голове Малахитова и снова увидел пульсацию чуть повыше левого виска.

– Там у вас мозг прямо под кожей? – с ужасом спросил Петя.

– Он самый, – весело ответил Малахитов.

– Вам очень досадно, что не будете больше воевать?

Петя смотрел на моряка, как на обреченного, но и с некоторой долей разочарования.

– Знаешь ли, – Малахитов говорил с мальчиком всерьез, как с равным, – на фронте я иной раз завидовал летчикам и артиллеристам. Они стреляли по этой сволочи издалека… А я, Петя, очень много людей убил вблизи, вплотную, глаза в глаза…

Сказав это, моряк еле заметно вздрогнул.

– Что же вы теперь будете делать? – спросил мальчик.

Разве мог он до конца понять своего собеседника?

– Видишь ли, Петр, – тихо проговорил Малахитов, – все мои друзья остались там, кто в Аджимушкае, кто на евпаторийских пляжах, кто в бухте Констанцы… и раз уж мне выпало жить, так я и буду жить в память о них, потому что я один из них, один из тех мальчиков…

Говоря это, он смотрел очень далеко и как будто совсем забыл о своем собеседнике.

– Они погибли, а вы в одеяле ходите, – еле слышно пробормотал мальчик.

– Что? – встрепенулся Малахитов.

– Ничего.

Малахитов встал и положил Пете руку на плечо.

– Пошли. Нас, наверное, Марина ждет.

Мальчик диковато взглянул на него, вывернулся из-под руки и отскочил в сторону. Малахитов с интересом смотрел на футбольное поле.

– Смотри-ка, Петр, а Шурик-то действительно показывает высокий класс!

Сияющий Шурик стремительным дриблингом вел мяч к воротам.

Под окном Марины вновь стоят три блистательных летчика из команды выздоравливающих, двое наших и один американец-негр, должно быть угодивший в советский тыл после «челночного» рейса.

– Марина, Джордж сегодня в ДОСА играет на кларнете! Настоящий джаз! – завлекают офицеры девушку.

– Марина! Ай шоу америкен данс тунайт! Джиттербаг! – скалит сахарные зубы негр.

– Нет-нет, мальчики, не могу! Зачет! – отмахивается красавица и закрывает окно.

Петя в это время перелистывал какой-то ее учебник. Он захлопнул книгу и сердито спросил сестру:

– Почему на танцы не идешь?

– Не хочу, – улыбнулась девушка.

– Надо идти, когда приглашают боевые офицеры, да еще и союзник, угнетенный негр…

– Ох, балда ты мой, балда маленький! – с беспричинным, казалось бы, счастливым смехом Марина обняла Петю за плечи.

Он вырвался.

– Я тебе не маленький, а на танцы ведь можно и в танкетках пойти…

– Да я просто не хочу. Понимаешь – не хочу. – Марина взяла у него из рук учебник и весело запела: – Как на лямина криброза поселился криста галли…

Прекрасным весенним утром на главной улице города появились два юных предпринимателя, чистильщика сапог.

– Я читал, что один миллионер начинал именно с этого дела, – неуверенно сказал Петя.

– Нам миллионов не надо, лишь бы на корочки для Марины собрать, – сказал Ильгиз. – Будем сидеть на разных сторонах. – Он перебежал улицу и расположился со своими щетками возле кинотеатра, Петя сел недалеко от банка.

– Чистим, блистим, лакируем! – сразу же бойко заголосил Ильгиз, и к нему тут же подошел какой-то военный.

– Чистим, блистим… – робко начал Петя и вдруг услышал рядом возмущенный голос Эльмиры:

– Песни Труда, чем ты занимаешься?

Девочка, очень строгая, очень чистая и суровая стояла прямо перед ним.

Петя мучительно покраснел и, чтобы скрыть смущение, басом заголосил:

– Чистим-блистим-лакируем всем рабочим и буржуям!

Губы у Эльмиры задрожали, и она топнула ногой:

– Прекрати!

– Катись! – крикнул Петя.

– Ведь ты же пионер, Песни Труда! Ты очень отстал по цветным металлам, и вот… – девочка чуть не плакала. – Ну, Петя, ну, Петенька!..

В это время неподалеку пропел горн. Улицу пересекала команда «Верность». Ребята везли на тачке груду цветных металлов – примусы, тазы, краны, самовар…

– Видишь, Петя, наши идут. Пойдем! – позвала Эльмира.

– Катись, Электрификация! – зло сказал Петя. – А то сейчас ваксой нос измажу!

Не успела протрясенная Эльмира отойти, как над Петей раздался другой возмущенный голос, на этот раз голос Малахитова:

– Ты что это, Петр?! Чем ты занимаешься? Тоже мне Вандербильт!

– А вам-то что? – хмуро огрызнулся мальчик.

– Слушай, брат, я Марине скажу…

– Попробуйте только!

– И пробовать не стану, скажу, и все.

– Ну и будете предателем!

Малахитов, оглядываясь, удалился. Вид у него в измятом одеяльном пальто и с брезентовым портфельчиком был совсем непрезентабельный. Петя презрительно фыркнул ему вслед.

…Подошел полдень. Мимо Пети мелькали сотни ног, а вакса у него все еще была не тронута. Мальчик сидел, опустив голову, как вдруг перед ним возник отменный сапог гармошкой из тех, что называли «прохарями». Петя схватил щетки, неумело, но с большим энтузиазмом начал работу.

…Вслед за первым сапогом появился второй, за ним третий…

Петя поднял голову. Перед ним в начищенных сапогах стояла компания Пилюли. Хулиганы посмеивались, цыкали слюной.

– Плати, Пилюля, – глухо сказал Петя.

– Чем? – вежливо осведомился вожак. – Мылом? Спичками? Может, «Беломором»?

– Деньгами плати…

– Ах, деньгами! А ты вот мне языком отполируй, тогда и заплатим!

Пилюля приблизил к Петиному лицу свою подошву. Петя схватил обломок кирпича.

– Ой, боюсь! – кривляясь, закричал под смех своих «шестерок» Пилюля. – Дяденька милиционер, спасите, пожалуйста!

Вдруг он был пойман за шиворот мощной рукой и тут же затих, обвис. Над ним высился гигантский Борис Мамочко.

– Это что за Азия, что за безобразия? – спрашивал молодой инвалид, подтягивая Пилюлю.

– Кончай, кончай, Слон… – плаксиво канючил Пилюля.

– Чистил? Плати! – рявкнул Мамочко.

К ногам Пети полетели пятерки, червонцы.

– А теперь, пацаны, познакомьтесь и будьте взаимно вежливы, – распорядился Мамочко.

– Вадик, – приподнял кепчонку Пилюля.

– Петя, – буркнул наш герой.

– Очень приятно.

– А мне не очень…

Мамочко вдруг здоровой ногой изо всех силы отфутболил Петины чистильные принадлежности, хлопнул мальчика по плечу и пробасил:

– Ты чего это у айсоров хлеб отбиваешь?

– Мне нужны деньги, – сузив глаза, ответил Петя.

– Айда в цирк, Петяй. Там чего-нибудь придумаем.

Петя и Мамочко идут по улице.

– А правда, Мамочко, что вас в пятку ранили? – спрашивает мальчик.

– Древнего героя Ахиллеса тоже в пятку ранили, – отвечает гигант.

– Но он от этого погиб.

– Ахиллес и я – это две большие разницы, – загадочно усмехается гигант.

…Петя все еще поглядывает на молодого инвалида с остатками сомнения.

– А вы были в Аджимушкайских каменоломнях?

– Я лично участвовал в девяносто восьми боевых операциях, – говорит Мамочко, – но трепаться об этом не люблю. Не то что эта канцелярская крыса, – он показывает через плечо в какое-то окно.

– Какая крыса? – смотрит в окно Петя и застывает, пораженный.

Перед ним за стеклом развенчанный его кумир – Малахитов. Он работает дыроколом, подшивает какие-то бумаги, складывает их в папки. Кончик его носа вымазан чернилами. Такой глубины падения Петя, признаться, не ожидал.

Гремит бравурная музыка – «Марш Труксы». Петя потрясен внутренней жизнью цирка. Рычат львы, бьют копытами кони, проезжают клоуны на огромных велосипедах; проходят гигантские толстопузые старики в борцовках с медалями, все «чемпионы Средней Волги и мира», последние профессионалы греко-римской борьбы; крутя сальто, выкатываются с манежа акробаты…

Следует сказать, что весь цирк окрашен для Пети в этот день в какие-то мрачноватые таинственные тона, и люди цирка кажутся ему участниками торжественного, но несколько зловещего ритуала.

Все циркачи с ослепительными улыбками или с солидным почтением приветствуют Бориса Мамочко.

– Привет, моряк!

– Бонжур, пилот!

– А, танкист, здорово!

Огромные тигры с грозным ревом мечутся за решеткой. Петя останавливается. Туда, в клетку, с корзиной мяса и вилами запросто входит невзрачный жеваный типус. Бросает вилами мясо, покрикивает на тигров. Заметив Мамочко, почтительно приподнимает кепку.

– Вот это смелость, черт возьми, – шепчет Петя.

– Настоящий герой, – говорит Мамочко. – В прошлом черноморец, а сейчас хищников питает. Мастер своего дела.

Они проходят дальше. Типус, оглядевшись, заворачивает лучшие куски мяса в газетку и прячет в портфель. Тигры ворчат.

Мамочко останавливается перед внушительной штангой с шарами на концах, небрежно одной рукой выжимает ее. Последние сомнения Пети рассеялись, когда он потрогал штангу – не дутая ли? Штанга не тронулась с места.

– Мог бы сам выступать, да некогда, – небрежно поясняет гигант Пете. – Пошли ко мне в кабинет.

В кабинете у Мамочко на столе стоят артиллерийские снаряды разных калибров, на стенах висят коллективные снимки: Мамочко среди танкистов на фоне грозной брони, Мамочко на палубе линкора, опершись на башню главного калибра, Мамочко среди летчиков Водопьянова, Чкалова, Громова, Гризодубовой… Все это грубейший фотомонтаж, но на Петю, разумеется, снимки действуют безотказно. Он сидит, раскрыв рот.

– Товарищи по оружию, – небрежно поясняет Борис. – Узнаешь кое-кого?

– Узнаю… А ордена у вас есть, товарищ Мамочко?

– Вагон. Вагон и маленькая тележка. Я их просто не ношу, в ящике держу для скромности… – огромной ладонью он похлопывает по письменному столу.

– …Вообрази себе мое удивление, герцог Гиз, когда я увидел в ящике его стола настоящую золотую россыпь орденов и медалей, – «книжным языком» повествует Петя.

– Не нравится мне этот Мамочко, – морщится Ильгиз. – Ханыга он…

– Мне он тоже раньше не нравился, но теперь я убедился, что это настоящий герой. Знаешь, бывают такие незаметные герои…

Разговор этот происходит в мрачном подземелье при слабом свете огарка свечи. Ребята уже сделали ломиками в кирпичной кладке значительное углубление и продолжают энергично работать.

– Нам надо под бывший жеребцовский кабинет пробраться, – говорит Ильгиз. – Наверняка он золото под кабинетом спрятал. Поставь себя на место миллионера. Красные у города, где ты прячешь золото?

– Ясно, под кабинетом, – отвечает Петя.

Петя вытаскивает очередной кирпич, и перед мальчиками открывается темная дыра в соседнее помещение.

– Пробили, – возбужденно шепчет Петя и заглядывает в дыру.

– Видишь что-нибудь, мастер Пит? – спрашивает Ильгиз.

– Темно, как в преисподней, герцог Гиз… – бормочет Петя.

Вдруг в соседнем подвале что-то скрипнуло, появился какой-то мутный свет, забухали шаги, кто-то грузный прошел мимо… Петя как наяву отчетливо увидел контуры треуголки с плюмажем, из-под парика свисала косая и черная, как воронье крыло, челка, мелькнул острый луч фонарика, прозвучал гулкий голос:

– Цум тойфель брадибадастр Холеоного!

Петя быстро задвинул кирпич и, дрожа, повернулся к товарищу.

– Что там видел? – спросил Ильгиз.

– Не знаю, герцог, но чувствую, клад близко. Будет у нас танковая колонна «Верность». Теперь главное – осторожность…

Эльмира и Марина прогуливались в саду. Девочка говорила солидным взрослым тоном:

– Вообразите себе, Марина, мой ужас, когда я увидела Песни Труда в роли чистильщика сапог!

– Какие еще песни? – удивилась Марина.

– Вашего брата. Ведь его полное имя Песни Труда? Он сам так сказал…

– О, Господи, – вздохнула Марина.

– Боюсь, что мальчик катится по наклонной плоскости, – продолжала Эльмира. – Нужно увлечь его общественно-полезным делом. Может быть, самодеятельность? Он ловок и гибок, он может хорошо танцевать…

– Как слон в посудной лавке, – улыбнулась Марина.

– Он может хорошо петь с его приятным голосом… – сказала Эльмира. – Вот скоро наши тимуровцы будут давать концерт у вас, в госпитале…

– Но слуха у него нет. – Марина искоса взглянула на нее.

– Вы ошибаетесь, слух у него прекрасный, – у Эльмиры задрожали губы.

– Чистильщиком! – всплеснула руками Марина. – Ну просто сладу с ним нет!

– Я помогу вам, – решительно сказала девочка. – Будем бороться вместе!

– Спасибо, Элечка, – сказала Марина. – Ну, я побежала.

Команда «Верность» дает концерт в палате выздоравливающих военного госпиталя. Петя ужасающим скрипучим голосом фальшиво поет соло:

Девушку из маленькой таверны

Полюбил суровый капитан…

– Во дает пацан, – добродушно посмеиваются раненые. – Маринкин братишка. Голос для балета, ничего не скажешь…

Марина в белом халате медсестры с ужасом закрывает лицо руками. Одна лишь Эльмира сияет, явно любуется певцом. Закончив выступление, Петя с достоинством отходит в сторону и застывает, скрестив руки на груди.

…Поразительным высоким и чистым голосом Ильгиз исполняет «Вернись в Сорренто». Бешеный успех. Марина всплескивает руками:

– Откуда же у тебя такой голос, Гизя?

– Сам не знаю. Не ожидал, – пожимает плечами Ильгиз, ищет глазами Эльмиру и видит, что та что-то упорно втолковывает молчаливому мастеру Питу. Она даже не слышала его пения.

Вечером в саду Эльмира, оглядевшись, скользнула за веранду и вползла в тайный лаз мастера Пита и герцога Гиза.

Петя и Ильгиз, светя слабым батарейным фонариком, медленно пробирались по узкому подземному коридорчику.

– Нам надо торопиться, герцог, – говорил Петя. – Того и гляди, война кончится. Наша танковая колонна и повоевать не успеет.

– Гляди! – воскликнул вдруг Ильгиз.

Они стояли на пороге обширного подвального помещения, в центре которого под лучом фонарика виднелся старинный автомобиль «Даймлер-Бенц» с бронзовыми, медными и латунными частями, с изогнутым горном и с резиновой грушей, с сиденьями, обитыми стеганой кожей.

– Вот это да! Миллионерский! – завопили, не помня себя от восторга, мальчишки и бросились к автомобилю.

На заднем сиденье лежало несколько кубков и портрет. Все было покрыто густой пылью.

Ильгиз стер пыль с портрета, и они увидели лик молодого фанфарона в кожаном шлеме, с усами, изогнутыми, как рога горного козла.

На одном из кубков было выгравировано: «Бесстрашному Вольдемару Жеребцову от восхищенных волжан. Нижний Новгород 1913 год».

– Чувствуешь, Гизя? Чувствуешь? – колотя зубами от возбуждения, шептал Петя. – Мы на правильном пути… Такая находка!

– Главное спокойствие, Петька! – бормотал, трясясь, Ильгиз. – Собери свои стальные нервы в железный кулак.

И вдруг они услышали:

– Ой!

Луч фонарика метнулся по стене и осветил фигурку Эльмиры. В руке у нее была свеча.

– Ой, сколько цветных металлов! – выдохнула девочка. – Это же настоящий клад!

Словно гепарды мальчишки ринулись к ней и схватили за руки.

– Ну, что будем с ней делать? – бешено воскликнул Ильгиз.

– Замуруем! – рявкнул Петя.

– Замуровать? Это уж слишком, – грустно вздохнул Ильгиз.

– Я готова, – прошептала Эльмира, вытирая глаза рукавом. – Муруйте!

Петя и Эльмира медленно шли по саду между мощными стволами вязов. Позади на некотором расстоянии с кислой миной плелся Ильгиз.

– Знаешь ли ты, презренная, что была на волоске от гибели? – сурово и мрачно спросил мальчик.

– Знаю, – прошептала виновато девочка.

Ильгиз сначала отстал, потом совсем остановился.

– Ты проникла, презренная, к истокам нашей тайны!

– Проникла!

Ильгиз ринулся к дереву, стремительно взлетел вверх по стволу, перепрыгнул на крышу и скрылся.

– Поклянись, что не разгласишь, – говорил Петя.

– Клянусь, – прошептала Эльмира.

Петя вдруг остановился за дровяными сараями, отвалил в сторону лист старой фанеры, раздвинул кусты, и Эльмира увидела самодельные солнечные часы. По ним мастер Пит деловито установил время и обернулся к ней:

– Мне пришло время тебя покинуть…

– Куда ты? – робко спросила она.

– Много будешь знать, скоро состаришься.

– Ах, Петр, это невыносимо. Бесконечные тайны! – с неожиданным жеманством произнесла Эльмира.

Полоснув по ней испепеляющим взглядом, мальчик стремительно удалился. С крыши в это время доносился пленительный полный грусти альт, но девочка не слышала его.

Марина и Малахитов, взявшись за руки и с улыбками поглядывая друг на друга, шли по главной улице в вечерний час. Закатное солнце выглядывало из-за башни конструктивистского дома и косым светом озаряло окна, витрины и кафельные стены некогда импозантных торговых рядов, башни и бастионы старого кремля, купола церквей и мечети. Солнце это прыгало в глазах напряженно и радостно наэлектризованной толпы людей, молодых и старых, в глазах раненых, разгуливающих по городу в халатах, девушек в танкетках, фронтовиков, обвешанных орденами… это был свет щемящего ожидания победы, грядущего праздника, ожидания новой фантастически прекрасной жизни…

– Как ты думаешь, Женя, Гитлера поймают? Мы или союзники? – спросила Марина.

– Конечно, Берлин уже окружен! – воскликнул Женя.

– С вашего разрешения, молодые люди, – приподнял шляпу встречный старичок. – Берлин пал!

– Как пал?!!

– Гарнизон капитулировал…

Свежая эта новость молниеносно неслась уже по главной улице… Люди собирались в кучки, размахивали руками.

– Женя, какая жизнь будет после победы? – тихо спросила девушка.

– Прекрасная, новая, совсем новая жизнь, – еле слышно прошептал он ей прямо в ухо и поцеловал в щеку.

– Что ты чувствуешь сейчас? – спросила она.

– Я тебя люблю…

– А еще?

– Гордость. Я горжусь нашим поколением. Кажется, ведь сосем недавно мы были такими, как твой Петька, гоняли в футбол, фантазировали… и вот… мы выстояли… мы… понимаешь?.. мы, молодые… и те, которые погибли, и ты, и я…

– Я люблю тебя, – прошептала она.

Забыв обо всем, они стояли, прижавшись друг к другу, возле витрины сатирического окна РАСС, на котором в разных ужасных позах кривлялся угасающий Гитлер.

Между тем из толпы с противоположной стороны улицы за ними следили сощуренные глаза Пети. Мальчик стоял у входа в цирк под огромным плакатом «Финальные схватки по греко-римской борьбе с участием Громобоя, Луиса Карнеги и других чемпионов». Кепчонка Петина была надвинута на глаза, руки в карманах, то и дело он цыкал слюной через зубы. Вразвалку к нему подошел Пилюля.

– Здорово, Вакса!

– Привет, Пилюля!

– Сколько у тебя осталось?

– Десяток.

– Видишь летунов? Толкни им.

Вразвалочку – ну прямо «Костя-капитан» – Петя подошел к группе офицеров. Те возбужденно обсуждали последнюю новость.

– Эй, летуны, билеты надо? – крикнул Петя.

Один из офицеров обернулся к нему.

– Слыхал, пацан? Берлин капитулировал. Давай сюда все твои билеты.

– Уже капитулировал – какая досада, – пробормотал мальчик, считая деньги.

– …Пойдем в цирк, Маринка? – предложил Малахитов.

– Да там билетов никогда нет.

– Плевать, купим у спекулянтов. Я зарплату получил.

…Петя, увидев приближающуюся сестру, заметался, но поздно – Марина уже подбегала к нему с расширенными в ужасе глазами.

– Петя, ты чем здесь занимаешься? – она схватила его за плечо.

– Это мое личное дело! – огрызнулся мальчик, пытаясь вырваться.

– Сначала ты в чистильщики полез, а теперь спекулируешь билетами? Петя! – девушка чуть не плакала. – Если бы мама увидела…

– Предатель! Шпион! Канцелярская крыса! – прошипел мальчик в адрес стоящего поодаль Малахитова.

– Петенька, ну что ты говоришь, – с отчаянием взмолилась Марина. – Какая он крыса? Он работает в военкомате, готовится в мединститут.

– Пусти! – мальчик вырвался, перебежал улицу и исчез.

Марина ударилась в слезы. Малахитов хотел было ее увести, но вдруг вблизи послышался вальяжный урчащий голос:

– В чем-то непорядок, леди и гамильтоны? В цирк охота? Прошу! Посажу в генеральской ложе…

Боря Мамочко галантно взял под руку Марину, пропустил вперед Малахитова.

– Проходи, проходи, адмирал…

Кабинет Мамочко. Петя сидит в углу, жалкий и мрачный. Входит Борис. Встав к мальчику спиной, он отвинчивает верхнюю половину украшающего стол крупнокалиберного снаряда, вытаскивает из нижней половины солидный пузырь, с наслаждением отхлебывает. Садится за стол.

– Чего скис, орел? С сеструхой полаялся? Бывает…

– А чего она ходит с этим… он за мной следит… – бормочет Петя.

– Он не только за тобой следит, – со значением говорит Мамочко. – Личность подозрительная. Думаешь, шпалер у него просто так? Думаешь, в натуре за храбрость?

Мамочко вдруг открывает в стене маленькое квадратное окошко, дает Пете огромный флотский бинокль.

– Смотри прямо по курсу, в главную ложу. Видишь его?

Перед глазами Пети трибуны цирка и очень близко некогда обожаемый, а ныне презренный Малахитов. Вот он наклоняется к девушке, целует ее в щеку. Марина смеется.

– Запомнил эти черты? – спрашивает из-за Петиной спины Мамочко.

– Да уж, запомнил, – сквозь зубы цедит мальчик.

– А теперь смотри сюда, – Мамочко отводит Петю к столу и кладет перед ним фотокарточку.

На снимке изображен сам Мамочко в обнимку с каким-то парнем, у которого и голова обвязана, и кровь на рукаве, и плечи обтянуты рваной тельняшкой, а у ног – пулемет «Максим». На снимке надпись: «Дорогому другу Борису на долгую добрую память. Не забывай Севастополь. Евгений Малахитов».

– Что же это такое? – ошарашенно спрашивает Петя.

– Раньше не хотел тебе показывать. Проверяли…

В этот момент в кабинет вошел и поставил в угол туго набитый портфель храбрый кормилец хищников. Мамочко закрыл надпись на снимке и подозвал его.

– Эй, главстаршина, глянь-ка. Узнаешь?

– Женька Малахитов, – хмуро сказал типус. – Царствие ему небесное…

С этими словами он вышел.

– Он что же?.. – спросил Петя.

– Погиб Женька. А этот… – Мамочко кивнул в сторону арены, – не тот человек, не тот… Недаром он в военкомате притерся, возле документов…

– А вы откуда знаете, товарищ Мамочко? – спрашивает, стуча зубами, Петя.

– А вот оттуда. – Мамочко показывает мальчику издалека какую-то красную книжечку. – Всего сказать тебе не могу. Теперь понимаешь?

– Кажется, догадываюсь, – постукивая зубами от напряжения, говорит Петя.

– Будем брать, – жестко говорит Мамочко. – Но для начала нужно его незаметно обезоружить. Возьмешь на себя?

– Да!

– Молодец! Горжусь! – рявкает гигант. – Вместе с ними горжусь! – Он показывает рукой на «товарищей по оружию». – Ты сам из Ленинграда?

– Да, из Ленинграда… – шепчет Петя.

– Ленинград… – с тяжкой мужской горечью произносит Мамочко и на секунду, как бы отрешается, как бы уходит памятью в былые бои. Потом как бы смахивает воспоминания, журчит ласковым котом: – Ну, а как у тебя на билетном фронте?

Вконец замороченный мальчик кладет на стол пачку денег. Мамочко небрежно смахивает деньги в ящик стола, поясняя – «спецфонд» – и, наконец, наносит завершающий удар, последний мазок на холсте: ставит на стол лакированные туфельки.

– А это тебе. Узнаешь, Петяй? Матухины, ленинградские?

– Откуда вы знаете? – заплетающимся языком спрашивает мальчик.

– Мы все знаем…

Поздним вечером 9 мая 1945 года в мраморном доме, как и во всем городе, как и во всей стране, люди не спали. Во всех кабинетах и углах включенные на полную громкость радиоточки передавали музыку. Все ждали…

– Камил Баязитович, ну скажите, ну, пожалуйста, – приставал к административному работнику фотограф-сапожник дядя Лазик. – Ведь сегодня, правда же? Сегодня, да? – он многозначительно показывал на круглую тарелку репродуктора.

– Поживем – увидим, – посмеивался Камил Баязитович. – Всякому овощу свое время. Главное, товарищи: враг будет разбит, победа будет за нами.

– Нина Александровна! Товарищ Самолюбовер! – бросился дядя Лазик к соседке-юрисконсульту. Он был охвачен радостным возбуждением. – Думал ли я, отступая из Гомеля, что доживу до этого дня?!

Нина Александровна в парадном крепдешиновом платье курила толстую папиросу «Герцеговина Флор» и прослушивала патефонную пластинку:

Сашка, как много в жизни ласки.

Как незаметно бегут года… —

хрипел патефон. Дама с затуманенным взором протянула дяде Лазику портсигар с «Герцеговиной».

– Всю войну берегла и вот не сдержалась. Это «Герцеговина Флор». В нашем кругу до войны курили только эту марку. Угощайтесь, Лазарь, но прежде дайте-ка я вас поцелую.

Дядя Лазик зашатался, потрясенный отличнейшим поцелуем, и с папиросой за ухом бросился на кухню.

На кухне поправившаяся тетя Зоя, раздув огонь под гигантской миллионерской плитой, во главе целого отряда женщин колдовала над пирогами. Ребята крутились вокруг плиты, но тетя Зоя на них покрикивала:

– Цыц-те! Вот как объявят, так и запируем…

– Товарищи женщины! Это нужно увековечить! – Дядя Лазик влез на кухню со своей треногой. – Пирог победы! Внимание!

– Дядя Лазик, – дернул его за штанину какой-то малыш. – А что бы вы с Гитлером сделали, если бы поймали?

– Я бы! Я бы! – задохнулся дядя Лазик. – Я бы отхлестал мерзавца по щекам! При всех, дети! Заметьте, при всех!

Женщины и дети сгруппировались вокруг плиты для снимка, но тут в кадр, потрясая роскошными мускулами, влез хмельной Боря Мамочко.

– Кому война, а кому мать родна! – басит он косым ртом. – Эй, Лазик, курочка ряба! Я тебя имел!

Играя плечами, выпирающими из белой майки, молодой инвалид стал теснить фотографа в коридор, напевая:

Дорожку, не спеша,

Старушка перешла,

Навстречу ей бежит мильционер…

– Борис, возьмите себя в руки, – говорит дядя Лазик. – В такой день, Борис!

В коридоре появилась Марина, и Мамочко тут же забыл про фотографа. Девушка шла быстро, вид у нее был озабоченный и хмурый, но Мамочко преградил ей дорогу.

– Маринка, с победой! Хочешь портвейну? Маринка, новую жизнь хочу начать, от тебя зависит… махнем в Ашхабад?

– Ну вас к черту, Мамочко! – Марина резко оттолкнула его и хлопнула перед его носом дверью.

– Видали?! – возопил Борис. – Инвалида обижают! Ахиллеса Второй мировой войны! Ну, Маринка, запомни – все равно от меня не уйдешь!

– Прекратите безобразничать, гражданин Мамочко! – прикрикнул на него из своих дверей Камил Баязитович.

– Прекращаю. – Мамочко стушевался и скрылся в своем полуподвале.

Марину в ее жилище ожидал Малахитов, по обыкновению с книжкой. Пальтецо его висело на учебном пособии, т. е. на скелете в непосредственной близости от камина.

Когда Марина вошла, Малахитов бросился к ней, но она отстранилась и воскликнула:

– Женя, представляешь, какой ужас!

– Что случилось? – побледнел Малахитов.

Как раз в этот момент из камина высунулась чумазая рука, быстро скользнула к карману малахитовского пальто и исчезла уже с наградным пистолетом.

– Со станции пропала партия пенициллина, – проговорила Марина. – У нас в госпитале траур. Пенициллин – это ведь чудо! Он мог спасти сотни жизней! – Она в отчаянии швырнула свою сумку на кровать.

– Урки? – спросил Малахитов.

– Ну, а кто же еще? Сторож, говорят, был мертвецки пьян, да еще и связан. Сволочи какие, это просто нелюди… Что может быть отвратительнее, Женя, чем наживаться на лекарствах. На чужих жизнях!

Девушка закрыла глаза ладонью, несколько секунд постояла так, потом спросила:

– Петька не появлялся?

– Не-нет, – запинаясь, виновато проговорил Малахитов.

– Петя! Петя! – крикнула Марина в камин.

В ответ только загудела труба.

– Вот горе-то мое! – совсем «по-бабьи» вздохнула девушка. – Второй день не появляется. И чего он тебя невзлюбил, Женечка?

– Я об этом много думал, Марина, – сказал Малахитов. – Сначала он разочаровался во мне из-за этого пальто, из-за демобилизации, герой превратился в канцелярскую крысу, потом в предатели зачислил, не знаю уж почему, но… на самом-то деле он, наверное, бессознательно боится, что я отниму у него…

– Меня? – тихо спросила Марина.

– Ну да… разве ты не догадалась? Ведь он еще ребенок, и кроме тебя…

– Наверное, ты прав, – проговорила Марина. – Самое неприятное, что он попал под влияние этого мастодонта…

– Кстати, о Мамочко, – прервал ее Малахитов. – На днях майор Ковалев почему-то затребовал его дело из архива. Оказывается, он никакой не моряк, а в хоз-взводе служил, а с ранением дело темное…

– Что это? – вдруг воскликнула Марина.

В камин из трубы спускались обмотанные бечевкой лакированные лодочки. Сверху к бечевке была прикреплена фанерная дощечка с надписью: «Поздравляем с победой! Доброжелатель».

В коридоре, в темном углу, Петя осторожно стучится к Мамочко. Дверь не открывается. Снизу доносится рев хмельных голосов:

На пароходе я плыла,

Погодка чудная была…

– Петя!

Услышав голос Эльмиры, мальчик отскакивает от дверей и сует руку в карман. Эльмира подходит к нему. В ожидании победы она принаряжена – новое платье, свежие банты, белые носки. Уверенная, что все это произведет на Петю очень сильное впечатление, она стоит, скромно потупив глаза.

– Ну? – мрачно спрашивает Петя, цыкая сквозь зубы.

– Сегодня мне разрешили не спать, – говорит Эльмира.

– Ха! А знаешь, что у меня в кармане?

– Нет, не знаю…

– Одна маленькая собачка, которая больно кусается, – таинственно прошептал Петя и после этого дьявольски захохотал.

– Петр, ты несносен! – всплеснула руками Эльмира, но мальчик уже несся от нее прочь по коридору.

Ильгиз работал в подземелье, словно шахтер в забое, когда, возбужденно блестя глазами, туда заполз Петя.

– Гизя, смотри! – прошептал он и показал товарищу лежащий на ладони маленький пистолет.

– Откуда? – воскликнул Ильгиз.

– Я обезоружил опасного преступника и должен передать этот шпалер кому следует… Между прочим, заряженный!

– Что-то ты, Петька, заливаешь! – недовольно сказал Ильгиз. – Вообще тут о тебе беспокоится… Электрификация твоя… Со мной говорила.

– Это почему же моя?

– А чья же?

Ильгиз сильно ударил ломиком в стену, и… кирпич упал в темноту, по ту сторону стены что-то звякнуло.

– Фонарик! – крикнул Петя, бросаясь вперед.

Луч фонарика осветил сквозь отверстие в стене бок какой-то бочки, угол кованого сундука…

– Вот она, пещера Аладдина! – пробормотал, трясясь от возбуждения, Петя.

– Неужели действительно клад? – у невозмутимого Гизи постукивали зубы. – За работу, мастер Пит, за работу!

Ребята застучали ломиками, расширяя отверстие.

…

И вот они в пещере, вокруг них КЛАД, повсюду КЛАД, вдоль стен и под ногами, и свисает с потолка… СТРАННЫЙ КЛАД…

Луч фонарика выхватывает из темноты гирлянды копченых окороков и колбас, связки кирзовых и хромовых сапог, охапки дубленых полушубков, большие бутыли с бесцветной жидкостью и ящики с водкой, огромные мешки…

– Сахар, – оторопело говорит Ильгиз, запуская руку в один из мешков. – Настоящий…

– Пшено, – бормочет Петя. – Гречка… Какой-то странный клад, герцог Гиз…

Луч скользит дальше и останавливается на пирамиде картонных ящиков с иностранными надписями.

– Мэйд ин ю эс эй, – читает Петя и хватает за плечо друга. – Это пенициллин! Его украли вчера с товарной станции! Я слышал – Марина плакала…

Вдруг где-то совсем близко застучали отодвигаемые засовы.

– Атас! – прошептал Ильгиз.

Фонарик погас, мальчики притаились за ящиками.

В подвале загорелась пыльная электрическая лампочка. С рыканьем, с отхаркиванием и плевками ввалился Мамочко, а за ним еще трое каких-то типусов.

– Без паники, фраера! – рявкнул Мамочко. – С пенициллином смоемся, и мы в законе! Тащите ящики к «доджу»!

Сверху донеслись стук дверей, быстрые шаги, и в подвал влетел с мокрым носом не кто иной, как Пилюля.

– Слон, я от Седого! – взвизгнул он. – Мы засыпались! Легавые вот-вот…

– Знаем! – гаркнул Мамочко. – Берись за ящики!

– Ай! – крикнул вдруг Пилюля и присел.

Перед бандитами во весь рост стоял Петя с пистолетом в руке. Рядом с ним поднялся с двумя ломиками Ильгиз.

– Руки вверх! – скомандовал Петя звенящим голосом. – Я разгадал вас, коварный Мамочко, вы уркаган и спекулянт, вам не удастся осуществить свои преступные планы!

– Кончай! Але, кончай! Ты че, псих, что ли? – бормотал Мамочко с поднятыми руками, опасливо косясь на пистолет.

– Поднимайтесь! – крикнул Петя. – Вы будете переданы представителям закона!

– Кончай, Петь, – вдруг жалко хмыкнул носом преступник-гигант. – Чего ты от меня плохого видал, кроме хорошего? Мне самому, Петь, – он всхлипнул, – эта жизнь под завязку надоела. Хотел по-честному… с Мариной… может, породнимся… – он размазал слезы по квадратному лицу.

Бандиты попятились вверх по лесенке, но в этот момент Пилюля, упущенный мальчиками из виду, бросился сзади на Петю с пустым мешком. Растерявшийся, ослепленный Петя упал на колени и выронил пистолет. Бандиты тут же ринулись в атаку, сбили с ног Ильгиза, быстро скрутили обоих мальчиков и втащили их наверх, в квартиру Мамочко. Мамочко, все еще всхлипывая, поднял пистолет и сунул его в карман.

Тетя Зоя с тяжелым противнем в руках шествует по мраморному дому, оделяя всех пирожками.

– Мариша! Возьми-ка пяток горяченьких! – кричит она. – Сейчас победу объявят!

Марина откидывает занавеску.

– Спасибо, тетя Зоечка! Ой, какие красивые!

Взяв пирожки, она замечает Эльмиру.

– Эля, ты не видела Петра?

– Совсем недавно своими глазами, – отвечает девочка и вздыхает: – Он стучался в дверь к этому Мамочко, а потом стремительно исчез.

– Куда? Ты не знаешь?

– Я знаю, но сказать не могу.

– Элечка, я тебя умоляю!

– Нет, Марина, это тайна… Я поклялась!

Взмахнув косицами, Эльмира убегает с закушенной от волнения губой.

Связанный Петя с грязной тряпкой в глотке в отчаянии обводит глазами квартиру Мамочко, всю обвешанную коврами с оленями, с пастушками, маркизами, лебедями, башнями и княжнами.

Между тем бандиты вытаскивали из подвала ящики с бесценным лекарством и передавали их в окно, где виднелось грязное колесо «доджа».

Петя вытолкнул языком кляп и воскликнул:

– Вы, гнусные похитители человеческих жизней, все равно вам не избежать вашей плачевной участи!

– Я тебя сейчас придушу, сучий потрох! – в бешенстве вдруг взревел Мамочко.

Огромная его клешня уже повисла над мальчиком, когда послышался мощный левитановский раскат:

– ВНИМАНИЕ ГОВОРИТ МОСКВА РАБОТАЮТ ВСЕ РАДИОСТАНЦИИ СОВЕТСКОГО СОЮЗА…

Откуда донесся в воровскую «малину» этот спасительный для Пети голос? Он звучал все с большей силой, он, казалось, проникал через стены, весь мировой эфир был заполнен им.

Мамочко, испуганный этим голосом, в страшной раскоряченной позе застыл над Петей, потом заметался.

– Быстрей, быстрей, фраера! Припухнем, как мыши!

Вдруг кто-то сильно застучал в дверь, задергал, и бандиты замерли. Пилюля подкрался к дверям, заглянул в щелку, обернулся.

– Это Маринкин хахаль…

– Борис, откройте! Откройте же, черт возьми!.. – закричал из-за двери Малахитов.

Мамочко рванулся, швырнул связанного Петю вниз, в подвал. Туда же полетел и Ильгиз.

– А зачем же дверь ломать? – плаксиво вопросил Пилюля вбежавшего в комнату Малахитова.

– Борис, вы не видели Петю, – спросил Малахитов, настороженно оглядывая всю компанию и пытаясь выбрать наиболее удобную для обороны позицию. Трое между тем заходили ему за спину, Мамочко улыбался.

– Петю, говорю, не видел? Марина волнуется, – сказал Малахитов.

– Нет, Женечка, не видел. Портвейну хошь? С победой? – прожурчал Борис.

– Женя, мы здесь! – донесся из подвала голос Пети.

Мамочко тут же замахнулся стулом, но реакция у десантника была быстрее. Двумя ударами, в живот и в челюсть, он свалил Мамочко и бросился в подвал. Едва он исчез в подвале, как шустрый Пилюля захлопнул за ним тяжелую дверь и заложил все задвижки.

– Молодчик, Пилюля, – похвалил его, кряхтя, Мамочко. – Так-то лучше, без мокрого дела. Ходу, фраера, ходу!

Один за другим бандиты вылезли в окно, и «додж» отъехал.

– Ну, что ж, – сказал Малахитов, разрывая веревки, опутывающие мальчиков, и оглядывая помещение. – От голода, во всяком случае, мы здесь не погибнем.

Мальчишки, освобожденные от пут, вскочили на ноги.

– Женя, на самом деле вы сыщик? – спросил Петя. – Вы из уголовного розыска?

– Да, я настоящий Шерлок Холмс, – усмехнулся Малахитов.

– Их надо догнать! У них пенициллин! – закричали мальчики.

– Вон что! – присвистнул Малахитов, попробовал дверь ногой. – С этой дверью мы провозимся не меньше часу.

– За мной! – крикнул Петя и повлек «сыщика» к проломанному ими лазу.

…Три подряд пистолетных залпа прозвучали под окном Марины. Целый отряд блистательных офицеров из команды выздоравливающих и среди них один поляк и один американец, приветствовал красавицу.

– Марина! С победой! Ма-ри-на! Виктори!

Глаза парней светились гордым и счастливым огнем победившей молодежи.

– Мальчики, поздравляю! Мальчики, мы победили! – сквозь слезы кричала девушка.

По ночной предрассветной улице бежали к центру города потерявшие от счастья голову люди. Из окон неслись крики, пенье, и, перекрывая весь это шум, звучал над улицами приказ победы:

– ПОБЕДА! ПОБЕДА! ПОБЕДА!

Между тем Малахитов, Ильгиз и Петя неслись по проходным дворам, перепрыгивали через заборы… Некоторое время за ними бежала Эльмира, но потом, запыхавшись, отстала.

– Вот следы «доджа»! – крикнул Ильгиз, показывая на мостовую в узком переулке.

Следы на мокром асфальте вели к большой улице, полной сейчас ликующими, несущимися куда-то, размахивающими флагами людьми.

В это же самое время милиция обыскивала «малину» Мамочко. Высунувшийся из подвала сержант докладывал:

– Товарищ капитан, пенициллин в подвале не обнаружен!

Торопливо вошел сотрудник в штатском.

– Возле дома следы «доджа», товарищ капитан.

Капитан скомандовал:

– Силин, Слесаренко, Сагитов берите машину! Проверьте оружие!

– Вон они! Вон они! – закричал Петя, показывая в конец улицы, где сквозь людские запруды медленно пробирался «додж» с бандитами.

Мамочко сквозь зубы бормотал ругательства. Их машина была окружена танцующими, водящими хоровод людьми. В толпе качали фронтовиков, целовались, пели…

Низко над улицей один за другим полетели три биплана, они рассыпали листовки «С победой, товарищи!».

Мамочко, отмахиваясь от листовок, прорычал:

– Весь город сбесился. Газу, волки, газу! А то припухнем…

– Товарищи, пропустите! Там в машине бандиты! – кричал Петя. – Мы преследуем бандитов!

Никто его не слышал в общем гомоне, в реве оркестров.

Внезапно все звуки перекрыл серебряный звук трубы, и из боковой улицы на перекресток выехал гусар с красным флагом и с трубой. Конь, прекрасный цирковой конь с голубым султаном, весело танцевал под ним.

Вслед за гусаром появился слон, на спине которого стояли с флагами два мальчика в цирковой униформе. С боков слона свисали два больших плаката «С победой, товарищи!». За ним неслась ватага детворы, подпрыгивая, старалась дотронуться до кончика бахромчатого уха, и слон в честь этого дня милостиво разрешал такую дерзость.

– Дуров! – закричали в толпе. – Смотрите, Дуров на улице!

Пробиться сквозь толпу стало совсем невозможно, к тому же Петя и Ильгиз, потрясенные феерическим цирковым шествием, на какое-то время забыли о погоне.

Это был совсем не тот цирк, который показывал Пете Мамочко, в нем не было ничего мрачного, никакого намека на какую-то зловещую тайну. Это был веселый молодой цирк с его лукавыми тайнами.

За верблюдом ехала «эмка», на крыше которой сидел леопард, погруженный в тупую меланхолию. Зато медведи внутри машины вели себя крайне вольно, хохотали, хлопали друг друга лапами по носам, звенели бубенцами. За «эмкой», стуча копытцами и бренча, бежало несколько упряжек пони, а в тележках была напихана уйма всякого ученого зверья, и скоморохи дудели в дудки и били в бубны, а следом за упряжками вновь появились танцующие кони, и вся эта ослепительная кавалькада прошла перед толпой, перед горящими глазами детей, словно отделяя своим фантастическим шествием страшные военные годы от будущих прекрасных мирных лет.

Петя, Ильгиз и Малахитов выбрались из толпы и медленно пошли по относительно малолюдной улице. Заря уже освещала крыши и верхние этажи домов. В прозрачном небе кружились листовки, сброшенные с самолетов.

– Теперь мы их окончательно потеряли, – огорченно сказал Петя.

– Неужели смоются? – вздохнул Ильгиз. – А где милиция, Женя?

– Не знаю, – развел руками Малахитов.

– Разве вы не сыщик? – спросил Петя.

– Нет, Петька, я обыкновенная канцелярская крыса…

Петя виновато шмыгнул носом.

– Жалко, Петька, что Пилюля выбил у тебя пистолет, – сказал Ильгиз. – Прострелил бы им шину…

– Пистолет? У меня тоже пропал пистолет… – проговорил Малахитов, глядя на Петю. – Ты не видел его?

Петя остановился и опустил голову.

– Женя… я… меня обманули… я думал…

Навстречу им по улице шел увешанный орденами фронтовик. Одной рукой он тащил за собой тележку с мороженым, другой вздымал над головой бутылку вина.

– Ребятам мороженое! Взрослым глоток рому! – провозглашал он громогласно. – Налетай – подешевело! С победой! Глотни, моряк! – сказал он, заметив синие полоски на груди Малахитова. – Пацаны, получайте! Скоро будет настоящее мороженое! Из молока!

Мороженщица поспешала за ним, причитая:

– Тележку-то не покалечь, генерал! Я за нее ответственная!

Когда счастливый фронтовик удалился, Малахитов обнял Петю за плечи и сказал Ильгизу:

– Ильгиз, нам нужно поговорить с мастером Питом с глазу на глаз, а ты пока беги в ближайшее отделение милиции и обо всем доложи.

– Вас понял! – бойко козырнул Ильгиз и побежал по улице с мороженым в зубах.

Малахитов и Петя зашли в безлюдный переулок и остановились под кирпичной аркой старого дома.

– Это ты взял пистолет? – тихо спросил Малахитов.

Петя кивнул и умоляюще посмотрел на моряка.

– Женя, скажите, какая у вас настоящая фамилия?

Малахитов не успел ответить, как в переулок, взвизгнув тормозами на повороте, влетел «додж» и остановился боком, ибо впереди был тупик.

– Куда заехал, лапоть?! – взревел Мамочко.

Водитель попытался было развернуться, но тут на подножку «доджа» вскочил Малахитов, вырвал ключ зажигания и зашвырнул его за высокий забор, в густой сад.

В следующее мгновение Мамочко ударом ног сбросил моряка на мостовую.

– Сдавайся, Мамочко! – крикнул Малахитов. – Ты-то от меня не уйдешь!

Он встал и сделал шаг к машине. Бандиты, забыв про своего хромого вожака и драгоценный груз, приноровились было бежать, как вдруг Мамочко сунул в руку Пилюле пистолет и заорал зверским голосом, показывая на Малахитова:

– Стреляй в легавого, волк!

Пилюля с исказившимся лицом сделал несколько выстрелов, и Малахитов упал.

– Женя! – отчаянно закричал Петя и бросился к упавшему.

С ревом низко-низко прошел над переулком биплан и сбросил целый ворох праздничных листовок.

Пилюля, осознав содеянное, громко истерически зарыдал. Он продолжал стрелять, теперь уже в Петю, но рука его не слушалась, пистолет плясал в воздухе, и пули летели куда попало. Одна из них сорвала штукатурку прямо перед носом вбежавшей в переулок Эльмиры.

– Стойте, дешевки! Подождите! – кричал Мамочко улепетывающим подручным, но те его не слышали. Мамочко ковылял по асфальту, всхлипывал, размазывал слезы по подбородку, бормотал:

– Эх, не заладилась у тебя житуха, Мамочко Борис…

Далеко убежать им не удалось: в переулок въехала милицейская машина, и бандиты подняли руки вверх.

…

Петя держал за руку Малахитова и умоляюще шептал:

– Женечка, не умирайте… Женя, пожалуйста, не умирайте…

– Стараюсь, – сквозь зубы простонал Малахитов и потерял сознание.

Подъехала «Скорая помощь». Моряка положили на носилки, голова его приподнялась.

– Петя! – позвал он.

– Женя, можете ли вы простить мне канцелярскую крысу? – воскликнул мальчик. – Можете вы меня простить за все?

– Марину… Марину береги… – прохрипел Малахитов. Голова его упала.

Носилки задвинули в фургон.

Солнце уже заливало весь город, все запруженные веселой толпой улицы, горело в окнах, в стеклах трамваев, в глазах…

Ликование продолжалось, но теперь оно приняло уже более спокойный характер, хотя кое-где начиналась вдруг веселая охота за фронтовиком, и вот уже бравый вояка, придерживая головной убор, летел в воздух.

Петя тихо шел в толпе с отрешенным видом. Он миновал бухающий геликонами огромный оркестр и оказался на площади около танцующих и поющих людей. Звук оркестра уплывал вдаль, но приближалось пение патефонов, которые стояли прямо на асфальте и вокруг которых танцевали маленькие группки молодежи.

Барон фон дер Пшик

Отведать русский шпик

Давно собирался и мечтал, —

пел Леонид Утесов.

Ты меня ждешь

И у детской кроватки не спишь, —

пел Марк Бернес.

В запыленной пачке старых писем

Мне случайно встретилось одно, —

пела Клавдия Шульженко.

За Петей, не сводя с него глаз, но не решаясь приблизиться, шла Эльмира.

– Говорят, что Гитлера видели в Дублине переодетым в женскую форму, – пробасил кто-то в толпе.

– В Аргентину! Сбежал на подлодке в Аргентину, – уверенно возразил другой.

Петя остановился под колоннами городского оперного театра и прислушался.

– Все это байки, бандит отравился крысиным ядом. Увы, но это так, – сказал кто-то третий.

– Главное, товарищи, это суд истории, а он беспощаден! – провозгласил высокий голос.

Петя увидел в толпе голову своего старого учителя, улыбнулся и сел на ступеньку театральной лестницы. Он не заметил сам, как заснул, прислонившись к коринфской колонне и по-детски приоткрыв рот.

Площадь таинственным образом очистилась. Освещенная ранним солнцем, она была совершенно пустынна, если не считать маленькой черной фигурки, торопливо двигавшейся по дальнему ее краю.

Петя встал, посмотрел из-под ладошек на площадь и торопливо сбежал с театральных ступеней.

– Эй, – крикнул он маленькой черной фигурке. – Подождите минутку!

Человек, видимо, не услышал его крики и свернул за угол.

Петя прибавил шагу, пересек площадь, свернул за угол.

Улица была пустынна и нема. Низко висели трамвайные провода, голубели, как осколки зеркала, лужи, длинной чередой вдоль улицы стояли пустые трамваи, словно где-то впереди прервался ток, и только ветер кружил над спящими домами белые, розовые, голубые листовки и тихонечко подвывал.

Вдруг на крыше первого трамвая появилась бесшумно вальсирующая девочка.

– Элька! – крикнул Петя.

Девочка не слышала. Кружась, перепрыгивала она с трамвая на трамвай.

– Электрификация!

Сделав пируэт на последнем трамвае, девочка исчезла, словно растаяла.

Весь город был пуст, и перед мраморным домом не было никого, если не считать скромной фигуры, которая стояла у подъезда и настойчиво поворачивала ручку звонка.

Петя приблизился к сутулой фигуре с выпирающими под вытертым пальто лопатками, с костяными дужками ушей, подпирающими видавшую виды шляпенку.

– Вы к нам? – спросил он.

Фигура передернула плечами, но не ответила.

Дверь подъезда медленно, со скрипом открылась, и за ней Петя увидел тетю Зою с ухватом и всех ребят своего дома, в том числе и самого себя.

– Милости просим, – сказала тетя Зоя незнакомцу. – На пирожки потянуло? Заходите.

– Простите, ошибся номером дома, – глухо сказал человек. – Думал, 22, оказалось 55, должно быть, посмотрел не с того ракурса.

Теперь Петя смотрел на него из подъезда. Лицо незнакомца было почти целиком скрыто низко надвинутой шляпой и поднятым воротником, однако видны были клоунские усики и косая челка. Старое пальто, явно с чужого плеча, доходило до пят, и только поблескивали головки новеньких калош.

– А вам кого? – спросил Петя.

– Тише! – одернул его Ильгиз. – Что ты, не понимаешь? Заходи сзади, мастер Пит…

Незнакомец сделал шаг назад, шепеляво пробормотал:

– Простая ошибка, элементарная путаница… Думал, 22, оказалось 55…

Он вдруг повернулся и побежал прочь с большой скоростью, только замелькали калоши.

Ребята бросились за ним, и среди них с удивительной легкостью, ни на шаг не отставая, понеслась тетя Зоя.

Поднимая тучи брызг, незнакомец улепетывал по проезжей части улицы. Он то пропадал из виду, и тогда преследователи как бы попадали в какой-то мрачный зловеще гудящий тоннель с трепещущими факелами, то вдруг оказывался на расстоянии протянутой руки, и все тогда освещалось ярко и отчетливо, и погоня становилась чуть ли не веселой забавой.

– Эй, кто первый?! Кто первый?! – кричали ребята, протягивали руки, чтобы схватить незнакомца за полу пальто или за пятку, но в самый последний миг он уходил из-под рук. Слышалось его тяжелое дыхание, хрип, какой-то металлический скрежет, иногда он трагически восклицал:

– При чем тут я? Приборы подвели! Сволочи приборы! Под суд!

Так они пробежали весь город и устремились под гору, где текла небольшая река, а за ней раскинулось во всю ширь лиловатое предрассветное Заречье с матово блестящими многочисленными озерами.

Через реку был перекинут узкий деревянный мост. На перилах этого моста сидела, свесив кудри, красавица Марина, а также не меньше двух десятков ее рыцарей, блистательных пилотов. Среди них был, надо сказать, и сам Петя в форме лейтенанта.

Серж играл на губной гармонике, а Джордж на кларнете, и все летчики пели своими молодыми голосами:

Ночь коротка,

Спят облака,

И лежит у меня на погоне

Незнакомая чья-то рука…

Вдруг послышался топот крепких ног по доскам моста. Со стороны Заречья бежал Женя Малахитов, весь в амуниции морского десантника, с гранатами, коротким ножом, с автоматом, но также и с брезентовым портфельчиком в левой руке.

– Смотрите! – закричал он летчикам.

– Ой, мальчики, уже гонят! – воскликнула Марина.

Из города под гору бежал человечек в калошах, а за ним ватага ребят во главе с тетей Зоей, Петей, Ильгизом и Эльмирой.

Офицеры соскочили с перил, сбились в плотную группу. С застывшими улыбками они смотрели на подбегающих и молчали. Казалось, они еще не до конца верили, что эта минута пришла.

Совсем недалеко от моста человечек вдруг поднялся в воздух и полетел над рекой, выкрикивая сквозь хриплый перебивчивый вой своих двигателей:

– Чучеро ру! Хиопластр фраомоностр! Кукубу! Зилам жирнау жрав олеонон! Га-ча!

Летел он тяжело, с завалами, видно, что из последних сил.

Летчики побежали вслед за ним по мосту, следя за его полетом взглядами знатоков.

– Эх, где мой «Як»?! Где мой «Ильюшин»?! Где моя «Аэрокобра»?! – с досадой кричали они.

Малахитов на бегу расстегнул брезентовый портфельчик.

– Наверное, не нужно стрелять, – сказала ему Марина.

– Я так, слегка, в пяточку, – улыбнулся Малахитов, вынул из портфельчика Петину рогатку и прицелился.

Пораженный в пятку человечек гукнул, ухнул, раскорячившись, приземлился на другой стороне реки и побежал по мокрому полю, прихрамывая.

– Петя, спасибо за рогаточку, – сказал Малахитов и протянул своему боевому другу морскому десантнику Пете его грозное оружие.

– Пожалуйста, Женя. Всегда, когда понадобится, мое оружие к вашим услугам, – сказал мальчик.

– Вперед! – скомандовал Малахитов.

– Есть вперед! – ответил Петя.

Незнакомец бежал уже тяжело, калоши его вязли в липкой черной земле, но он почему-то не хотел с ними расстаться. Толпа детей и военных бежала за ним по пятам, но он по-прежнему в самое последнее мгновение уходил из-под рук.

Впереди в одном из маленьких озер стоял по пояс в воде обнаженный и мощный, как жабий царь, Борис Мамочко.

– Берлин брал! Кровь мешками проливал! – завопил он, нырнул, выпустил пузыри и снова появился. – Вся грудь в крови! – истерически завизжал он, сделал паузу, лукаво с загадочной улыбкой потупился, а потом рявкнул: – Искусана клопами! А-ха-ха! А-ха-ха! Червонец за шутку, граждане! Яйцами, глюкозой!

Погоня пронеслась мимо.

Впереди на берегу сидел с удочками Камил Баязитович. Увидев бегущих, он с удовольствием произнес:

– Вот это щучка! Приятный сюрприз!

Он попытался перехватить человечка в калошах, но тот, истошно взвыв, перепрыгнул через него. Камил Баязитович присоединился к погоне.

Впереди на пригорке, расставив свою треногу, суетился дядя Лазик. Рядом стояла Нина Александровна в лучшем своем платье и с хризантемой в руке.

– Внимание! Снимок для истории! Нина Александровна, свет!

Самолюбовер подняла хризантему, вспыхнул магний, озарив на мгновение жестким светом всю равнину.

Человечек на бегу сбросил калоши. Одна за другой калоши взорвались в воздухе. Со свистом пронеслась и скрылась за горизонтом шляпенка, принявшая в воздухе очертания металлической тарелки.

Человечек сбросил пальто, и оно осталось стоять на берегу болота, как какая-то нелепая скульптура.

Оставшись в полосатом трико, человечек прибавил скорости, как вдруг в розовато-зеленом, перламутровом небе запели серебряные трубы, и на горизонте появились очертания гусара-трубача, слона, верблюда, танцующих коней, медведей и скоморохов.

– Ру! Ру! Фраомоностр! – взвыл человечек, тяжело поднялся в воздух и, обессилев, рухнул вниз, прямо на дно болота.

Мелькнули в глубине зловеще знакомая косая челка и шутовские усики, погас оскал зубов, разошлись круги, и болото затихло.

– Капут Адольфу! – проговорил Малахитов и вытер пот со лба.

Женская рука легла на голову спящего у театральной колонны мальчика.

– Мама… – нежно улыбнулся, не открывая глаз, Петя. – Мама, это ты?

Рука, потрепав его вихры, скользнула на щеку. Марина склонилась к нему, поцеловала в лоб и прошептала:

– С победой, Петенька…

Не открывая глаз, мальчик нащупал руку сестры и сжал ее.

– Ты только не бойся, Маринка… Ты только ничего не бойся…

– Я не боюсь, мой мальчик. Ведь ты со мной…

На площади все еще танцевали. Вся площадь кружилась в стремительном вальсе. Петя открыл глаза и прямо над собой высоко в бескрайнем небе увидел блестящий на солнце самолет. Он летел в мир без войны, в будущую Петину юность…

1970

апрель – август – ноябрь

Перекресток

сценарий

Все было в полном порядке; как говорится, все было «в ажуре» внутри чудесного новенького автомобиля: качался привязанный к зеркальцу заднего вида африканский божок-талисман, ритмично подрагивал фигурный (бригантина в стекле) набалдашник на кулисе скоростей, крутились лопасти маленького вентилятора на боковой стойке, звучала стереофоническая музыка, заднее стекло было задернуто кремовой шторкой, да к тому же за шторкой еще лежал плюшевый тигр.

В полном порядке были и пассажиры: мужчина за рулем и женщина справа от него. Лиц их мы не видим, но по причесанным затылкам и аккуратным воротничкам понимаем, что комфортабельное и приятное путешествие в самом начале. Женщина откинулась в кресле. Чуть покачивает головой в такт музыке. Мужчина покуривает, уверенно управляет магнитофоном, вентилятором, переключает передачи, включает «мигалки» – словом, все как надо.

Раннее утро. На дороге почти пусто, лишь изредка навстречу попадается один из вечных странников – интерконтинентальный рефрижератор. Да вот тракторишко «Беларусь» не торопясь катит по боковой дороге к шоссе…

Туманы еще лежат в низинах. Перед началом затяжного, но в общем-то весьма пологого, спуска водитель новенького автомобиля увидел чудесный простор с синеватыми шкурками рощ, с бликами зари в окнах многоэтажных жилмассивов, простор, хоть и пересеченный там и сям проводами высокого напряжения, но широкий и привольный, а в конце спуска лежала голубенькая паутинка тумана, а еще ближе, у пересечения с боковой дорогой возле красного знака STOP, остановился тракторишко с длинноволосым трактористом, остановился, чтобы дать дорогу путешественникам.

Они даже успели заметить, как развеваются волосы тракториста и как блестят зубы в широкой улыбке.

– Вот видишь, – успел сказать мужчина женщине. – Вот видишь, как все чу…

Вслед за этим, прервав фразу, трактор поехал поперек дороги.

Женщина дико закричала. Мужчина сделал несколько суетливых спасательных движений – нога на педаль тормоза, руки судорожно на руль – после этого закричал и он…

…и так на диком крике, который длился, может быть, секунду, может быть, меньше, они врезались в трактор.

Магнитофон оказался самой живучей системой в автомобиле. Когда командир взвода дорожного надзора капитан Ермаков прибыл на место происшествия, из развалин неслись бодрые звуки какой-то дурацкой битовой штуки.

Картина выглядела следующим образом. Развороченный, искореженный желтенький «Фиат» колесами вверх лежал в кювете. Женщина, до пояса вывалившаяся из машины, была без движения. Мужчина стоял, обхватив столбик дорожного знака STOP, беззвучно открывал рот и дрожал. Трактор лежал на боку на полосе движения. Платформа, которую он тащил, перевернулась. В платформе, оказывается, были ящики с яйцами. Сейчас разбитые яйца усеивали асфальт, а среди них лежал, будто спал, длинноволосый тракторист.

Со всех сторон к месту катастрофы бежали люди, даже непонятно, откуда столько набралось в этот утренний пустынный час. Машины не проезжали мимо, все останавливались, водители и пассажиры выскакивали и неслись со всех ног – кто с видимым желанием оказать помощь, кто в ужасе, а кто, что греха таить, с простым живейшим любопытством.

Капитану Ермакову пришлось включить сирену, чтобы раздвинуть толпу.

Выскочив из «Волги», он закричал своим помощникам, примчавшимся уже на мотоциклах:

– Чеботарев, встречай «Скорую»! Мишин, Валько, организуйте движение на трассе! Чтоб ни одна машина не останавливалась! Начинайте опрос свидетелей! В темпе в совхоз за буксиром!

Еще через несколько секунд взвыла другая сирена, замелькали пульсирующие огни: прибыла реанимация.

Ермаков и медики, расталкивая толпу, пробились к «Фиату».

Врач бросился к женщине, поднял ее руку.

– Видите, товарищ капитан? Ее заклинило!

– Вижу! – гаркнул Ермаков и повернулся к толпе. – Эй, зрители! Нужна газорезка!

Двое-трое мужчин немедленно куда-то побежали.

– Чеботарев, пришла вторая «Cкорая»? – крикнул через головы Ермаков.

Лейтенант Чеботарев, стоя на подножке второй кареты «Cкорой помощи», размахивал жезлом и кричал: «Дайте дорогу! Отойдите от трактора!»

– Парнишка жив? – спросил Ермаков врача, наклонившегося над трактористом.

– Пока жив, – был ответ.

– Это Сашка Фофанов, – сказал кто-то в толпе.

– Из «Красного Луча»? – быстро спросил Ермаков.

– Ага.

– Так я и думал.

Он подошел к водителю «Фиата» и обнял его за плечи.

– Спокойно, спокойно, друг.

– Я все сделал правильно! – вдруг закричал потерпевший. – Я не виноват!

– Конечно, ты все правильно сделал, – мягко сказал Ермаков.

– Она жива? Жива ведь, правда?

Ермаков осторожно отворачивал пострадавшего от кювета, где начали уже работать газорезкой.

– Жива, жива, друг, не волнуйся…

– Да почему же так-то, почему же у меня-то вот так? – вдруг горячечно забормотал пострадавший. – Почему все люди нормально едут на юг, а я вот так-то?..

– Ты, друг, считай, что сто тысяч выиграл, – тихо говорил ему Ермаков, похлопывая по плечу. – Могли бы все уже быть в небесной канцелярии. Ты ловко из этого дела вывернулся. Ничего, ничего, все поправится, машину отремонтируешь, до юга доедешь. Тебе просто повезло. Ты в рубашке родился…

Следя за этой беседой, мы понимаем, что капитан Ермаков умеет успокаивать попавших в беду и знает, что такое посттравматический шок.

– Вы так считаете? Вы так думаете? – лепечет бедняга. – Могло быть хуже, да, капитан? Так, может, мы прямо сегодня и дальше поедем? Вера в порядке, машину отремонтируем…

– Да, да, конечно, поедете… отдохнешь немного, и поедете… Права у тебя, друг, давно?

– Уже месяц. Но мне все говорили, что у меня что-то есть особенное, какое-то чутье…

– Конечно, друг, ты ловко вывернулся. Из такой ситуации и летчик не вывернулся бы, а ты… Все четко…

Пострадавший облегченно вздохнул, тень улыбки промелькнула на его лице, и он потерял сознание.

Санитары положили его на носилки.

– Здесь ничего страшного. Просто шок, – сказал молоденький врач Ермакову.

– Понимаю, – хмуро ответил капитан.

Вся его моторность, сосредоточенная ловкая энергия куда-то исчезли. Когда увезли раненых, капитан Ермаков мгновенно как-то помрачнел, отяжелел, вроде вся жизнь ему не мила.

Милиция работала на месте происшествия, делала замеры, фотографировала, составляла акт, опрашивала свидетелей.

Дружинники вместе с добровольцами-шоферами налаживали буксировку разбитого трактора, чтобы восстановить на шоссе беспрепятственное движение.

Ермаков с дымящейся сигаретой в пальцах стоял как бы чуть в стороне от общей суеты и хотя продолжал отдавать распоряжения, но делал это без прежней стремительности, сквозь зубы, раздраженно…

Он выбросил сигарету и тут же закурил новую. В руках он крутил водительские права пострадавшего. Потом он молча передал права следователю, а сам стал внимательно рассматривать какие-то темные потеки на склоне шоссе, на которых отпечатался тормозной след злополучного автомобиля. Потом поднял голову и позвал Чеботарева.

– Лева, поехали на пост! Ребята, – сказал он остальным, – заканчивайте все это дело, а руины тащите на площадку.

Они мчались в патрульной «Волге» к посту. Чеботарев был за рулем, Ермаков, непрерывно куря, сидел сбоку.

Теперь мы можем подробно рассмотреть лица офицеров, особенно одного из наших главных героев капитана милиции Петра Ермакова.

Это человек лет 35–40. Чуть седоватые виски, резкие морщины, лицо узкое крепких, отчетливых очертаний: вообще во всем его облике есть элемент особой резкости, но это, скорее всего, не резкость характера, а нечто подобное резкости профессионального спортсмена, резкость человека, всей жизнью приученного к быстрым решениям.

Вот и сейчас в удрученном смутном состоянии капитана Ермакова угадывается ежеминутная готовность к любому виражу судьбы или дороги.

(На эту особенность облика и характера капитана следует обратить особое внимание будущему режиссеру. Особенность профессии: «прежде поступок, анализ потом» – не только откладывает отпечаток на его внешность, но и дает повод нашему герою для размышлений об «осознанном рефлексе», для работы его сознания.)

Младший лейтенант Лев Чеботарев – молод, черноус, розовощек, что-то в облике «гусарское». Ведя машину, он то и дело поглядывает на своего командира и, замечая его мрачность, сам начинает мрачнеть, хмуриться, что весьма не идет к его румяному лицу.

– Как ты думаешь, Лев, кто виноват в этом деле? – спрашивает, глядя в сторону, Ермаков.

– Ясно, Сашка Фофанов, пьяный дурак! – горячо восклицает Чеботарев. – Это ж надо – нажраться в такую рань.

– Виноваты следующие лица, – размеренно говорит Ермаков. – Директор консервного завода Лешец, инструктор автошколы Самохин, директор совхоза «Красный Луч» Челёдкин, буфетчица мотеля «Три богатыря» Синёва…

Он вдруг прерывает перечисление виновных, хватает микрофон и жутким металлическим голосом оглашает шоссе:

– Водитель автомашины ВАЗ-2103 под номером 41–26! Прижмитесь к бровке и остановитесь!

Перед нами перекресток, на котором и расположен пост ГАИ, современное и довольно красивое сооружение – стеклянная сфера, висящая на бетонной ноге.

Здесь довольно сложная система разъездов и несколько светофоров со стрелками. Основная дорога, шоссе европейского значения, назовем ее условно дорога Е-7. Эту дорогу пересекает трасса «Север – Юг», тоже широкая, с напряженным движением. Кроме того, от перекрестка отходит асфальтовая ветка к научному городу Цветограду. Шикарный монументальный гранитный указатель направлен в сторону этого города, чьи плоские крыши видны на горизонте среди зеленых кущ.

Уже начался новый грохочущий день перекрестка. Колонна пустых самосвалов выстроилась в ожидании стрелки на Цветоград. По Е-7 в обе стороны мелькают легковые машины. Прокатил грузовик-«мерседес» югославской фирмы «Ядран». На трассе «Север – Юг» скапливается перед красным светофором все больше машин.

Между тем «схваченный» Ермаковым «жигуленок», как две капли воды похожий на тот, что мы только что видели в кювете, и тоже желтенький, прижимается к бровке цветоградского шоссе и останавливается.

Из него вылезает, досадливо глядя на часы, раздраженно что-то бормоча, совершенно седой, но вполне молодой еще (лет 35±2) человек, научный сотрудник физического института Олег Прянников.

У водителей-любителей по отношению к милиции – ГАИ существует неизвестно откуда взявшееся, но вполне уже укоренившееся выражение шкодливого, но в то же время как бы и балованного ученика перед суровым, но в то же время и как бы добрым учителем.

Ермаков приблизился с каменным лицом – никакой поблажки. Притронулся к козырьку.

– Здравствуйте. Старший инспектор дорожного надзора капитан Ермаков. Позвольте ваши права.

– А в чем дело, товарищ капитан? Я, кажется, ничего… – с деланой веселостью начал «отбрехиваться» Прянников, но взглянул на лицо стража порядка, осекся и вытащил документы.

Ермаков открыл права.

– Вы, Олег Павлович, не включили правый сигнал поворота и, кроме того, пересекли сплошную линию.

– Торопился на стрелку проскочить, – пробормотал Прянников. – Сколько с меня?

Ермаков медленно поднял глаза. По скулам его прокатились желвачки, прокатились и исчезли: рефлексы у нас в порядке и ярость сдерживать мы умеем. Без выражения он сказал:

– Приглашаю вас на лекцию в воскресенье, Олег Павлович.

Прянников вдруг страшно огорчился. Реакция не соответствовала наказанию.

– Инспектор! Бога побойтесь! Послушайте, я десять лет за рулем…

Он прервал свою сбивчивую речь, когда понял, что унижается.

Теперь двое мужчин смотрели друг другу в глаза и красноречиво молчали.

Сигнал сирены прервал это их красноречивое молчание.

На перекрестке остановилось все движение. Под эскортом мотоциклистов к площадке поста ГАИ провезли на буксире изувеченный на 105-м километре «Фиат».

Прянников молча провожает взглядом эту печальную процессию.

Ермаков, выписав повестку, возвращает Прянникову его права.

– Всего доброго, Олег Павлович. Впредь будьте внимательнее.

Все по уставу: вежливо, без эмоций, рука под козырек.

Прянников выхватывает права, бросается к своей машине.

Ермаков медленно идет к центру перекрестка.

Зажигается зеленый свет. Автомобиль Прянникова с гневной рявкающей отсечкой проносится мимо Ермакова.

Ермаков дает свисток еще какому-то водителю и показывает жезлом – остановитесь.

– Лютует Ефимыч, – говорит Чеботарев вошедшим в помещение поста товарищам.

Те понимающе кивают – понятно, дескать, понятно: причина «лютости» командира им ясна.

Раздраженный, хмурый Прянников идет по коридору института, входит в свою лабораторию. Сотрудница протягивает ему телефонную трубку.

– Олег Павлович, вас Вильнюс вызывает!

Далее последовал такой малоприятный диалог:

– Привет, Игорь! Олежка, дорогой… Что тебе, Игорь? Что с тобой, Олег? Ничего, короче! К тебе выехал наш сотрудник с материалами. Напрасно, машина загружена на три месяца вперед. Олег, ты еще занимаешься йогой. Попробуй «облако» – успокаивает…

Трубка сердито брошена на рычажки.

Смена капитана Ермакова прибыла в отделение для сдачи дежурства.

Офицеры Чеботарев, Валько и Мишин отправились получать зарплату и смешались с офицерами других смен.

Дружинник Вика Жаров с восторгом рассказывал шоферам о катастрофе на 105-м километре:

– …И вот, ты понял, чувак, вместо того чтобы по газам, ты понял, по тормозам врубает, а скоростенка, ты понял, восемьдесят, ты понял, и его раскручивает, понял ты, как центрифугой, и он Сашке Фофанову, а тот, как бобик, смурной, ты понял, в заднее колесо и – Хиросима, ты понял! – они в кювете, Сашка – в отключке, ты понял, как все клево получилось!

– Ты моральный урод, Жаров, – полушутя говорит ему издалека Чеботарев. – Для чего ты в дружину пошел, если тебя так восхищают аварии?

– Я просто скуки не люблю, Лева, – спокойно отвечает Жаров, стаскивает джинсовую куртку, потом майку со странной надписью «Бей по силуэту!» и начинает с аппетитом мыться под краном.

Пока он моет под краном свою отличную мускулатуру, мы можем сообщить о нем некоторые сведения будущему постановщику картины.

Двадцатилетний красавец Вика Жаров по кличке «Силуэт» – король перекрестка и близлежащих городков и поселков.

Он недавно демобилизовался из армии, где очень сильно развился физически в каких-то частях специального назначения. Очень любит рассказывать своим многочисленным поклонникам о том, как стал чемпионом в стрельбе по силуэтам, за что и получил прозвище «Силуэт». Работает он шофером в том же совхозе, что и пострадавший сегодняшним утром Саша Фофанов, но ездит не на тракторе, а на скоростном «ЗИЛе-130». О других подвигах Силуэта нам лучше до поры до времени не знать. Скажем лишь, что в смене капитана Ермакова он работает «на подхвате» как дружинник. Что привело его в дружину – поиски приключений, любовь к автомобилям? – сказать пока трудно. Фраза о скуке всего не объяснит. Добавим еще несколько слов о внешности Силуэта. Он настоящий красавец новой формации, высоченный, с широкими прямыми плечами и узким тазом, с длинной шевелюрой и шалыми глазами. Где бы он ни проходил своей развинченной походкой, женщины всегда оборачиваются ему вслед. Можно, конечно, с некоторой натяжкой сказать, что в образе Вики Жарова-Силуэта воплощается дух необузданности, неуправляемости, страсть к резким событиям жизни и не лишенная оснований вегетативная уверенность в собственных молодых силах.

Итак, он умылся, натянул на мокрое тело свою популярную майку с самодельной надписью «Бей по силуэтам!» (молодежь сейчас изготовляет сама подобные майки с надписями и рисунками), сел на велосипед и уехал.

Между тем капитан Ермаков докладывал о происшествии на 105-м километре начальнику отделения майору Озеру и развивал свою идею об ответственности лиц, вроде бы никакого отношения к эпизоду не имевших.

– На консервном заводе вновь прорыв трубы, что привело к слитию на опасный склон маслянистых веществ. Предлагаю, Михаил Алексеевич, составить акт на директора завода Лешеца. Нам необходимо также заинтересоваться работником автошколы Самохиным, который – я уже докладывал – выпускает явно неподготовленных водителей. Что касается директора совхоза «Красный Луч» Челёдкина, то он сажает на свои трактора нередко самое обыкновенное хулиганье, ну а уж про буфетчицу Синёву…

Он оборвал свой доклад и мрачно закурил. Майор Озер улыбнулся:

– Мне нравится твой подход ко всем этим делам, Петя, но знаешь, если мы будем заниматься консервными заводами, совхозами и буфетами…

Ему тоже не удалось закончить свою мысль. В кабинет вошел парторг майор Азимов с газетой в руках, а за ним еще группа офицеров.

– Вот, товарищ майор, у нас тут спор зашел. Послушайте, в газете – статейка. Название «Подвиг». Читаю:

«На Урале проходила многодневная шоссейная велогонка. Впереди лидирующей группы гонщиков шла автомашина ГАИ, в которой находились младшие лейтенанты Сидоров и Петренко. На 58-м километре шоссе колонна пошла на подъем. В это время, совершая преступный обгон «запорожца», вниз устремился грузовик «Колхида». В середине спуска водитель грузовика, находившийся в состоянии опьянения, потерял управление. Через несколько секунд «Колхида» должна была врезаться в колонну велосипедистов, и тогда погибло бы не менее двух десятков спортсменов. Времени на размышления не было. Молодые офицеры комсомольцы Юрий Сидоров и Иван Петренко подставили борт своего «Москвича» несущемуся вниз грузовику. Велосипедисты успели проскочить мимо.

Так, спасая жизни спортсменов, погибли герои-милиционеры, инспектора дорожного надзора…»

Чтение закончилось, и в кабинете начальника на некоторое время воцарилось молчание.

– Ребята вот заспорили, – сказал парторг, – можно ли считать такой поступок подвигом. Подвиг все-таки дело осознанное, а тут все решалось в секунду. Подвиг или рефлекс – вот в чем вопрос?

Ермаков встал.

– Разрешите идти, товарищ майор?

– А вы ответить не хотите, капитан? – прищурился Озер.

– Я не готов к ответу.

Неподалеку от нашего перекрестка на взгорье, перепоясанном асфальтовыми лентами, стоял многоэтажный международный мотель «Три богатыря». Довольно аляповатое скульптурное изображение наших былинных витязей Алеши Поповича, Ильи Муромца и Добрыни Никитича горделиво зиждилось среди скромных берез.

На паркинге перед входом в мотель царило оживление, как всегда в разгар туристического сезона. Разгружался огромный автобус английской фирмы «Трафаль-Кар». Здесь уже стояло несколько маленьких спортивных машин зарубежных туристов – «триумф», «спитфайер», «мазератти». Подъехал «лэндровер» – с прицепом-кемпером, целым домом на колесах. Было много и наших туристов на «волгах» и «жигулях», а также несколько грузовиков и тракторы с прицепами из близлежащего совхоза «Красный Луч».

Эти тракторы привлекли особое внимание капитана Ермакова, который подъехал к мотелю на своем личном мотоцикле и остановился в затененном углу паркинга.

Он был в штатском: короткая кожаная курточка, неплохо скроенные брюки, кроссовые туфли на толстой подошве. Издали капитан Ермаков с его подтянутой спортивной фигурой производил впечатление вполне молодого человека.

Одна скверная привычка была у нашего героя – страсть к курению. Мы почти не увидим его без сигареты в зубах, а иногда в периоды нервных напряжений он будет прикуривать просто одну за другой. Сейчас он курил и наблюдал оживленную жизнь предмотельного паркинга.

Внимание его привлекла молодая женщина с гривой рыжих волос, одетая в джинсовый легкомысленный костюмчик, но с тяжелым солиднейшим портфелем в руках. Она, улыбаясь, сбежала по лестнице «Трех богатырей» и стала всех о чем-то спрашивать, но все только пожимали плечами, а она, не получая никакого ответа, не обескураживалась, но только лишь улыбалась еще веселее и беспечней. И капитан Ермаков вдруг заулыбался, глядя на эту девушку, вдруг настроение его очень значительно улучшилось, пока он смотрел на рыжую веселую девушку с тяжелым портфелем.

Вдруг она обратилась прямо к нему:

– А вы, товарищ, случайно не знаете, как проехать до ИАПа?

– До Института атомных проблем? – переспросил Ермаков.

– Вот именно! – воскликнула девушка. – Вы первый человек, который знает, что такое ИАП! Вы не физик?

– Нет, – улыбнулся Ермаков. – А вы не иностранка?

– Мой акцент? – засмеялась девушка. – Я литовка.

Капитан Ермаков любезно показал девушке автобус, который шел прямо от «Трех богатырей» к ИАПу. Он долго смотрел вслед автобусу и, по всей вероятности, жалел, что не может сам лично на своем мотоцикле подвезти эту литовку, куда ей надо. Увы, долг службы звал его в буфет.

Он вошел в буфет и сел в темном углу, прямо под копытами богатырских коней.

Буфетчица Синёва Шура работала бойко. Иностранца обслужить дело нехитрое – наливаешь ему из машины двойного кофе со сливками, даешь масла, кусочек ветчины и адью-сенкью.

Другое дело свой человек, особенно тракторист из «Луча». Те обычно останавливались возле «Богатырей» голову поправить после вчерашнего и потому говорили с Шурой доверительным мягким, очень душевным полушепотом, употребляя уменьшительные имена существительные.

– Ты мне, Шура, дай селедочки с винегретиком, холодцу парочку порций, граммчиков сто сметанки, сосисочек парочку, вон того окунька жареного хвостик, Шура, да пивка бутылочки три (дальнейшее понижение голоса), красненького налей двести граммчиков, ну конфеточек подбрось штучки три и (совсем уже тихо) кубанской налей стаканчик с краями, граммчиков двести пятьдесят, и огурчик, Шура-дорогая.

Стоящий позади тракториста некий англосакс от изумления даже трубку изо рта вынул, когда увидел, как маленький мужичок тащит целый поднос со столь разнообразными закусками и напитками себе на завтрак.

– Здравствуйте, Шура! – громко из своего угла сказал капитан Ермаков.

Владычица буфета даже не соизволила ответить на приветствие. Она хмуро занималась с иностранцем, включала кофейную машину, которая ей надоела хуже горькой редьки.

Как вдруг что-то забеспокоило ее, она посмотрела в ту сторону, откуда прилетело приветствие, и рот открыла – признала в «кожаной курточке» грозного инспектора Ермака с перекрестка.

– Здрасьте, Петр Ефимыч! Что кушать будете?

Ермаков дождался, когда отойдет иностранец, и приблизился к стойке буфета.

– Ты сколько сегодня Сашке Фофанову наливала?

– Сашке? Да что вы, Петр Ефимыч! Он утром у меня только пятьдесят грамм выпил, чтобы голову поправить.

– Сашка сейчас в реанимации лежит.

– Господи!

– А Журавлеву, Шура, ты только сейчас при мне дала стакан красного, стакан водки и три бутылки пива. Все четко.

– Журавлеву, Петр Ефимыч? Какому такому Журавлеву?

Ермаков оглянулся. Мужичка, любителя плотно позавтракать, уже и след простыл. Все стаканы и бутылки нетронутыми стояли на столе, а тракторист Журавлев за окном сидел уже за рулем своего трактора и с деловитым сосредоточенным видом отъезжал прочь от мотеля.

В буфетную вошел штрафник Вика Жаров, спокойно сел за сервированный столик и стал поедать журавлевскую еду и выпивать напитки.

– Видите, Петр Ефимыч, это все Вика кушает, а он ведь нынче не за рулем. Кушай, Вика, кушай, не смущайся (шепотом), за все – заплочено.

Вика-Силуэт явно наслаждался ситуацией, ел так, что заушины трещали, да еще и делал своему начальнику приглашающие жесты – прошу, мол, к столу.

– Я вас, Синёва, уже не раз предупреждал, а теперь предупреждаю через трест. На вашей совести несколько катастроф, – резко сказал Ермаков и вышел из буфета.

Когда он выезжал с паркинга, его догнал Силуэт.

– Капитан, подбрось до Цветограда, – попросил он и, не дожидаясь разрешения, прыгнул на заднее седло.

Они здорово мчались по шоссе и обогнали автобус, в котором ехала понравившаяся Ермакову девушка-литовка. Она успела заметить мотоциклиста со сжатыми губами и позади красавца с развевающейся белокурой шевелюрой.

– По делу едешь, капитан! – одобрительно крикнул Силуэт в ухо Ермакову.

– Не дыши на меня! – крикнул капитан.

– Что?! – не расслышал Силуэт.

Ермаков притормозил и даже остановился у обочины.

– У тебя изо рта несет селедкой, портвейном, водкой и пивом. Все вместе отвратительно. Прошу на меня не дышать.

– Тогда вы езжайте, капитан, куда хотите, а я буду дышать, куда хочу.

Силуэт соскочил с мотоцикла, засвистел что-то вроде независимое, свободолюбивое, но на самом деле обиженное, а Ермаков умчался с довольной улыбкой – все-таки поставил наглеца на свое место.

Олег Прянников, раскинув руки и ноги, лежал в своем кабинете на полу и по системе йогов воображал себя облаком. «Я – облако. Подо мной пустота. Я витаю в небе. Мне хорошо, легко. Я облако, облако…»

Он открыл глаза и увидел в дверях девушку с тяжелым портфелем. Как чудесно изменился мир! Прянников вскочил.

– Прошу вас, проходите!

Приглашение было благосклонно принято.

Капитан Ермаков пришел домой, когда его дети, двенадцатилетний Сергей и шестнадцатилетняя Света, были в школе.

Капитан был вдовец уже почтенной давности и потому никаких драматических замираний перед портретом молодой женщины в траурной рамке режиссеру делать не след. Портрет этот вполне нормальная и привычная деталь интерьера ермаковской квартиры наряду с почетными грамотами за достижения в парусном спорте, двумя парами боксерских перчаток, экраном телевизора и портретом эстрадного певца Грэга Блубери, кстати говоря, немного похожего на одного из героев нашего фильма, Вику-Силуэта.

Ермаков прошел на кухню, открыл холодильник и осмотрел его содержимое. Затем вынул две пачки пельменей, овощи. Поставил на стол три тарелки, вилки, ложки, нарезал хлеб и водрузил на газовую плиту большую кастрюлю с водой – по всей вероятности, под пельмени. Затем он (все движения очень точные, рассчитанные, видимо, обычные) прошел в свою комнату, лег на тахту и закрыл глаза.

Сейчас же появился крутой подъем асфальтового шоссе и летящая вниз «Колхида».

Капитан Ермаков был за рулем автомашины сопровождения. Именно он сам, а не тот, неизвестный ему герой из уральского ГАИ.

Лидирующая группа велогонщиков, мощно работая ногами, шла за ним, «Колхида», пытаясь обогнать тихоходный старомодный «запорожец», вылетела на сплошную осевую и теперь уже без всякого управления катилась прямо на колонну.

Ермаков видел за лобовым стеклом грузовика искаженное диким чувством лицо водителя. Дальнейшее, в сновидении Ермакова, в отличие от жизни, развивалось по разным вариантам.

Первый вариант был чрезвычайно быстрым: он просто жмет на акселератор и проскакивает вперед. «Колхида» врезается в колонну. Крик велосипедистов откатывает все изображение назад.

Во втором варианте Ермаков направляет свою машину навстречу «Колхиде». Медленно поворачивается борт милицейского «Москвича». Медленно, но неумолимо надвигается «Колхида» с диким человеком за рулем. Медленно, за спиной Ермакова, проплывают в безопасное пространство фигуры велосипедистов.

«Рефлекс? – думает Ермаков. – Это рефлекс или сознание?»

Вдруг стремительно меняющимися стоп-кадрами пролетают перед взором капитана Ермакова несколько ярких моментов его жизни.

Бурлящее кипящее под ветром и сверкающее на солнце огромное дерево.

Задыхающееся от страсти женское лицо в полутьме, то ли на смятых светящихся простынях, то ли на светящемся песке.

Раздувшийся на попутном ветру красно-голубой парус «спинакер» и оранжевые спасательные жилеты яхтсменов.

…И вновь медленное приближение грязной заляпанной губительной «Колхиды» и дикое бессмысленное лицо за рулем.

– Рефлекс? Это рефлекс?

…и вновь медленный поворот руля, и милицейский «Москвич», закрывающий боком проплывающих утекающих в безопасность потных трудяг-велогонщиков, которые еще и не понимают, что происходит.

…и задумчивое лицо самого Ермакова, поворачивающего руль.

Сон был прерван дурацкой песенкой. Разухабистый английский голос вдруг завопил на всю квартиру:

– Фо липз ар олуэз бэта дэн ту!

Капитан Ермаков пружинисто вскочил с тахты и автоматически проверил пояс – на месте ли оружие?

Оказалось, все в порядке: он не на посту, а в собственном доме, и просто детки пришли из школы, и Светлана, разумеется, тут же «врубила» любимую песенку.

– Эгоистка паршивая, – сказал сестре Сережа. – Отец так сладко кемарил.

– Это ты эгоист паршивый! – защищалась шестнадцатилетняя хорошенькая пухленькая Светланка. – Фазер горячие пельмени любит, а они как раз всплыли. К столу, мужики!

Гора горячих пельменей уже дымилась в центре стола.

Ермаков весь чуть ли не расплылся от едва сдерживаемого наслаждения. И не пельмени тут, конечно, причина, а вот сбор маленькой семьи за одним столом: должно быть, это были для капитана редкие минуты полноты жизни, чего-то близкого к понятию счастья.

– Фо липз ар олуэз бэта дэн ту! – продолжал выкрикивать развязный молодой голос, чем-то напоминающий голос Вики-Силуэта.

– Хотел бы я когда-нибудь все-таки узнать, о чем этот парень голосит, – усмехнулся Ермаков.

– Ерунда гороховая, – сказал Сережа. – Четыре губы, говорит, всегда лучше, чем две. Вот и вся премудрость.

– Много ты понимаешь! – сказала брату Светлана. – Это Грэг Блубери поет! Мальчик что надо!

– На вашего дружинника похож. На Вику-Силуэта, – ехидно поглядывая на сестрицу, сказал Сергей. – Кстати, па, почему его Силуэтом зовут?

Ермаков пожал плечами.

– У него потрясающие показатели в стрельбе по силуэтам. Он был чемпион! – быстро, не подумав, выпалила Светлана и покраснела.

Ермаков вопросительно посмотрел на сына, а тот ему утвердительно подмигнул.

По этому движению мы понимаем, что между сыном и отцом существует нечто вроде доверительных мужских отношений, а к Светлане они относятся несколько покровительственно.

Ермаков покашлял с притворной строгостью.

– Довольно странный парень этот чемпион… довольно-таки развинченный…

– Зато он думающий человек! – выпалила Светлана. – Незаурядная личность!

Тут уж и отец и сын искренне расхохотались, а девочка выскочила из-за стола и хлопнула дверью: обед был испорчен.

– Ложись спать, отец, – строго сказал Сергей. – Ты должен спать после смены!

– Ты знаешь, Сергун, – как-то виновато проговорил Ермаков. – Кислороду что-то хочется… надышался газом на перекрестке.

– Собираются, что ли? – вскочил Сережа, уже не в силах играть в благоразумие.

Окна девятиэтажной крупноблочной башни, в которой жили Ермаковы, смотрели прямо на огромное водохранилище, берега которого в иных местах даже скрывались за горизонтом – прямо настоящее море.

Неподалеку были причалы яхт-клуба. Там покачивались тонкие мачты темпестов, солингов, драконов, финнов… Здесь была удивительная тишина. Режиссеру-постановщику следует обратить особое внимание на то, что все парусные, водные сцены представляют из себя нечто вроде пузырей тишины в нашем фильме, заполненном рычанием автодвигателей, свистками и воем сирен.

Паруса – это вторая, как бы идеальная жизнь инспектора Ермакова. Он очень ловок на воде, и в каждом его движении и взгляде чувствуется вековечная генетическая любовь к природе. Быть может, предки Ермакова были когда-то охотниками, рыбаками, бродягами…

Ермаков и Сережа медленно шли по деревянному причалу, навьюченные нейлоновыми мешками с парусами.

Сторож яхт-клуба, выгоревший на солнце великовозрастный балбес, приветствовал их как своих.

Отец и сын спрыгнули в один из «летучих голландцев» и занялись шпангоутом.

– А когда ты алгебру делать будешь? – спросил отец.

– А когда ты спать будешь? – в тон ему спросил сын.

И наконец, уже после этих дежурных фраз, забыв о всяком благоразумии, отец и сын полностью отдаются своему счастью: расправляют парус, крепят его к гику, тянут фалы, проверяют блоки…

Блики солнца и воды мелькают на их сосредоточенных от счастья лицах. Оба – голые по пояс, и здесь, конечно, уважаемый режиссер, мы можем по достоинству оценить тренированность старшего инспектора Ермакова. Конечно, далеко ему до плейбойской мускулатуры «Силуэта», но никаких излишеств или, как раньше говорили, «соцнакоплений» в его фигуре не замечается.

И вот косой парус с большими буквами FD поднялся на мачте. Папа Ермаков сел к рулю, а Сергунчик возился со шкотами. Они уже были в середине заливчика, когда…

Капитана Ермакова посетило отвратительное воспоминание о сегодняшнем утре. Он увидел, как воочию, изуродованный «Фиат» колесами вверх и женщину, заклиненную смятой дверью, ее неподвижные, будто муляжные ноги.

– Прости, Сергун, – чуть ли не умоляюще сказал он сыну и повернул яхту к берегу. – Знаешь ли, сегодня у нас на 105-м километре произошел ужасный случай. Прости, я должен…

Тем временем в главном хирургическом блоке Цветоградской больницы шла серьезная операция. Три хирурга в зеленых халатах под огромной лампой мудрили над операционным полем. Два анестезиолога следили за своими приборами. Еще два врача занимались аппаратом «сердце-легкие».

Чуть в стороне от операционного поля за своим столом священнодействовала старшая операционная сестра. Это была, видимо, очень опытная операционная сестра. Она словно предугадывала намерения хирургов и всякий раз протягивала нужный инструмент за секунду до того, как он требовался. Так же, как и хирурги, она была облачена в зеленоватую асептическую одежду, в шапочку и маску. Видны были только большие серые глаза, на которых мы задержимся чуть дольше, чем на всех прочих глазах в операционной, для того чтобы показать, что мы испытываем к этим глазам особый интерес.

Ермаков подъехал на мотоцикле к зданию горбольницы и уже на лестнице встретил директора совхоза «Красный Луч» Челёдкина.

– Петр Ефимыч, привет! – с деланой бодростью приветствовал его директор. – А я тут насчет Сашка Фофанова приехал. Попал наш Сашок в передрягу.

– Мне вам руку не хочется пожимать, Челёдкин, – сказал Ермаков, пожимая директорскую руку. – Увидите, я на вашей развилке поставлю специальный пост. Вы сажаете за руль алкоголиков!

– Бей нас, Ефимыч, – тяжело вздохнул Челёдкин. – Бей, и побольнее…

Они шли по коридору больницы и возле дверей хирургического отделения встретили знакомого врача, который повел их дальше.

Они вошли в палату, где уже лежал злополучный Сашок Фофанов после операции. Одна загипсованная нога его была подтянута вверх на противовесе. Верхняя часть туловища Сашка тоже вся была в гипсе, включая и голову, на которой имелись только узкие, словно в рыцарском шлеме, прорези для глаз и рта.

– Племянник он мне, – всхлипнул Челёдкин. – Сашок! Как ты?

– Умираю, – бодро сказал пострадавший герой всего происшествия. – Курить хочу – умираю.

Зло закусив губу, Ермаков вышел из палаты и спросил врача:

– А что с той женщиной?

– Сейчас заканчивается операция. Там очень серьезно. Шансов мало, – ответил врач.

Они прошли в операционный блок, и тут как раз открылись двери. Санитары медленно прокатили коляску, на которой без движения лежала прооперированная женщина.

Ермаков долго смотрел ей вслед.

Тем временем в послеоперационной происходило шумное движение. Хирурги, что называется, «размывались»: стаскивали асептическую одежду, перчатки, фыркали под кранами, переодевались. Сквозь открытые двери до Ермакова донеслись обрывки разговора.

…вы увидите, Куницер будет настаивать на втором этапе…

…теперь все зависит от сердца…

…да, танцевать она не скоро будет…

– Подождите, – сказал Ермакову знакомый врач. – Сейчас мы поговорим с профессором Бурцевым.

Тут в послеоперационную вышла женщина, сняла свой зеленый халат, маску, шапочку, тряхнула волосами, и мы узнали в ней операционную сестру.

Мы-то ее просто узнали, а наш герой старший инспектор ГАИ капитан Ермаков, как ее увидел, так сразу и влюбился.

Здесь будущему постановщику предоставляются широкие возможности для поисков киноэквивалента слова «влюбился».

Ну, к примеру, он может выключить звук, и вся дальнейшая сцена беседы Ермакова с профессором Бурцевым может пройти на немой артикуляции и при всей ее важности отойти на второй план, а на первый план выйдут взгляды, особенные взгляды инспектора Ермакова и операционной сестры Марии, ибо и она, медсестра Мария, почувствовала что-то особенное, когда увидела в коридоре сухощавого мужчину в кожаной куртке и с мотоциклетным шлемом в руках.

Странные, логически малооправданные перемещения в пространстве капитана Ермакова привели его наконец к медсестре Марии.

Они шли теперь вдвоем по широкому госпитальному коридору. Вокруг было хирургическое отделение, что называется, «обитель скорби» со всем присущим – и стонами, и плачем, и лицами, окаменевшими уже от страданий, но они, капитан Ермаков и медсестра Мария, в эту минуту не видели и не слышали вокруг ничего и никого, кроме друг друга. Странный неловкий диалог происходил между ними.

– А я, знаете, честно говоря, никогда не думал, что хирурги работают в зеленом! – пылко признавался Ермаков. – Я думал – в белом! Клянусь, думал – в белом!

– А это у вас для чего? – с целеустремленным любопытством спрашивала Мария, притрагиваясь к ермаковскому шлему.

– Для мотоцикла! – восторженно пояснял Ермаков.

– В жизни не ездила на мотоцикле, – задумчиво удивлялась такой особенности своей судьбы Мария. – Даже странно.

– На мотоцикле без шлема нельзя, – с малопонятной отеческой строгостью предупреждал Ермаков и тут же радостно спохватывался. – У меня есть запасной шлем. У меня, между прочим, два запасных шлема.

– А зачем вам два запасных шлема? – удивлялась Мария.

– Для пассажиров, – любезно и слегка таинственно пояснял Ермаков. – Один пассажир на заднем сиденье, а другой в коляске.

– Значит, вы можете везти сразу двух пассажиров? – уважительно восхищалась Мария.

– Да, двух, – со сдержанной гордостью отвечал Ермаков. – Двух, и оба в шлемах. Впрочем… – лицо его вдруг вспыхнуло от неожиданной радостной находки. – Я могу и ОДНУ везти!

Тут он остановился и воззрился на женщину, и та почти остановилась, как бы еще не понимая, но уже чувствуя приближение чудесного поворота судьбы.

В этот момент к ним приблизился деловой и сосредоточенный молодой хирург.

– Я извиняюсь, Мария Афанасьевна, но уже пора мыться для резекции, – сказал он.

– Я извиняюсь, – сказала Мария Ермакову.

– И я извиняюсь, – сказал он ей.

– Вы уж простите, – сказала она, понемногу отдаляясь.

– Это вы меня простите, – сказал он, не двигаясь с места.

Тогда она пошла прочь. Застучали каблучки по кафелю госпитального коридора.

Ермаков смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверью операционного блока.

Конец рабочего дня в Цветограде. «Жигули», «Москвичи» и «Запорожцы» непрерывной чередой выезжают на перекресток и порциями по фильтрующей стрелке выезжают на трассу. Длинные очереди выстраиваются на автобусных остановках и у газетных киосков.

Странно выглядит на этом фоне Силуэт, который, отоспавшись после дежурства, выходит, зевая, на крыльцо одного из типовых цветоградских домов, потягивается и медленно плетется к магазину, где уже смотрит в его сторону кучка парней.

По дороге ему попадается тройка девочек-переростков и среди них одна – Светланка Ермакова. У постановщика может даже возникнуть подозрение, что девицы поджидали здесь нашего красавца.

– Виктор! – пискнула одна из них, обмирая.

– Привет, – буркнул он и прошел, даже вроде и не заметив «кто есть кто».

Поздний вечер. Сумерки. Зеленеет, поблескивает чистыми первыми звездочками летнее небо, но уже зажглись в крупнопанельном «багдаде» – Цветограде – неоновые вывески, и уже пульсируют на улицах желтым огнем светофоры.

В сумерках возле горбольницы пусто. Два-три «рафика» стоят без движения. Изредка проходит через паркинг фигура в белом халате и скрывается в дверях.

Впрочем, при небольшом усилии мы можем увидеть в стороне от санитарных машин контуры мотоцикла «Иж-Планета» с коляской, а рядом сидящую на ступеньках мужскую фигуру.

По всей вероятности, капитан Ермаков никуда от больницы и не отъезжал. Так он и провел все эти часы до заката солнца в странном, непонятном ему самому, но чудесном юношеском ожидании. Он курит, курит, все курит и смотрит на небо и на крыши домов, на окна горбольницы и особенно на огромный кристалл операционного блока, где горит тревожно-яркий свет.

Какая-то еще согбенная унылая фигура появилась возле больницы и вошла в полосу света, падающего из операционной.

Без труда мы узнаем в этой фигуре злополучного водителя «Фиата», попавшего утром в катастрофу на 105-м километре.

– Разрешите прикурить? – обращается он к Ермакову.

Ермаков протягивает ему зажигалку.

– Вас уже выписали?

Человек вглядывается.

– Инспектор! Вы? Да, меня выписали. Это был просто нервный шок. А Веру мою прооперировали, и есть надежда. Инспектор, дорогой, я помню, что вы мне сказали – другой бы на моем месте уже был бы в «небесной канцелярии». Значит, я правильно все сделал, правда? Мне всегда говорили…

– Скажите, экзамены по вождению у вас Самохин принимал? – спрашивает Ермаков.

– Да, – после мгновенной заминки сказал пострадавший. – Чудесный парень! Вы его знаете? Он говорил мне, что у меня какие-то особенные способности к вождению. Особая реакция… Вы тоже…

Ермаков кашлянул и положил руку на плечо пострадавшему, как тогда, утром.

– К чести твоей, друг, могу сказать лишь одно – перед столкновением с трактором ты вывернул руль не влево, а вправо.

– Что это значит? – озадаченно спросил пострадавший.

– Это значит, что ты поворачивал на себя, – жестко сказал Ермаков. – Инстинктивно ты спасал не себя, а ее – Веру.

Вдруг он увидел, что открылась дверь больницы и в освещенном прямоугольнике появилась женская фигура.

Он встал.

– Это значит, что ты – мужик. Все четко.

Он стал подниматься по лестнице и уже через плечо спросил:

– Сколько Самохину заплатил? Сотню? Полторы?

Ответа не последовало, да, пожалуй, Ермаков его бы и не услышал.

Он медленно поднимался навстречу Марии, а она медленно спускалась к нему. Они хорошо видели друг друга в полосе света.

Но вот свет погас, и все погрузилось в летнюю тьму, лишь небо сверкало над темными фигурами.

– Неужели вы все время ждали? – тихо и очень усталым голосом спросила Мария.

– Неужели вы все время работали? – тихо спросил Ермаков.

– Три больших операции подряд, – сказала она.

Теперь они вместе тихо подходили к мотоциклу.

Прянников подвез Гражину в своем «жигуленке» к мотелю «Три богатыря», где вовсю кипела вечерняя жизнь. Из каких-то автобусов высаживались тургруппы, в другие автобусы шли шумные бестолковые посадки. Оглушительная бит-музыка грохотала из бара.

– Вот здесь я остановлюсь, – сказала Гражина.

– Подумать только, – удивился Прянников. – Даже и не подозревал, что у нас тут под боком такая Калифорния.

– Я бы предпочла Гренландию, – сказала Гражина. – Я не спала вчера ни минуты: всю ночь таскали чемоданы и били в барабаны.

– Единственный выход в такой ситуации – самим стать частью этого мира, – сказал Прянников. – Пойдемте в бар!

В баре разносили стены новым танцем «бамп». Тон задавала компания местных парней во главе с Викой-Силуэтом. Они всех тут знали, все были свои, все были, что называется, «на подхвате», и все их малость побаивались, как и полагалось.

Гражина и Прянников еле-еле пробрались через толпу танцующих к так называемой стойке так называемого бара. Она была облеплена потными возбужденными туристами, каждый из которых пытался обратить на себя внимание так называемого бармена, хоть и облаченного в барменскую курточку с золочеными шнурами, но больше похожего на торговца картошкой.

Профессор все-таки как-то исхитрился, пробился, добыл для Гражины мутный так называемый коктейль и блюдце подозрительных конфет.

– Спасибо, профессор. Это замечательно, – сказала Гражина.

– Что? – закричал Прянников. – Простите, уши нетренированные.

– Что вы сказали? – закричала Гражина.

Они стояли, прижатые к стене с весьма претензионной чеканкой на богатырские темы. Прянников был уже потный, растрепанный и растерянный. Он даже был как бы парализован. Ну, казалось бы, плюнь ты на этот «бар» да и уйди, но он топтался перед Гражиной с блюдечком конфет и только злился, злился и чуть ли в панику не впадал.

Вдруг наступила тишина. Оркестр перестал играть.

– Чудесно, – сказала Гражина. – Мы с вами чудесно развлекаемся.

– Я рад, что вам нравится, – пробормотал Прянников. – Вы уж извините, Гражина, я человек замкнутый, бука, никакого опыта ухаживания за девушками, – сказал он. – Однако я пытаюсь за вами ухаживать, богатыри не дадут соврать. Вы видите, я вас привел в бар. Ведь это же всегда так ухаживают – приглашают девушку в бар. Правда? И в Литве тоже, а?

– Уверяю вас, вы ухаживаете по всем правилам, – успокоила его Гражина. – Вы пока не сделали ни одной ошибки.

Между тем в углу по-хозяйски расположилась компания завсегдатаев во главе с Силуэтом, несколько парней и девчонок из окрестных городков и деревень, все декорированные в распространившемся сейчас повсеместно «хипповатом» стиле.

Деньжат у компании, как видно, было маловато, но она уже успела, что называется, «поймать кайф»: все что-то там такое напевали, прихлопывали в такт ладошками, притоптывали каблуками.

Две девицы совались к Силуэту:

– Ах, Викочка, какой ты клёвый, какой ты красивый…

Виктор внимания на них не обращал. Он суженными глазами с неопределенной улыбкой оглядывал зал.

– Вика, ну скажи ты нам, чего ты так загадочно улыбаешься?

– Я на людей смотрю, – просто ответил Силуэт.

– Ну и что?

– А так. Приятно, знаешь ли, чувствовать, что любого можешь вырубить.

Мелкий дружок Силуэта (как раньше говорили, «шестерка») по прозвищу Шумок, вроде бы независимо, а на самом деле подхалимски щелкнул заправилу по куртке.

– Эй, Вика, расскажи нам, как ты стрелял по силуэтам.

В памяти Вики Жарова возникло странное помещение, где когда-то шла соответствующая тренировка. Он с карабином на груди в центре зала. То тут, то там выскакивают черные силуэты «врагов». В разных углах вспыхивают ослепляющие прожектора. На разных частотах воет сирена. Он, Вика, прыгает на месте, стреляет очередями и одиночными выстрелами. Силуэты падают…

– Ну, давай, Силуэт, рассказывай.

– Отстань, Шумок.

– А правда, Вика, любого здесь вырубишь?

– Ага, любого, – любезно на этот вопрос ответил Силуэт. – Кроме вон той девочки, – он показал на Гражину, – которая очень была увлечена беседой с Прянниковым. – Она бы меня самого вырубила.

– Вон той? – сощурился Шумок. – Вон с тем седым фером? Да я этого фера сейчас сам вырублю.

Он встал.

– Сядь на место, – рявкнул Силуэт и добавил мягче: – Кончай, Шумок, не выступай. Это не по-джентльменски.

Капитан Ермаков остановил свой мотоцикл на пригорке над полыхающим огнями течением магистрали Е-7.

Было тихо, только внизу рычали моторы. Ермаков сидел в седле полуобернувшись к Марии, а та устало откинулась в коляске. Оба курили и смотрели на шоссе.

– У кого какой характер, тот так и ездит, – сказал Ермаков. – Вот смотрите – на подъеме «газик-шестьдесят-девятый»… Ведь явно у него движок не тянет, а он не хочет вправо уйти и не дает «Жигулям» проехать. Скверный мужичок, видно, за рулем. Знаете, такие есть, что живут по принципу – если мне плохо, пусть и тебе будет плохо. А вот этого я уважаю – видите, «Маз»-рефрижератор дальнего следования… «Молдплодовощторг», кажется… ага, точно… Обратите внимание, включает товарищ левую мигалку, потому что понимает – сзади обгоняющему грузовику из-за него не видно пересекающую повозку. На всякий случай, конечно, но думает не только о себе, но и о грузовике, и о повозке. Видите! Повозка прошла, и он включает правую мигалку, и сам уходит чуть вправо, пропускает грузовик вперед. О дороге думает человек! – В голосе Ермакова прозвучало столь теплое чувство, что Мария даже удивилась. – Вообще эти шофера дальнего следования, и наши, и из Европы, народ серьезный. Они мне по душе.

Теперь обратите внимание, Мария Афанасьевна, вон на ту черную «Волгу». Как красиво идет и как все правильно делает, все обгоны, и скорость превышает так, что придраться трудно. Ясно, что водитель – парень координированный, грамотный, но пустой, а потому – опасный. Простите, я вам надоел… вы устали… а я про дорогу…

– Дорога как-то завораживает, – сказала Мария. – Я люблю смотреть на шоссе…

– Правда? – восхитился Ермаков. – Это очень чудесно с вашей стороны!

Он тронул мотоцикл, и они по узкой асфальтовой дорожке съехали на шоссе и влились в движение.

Ермаков ехал по правой полосе, ехал не очень быстро, но, что называется, «вписывался» в дорогу, в каждый ее изгиб. Видно было сразу, что едет профессионал высшей марки.

На одном из поворотов их обогнал «ВАЗ-2103». Обогнал вроде бы нормально и по правилам, но как-то нечетко, как-то расхристанно. Словом, капитану Ермакову этот обгон не понравился.

– А вот это какой-то нервный, – сказал он Марии. – И если бы кое-кто был бы сейчас при исполнении служебных обязанностей, то его бы проверили!

Мария из-за скорости не услышала ни слова, а только улыбнулась.

Между тем «Фиат» уходил от них все дальше, а в нем сидел влюбленный Олег Прянников, и вся машина была заполнена бравурной музыкой Россини.

Ермаков свернул с шоссе к жилому кварталу и подъехал к дому Марии, который как две капли воды был похож на его собственный: крупноблочная девятиэтажная башня.

Они прощались на крыльце.

– Вы так интересно говорили о дороге, – сказала Мария. – Вы не гонщик?

– Я госавтоинспектор, – сказал Ермаков.

– Вот так? – сквозь ее усталость просквозила ниточка какого-то особенного любопытства, но потом она просто протянула ему руку. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Он отъехал и остановился за деревьями, откуда еще некоторое время смотрел, как поднимается в стеклянном пенале лифт, как зажигается окно на седьмом этаже, как движется там неясная тень Марии.

Лицо его было влюбленным и освещенным летним ночным небом. Потом он как будто бы сам себя поймал с этим смешным несвойственным ни его возрасту, ни положению лицом, нахмурился и поехал прочь.

Ночь над индустриально-аграрной равниной и над Цветоградом. Пульсируют светофоры-мигалки. В небе, мелькая посадочными огнями, проходят к близкому аэропорту большие самолеты. В глубине должны быть видны светящиеся плоскости большого завода. Тихая индустриально-аграрная ночь, наполненная сдержанным рычанием как бы приглушенных мощностей.

Водохранилище, как всегда, поражает нас первозданной тишиной и звуками этой первозданной тишины.

Не исключена возможность, что капитан Ермаков просидел всю ночь без сна на пирсе возле своей яхты, глядя на воду, на небо и на далекие берега.

Утро следующего дня. Разгар. Скопление машин на перекрестке. Капитан Ермаков уже в полной форме и в прекраснейшем настроении идет вдоль ряда машин, ждущих стрелки на Цветоград.

Водитель рефрижератора говорит напарнику:

– Смотри, Ермак-то сегодня просто сияет. Чего это с ним?

– Привет, – говорит, приближаясь, Ермаков. – Как рейс прошел, Егорыч?

– Порядок, капитан, – улыбается водитель.

Они нравятся друг другу.

В этом же ряду, как обычно, стоит и автомобиль Прянникова. Олег Павлович, естественно, тоже в лучезарном настроении. Из машины его теперь несется музыка Моцарта.

Ермаков приближается и вполне добродушно, даже и не узнав вчерашнего штрафника, задает вопрос:

– Сколько дней у нас уже дождей не было?

Прянников-то, конечно, узнал обидчика и чуть-чуть скривился. Однако даже и докучливый гаишник не испортил ему поначалу настроения, да к тому же и вопрос-то был вполне невинный.

– Дня четыре уже сухо, – сказал он.

– За четыре-то дня можно помыть машину, – пожурил водителя Ермаков.

Прянников тогда уж вспыхнул, занервничал.

– Машину можно за час помыть, если есть мойки, а у нас, капитан, одна мойка на три города.

Ермаков от этого ядовитого тона тоже напружинился.

– А ручки у вас есть? А ведерочко с тряпочкой найти можно?

Миг – и соединились контакты взаимной неприязни. Ермаков и Прянников суженными глазами смотрели друг на друга.

– Что это вы, капитан, ко мне придираетесь? – спрашивает Прянников.

– Я – к вам? – искренне удивляется Ермаков.

– Не нравлюсь чем-нибудь? Форма ушей не устраивает?

– Ну-ну… Что это вы, товарищ водитель?

В этот момент над перекрестком зажглась фильтрующая стрелка.

– Проезжайте! – сердито сказал Ермаков. – Все четко!

В следующий момент голос лейтенанта Мишина через усилитель позвал на весь перекресток:

– Капитана Ермакова и лейтенанта Чеботарева просим зайти на пост!

Прянников уехал, а Ермаков, пожимая плечами, пошел вместе с Чеботаревым к своему «аквариуму».

– Какой-то чудак… говорит, что я к нему придираюсь…

– Да ведь ты его вчера на лекцию записал, Петр, – улыбнулся Лева Чеботарев.

– Серьезно? Эх, действительно, нехорошо получилось, – огорчился Ермаков. – Не психологично.

Они поднялись в «аквариум».

– Товарищ капитан, – обратился к командиру Валько. – Звонили из уголовного розыска и попросили подготовиться к операции «Тюльпан».

– Так, – проговорил Ермаков, и от утреннего его благодушия сразу следа не осталось. Он весь как-то подобрался, подтянулся, словно бы заострился. Видимо, готовилось серьезное дело.

– Мишин и Жаров, немедленно в город в штаб дружины! – начал он отдавать распоряжения. – Соберите сюда людей. Чеботарев, в автохозяйство, к Санину! Пусть пригонит штук шесть старых грузовиков. Не теряйте ни минуты! Валько, соедини меня с Центральным!

– Есть! – Валько снял трубку и тут же показал на дорогу. – Вон, товарищ капитан, едут из Центрального.

По осевой полосе магистрали к посту стремительно приближалась скоростная патрульная машина, германский «Порше».

Лейтенант Мишин и Вика-Силуэт спрыгнули на асфальт, вскочили на мотоцикл и, включив сирену, проехали через перекресток в сторону Цветограда.

Чеботарев садился за руль «Волги».

– А что это за «Тюльпан»? Что за шухер такой? – кричал Силуэт на ухо лейтенанту. – Чего это прикатили на фирменном каре?

Они оставили мотоцикл у проходной большого завода и быстро шли сейчас через двор к корпусам.

– Это дело уголовного розыска, – объяснил Мишин. – Там, в центре, какая-то банда завелась, орудуют по вокзалам. У них есть машины. Выслеживают семейства с подходящим имуществом, выдают себя за грузовые такси, предлагают услуги. Вывозят всех за город и…

– Понятно! – кивнул Силуэт. – Теперь все понятно. – Он весело потер руки. – Ну, значит, сегодня кайф будет!

Он был предельно возбужден, глаза сияли, и весь чуть и не пританцовывал в ожидании этого неожиданного, выбивающегося из рутины «парашютного» действия.

Через некоторое время перекресток подготовился к операции «Тюльпан». На первый взгляд все было обычно: движение шло беспрепятственно и по Е-7, и на Цветоград, и на трассу «Север – Юг». Быть может, только опытные водители замечали, что слишком много вокруг курсирует патрульных мотоциклов и что мотоциклисты то и дело переговариваются с кем-то по своим нагрудным «уоки-токи».

В стеклянной подсобке поста, висящей на бетонной ноге, тоже царит атмосфера напряженного ожидания, хотя капитан Ермаков спокойно попивает чаек. Быть может, этим своим чаепитием он пытается несколько разрядить обстановку, а может быть, ему просто чаю хочется.

– А вдруг этих урок прямо на вокзале возьмут? – сдерживая возбуждение проговорил Вика-Силуэт.

– Хорошо бы, – вздохнул простодушный Лева Чеботарев.

– Рассказать новый анекдот? – спросил Вика.

Лейтенант Валько повернул к нему просиявшее лицо.

– Ну-ка, Вика, давай! Выдай!

Ермаков тихо сказал:

– Чеботарев, Мишин, личное оружие в порядке?

– Два кирпича катятся к краю крыши, – рассказывает анекдот Силуэт. – Один говорит: «Жаль, погода плохая», а второй говорит: «Ничего, был бы человек хороший».

Все засмеялись, лишь только Валько застыл с изумленным лицом, отражающим работу мысли.

Тут взвыл зуммер, и громкий голос майора Озера заговорил в рации:

– Капитану Ермакову! Капитану Ермакову! Перекройте движение на трассах! Повторить приказание!

Началось! На перекрестке нашем разыгрывается массовая сцена, уступающая, конечно, в монументальности Бородинской битве, но все-таки внушительная. Ринулись в разные стороны мотоциклы, взвыли сирены, повсюду загорелся красный свет, побежали дружинники… Все проезжающие «средства транспорта» останавливались и отгонялись к обочине. Трасса Е-7, дорога на Цветоград и магистраль «Север – Юг» перекрывались баррикадами из старых грузовиков и автобусов.

Наконец, из «аквариума» увидели преступников. По опустевшей трассе Е-7 со стороны центра приближался голубой «ЗИЛ-130» с крытым кузовом.

Его преследовали две желтые милицейские машины с пульсирующими фарами и включенными сиренами, но он, по всей вероятности, и не думал останавливаться. Как видно, преступники не видели иного выхода, кроме одного – идти напролом.

Капитан Ермаков и остальные офицеры за исключением радиста кубарем слетели по лестнице к машинам.

Ермаков на бегу вынул из кобуры пистолет и сунул его за пояс.

Он сам бросился за руль «Волги», включил все огни и выехал на перекресток.

Через несколько секунд голубой «ЗИЛ» вырвался на перекресток и здесь притормозил, как бы в некоторой растерянности. Все пути были перекрыты грузовиками и на оставшуюся позади трассу уже выезжали, становясь боком, два автобуса. Ловушка захлопнулась.

– Сейчас на таран пойдут пацаны! – услышал Ермаков позади себя возбужденный голос. На заднем сиденье «Волги» оказался Вика-Силуэт, весь напрягшийся, с сияющими восторженными глазами.

Преступники, описав дикий круг по перекрестку, ринулись вновь на трассу Е-7, но, не доехав десяти метров до баррикады из грузовиков, вдруг ушли вбок, едва ли не перепрыгнули через кювет, проехали через участок выкорчеванного леса и вновь выбрались на асфальт. Таким образом они смогли выиграть большое расстояние и сильно оторваться от преследователей, ибо понадобилось некоторое время, чтобы растащить грузовики и пустить в брешь всю стаю желтых машин.

– Вот это кадры! Вот это пацаны! – хохотал, как безумный, Силуэт в машине Ермакова. – Вот это они нас здорово купили! Вот это асы!

– Жаров, прекратите идиотский хохот! – с досадой поморщился капитан.

Первой в брешь рванулась «Волга» Ермакова. За ней и вся кавалькада. Они постепенно сближались с преступниками.

Голубой «ЗИЛ» гнал на предельной скорости, сильно за сто, но расстояние все уменьшалось. Ермаков догонял грузовик без особого труда. Догнать-то грузовик на форсированной патрульной машине было нетрудно. Как его остановить?

Вскоре они уже увидели в кузове «ЗИЛа» насмерть перепуганных людей: пожилого мужчину, двух женщин и ребенка, и груз – обшитые металлом здоровенные заграничные багажные кофры.

– Стреляйте по скатам, товарищ капитан! – сказал Силуэт, перебравшийся уже с заднего сиденья на переднее. – Ну, что вы не стреляете? Если не уверены, дайте мне пушку. Я попаду, не глядя.

– Умница! – гаркнул Ермаков. – Что будет на такой скорости, если скат у них лопнет? Не догадываешься?

Силуэт присвистнул. Они успели обменяться удивленными взглядами.

– Другая идея! – вскричал Силуэт. – Надо их тормознуть тросом! Сбросьте скорость, товарищ капитан! Там сзади наш фургон идет, мы у них тросик попросим.

Эту «идею» Ермаков принял и стал отставать. Их обгоняли милицейские «Волги» и «бээмвэ». Они выходили вперед и пытались прижать грузовик, но тот пер напролом, и машины отлетали в стороны. Два выстрела прозвучали из кабины «ЗИЛа». Одна из милицейских машин с разбитым лобовым стеклом приткнулась к обочине.

Когда они поравнялись с милицейским фургоном, Силуэт наполовину высунулся из «Волги».

– Эй, ребята! – крикнул Ермаков. – Бросьте ему конец троса с петлей!

В фургоне, видно, тоже поняли идею. Вскоре в руках Силуэта оказался конец стального троса с петлей.

«Волга» снова стала набирать скорость. Трос разматывался вслед за ней. Теперь они снова шли по пятам преступников.

Силуэт дважды пытался, высунувшись из окна, набросить трос на буксирный крюк грузовика, но тщетно.

В следующее мгновение голубой грузовик остановился на шоссе как вкопанный. Преступники, видимо, разгадали намерения настырной «Волги» и решили от нее избавиться. Через тысячную долю секунды «Волга» должна была…

Каким образом капитану Ермакову удалось вывернуть руль и не вылететь с шоссе, остается тайной его тренированного организма.

– Молодец, капитан! – гаркнул Силуэт. – Ты в основном составе!

Погоня возобновилась.

В пролетевшем мимо голубом «ЗИЛе» они успели заметить искаженные лица двух парней и вспышку выстрела. Пуля пробила ветровичок «Волги».

– Теперь страхуй меня, капитан, – спокойно сказал Силуэт и стал вылезать из окна на капот.

– Витька, с ума сошел! – крикнул Ермаков.

– Есть другие предложения? – любезно осведомился Силуэт.

Он непостижимым образом распластался на капоте с тросом в руке. Ермаков, сжав зубы, маневрируя на огромной скорости, подводил машину к буксирному крюку голубого «ЗИЛа». Он шел слегка сбоку, чтобы оставались хоть какие-нибудь шансы увернуться, если преступник захочет повторить свой трюк с внезапной остановкой.

И вот произошло то, чего добивался Силуэт – трос был захлестнут вокруг буксирного крюка.

«Волга» тут же отлетела в сторону и остановилась. Силуэт координированно скатился с капота в мягкий заросший травой кювет.

Теперь голубой «ЗИЛ» был «на крючке» у милицейского фургона. Скорость его на глазах уменьшалась.

Преступник-шофер выскочил из «ЗИЛа» и, не помня себя, ринулся в поле. Ударом ноги в живот его сбил с ног Силуэт. На пути второго встал Ермаков и двумя четкими боксерскими ударами поставил точку в этой истории.

Голубой «ЗИЛ» теперь стоял посреди шоссе, окруженный оперативными машинами.

Преступниками оказались двое малых лет сорока, один с явно криминальной внешностью, другой вполне нормальный, напоминающий какого-нибудь отставного футбольного тренера.

Их уже подсаживали в милицейский фургон, когда подошел Силуэт.

– Одну минуточку.

– В чем дело, Жаров? – спросил Ермаков. – Ордена у меня в кармане нет.

– Ну, что вы, капитан! – улыбнулся Силуэт. – К чему нам слава? Я просто хочу объяснить ребятам их ошибку. – Он дружелюбно повернулся к преступникам. – Вам надо было ребята, не на Е-7 выбираться через кювет, а тараном прорываться к Цветограду. Не улавливаете? Там станция, куча народу, и вы бы на электричке спокойно слиняли. Усекаете?

– Тебя с нами не было, гад, – сказал преступник с криминальной внешностью.

– Это уже другая проблема! – воскликнул Силуэт.

Все вокруг засмеялись. Все были очень довольны успешным завершением операции «Тюльпан», и все хлопали по плечам дружинника Вику Жарова-Силуэта, героя этой операции.

Что касается самого Силуэта, то он был не просто доволен, он просто трепетал от какого-то чуть ли не высокого чувства. Это было нечто вроде его «звездного часа» – все эти миги, полные опасностей. Он даже боли не чувствовал, а между тем кожи на его ладонях почти не осталось после всех фокусов с тросом.

Он лег на траву, а капитан Ермаков присел рядом.

– Жаров, ты гигант, – сказал капитан. – Все четко.

– Да, – скромно согласился Силуэт. – Это было крепко сделано. Вы тоже гигант, товарищ капитан.

Подъехала санитарная машина. Врач и сестрица взялись обрабатывать руки Силуэта.

Ермаков лег на траву, подложил руки под голову и закрыл глаза.

Он снова увидел тот, поразивший его, сюжет из газеты с велогонкой и «Колхидой».

Снова он сам, Петр Ермаков, за рулем автомашины сопровождения, и снова все движется в замедленном темпе: велосипедисты за спиной и налетающая «Колхида» с искаженным пьяным лицом за лобовым стеклом.

И снова за миг до решения ярчайшие, гремящие ликующей (или щемяще нежнейшей – всякий раз по прихоти режиссера) музыкой моменты из жизни Петра Ермакова пролетают перед ним.

Парус.

Танцующая дочка Светланка.

Ночное шоссе.

Сергунчик на плечах.

Парус.

Усталое милое лицо операционной сестры Марии Афанасьевны. Ее улыбка. Протянутая рука.

Правая нога выжимает до предела педаль акселератора.

Автомашина сопровождения проскакивает мимо «Колхиды».

Ермаков с досадой тряхнул головой и открыл глаза.

Рядом лежал, болтая ногой, счастливый Вика-Силуэт.

– Фо липс ар олуэз бэта ден ту, – напевал он знакомую Ермакову песенку. – Значит, орден дадите, капитан? – спросил он, усмехаясь.

– Почетную грамоту получишь, – усмехнулся Ермаков.

– А бутылку мы с тобой выпьем, капитан? – усмехнулся Силуэт.

– Выпьем, Вика, – усмехнулся Ермаков.

Тогда уж оба усмехнулись и встали.

Олег Прянников и Гражина вышли вместе из Института атомных проблем, разговаривая друг с другом, очень увлеченные друг другом и своей беседой, как вдруг физик схватился за голову, а потом побежал вниз по лестнице, вопя, словно одержимый:

– Держи! Держи! Милиция!

С институтского паркинга в глубину аллеи улепетывал какой-то юнец. Прянников подбежал к своей машине, за ним запыхавшаяся испуганная Гражина.

– Что случилось?

– Милиция… – горько усмехнулся Прянников, как видно вспомнив докучливого капитана на перекрестке. – Когда она нужна, ее не бывает. Вы видели? Среди бела дня сперли дворники! Где теперь я их достану? Дворники вместе с поводками?!

– А зачем вам дворники? – спросила Гражина. – Солнце, чистое небо, можно без дворников ехать.

– Не хотите ли вы сказать, любезная Гражина, что исключаете энную вероятность дождя среди ясного неба? – спросил Прянников.

– Мистер Прянников через два «н», – сказала Гражина, – если пойдет дождь, мы будем стоять.

– Не лишено, – задумчиво сдерживая порывы счастья, произнес Олег Павлович и сел за руль. – Не лишено мудрости.

Ермаков и Силуэт, как два закадычных друга, сидели за бутылкой водки. Происходило это действо, обозначавшее по традиции начало дружбы, на кухне жаровской квартиры.

Здесь было до странности чисто, и все лежало на своих местах. Никаких следов мужской «силуэтовской» жизни не обнаруживалось, хотя через дверь в глубине квартиры видна была его койка, портреты девиц, поп-групп и культуристов, прикнопленные к обоям.

Мужчины выпили по второй, закусили и теперь дымили. Ермаков курил свои традиционные «Краснопресненские», Вика Жаров употреблял рублевую гаванскую сигару «Упман».

– Скажи, Вика, ведь ты не за почетную грамоту сегодня так старался? – вдруг спросил Ермаков.

– Шутишь, капитан?! – засмеялся Вика.

– Извини, Вика, за назойливость, – сказал Ермаков. – Этот вопрос для меня… ну, философский, что ли… Почему ты сегодня так решительно действовал?

– Ну-у… – протянул Вика и сам вдруг задумался. – Честно говоря, я и сам не знаю… может быть, инстинкт… – он хлопнул ладонью по столу. – Да! Инстинкт! Вот именно инстинкт!

– Я так и думал, – проговорил, глядя в сторону, куда-то в окно, Ермаков. – Инстинкт спасения…

– Спасения?.. – удивился Вика. – Кого?

– Ну, этих, в кузове «ЗИЛа»… тех, приезжих…

Ермаков вдруг поймал изумленный взгляд Силуэта. Некоторое время они смотрели друг на друга. Силуэт, вдруг помрачнев, поднялся и отошел к окну. Ермаков глядел на его широченные плечи, обтянутые оранжевой майкой.

– Да не, капитан, – с некоторой жестковатостью произнес Силуэт. – У меня, если честно, был другой инстинкт. Инстинкт погони…

– Инстинкт погони?.. – недоумевая, проговорил Ермаков.

Оба окутались клубами дыма.

– Я уж думала – пожар в доме, – прозвучал вдруг в дверях женский голос.

Ермаков вскочил.

В дверях кухни стояла собственной персоной операционная сестра Мария, в которую он так неожиданно и бурно вчера влюбился.

Мария тоже весьма удивилась, увидев капитана Ермакова, но в отличие от него не потеряла ни дара речи, ни свободы движений. Она прошла через кухню, приблизилась к Вике-Силуэту и подставила ему свою щеку. Вика пригнулся, поцеловал Марию в щеку, обнял ее за плечи и повернул к своему гостю.

– Знакомься, капитан. Это моя мамаша.

– Не… неве… невероятно, – еле ворочая языком, пробормотал Ермаков.

Вика и Мария смеялись.

– Что, капитан, не веришь? Я и сам иногда не верю, когда ее вижу на улице, что это моя мама. А ребята недавно спрашивают – ты где это, Силуэт, такую клёвую чувиху подклеил?

– А мы, Вика, с капитаном уже знакомы, – говорила Мария, быстрыми легкими движениями наводя на столе порядок. – Мы с ним вчера имели счастье познакомиться, – быстрый лукавый взгляд в сторону Ермакова. – Он меня, как ты выражаешься, «подклеил»…

Силуэт, смеясь, разливал водку. Ермаков, все еще столбенея, бормотал нечто несуразное:

– Уж что вы, Мария Афанасьевна… ведь вы были при исполнении служебных обязанностей… я не при исполнении… но я… но вы… не скрою я… Вика, ты не подумай… все четко…

Он поднял рюмку, посмотрел на спокойное и такое ему милое лицо Марии и сразу успокоился.

– Замечательное совпадение, – сказал он вполне нормальным тоном. – Просто исключительное. Знаете, друзья, у меня есть идея. Поехали на воду?

Гражина неслась на водных лыжах и хохотала от счастья. Буксировщиком был Прянников. Они описывали большой круг вокруг яхты-дракона, с которой кто-то махал им и что-то кричали.

В яхте пребывала развеселая компания – Ермаков со своими детьми и Мария с сыном.

Ермаков сидел на руле. Он восхищенно смотрел на Марию.

Она в ярком бикини и со спутанной гривой казалась в эти моменты просто юной девушкой. Иной раз она взглядывала на Ермакова, да так, что яхта сбивалась с курса. Капитан явно нравился медсестре Марии.

Серега работал со шкотами и тоже был очень доволен. Он был матросом на этой яхте, и все взрослые, включая даже самого знаменитого на перекрестке парня Силуэта, могли удостовериться, что он кое-что смыслит в яхтенном деле.

Светланка просто обмирала от счастья, боясь поднять глаза на свой идеал, на местного Грэга Блубери, который ничем не хуже, а может быть, даже и лучше оригинала.

Силуэт в плавках сидел, обхватив колени, на носу яхты. Он смотрел прямо на солнце, не щурясь, и если бы не огрызок сигары в углу рта, его лицо тоже бы казалось счастливым. Огрызок сигары, с которым он почему-то не расставался, придавал ему какое-то странное выражение. Иногда он замечал взгляды, которыми обменивались Мария и Ермаков, и тогда легкая тень птичкой скользила по его лицу, но тут же широко улыбался, скалился.

Вдруг он встал и протянул руку Светлане.

– Хочешь, поплаваем, сестренка?

Девочка – хоть в печку позови, пойдет за Викой – поднялась.

Они прыгнули с яхты в воду и поплыли к берегу, который поднимался над водой высоким красноватым песчаным откосом.

Мария, как будто отсутствие сына ее от чего-то слегка освободило, пересела поближе к Ермакову.

– А вы, Петя, давно занимаетесь парусами?

– Давно. Я мастер спорта по этому делу.

– Вот бы моего Вику увлекли. Вот бы он загорелся парусами! Он слишком выпивает, знаете ли, Петя, и вечно торчит в баре, с девчонками, в этом мотеле…

– Если вы мне разрешите, Маша, – проговорил Ермаков, – я бы с вами о Викторе по-серьезному поговорил. Ему с его характером нельзя шофером работать…

Лицо Марии потемнело и постарело сразу на пару десятков лет.

– Вы так считаете, Петя? Что ж…

– Не знаю, – проговорил Ермаков, – пока еще не могу его понять. Быть может, ему лучше бы у нас, в автоинспекции работать… у нас дисциплина и вообще для него интереснее… нет, я не то хочу сказать…

– Я очень за Виктора переживаю, – сказала Мария, – я иногда просто…

Она замолчала.

Яхта ровно скользила к берегу. Головы двух пловцов темнели в солнечном сиянии.

– Вы мне так нравитесь, Маша, – вдруг тихо сказал Ермаков, – я не могу даже сказать… вы…

– Я вижу, Петя, – сказала она, – не надо говорить…

…Яхта ткнулась носом в песок. Сергей ловко опустил парус и забросил швартовочный конец за корягу.

Над маленьким пляжем на обрыве стояли Вика и Светлана.

Ермаков спрыгнул в воду, протянул руку Марии.

Она тоже спрыгнула с борта яхты, подняла голову и вдруг закричала:

– Виктор, не смей! Вика, я тебе запрещаю!

В следующий момент Силуэт отделился от края обрыва. Он прыгнул вверх, сложился, крутанул сальто, потом толчком ног снова отделился уже от отвесного ската, вышел на боковое сальто, а затем там, где обрыв стал уже более пологим, сделал несколько кульбитов и точно остановился прямо на кромке воды.

– Сможешь так, капитан? – спросил он у Ермакова.

– Нет, не смогу, – признался тот. – И пробовать не буду.

– А ты, Мария Афанасьевна, не бойся, – говорил Силуэт, вытаскивая из «Дракона» свои джинсы, кеды и майку. – Для твоего сына такие прыжки – семечки. Слушай, капитан, – обратился он к Ермакову. – Позволь воспользоваться твоим мотоциклом. Мне срочно нужно в город.

– О’кей, Вика, – кивнул Ермаков, бросая ключи. – Значит, завтра на посту увидимся.

– Нет, – сказал вдруг Силуэт сухо, чуть ли не враждебно. – Хватит с меня ГАИ. Вполне достаточно на дружину погорбатил. Пора делом заниматься.

– Смотри, – сказал Ермаков.

– Смотрю, – сказал Силуэт.

Оба вдруг почувствовали, что многосмысленная недоговоренность возникла между ними. Ермаков еще попытался вернуть прежние простые отношения.

– Ребят моих подбрось до дома, Вика. Им надо заниматься.

Силуэт темновато улыбнулся.

– За дочку не боишься, капитан? Насчет Грэга Блубери?

– Вика, ты же взрослый человек, – спокойно сказал Ермаков и скрестил руки на груди.

– Ладно, не волнуйся. Пока, мамуля! Не перегревайся!

Силуэт, Светлана и Сергей побежали к сосновой роще, где был оставлен мотоцикл Ермакова. Через некоторое время оттуда донесся шум мотора. Вскоре он затих.

Ермаков и Мария остались одни на маленьком пляже.

– Посмотри, Олег, на том берегу две фигурки и лодка, – сказала Гражина. – Наверное, влюбленные, а?

– Не исключена возможность, – Прянников прокашлялся. – Да-да…

Ночь застала Ермакова и Марию все на том же маленьком пляже. Они лежали на раскатанном парусе, переводя дыхание. Все еще притрагиваясь друг к другу, все еще не в силах успокоиться.

– Боже мой, мне никогда так не было раньше, – проговорила Мария.

– И мне никогда, – сказал Петр.

– Почему же мы раньше-то не встретились, – с ниточкой горечи прошептала она.

– Но все-таки встретились ведь, – ободрил он ее.

Они счастливо засмеялись.

– Посмотри на том берегу огоньки какие-то в лесу, – сказала она.

– Этот шрам у тебя на животе, – притронулся пальцами к ее животу. – Что это?

– Это Вика, – сказала она. – Его из меня ножом вынули. Кесарево сечение…

Избыток чувств. Он закрывает глаза. Огни на другом берегу гаснут.

Дикий грохот бит-группы в мотеле «Три богатыря».

– Фо липз ар олуэз бэта ден ту! Фо липз ар олуэз бэта ден ту! – выкрикивает в микрофон соло-гитарист.

Прежняя, уже знакомая нам, странная, потная, разношерстная толпа трясется в так называемом танце, и Вика-Силуэт, уже хмельной от какого-то дурного дешевого алкоголя, уже расхристанный и слюнявый, трясется вместе с «шобляком», а Ларка и Кларка виснут на нем.

– Викочка, Викочка! Ты такой основной, ты такой красивый!

– Я никогда не знал своего отца! – кричит Силуэт. – Никогда его не видел и ничего не слышал о нем! Понимаете, гады? Я даже не знаю, кто меня сделал!

Он кричит это отчаянно, но вряд ли кто-нибудь разбирает его слова в грохоте оркестра, а девки думают, что он кривляется, изображает из себя какого-нибудь киногероя или звезду рока, какого-нибудь Грэга Блубери – и так клёво, так кайфово!

– Фо липз ар олуэз бэта ден ту!

Олег Прянников подъехал к мотелю и высадил Гражину уже около полуночи. Он осмелился поцеловать ее в щеку, и она ответила ему поцелуем. Они как-то неловко топтались друг против друга, и видно было, что оба слегка смущены и раздосадованы. В конце концов они попрощались и она пошла к себе, в мотель, где по всем этажам метались многочисленные тени туристов, персонала и пьяных.

Тут к Прянникову развалистой походочкой подошел юнец в майке с собственным портретом на груди.

– Але, мастер, дворники нужны?

Он показывал зажатые в кулак дворники с поводками. Уж не его собственные, прянниковские, это были дворники, украденные утром?

Прянников посмотрел на спекулянта. Улыбочка мерцала на юном лице. Этот был тот самый Шумок из компании Силуэта. Его приятели неподалеку наблюдали за развитием ситуации.

– Что, совесть заговорила? – спросил Прянников.

Шумок шмыгнул носом.

– Ага, совесть заговорила. Выпить надо.

Друзья поблизости захохотали – во дает Шумок!

Прянников зло, нервно выхватил из кармана бумажник.

– Сколько?

– По десяточке пойдет, – ухмыльнулся Шумок.

Прянников чертыхнулся, вытащил две розовых. Они мигом исчезли в джинсах Шумка, но дворники остались у него в кулаке.

– Я сказал по десяточке на брата, а нас четверо, мастер.

– Давай сюда дворники, или… – Прянников сделал шаг вперед.

Шумок ударил его ногой в живот. Друзья подбежали. Конечно, они слегка ошиблись, не очень точно рассчитали свои силы. Их сбили с толку седые волосы Прянникова, но тот был вполне молод и силен, и он начал колотить «шакалят» одного за другим и всех вместе.

– Ошиблись, мальчики! – зло повторял он. – Не за того меня приняли!

– Парни, делай ноги! – уже крикнул было Шумок, и они уже пустились было в бегство.

Но тут некто со стороны налетел, как ураган, и мгновенным профессиональным движение зажал разбушевавшегося профессора в тиски. Это бы, конечно, Силуэт. Словно стальными наручниками он сжал в кулаках запястья Прянникова, влепил его в стену и коленом уперся в живот.

– Ты что, падла, над детьми издеваешься? – прошипел Силуэт.

– Воры! Шакалы! – прокричал Прянников и попытался отбросить Силуэта, но вдруг почувствовал себя совершенно бессильным в стальном зажиме и был потрясен этим бессилием.

Шумок с компанией тут же «подгребли» – пошкодничать, поиздеваться над «седым фером», которого так с ходу «вырубил» Силуэт.

– Аут! – рявкнул на них Силуэт, а сам, пьяный, холодный и страшноватый, продолжал шептать в лицо Прянникову. – Воры, говоришь? А ты кто? Кто твоя папочка-мамочка?

Тут он получил затрещину. Это подбежала Гражина и, не раздумывая, атаковала обидчика. Изумленный Силуэт разжал тиски. Гражина схватила за руку Прянникова и потащила в мотель. Вслед им хохотали Шумок со своей сворой. Силуэт, покачиваясь, пошел в темноту и исчез. Две девчонки, Кларка и Ларка, побежали за ним, но он взял только Ларку, а Кларке велел «отвалить». Потом они исчезли.

Гражина тащила Прянникова по коридору к своему номеру.

На пути их встала монументальная «дежурная по этажу».

– Сто четырнадцатый номер! Гостей после двенадцати не разрешается!

– Это не гость! – отчаянно сказала Гражина.

– Сейчас из пикета вызову, – сказала дежурная, но почему-то чуть потише и не так грозно, как первую фразу: быть может, лица мужчины и женщины ее чем-то поразили.

– Это мой любимый, – сказала Гражина. – Поймите, пожалуйста.

Дежурная вдруг отступила, пропустила их и села к своему столу.

– Когда по-человечески просят, мы все понимаем, – ворчала она. – Любимый, так и есть – любимый, а не гость.

Перекресток. Разгар рабочего дня. Капитан Ермаков сидит за столом в своем «аквариуме». Пьет чай, угощает заезжего гостя, инструктора автошколы Самохина.

– Автомобиль, Самохин, – это что такое?

Усмехается Самохин – ему ли уж не знать!

– Автомобиль, товарищ капитан, это источник повышенной опасности.

– Верно, – кивнул Ермаков. – Но, кроме того, автомобиль частично одушевленное существо, потому что в него вложен человеческий гений.

Лейтенант Валько после этих слов рот раскрыл, а Самохин чуть со стула не упал.

– Это дело мне надо записать, товарищ капитан. Разрешите, запишу…

Самохин вытащил карандаш и записную книжку, а Ермаков продолжал, прихлебывая чаек, как бы рассуждать сам с собой:

– Современный легковой автомобиль очень чутко все улавливает от водителя. Это, конечно, между прочим. Раньше в деревнях плавать учили – пацана с лодки сбросят и плыви. Между прочим, если водитель в себе не уверен, автомобиль тоже в себе неуверен, и наоборот. Говорю – между прочим. Получается двойной источник повышенной опасности. Валько, согласен? А мы вот здесь, товарищ Самохин, примитивную статистику провели, и получилось на нашем участке за месяц из двенадцати аварий владельцев личного транспорта семеро ваши, товарищ Самохин, ученики-свежачки… Все четко. Это, между прочим, хотелось бы выяснить…

– Что в него вложено, товарищ капитан? – деловито спросил Самохин, как будто и не слышал последних слов, а, дескать, занят был записыванием ермаковской цитаты.

– Человеческий гений, – спокойно и любезно напомнил Ермаков.

Дальнейшее развитие эпизода показало, что инструктора Самохина с небольшой, конечно, натяжкой, можно считать удачливым человеком.

В «аквариум» поднялся мрачный младший лейтенант Лева Чеботарев и, козырнув, доложил Ермакову:

– Извините, товарищ капитан, я Силуэта задержал. Опять на красный свет проехал.

– Почему «извините»? Почему мне докладываете? – вдруг, вроде бы ни с того ни с сего, разъярился Ермаков. – Не могли сами разобраться?

– Извините, товарищ капитан. – Лева Чеботарев мучительно покраснел от невысказанности.

Ермаков надел фуражку и мрачный – желваки по скулам – вылетел из поста.

Машина Силуэта, между прочим, точно такой же голубой «ЗИЛ-130», в погоне за которым он так отличился, стояла у обочины, недалеко от поста. Ермаков обошел ее вокруг и увидел Вику. Тот сидел на подножке, курил сигару. Экий, видите ли, любитель гаванских сигар! Косо глянул на приближающегося капитана, буркнул «привет» и отвернулся.

– Послушай, Вика, сколько же можно… – капитан начал строго, но тут же осекся, когда Силуэт театральным жестом протянул ему техталон.

– Давай, коли дыру и без разговору. Я и Левке говорил – коли дыру! Чего он слинял?

– Слушай, Вика, мы тут в маленьком городе живем. Все знают про наши отношения, – тихо сказал Ермаков.

– А я к тебе в родственники не лезу! – вдруг заорал Силуэт и вскочил с подножки. – Мне такого папочки не надо!

Теперь он стоял перед Ермаковым, сжав кулаки, дрожа от ярости.

А капитан смотрел на него с грустным удивлением: он и не предполагал, что вызывает у кого-то на свете такую горючую ненависть.

– Виктор, Виктор, успокойся… – проговорил он.

– Ты сука, лягашник, спишь с моей матерью – спи! Но только в дом к нам не лезь! Понял? А если я тебя у нас увижу, то…

– Что тогда, Виктор?

Ярость, ненависть и неназванное еще какое-то дикое чувство захлестнули глаза Силуэту, но кулак его точно пришелся по скуле капитану.

С удивлением он увидел, что капитан, как стоял, так и стоит пред ним. Ярость его улетучилась, и, может быть, даже появился страх, но он продолжал себя накачивать, по-блатному шипел, наступал, скрипел зубами.

– Я люблю твою мать, Виктор, – спокойно сказал Ермаков. – Пойми, ты же взрослый мужик…

– Ну, ударь, ударь, легавый, ты же можешь, я знаю… ну стукни меня свингом, ну! Не хочешь? На еще!

Теперь Силуэт ударил капитана левой по корпусу.

– Железный малый! – Он театрально захохотал. – Могу себя считать арестованным?

Ермаков молча зашагал прочь, а Силуэт прыгнул в кабину, включил мотор и с ревом, рывками, с дикой отсечкой выехал на перекресток и направился к Цветограду.

Ермаков медленно приближался к посту. Никаких чувств нельзя было прочесть на его каменном лице в этот момент.

Товарищи его, Мишин, Валько и Чеботарев, да плюс еще шкодливый инструктор Самохин, должно быть, поняли, что за грузовиком произошло что-то необычное, и теперь молча наблюдали за приближением командира.

Ермаков открыл уже дверцу «Волги», когда Чеботарев подбежал нему.

– Товарищ капитан, можно мне с вами?

– Останешься за старшего, – сказал Ермаков, сел за руль и медленно стал отъезжать.

Зажглись зеленые огни. Встречные потоки транспорта скрыли от наших глаз стеклянный «аквариум».

Ермаков отправился, разумеется, не в погоню за Силуэтом, а в горбольницу, к Марии. Теперь они сидели вместе в машине. Мария пыталась курить, ломала сигареты и плакала.

– Это все я виновата… я, я, я… – причитала она, – я не знаю, что делать… если с Викой что-то случится, я не знаю, не знаю, просто не знаю… Петенька, что мне делать? Это я… я… всю жизнь с ним… одна… все что было… жить не хочу…

Она определенно не могла справиться с истерикой и не могла говорить. Ермаков взял ее руки в свои, сжал, заговорил медленно и отчетливо, чтобы дошло:

– Маша, соберись. Дело может кончиться плохо. Мы должны сегодня же все решить втроем. Слушай меня внимательно. Когда Виктор придет с работы, задержи его дома. Не выпускай до моего прихода. Вечером меня подменят из отделения. Ты поняла?

– Он опять на тебя с кулаками полезет! – плакала Мария.

– Теперь не полезет, – сказал Ермаков.

– Он в тюрьму попадет! – вскричала она.

– Не бойся, Маша, – уверенно сказал Ермаков. – Не попадет.

Силуэт сдал наряд в диспетчерскую и вышел за ворота автобазы. Его трясло. Он поднял воротник куртки и быстро зашагал к шоссе.

На развилке в кустиках на манер картины «Три богатыря» расположилась компания.

– Эй, Вика, хлебни! – крикнули оттуда.

Он быстро выпил стакан какой-то мути, побежал к остановке и успел втиснуться в переполненный автобус. Несмотря на тот стакан, его продолжало трясти, и он стоял, глядя в одну точку, на пневмосистему дверей, пока не доехал до мотеля.

Он приближался к мотелю, высокий, с широченными плечами, быстрой уверенной походкой, но его трясло, и он даже иногда закрывал глаза, чтобы не смотреть на багровый закат, что плавился в этот час над индустриально-аграрной равниной.

Уже на территории мотеля, но еще далеко от главного здания, его снова окликнули.

– Эй, Силуэт!

Оказалось – его собственный «шобляк» уютно устроился за углом гаража, на трубах. Ребята и девчонки как-то странно хихикали, дули из горлышка какую-то гадость и активно дымили самокрутками.

– Але, Силуэт, на-ка заторчи! – Ларка и Кларка или кто-то еще протянули ему толстую самокрутку. – Новинка сезона!

Он сел на трубу и вытянул ноги.

Из мотеля вышла Гражина. Она была в кожаной куртке и с чемоданом. Поставила чемодан на асфальт и озабоченно посмотрела на часы.

Машины Прянникова на паркинге еще не было. Прежняя беспрерывная суета царила вокруг. Разгружались и нагружались наши и иностранные тур-автобусы. На паркинге стояли легковые и грузовые автомашины разных систем и моделей.

Гражина улыбнулась – крошечный английский «триумф» не доходил и до середины колеса тягача «КрАЗа».

Из подвала бара снова уже начала стучать осточертевшая ударная музыка.

– Девушка! – сказал кто-то рядом.

Гражина подняла голову и увидела того красивого парня, которому она недавно дала затрещину.

Он был очень красив – действительно. Она даже поймала себя на том, что залюбовалась. Длинные спутанные волосы, широкая грудь со странной надписью «Бей по силуэту!», а главное – глаза. Прежде она не заметила, какие у него огромные сверкающие глаза. И они смотрели на нее с детским восторгом.

Она отвернулась.

– Девушка, ну почему вы от меня отворачиваетесь?

Он снова появился перед ней, но держался на расстоянии и рук не протягивал.

– Какая я вам девушка? – усмехнулась она. – Вам сколько лет, мальчик?

– Двадцать! – сказал он. – Немало!

– А мне тридцать один, – сказала Гражина. – Какая же я вам…

– Все равно вы девушка! – воскликнул Силуэт.

Какой-то немыслимый романтизм распирал все его существо.

– Я вас сейчас увидел и просто обалдел! Я вдруг понял, кто вы! Вы – моя девушка! Я никогда даже и не представлял себе, что в мире есть моя девушка! Вы – моя девушка!

Все это было произнесено с таким сильным и неподдельным чувством, что она была едва ли не потрясена. Она вгляделась ему в лицо – нет, не пьяный. Прекрасный! Он был прекрасен, как принц!

– Как вас зовут?

Она молчала.

– Гражина ее зовут, – сказал кто-то громким шепотом прямо в ухо Силуэту.

– Гражина вас зовут! Гражина, я Виктор, перехожу на прием. Гражина, я – Виктор… Вы молчите? Ну и не надо, не говорите ничего, все равно вы – моя девушка! Гражина, я должен вам сказать очень важные вещи, а вы молчите, но слушайте, но слушайте! Мне сегодня жить не хотелось, пока я вас не увидел и не понял, кто вы. У меня никого нет. Вы понимаете? Я живу один, и мне бывает скучно, так скучно, что хоть спать ложись. Мне кладут в кузов три доски, и я везу их за сорок километров, а обратно – бочку с маслом. Я не могу так жить! Я буду жить по-другому. Я буду жить с вами, Гражина. Молчите! Мы уедем с вами туда, туда, видите, где все расплавилось… Сегодня я ударил два раза человека, который мог бы быть моим лучшим другом, а теперь я его ненавижу. Он у меня отнял все, но зато я нашел вас. Вы… ты… Гражина… или…

Тут вдруг ярчайший свет ослепил Силуэта, и он увидел в огромном всеобъемлющем оранжевом сиянии тысячи торжественно опускающихся парашютов. Он не выдержал и зажал ладонью глаза.

Как раз в этот момент подкатил к мотелю Олег Прянников, бросил в машину чемодан Гражины, схватил ее за руку, что-то прокричал про опоздание на самолет, и они исчезли.

– Где она? – тихо спросил Силуэт, опуская руку.

– Ну, ты заторчал, Силуэт! Клёво кайф поймал! – восхищенно заговорили девчонки. – Вот это выдал тираду!

– Где Гражина?

– Да она с тем фером сейчас укатила, которого мы вырубали! – истерически взвизгнул Шумок. – Ты отключился, а она сделала ноги.

– Куда?! – закричал он, как безумный.

– Туда! В ту сторону!

Он расшвырял своих дружков, выбежал на середину паркинга, заметался, не зная, что предпринять, не зная еще, какая дикая идея придет в голову, побежал вдоль ряда машин, замер на миг возле «триумфа»…

– Эх, вот эту бы мне сейчас тачку!

И вдруг увидел ключ в замке зажигания огромного тягача «КрАЗа». Миг, и он уже был за рулем.

Ермаков говорил из телефонной будки с Марией.

– Нет, он еще не приходил, Петя. Я всех ребят во дворе спрашивала – его никто не видел, а диспетчер говорит, что с базы вовремя ушел.

Голос Марии звучал панически.

– Не волнуйся, – говорил Ермаков. – Я знаю, где он. Не волнуйся, милая. Я еду туда. Не волнуйся, пожалуйста. Через час мы будем вместе дома.

Он вышел из телефонной будки. На другой стороне шоссе у обочины, мертвенно отсвечивая под газовым фонарем, стояла его патрульная машина. Он был еще «при исполнении служебных обязанностей». По привычке он засек время и собрался уже пересечь шоссе, когда увидел стремительно приближающиеся четыре фары – с полным светом и с огромным превышением скорости шел «ВАЗ-2103».

Рефлекс капитана Ермакова сработал безупречно. Он выбежал на асфальт, вытянул вперед свой светящийся жезл и остановил нарушителя.

Черт подери, за рулем был опять тот самый тип, с которым у капитана Ермакова были связаны какие-то неприятные ассоциации – то ли спор какой-то? тяжба ли? Просто ли обматюкались? Он даже и не помнил – что именно.

Он быстро подошел, взял под козырек.

– Старший инспектор Ермаков. Ваши документы, товарищ водитель.

Прянников из окна протянул ему документы, сморщился от отвращения:

– Опять вы? Закон триады. Прокалывайте быстрей. Мы опаздываем на аэродром.

Ермакову тоже не резон был рассусоливать в такой момент. Он вынул компостер.

– Отдаете себе отчет, за что делаю просечку? И никто к вам не придирается, Олег Павлович. Ездить надо…

Он не успел проколоть техталон, когда увидел приближающиеся опять же со стороны мотеля две огромные фары. Он слепили встречные машины и мотались с левой стороны в правую, что называется «гуляли» по шоссе. Красные стоп-сигналы встречных машин сбивались в кучу и бестолково мельтешили перед двумя этими слепящими фарами.

Дурное предчувствие пронзило Ермакова. Он бросил документы Прянникова ему на колени и побежал по шоссе навстречу слепящим фарам.

Прянников пожал плечами, завинтил окно и быстро помчался дальше к аэропорту.

В ослепляющем свете фар мы еще некоторое время видим бегущую словно по горящей реке фигуру капитана Ермакова.

Вот он поравнялся с источником этого света, темной горой металла, метнулся в сторону и в следующее мгновение вспрыгнул на подножку гигантского «КрАЗа».

Аэропорт. Прянников и Гражина чуть ли не бегом пробиваются сквозь толпу к столу регистрации рейсов.

Он оборачивается вдруг, берет ее за плечи и заглядывает в лицо.

– Гражина, вы действительно меня любите?

– Люблю, – говорит она.

Наконец, они у стола. Чемодан на весах. Посадочный талон в руках.

– Простите, мне показалось, что вы меня сегодня меньше любите, – растерянно бормочет Прянников.

– Я люблю вас, Олег, люблю, – с каким-то странным упорством говорит Гражина.

Посадка на ее самолет уже началась. Они идут в толпе пассажиров к стеклянным воротам, над которыми пробегают электрические надписи.

– Ты любишь меня, Гражина? – снова спрашивает Прянников.

На него просто жалко смотреть – он будто бы боится сейчас, прямо в эту минуту, потерять ее.

– Я люблю тебя, люблю тебя, – повторяет Гражина.

Они целуются перед самым барьером, и вот она уже оказывается в спешащей к самолету толпе, в блуждающих огнях аэродрома, а он, прижатый к стеклянной стене, все смотрит ей вслед.

Он снова молча и отчаянно спрашивает ее:

– Гражина, ты еще любишь меня?

Она оборачивается, чтобы ему ответить, и вдруг застывает, вспомнив две огромные блуждающие фары на ночном шоссе. Она стоит несколько секунд в оцепенении. Потом ее увлекает толпа.

Прянников возвращался из аэропорта без музыки. Он гнал машину по пустому ночному шоссе и был мрачен.

Вдруг в свете дальних фар он увидел с трудом выползающую из кювета на дорогу фигуру. Он резко затормозил и узнал Ермакова.

– Капитан?! Что случилось?

Ермаков пытался подняться на ноги. Лицо его было разбито, форменная рубашка порвана.

Прянников подошел к нему с аптечкой, вынул йод, вату, бинт.

– Это между прочим, – бормотал Ермаков. – Вы можете меня немного подвезти?

Он как-то не соответственно улыбался, чуть-чуть посмеивался, видимо, находился в состоянии, близком к шоковой эйфории. Внутри машины Ермаков спросил:

– Сигарет у вас нет, конечно?

Прянников протянул ему пачку «БТ», зажигалку.

Сигарета подействовала на капитана лучше, чем йод. Он жадно курил, словно не никотин вдыхал, а кислород, и, наконец, произнес не совсем понятную Прянникову фразу:

– Теперь все четко.

– Куда вас везти? – спросил Прянников.

Ермаков почему-то не ответил.

– В больницу, на пост, в город? – спросил Прянников.

– Вот он, снова появился, – сказал Ермаков, показывая сигаретой на горб шоссе, за которым разливалось сейчас сияние приближающихся фар.

– Кто?

– Парень угнал тягач «КрАЗ» и гуляет сейчас по шоссе. Пока что развлекается тем, что сшибает дорожные знаки.

– Это он вас?..

– Да. Он сбросил меня с подножки.

– Пьяный? Сумасшедший?

Ермаков опять не ответил.

Две фары появились на шоссе. Они зигзагами скатывались вниз.

Через минуту ревущая громада промчалась мимо.

– Хотите, догоним? – спросил Прянников.

– Вы? – Ермаков быстро взглянул на Прянникова.

– Почему же нет? На «КрАЗе» от «Жигулей» не уйдешь.

– Все четко, – проговорил Ермаков и воскликнул: – Ну, давай!

Прянников быстро развернул машину и стал настигать грузовик.

…

Силуэт заметил догоняющую машину в боковое зеркальце и расхохотался:

– Сейчас я кайф поймаю!

В тот момент, когда он увидел, что «Жигули» включили левую мигалку обгона, он резко взял влево и снова расхохотался, заметив, как тормознул «жигуленок» и как его занесло.

Потом он заметил, что «жигуленок» хочет обогнать его справа, подпустил поближе и резко взял вправо.

…На этот раз Прянникову удалось проскочить вперед. Он вытер пот со лба.

– Да там убийца за рулем!

– Нет, не убийца, просто дурак, мальчишка, мерзавец! – вдруг выпалил Ермаков.

Они оба одновременно повернулись и увидели, что «КрАЗ» стоит поперек шоссе – разворачивается в обратную сторону. Они развернулись, конечно, быстрее «КрАЗа», но когда приблизились к нему, он уже заканчивал маневр. Прянников успел увидеть за рулем бледное, хохочущее лицо, спутанные волосы и рукав оранжевой майки. Снова они оказались в хвосте у «КрАЗа» и снова тот стал «гулять» по шоссе, не давая им выйти вперед.

– Так вот это кто! – сказал Прянников.

– Ты его знаешь? – спросил Ермаков.

Обращение на «ты» было очень неожиданным. Прянников бросил взгляд на капитана, и тут до него дошло, что с тем происходит что-то особенное, что это не просто погоня за преступником.

– Это главный местный хулиган. Сволочь! – сказал Прянников. – А ТЫ его знаешь?

…Силуэт внимательно смотрел за назойливым «жигуленком» в зеркало обратного вида.

– Ну, сейчас я кайф поймаю! – снова захохотал он.

Он перешел на нейтраль, остановился, а потом врубил заднюю скорость и дал газ.

– …Заднюю! – заорал Ермаков, перехватывая руль.

Довольно дикое зрелище мог бы увидеть посторонний наблюдатель на пустынном ночном шоссе: гигантская многотонная машина задним ходом неслась на малолитражку, а та задним ходом увиливала от нее, пока не скатилась в кювет.

– …вот это кайф! – захохотал Силуэт, увидев «Жигули» в кювете. Он закурил и поехал посередине шоссе в направлении огромной луны, одиноко висящей в небе. – Кайф, кайф! – повторял он. – Еду, как Геракл!

Прошло некоторое время, прежде чем Ермакову и Прянникову удалось выбраться из кювета.

Теперь уже капитан сел за руль, и вскоре они достигли пустынного Т-образного перекрестка, ярко освещенного луной и окруженного высоким лесом. Здесь Ермаков остановился и включил висящий у него на груди «уоки-токи». В кабине зазвучал напряженный и усталый до хрипоты голос лейтенанта Чеботарева.

– Вызываю все посты и капитана Ермакова. Со стоянки мотеля «Три богатыря» угнан автомобиль «КрАЗ-140», номерной знак «ВЛА-70-77». Угонщик направился к трассе Е-7. Прием!

– Почему не отвечаешь? – спросил Прянников. – Почему ты не сообщил правильное направление?

– Понимаешь, этот подонок Вика – сын моей жены, – медленно проговорил Ермаков. – Вернее, не жены, а любимой женщины… Понимаешь ли, Олег, я недавно влюбился, как никогда в жизни…

Он посмотрел на своего случайного спутника, на владельца этой машины, с которым прежде его связывала только легкая взаимная антипатия, и чуть пожал плечами, как бы удивляясь своей откровенности.

– Странно звучит, но я тоже недавно влюбился, – проговорил Прянников.

– Шутка? – спросил Ермаков.

– Нет, серьезно! – Прянников, видимо, тоже удивлялся своей искренности.

– Тебе сколько лет? – вдруг спросил Ермаков.

– Тридцать восемь.

– Мы одногодки.

Они посмотрели друг на друга и как-то грустновато улыбнулись.

Потом Ермаков еще раз окинул взглядом безжизненное скрещение дорог, включил дальний свет и стал описывать дугу.

– Смотри, Олег! – вдруг воскликнул он.

В свете фар отчетливо были видны широченные следы шин «КрАЗа». Они вели в сторону, в кювет и дальше через поле, к близкому лесу.

Ермаков и Прянников вышли из машины и остановились у края кювета.

– Он в лес на кой-то черт уехал! – растерянно пробормотал Прянников.

– Вот и отлично! – с несколько странноватым энтузиазмом воскликнул Ермаков. – Из этого леса можно выехать обратно на шоссе только здесь. На юге обрыв к реке и заросли, там не проедешь. Слева болото, справа заброшенный карьер, там тоже не проберешься. Теперь этот «КрАЗ» у нас под контролем… все четко…

– «КрАЗ» под контролем, – кивнул Прянников, глядя в сторону.

Ермаков закурил снова.

– Ты понимаешь, я хочу сам перехватить парня, пока он не натворил черт знает что. Если он машину оставит, а сам сейчас сбежит – это лучший вариант. Я потом с ним сам разберусь по-мужски… Ты понимаешь, она, Маша всю жизнь одна с ним… вся ее жизнь… теперь я появился… масса сложностей… Если этот срок получит… или там… еще хуже… я ее потеряю… а она потеряет и его и меня… она будет одна совсем… все четко…

Прянников прекрасно видел, как мучается Ермаков, и понимал, что сбивчивой этой речью он не столько ему, сколько самому себе объясняет ситуацию и свой выбор.

Он положил руку на плечо Ермакову.

– Давай, Петр, сядем в машину и дождемся рассвета.

Они отошли от кювета, сели в машину и выключили фары.

Огромная луна освещала пространство с достаточной четкостью. Все было четко.

Они не учли повышенной спортивной подготовки Силуэта. В тот момент, когда они стояли на шоссе, «КрАЗ» очень медленно и удивительно тихо продвигался по лесу.

– Кайф, вот кайф какой, – бормотал Силуэт, переключая скорости, но по лицу его было видно, что «кайф» уже проходит. Его снова стало трясти.

«КрАЗ» сполз в заброшенный карьер, а потом полез вверх по крутому склону. В самом конце подъема Силуэт раскачал машину и, дав резкий газ, выкатился на поверхность.

– Кайф, кайф… – лицо его передернулось.

Он выбрался на шоссе далеко от того места, где караулили его Ермаков с Прянниковым.

Улицы Цветограда были в этот час совершенно пустынны и напоминали декорации современного города.

По ним медленно ехал «КрАЗ», Силуэту становилось все хуже, все гаже, все стыднее, противнее, тоскливее. Перед ним был ярко освещенный изнутри продовольственный ларек. Блестели на полках бутылки настоек и пива. Он прибавил скорости и наехал на этот ларек, разворотил его чуть ли не на две половинки. Быстро выскочил, втащил в кабину ящик с пивом, побросал туда же настоек с дюжину и снова за руль.

Уже бежали откуда-то, кто-то, свистели, а он отъезжал задним ходом, с закрытыми глазами, из горлышка вливая в себя новый «кайф».

Светланка и Сережка выскочили из теплых постелей, когда кто-то дико забарабанил во входную дверь.

На пороге стоял Силуэт, дикий, потный, с блуждающей улыбкой на лице.

– Не бойся, сестренка, это я – Грэг Блубери. Ты как ко мне относишься?

– Я вас презираю, Виктор! – выкрикнула Светланка.

Сергунчик схватил отцовскую гантелину.

– А ну, линяй отсюда, Силуэт!

– Ой, страшно! Ой, боюсь! – завопил Силуэт и обратился к Светланке: – Эй, сестренка, одолжи на ночку свой маг. Я кайф ловлю, а без музыки кайф – не кайф.

Светлана швырнула ему портативный магнитофон.

– Берите и убирайтесь, ничтожество!

– Клёво! – завопил Силуэт, уже прыгая по ступенькам вниз, уже врубая музыку на полную громкость.

На краю города безмятежно спала маленькая дачная усадьба, когда в нее на полной скорости врезался «КрАЗ», подмял забор, разнес в клочья террасу и остановился, рыча мотором и гремя музыкой.

Еле живой от страха выскочил в нижнем белье хозяин.

– Что? Что такое? Что произошло?

– Открывалку! – королевским тоном приказал с высоты своего сиденья Силуэт.

– Что?

– Открывалка мне нужна! Понял, фер? Пробочник! Пиво нечем открывать!

Получив открывалку, он захохотал довольный.

– Теперь все в кайфе!

И дал задний ход.

Ермаков и Прянников по-прежнему сидели в машине и курили.

– Даже если все кончится благополучно, я, быть может, уйду из ГАИ, – говорил Ермаков. – Я люблю свое дело. Не знаю, что это – рефлекс или сознание, но у меня призвание к безопасности людей. Но иногда не вытягиваю… Эта ночь будет на мне висеть всегда. Ведь я совершаю проступок. Понимаешь?

– Да, – кивнул Прянников.

Ермаков хотел еще что-то сказать, но тут два снопа света вырвались из-за поворота дороги, а за ними и сам безумный «КрАЗ».

– Это он! Видишь? Откуда? Вперед!

Снова началась погоня.

Силуэт, кажется, и не заметил, что его кто-то преследует. Он был теперь в «полном кайфе» и подвывал иной раз Грэгу Блубери, глотал из горлышка какое-то пойло.

Автомобиль Прянникова шел впереди и сбоку от «КрАЗа».

Ермаков смотрел на лицо Силуэта и слушал, что верещала сейчас на разные голоса его «ходилка-говорилка».

– Внимание по всем постам! – доносилось до него. – Угонщик «КрАЗа» разрушил и ограбил продовольственный магазин в Цветограде. Там же разрушенная дача. Уходит в неизвестном направлении. Внимание, всем, кто знает местонахождение капитана Ермакова…

Вдруг Силуэт глянул вниз и увидел погоню. Увидел Ермакова и Прянникова, оба лица совершенно отчетливо.

– Кайф, – бессмысленно пробормотал он и еще через миг заметил, что стрелка бензометра в его машине лежит ниже нуля.

– Кайф… кайф… кайф…

Вдруг (он и сам не понял, как это произошло!) «КрАЗ» выскочил на летное поле аэропорта. Повсюду светились посадочные огни. Блуждали прожекторы. Гигантский «ТУ-154», еле-еле разойдясь с «КрАЗом», ушел в высоту. Силуэт выкрутил до предела руль направо, и тягач ушел с бетонной полосы, врезался в ближний лесок и повалился на бок.

Когда Ермаков и Прянников подбежали к тягачу, они увидели, что в кабине никого нет.

– Вон он, – показал Прянников.

Вдали огромными длинными шагами, попадая в полосы света, неслась по кромке леса юношеская фигура.

– Он бежит к аэровокзалу, – сказал Ермаков. – Включил инстинкт самосохранения. Улететь хочет.

Отошел от тягача и сел за руль «Жигулей». Прянников сел рядом. Поехали.

– Куда? – как бы между прочим спросил Прянников.

– К аэровокзалу, – спокойно сказал Ермаков.

Занимался уже рассвет, когда они подъехали к аэровокзалу и остановились на паркинге лицом к стеклянной стене. За стеной сидели и лежали в креслах сонные пассажиры. Толпа стояла возле столов регистрации, у справочного бюро и у кассы.

Там, у кассы, они увидели Силуэта. Кое-кто из пассажиров посматривал на него, но в основном он не привлекал особого внимания.

Прянников боялся что-либо сказать или посмотреть на своего нового друга. Наконец глянул и увидел что Ермаков сидит, откинувшись в кресле, закрыв глаза.

…«Колхида» неслась с горы прямо на автомобиль сопровождения. За спиной Ермакова работали ногами защищаемые им велосипедисты. Он поворачивал руль и подставлял «колхиде» свой бок.

…Он поворачивал руль и подставлял «колхиде» свой бок.

Открыв глаза, Ермаков включил «уоки-токи».

– Внимание. Говорит капитан Ермаков. Держу угонщика. Патрульную машину к зданию аэровокзала. Повторяю…

Он вышел из «Жигулей».

– Я не могу с тобой пойти, Петя, – сказал Прянников. – Один могу, но с тобой я не могу идти к нему.

Силуэт увидел их обоих из-за стекла и теперь стоял, не в силах сделать больше ни одного движения.

– Спасибо, Олег. Больше ничего не нужно, – сказал Ермаков. – Все четко.

Он двинулся было уже к стеклянной стене, но Прянников задержал его за рукав.

– Одну минуту, капитан, – он протянул ему свой техталон. – Забыл просечку?

Несколько секунд они смотрели друг на друга, тепло и невесело улыбаясь.

Потом Ермаков щелкнул компостером, козырнул и медленно направился к стеклянной стене.

Силуэт смотрел ему прямо в лицо.

Прянников смотрел ему в спину.

Бурная жизнь на юге

Комедия для кино с семью песнями

«Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который…»

Гомер. «Одиссея»

Ледяные торосы причудливой формы со свисающими шапками снега образуют безжизненный и дикий арктический пейзаж. У подножия торосов возлежит семья белых медведей.

Над торосами реклама:

«!Покупайте мороженое «Аляска»!»

Медведи томятся, им невыносимо жарко, они заключены в вольере зоопарка некоего средиземноморского города.

Вокруг вольера томится веселая разухабистая публика, среди которой много моряков. Публика криками, жестами, оглушительным свистом пытается расшевелить медведей, но те недвижимы и апатичны.

Через барьер перелезает юный моряк Эдик Евсеев, существо до крайности ветреное и вздорное, в узких, снизу расклешенных брючках. Товарищи пытаются его задержать, но он отмахивается и бравой походочкой направляется к медведям.

В толпе паника, крики. Девушки потрясены. Бежит с фотоаппаратом бродячий репортер.

– Кто это? Кто это?

– Рашен сейлор.

Медведи встревожены вторжением незнакомой фигуры на их территорию. Они встают на задние лапы, волнуются, рычат.

ЭДИК. Разрешите представиться. Эдуард Евсеев, член экипажа танкера «Вышний Волочек». Глава семьи, кажется? Здравствуйте, папаша.

Медведи с грозным видом надвигаются на него.

ЭДИК. Алё, зачем столько шума? Давайте потанцуем. Йе, йе, йе, хали-гали…

Он щелкает пальцами и танцует среди разъяренных медведей.

Публика в страхе и восторге аплодирует. Служители зоопарка тянут шланг с водой. Товарищи Эдика напряженно и сумрачно следят за происходящим, они готовы прийти на помощь.

Огромный медведь притирает Эдика к борту вольера.

– Ну-ну, папаша, это уже лишнее. Не люблю сантиментов. Пусти!

В обнимку с медведем они кубарем катятся по дну вольера и падают в бассейн. Эдик выныривает, кое-как вылезает из воды и садится на край бассейна.

Вслед за ним вылезает медведь и садится рядом.

ЭДИК. Ну, папаша, спасибо за трогательный прием. Может быть, обратным рейсом из Одессы будем у вас, тогда зайду. Ты про Одессу слыхал?

МЕДВЕДЬ. У меня там брат.

ЭДИК. Что передать братишке за вашу жизнь?

МЕДВЕДЬ. Скажи, ничего живем, сносно. Климат здесь ужасный. В общем, помираем…

В это время в публике – ах-ах: в вольер, пользуясь суматохой, забралась маленькая девочка.

– Пока, папаша, – сказал Эдик, потрепал медведя по плечу и встал.

– Ты бы хоть посочувствовал, – промямлил медведь.

– А я сочувствую, – быстро сказал Эдик. – Я по-человечески солидарен. Очень даже сочувствую.

– Спасибо, – вяло поблагодарил медведь. – Привет брату.

Эдик, подхватив на руки девочку, бодро направляется к выходу из вольера, передает девочку родителям, перепрыгивает берез барьер, пожимает руки, похохатывает, позирует фоторепортеру.

– Ваше имя, сэр? – кричит репортер.

– Эдуард Евсеев – эсквайр, – отвечает Эдик, ищет победоносным взглядом своих товарищей, но видит только их удаляющиеся спины.

В живописном средиземноморском порту среди множества других судов выделяется белая громада танкера «Вышний Волочек».

Дорого обошлось Эдику Евсееву его фанфаронство. На общем собрании сурово осудили его члены экипажа, а первый помощник капитана Юрий Федорович Водовозов, мужчина весьма суровый, сказал:

– Пусть нам расскажет товарищ Евсеев, как он дошел до жизни такой.

– Попутно я малютку спас, – быстро сказал Эдик.

– Про малютку мы знаем, – перебил его Водовозов, – и акт ее запоздалого спасения принимаем во внимание. Вы нам лучше расскажите, как, вместо того чтобы налаживать культурные контакты с прогрессивными слоями местного населения и достойно представлять наш нефтеналивной флот, вы попались на удочку дешевой провокации и вступили в общение с буржуазными медведями. Где ваша собранность, где ваша цельность, где ваше духовное здоровье?

– У него брат в Одессе, – растерянно пробормотал Эдик.

– У кого, позвольте вас спросить?

– У папаши-медведя.

– Так, – сказал Водовозов и сделал пометку в блокноте. – Можете идти.

– Попутно я малютку спас, – сказал Эдик.

– Идите.

– Попутно я зарубежную малютку спас, – пробормотал Эдик, выходя из «красного уголка».

Он стоит на палубе и смотрит на удаляющийся средиземноморский порт. Смотрит вдаль с глуповатой задумчивостью, щелкает пальцами, напевает хали-гали, подтанцовывает.

Мимо проходит ехидный моторист Свечкин.

– Как себя чувствуешь, Эдик, в завязанном мешке?

– Папа, хали-гали, мама, хали-гали, – поет Эдик.

Подходит высокий красавец комсорг Александр Александров.

– Эх, Эдька, а мы из тебя человека хотели сделать.

– Йе, йе, йе, хали-гали! – вопит Эдик.

Александр Александров, махнув рукой, отходит.

Спускаются сумерки над безбрежным морем. Могучий танкер ровно идет своим курсом. Медленно вращается антенна радиолокатора, в окнах рубки видны лица рулевого и вахтенного штурмана, ратьер отбивает позывные встречным судам, все слажено, точно, все на месте, лишь Эдик Евсеев бесцельно слоняется по судну, таращит глаза в море. Взгляд его так странен, что мы даже не в состоянии его охарактеризовать.

Эдик сидит за обеденным столом в родном доме, за обе щеки уплетает кулеш.

За его спиной на стене портрет бравого усатого моряка – его отца. Возле стола стоит мама Эдика. Пригорюнившись, смотрит на беспутного сына.

– Ох, Эдичка-Эдюля, кто ж тебя выдумал?

– Ох, мама-мамочка, – в тон ей мямлит Эдик с набитым ртом, – не понимаете вы морской души. Вот папа вернется, он меня поймет.

Десять юношей-дискоболов застыли в классической позе, образуя круг. В центре круга появляется Эдик Евсеев. По взмаху его руки дискоболы бросают свои диски во все стороны света.

Тайное собрание гангстеров. Все в масках, но на лацканах пиджаков значки с названием банды «Коза ностра» и фамилии участников. Один из участников собрания снимет маску – это Эдик Евсеев. В руке у него пистолет. Главари банды поднимают руки.

Классическая фигура – Лаокоон. Появляется Эдик Евсеев, одним движением выдергивает змею, обматывает ее вокруг себя. Лаокоон аплодирует.

По бесконечно-величественной лестнице вверх медленно поднимается Эдик Евсеев. На руках у него потерявшая сознание красавица в купальном костюме. Внизу – обескураженно рычащие львы.

Песня № 1

Я заходил на эту улицу

В роскошный дом.

Мы ели жареную курочку

Всегда вдвоем.

Замечательный шашлык,

замечательный.

Срок давно уже истек

испытательный.

Четыре чашки чаю с пряником

Я залпом пил,

Я мыл лицо под вашим крантиком

И воду пил.

Замечательный шашлык,

замечательный.

Срок давно уже истек

испытательный.

В далеких маленьких республиках

Я пил нарзан

И, вспоминая ваши булочки,

Выл, как Тарзан.

Замечательный шашлык,

замечательный.

Срок давно уже истек

испытательный.

Мне рассказал про вас в Италии

Один дельфин.

Я вспомнил вас и вашу тумбочку,

Разбил графин.

Замечательный шашлык,

замечательный.

Срок давно уже истек

испытательный.

Стеклянное кафе «Орбита» в небольшом черноморском городе. Буфетчица Нина Лопова, широко раскрыв голубые глаза, завороженно смотрит на Эдика Евсеева, который, облокотившись на стойку, ест кефир и рассказывает о своих подвигах.

– Вот так, старушка, я зарубежную красавицу спас, – говорит Эдик.

– Брюнетку? – спрашивает Нина.

– Блондинку. Брюнеток пусть кто-нибудь другой спасает. Я лично до конца своих дней предан блондинкам.

– А я блондинка? – спрашивает Нина.

– Ты, Нинуха, рыжая шатенка.

– А меня?..

– Тебя бы спас по старому знакомству. Я тебе подарок привез по блату. Духи «Карвен». Французская парфюмерия. Держи. Пока. До вечера.

Эдик передает Нине красивую коробку с духами.

– Ой, спасибо. Вечером придешь, Эдюлечка?

– Вечером постою у стойки бара.

Эдик поспешно выходит из кафе и прячется за газетным киоском.

Нина Лопова нюхает коробку, мечтательно закатывает глазки, снимает крышку.

Из коробки с отвратительным писком выскакивает огромная пружинная крыса.

Нина Лопова рыдает за буфетной стойкой.

Эдик, смущенно ухмыляясь, идет по главной улице города, направляясь к порту.

– Ох, Эдичка-Эдюля, кто ж тебя выдумал? – вздыхает мама.

– Ох, мама-мамочка, – в тон ей мямлит Эдик с набитым ртом, – не понимаете вы морского характера. Вот папа вернется, он меня поймет.

Оскаленные рычащие пасти… несущийся в лицо кастет… дула пистолетов… крутящийся дискобол… таинственная красавица в полумаске… йе-йе-йе хали-гали…

Возле стоянки такси стоит компания небрежно одетых мужчин с кое-какими следами морских регалий. Они стоят, облокотившись на головную машину, беседуют друг с другом и с водителем.

– Вчера рамочку выпилил… лобзиком…

– Брось…

– Понял, мужик один восемнадцать кружек пива выпил, три тарелки борща съел, а сам худой, как тюлька…

– Брось…

В головную машину садится пассажир, она отъезжает. Подходит следующая машина. Компания облокачивается на нее.

– Вчера лежу, репортаж слушаю, а на окно фазан сел…

– Брось…

– Вон Эдька Евсеев идет…

– Брось…

Во вторую машину тоже садится пассажир. Подъезжает третья. Они облокачиваются на нее.

– За справедливость пострадал Эдька. Зарубежную красавицу от акулы спас…

– Брось…

Небрежной походкой на длинных развинченных ногах подходит к компании Эдик Евсеев.

– Привет благородным согражданам!

– Эдик, правда, ты красавицу от акулы спас?

– От тигра, – говорит Эдик. – От огромного тигра-каннибала.

– Списали тебя с «Вышнего Волочка»?

– Недопоняли меня на танкере. Странные люди.

– А куда?

– На «Ладу».

– Хорошее судно.

– Эдик, было у тебя что-нибудь с той бабой?

– А ты как думаешь?! – запальчиво выкрикнул Эдик. – Было дело!

– Вот это здорово! Да я бы за такое дело всю жизнь в собачьей конуре просидел.

– Пока, благородные сограждане! Я на «Ладу», – Эдик поприветствовал всех и отправился дальше.

Отъехала и третья машина. Компания приготовилась облокотиться на следующую, но машин на стоянке больше не оказалось. Тогда перешли на другую сторону улицы к чистильщику сапог и встали рядом с ним, опершись со стену.

– Поехали мы на Тухаевскую за абрикосом, а там град второй день идет, булыги с неба валятся…

– Брось…

– Рамочка хорошая получилась… Отполировал ее, сучку, как полагается.

– Брось…

Паровая шаланда «Лада» перевозит донный ил от земснаряда к песчаной косе.

Вот она стоит в Малом бассейне порта среди таких же, как она, невзрачных суденышек. В Большом бассейне порта разгружаются и нагружаются океанские суда, на рейде стоят гигантские танкеры, а здесь идет своя хлопотливая жизнь – выходят из бассейна маленькие буксиры Портфлота, грузятся металлоломом низкие баржи.

Капитан «Лады» Бронислав Иванович Зуппе, застенчивый долговязый мужчина, принимает поздравления экипажа – сегодня у него день рождения. Боцман Витя Сорокин, бочкообразный здоровяк, щуря поросячьи глазки, держит речь:

– Сегодня у нашего маленького коллектива большой праздник – день рождения нашего капитана Бронислава Ивановича Зуппе, известного на Черноморье морехода и инженера. Поаплодируем, товарищи!

Экипаж «Лады» – франтоватый Эдик Евсеев и подражающий ему во всем подросток Толя Маков, два крепыша-грузина Бесо и Шота, а также «трюмные черти» Иван, Петр и Сидор – бурно аплодирует.

– Откуда вы узнали, товарищ Сорокин? – смущается капитан.

– Супруга ваша подсказала, – говорит боцман.

Неловкая пауза.

– В этот день славного сорокалетия, – продолжает боцман, – экипаж паровой шаланды «Лада» берет на себя повышенные трудовые обязательства и преподносит юбиляру скромный подарок, портативный электрический самовар с гравировкой, в котором можно и чай вскипятить.

Передает капитану самовар. Экипаж на губах исполняет туш. Капитан смущенно принимает подарок.

– Благодарствуйте, благодарствуйте. Ах, боже мой, такие траты… – бормочет он. – Это все Екатерина, все она… ах, как неловко…

– Трата, конечно, немалая… по два десять на рыло… но зато вещь хорошая… капитанша свое дело знает… вещь красивая… и в хозяйстве нужная… – философствуют «трюмные черти».

– За нами подарок вечером, товарищ капитан, – лукаво подмигивают Бесо и Шота.

– А это от меня лично, – говорит Эдик. – Миллионерская сигара «Ройял-Кинг-Амбассадор».

– Ах, Эдик, вы меня балуете, – волнуется капитан, сует сигару в зубы, лезет за спичками.

Металлический голос диспетчера:

– На «Ладе»! Зуппе! Почему задерживаете выход?

– Ура! – кричит экипаж.

Одновременно взрывается сигара в зубах капитана. От сигары валит густой дым. Капитан сконфуженно лезет в рубку.

Эдик корчится от смеха.

– Дурак ты, Эдик, и шутки твои дурацкие! – сердится боцман Витя Сорокин.

Эдик смущается.

– Ох, Эдичка-Эдюля, кто ж тебя выдумал? – вздыхает мама.

– Ох, мамочка-мама, – в тон ей с набитым ртом мямлит Эдик, – не понимаете вы морского характера. Вот папа вернется, он меня поймет.

…

под напором страшного урагана с треском рвутся паруса каравеллы… позванивая доспехами, проходит строй древнегреческих воинов… с ревом несутся по ночному шоссе мотоциклисты в черной коже… йе, йе, йе, хали-гали…

– Прошу вас, отдайте швартовы, – говорит капитан из рубки, достает судовой журнал, делает запись:

«В торжественной обстановке отмечен юбилей капитана Б. И. Зуппе. Нет ничего сильнее морской дружбы».

«Лада» выходит из акватории порта. На палубе стоит Эдик Евсеев, рядом Толя Маков восхищенно заглядывает ему в рот. Эдик высокопарно читает по книжке:

Тут светлоокая Зевсова дочь

даровала им ветер попутный,

Свежий повеял эфир, ошумляющий темное море.

Бодрых гребцов возбуждая, велел Телемах им скорее

Снасти устроить; ему повинуясь, сосновую мачту

Подняли разом они и, глубоко в гнездо водрузивши,

В нем утвердили ее, а с боков натянули веревки;

Белый потом привязали ремнями плетеными парус;

Ветром наполнившись, он поднялся, и пурпурные волны

Звучно под килем потекшаго в них корабля зашумели…

– Законно, ценно! – восхищается Толя Маков. – Эдик, какая книжка?

– Приключенческая, – отвечает Эдик. – Одиссея.

– Кто автор?

Эдик смотрит на обложку.

– Гомер.

«Лада», поднимая носом белые буруны, важно плывет по свежему Черному морю.

Капитан стоит за штурвалом. Эдик, размахивая рукой, читает «Одиссею» восторженному Толе Макову, боцман Витя Сорокин и «трюмные черти» забивают козла, Бесо и Шота ожесточенно ругаются друг с другом по-грузински.

– Ты ненормальный! – кричит Бесо.

– А ты, Бесо, осел! – кричит Шота.

– Я проклинаю тот день, когда с тобой связался, – кричит Бесо.

– Ты не понимаешь элементарных вещей! Ты дилетант! – кричит Шота.

– В чем дело, товарищи? – спрашивает из рубки капитан.

– Ты хочешь кушать, Шота? – по-русски спрашивает Бесо.

– Нет, спасибо, – по-русски отвечает Шота.

Они отходят подальше от рубки и продолжают свой яростный спор.

«Лада» приближается к земснаряду, становится борт в борт. Шум работающего земснаряда заглушает слова команды. Экипаж «Лады» продолжает заниматься своими делами: боцман и «трюмные черти» забивают козла, Бесо и Шота ругаются по-грузински, Эдик читает «Одиссею», Толя слушает. Капитан в растерянности выбегает на палубу, сам бросает швартовы, принимает с земснаряда шланг, отводит его в трюм.

ВИТЯ СОРОКИН. У кого шестерка есть?

БЕСО (по-грузински). Как ты подойдешь к желчному пузырю? Отвечай!

ЭДИК. Руки мои вас рубить не уймутся до тех пор, покуда кровию вашей обиды моей дочиста не отмою…

Капитан, пробегая по палубе, задел Эдика.

ЭДИК. Полегче!

КАПИТАН. Извините, пожалуйста.

Земснаряд качает пульпу в трюм «Лады».

Эдик откладывает книгу, оглядывается.

На палубе земснаряда стоит, скрестив руки на груди, голый по пояс детина.

– Эй, как дела, голова садовая? – кричит ему Эдик.

– Сам голова садовая, – обижается детина.

– Чего обижаешься? Как работенка, спрашиваю?

– План даем.

– А золота много намыли?

– Гы-ы, – смеется детина. – Сейчас полный трюм золота вам накачаем.

– Ох, голова садовая, – сокрушается Эдик. – Под вами на грунте испанский галеон лежит, полный золота, а вы ушами хлопаете.

– Ладно болтать-то, – отмахивается детина, но тут же настораживается. – Иди ты!

– В журнале «РТ» напечатано! – кричит Эдик и показывает журнал издали. – В прошлом году на этом месте ныряльщики мешок золотых дублонов вытащили. Все трое по «Волге» купили, понял?

Детина, ошеломленный, смотрит вниз, пытаясь проникнуть взглядом на дно, полное сокровищ.

– Тут, небось, глыбко…

– Глыбко, глыбко, – передразнивает его Эдик. – Такой мощага, а глубины боится! Подумай, голова садовая, «Волгу» купишь, дом построишь…

Детина, как завороженный, смотрит в мутную воду.

«Лада» отваливает от землечерпалки. Эдик Евсеев и Толя Маков, перемигиваясь, следят за детиной.

Детина как угорелый срывается с места, бежит по палубе и скрывается в недрах землечерпалки.

– Ох, ценно! Ох, законно! – хохочет, изнемогая, Толя Маков. – Ох, выдается ценная хохма! Ох, законный шухер! Я восхищен ведь тобою, Эдик Евсеев, вождь хитроумный, властитель Итаки…

– Силы свои береги, Толя Маков, разумный, сын благородный, следуй за мною, я книжку тебе почитаю, – величественно ответствует Эдик, обнимая Толю за плечи.

– Ох, Эдичка-Эдюля, кто ж тебя выдумал? – вздыхает мама.

– Ох, мамочка-мама, – в тон ей с набитым ртом бубнит Эдик, – не понимаете вы морского характера. Вот папа вернется, он меня поймет.

…

летящие цветы, серпантин, флажки… восторженные лица… в открытом автомобиле стоит Эдик, приветствует толпу… свист лассо… оскалы… красавицы… бульдоги… йе, йе-йе, хали-гали…

Городской пляж, заполненный до отказа, наподобие лежбища котиков.

Пляж ворочается, подпрыгивает, живет напряженной интеллектуальной жизнью.

В сверкающем море мимо пляжа медленно тянется несуразное судно – паровая шаланда «Лада».

Груженная донным илом «Лада» идет в виду пляжа своим курсом.

Эдик Евсеев и Толя Маков сидят на борту, свесив ноги к близкой воде. Эдик читает Толе журнал «РТ».

– «Послушай, Джо, – сказал агент ФБР гангстеру Валачи. – От ваших ребят мы постараемся тебя уберечь, но от электрического стула ты должен спасаться сам. Мы уже почти знаем название вашей шайки, ты должен только кивнуть. Ну, Джо, как она называется? Коза…

Джо Валачи смертельно побледнел…»

На баке лежат «трюмные черти», решают кроссворд. Рядом боцман Витя Сорокин пишет письмо, шевеля толстыми губами.

– Здравствуй, Витя, – шепчет он. – Почему ты мне так долго не пишешь? Я знаю, что ты много работаешь на своем судне, я тоже много работаю, но…

– Витя, назови жвачное животное, – просить Сидор.

– Верблюд, – говорит боцман.

– Верблюд не лезет.

– Отстань, Сидор!

– Назови горную систему, Витя!

– Кавказ.

– Не лезет.

– Отстань, говорю.

– Сонату Бетховена, Витек.

– Аппассионата.

– Лезет! – ликующе заорали «трюмные черти». – Влезла, зараза, тютелька в тютельку.

Бесо и Шота, продолжая ругаться по-грузински, прогуливаются по палубе.

– Ты ничего не понимаешь в хирургии, Бесо! Вспомни, что писал Дженалидзе об одномоментной резекции…

– Исчадие ада, здесь нужна пластика, понимаешь? Тебя, Шота, из института выгонят за бездарность, понимаешь?

– Бесо, Шота! – кричит боцман. – Чокнулись?

– Кушать хочешь, Бесо? – спрашивает по-русски Шота.

– Спасибо, пока нет. А ты хочешь?

– Великий поэт! – кричит Сидор.

– Руставели! – в один голос кричат грузины.

– Лезет! – ликующе орут «трюмные черти».

– «Агенты спрятались в кустах возле виллы Дималжио», – читает Эдик.

Капитан любовно поглаживает самоварчик.

– Умница Екатерина, – шепчет он.

По пляжу шествует огромная демоническая красавица, женщина-«вамп». К ней пристраивается некто в шляпе.

– Извиняюсь, вы не из Ростова?

– Я местная. Отвались.

Шляпа отстает. Поднимется культурист.

– Узнаю землячку из Минска.

– Ложись, – командует красавица. – Я местная.

Культурист ложится. Красавица шествует дальше.

К пляжу пристает ялик. Из него как бешеный выскакивает детина с землечерпалки. Он мечется среди пляжников, тормошит их, кричит лихорадочно:

– У кого акваланг есть? Эй, мужики, у кого акваланг найдется? Эй, кто хочет в долю? Мужики, не прогадаете! На дне бочки с золотом!

К красавице подмазывается щуплый типчик.

– Какое роскошное дитя юга! Лапочка, вы местная?

– Но, синьор, но, – отвечает красавица и вдруг рявкает: – Отвались!

От пляжа отваливает ялик, полный аквалангистов. Они совсем сдавили бедного детину, который еле ворочает веслами. За яликом плывет множество пловцов, кто с аквалангом, кто без, а один на детском надувном крокодильчике.

Катятся волны бескрайнего моря. Красавица стоит одна возле самой воды, трясет пышной гривой, простирает руки к горизонту, поет:

– Я люблю, но об этом никто не узнает…

Опускается вечер, и в его таинственных бликах начинается бурная жизнь. Она развивается от начала до конца главной улицы и обратно, от конца до начала, от стеклянного кафе «Ракета» до стеклянного кафе «Орбита» и обратно. Между этими кафе-близнецами имеется еще распивочная «Южные вина».

Во всей своей младенческой суровости плотными рядами идут молодые морские люди. Они идут, выпятив розовые подбородки, засунув руки в карманы расклешенных брюк, подняв воротники ливанских курток, имитирующих кожу, цыкая желтой от «Кэмэла» слюной, сужая глаза при виде тихо шмыгающих скромных девиц.

– Йе, йе, йе, хали-гали! – несется над главной улицей.

По тротуару торжественно выступает принаряженный Бронислав Иванович Зуппе. Под руку он ведет свою внушительную супругу Екатерину. За ними идет боцман Витя Сорокин. За ним смущенно хихикающие «трюмные черти». Все трое в пиджаках и в галстуках. Замыкают шествие Эдик Евсеев и Толя Маков. Они хохочут, кривляются, подпрыгивают, то и дело подходят к группам парней, ржут с ними, потом бегом догоняют шествие. Шествие направляется в кафе «Орбита».

Бесо и Шота в сумерках идут по причалу торгового порта. Подходят к одному из судов, кричат:

– Анзор! Эй, Анзор!

На палубе появляется вахтенный – Анзор.

– Бесо! Шота! Здравствуйте, генацвале!

– Здравствуй, Анзор. Ты нам оставил немного вина?

– Конечно, оставил. Сейчас.

Анзор скрывается. Бесо и Шота продолжают спор.

– Делаем анастамоз, Шота. Понимаешь, куриная голова?

– Ты ненормальный, Бесо!

Анзор при помощи двух матросов спускает лебедкой на причал огромную бочку.

– Эй, друзья, возьмите свое вино!

– Спасибо, Анзор!

– Э! Большое дело!

Бесо и Шота, яростно ругаясь, катят перед собой бочку в сторону города.

– Кто такие эти ребята? – спрашивает матрос Анзора.

– Мои земляки. Студенты-медики. Подрабатывают в порту. Закадычные друзья.

В кафе «Орбита» дым коромыслом. За стойкой буфетчица Роза, та самая демоническая красавица с пляжа. Вид у нее крайне суровый. Она разливает вино, отпускает закуски, считает деньги, дает по рукам многочисленным ухажерам.

Компания неряшливых мужчин, которых мы видели возле стоянки такси, сейчас расфранчена, вид у всех бонвиванский, от утренней вялости не осталось и следа.

Главарь компании Мелантий Полибеев, гладкий мужчина средних лет, протягивает буфетчице цветок.

– Розочке розочку из личного сада. Сами знаете, тридцать пять корней золотого ранета. Работящая мамаша. Я начну жить по-новому.

– Убери свой цветок, Полибеев Мелантий, – говорит Роза. – Меня на такие штучки не купишь.

Сильвестр Полигамов перегибается через стойку.

– Розка, честно, приходи ко мне в гости, все по закону, мамка курицу зажарит. Начнем новую жизнь.

– Полигамов, сними копыта! – прикрикивает Роза. – Стекло продавишь, оштрафую.

Платон Полинфердов, сбоку:

– Розочка, вижу тебя во сне, всюду мерещится образ твой, родители ждут… По-новому заживем.

– Товарищ Полинфердов, товарищи, товарищи! – угрожающе кричит Роза. – А ну, давайте-ка отсюда все на выход! Знаем мы таких. Вчера из «Ласточки» на 48 рублей ушли. Шурку чуть под монастырь не подвели.

– Друзья, нам нанесено оскорбление! – величественно говорит Мелантий Полибеев. – Уходим все в «Ракету» к нашей милой Ниночке. Клянусь, ноги нашей больше не будет в «Орбите». Табу!

– Давай, давай! – повеселев, кричит Роза.

К стойке подходит компания иностранных моряков.

– О, бьютифул вумен! Фотографирен цузаммен, чик-чик, порфаборе, пожалуйста…

– Фотографирен, пожалуйста, а на стекло не наваливайтесь, – сурово говорит Роза и принимает позу.

В углу за столиком сидят первый помощник с танкера «Вышний Волочек» Водовозов и комсорг Александр Александров. Комсорг не сводит горящего взгляда с Розы.

– Люблю я ее, товарищ первый помощник, ловлю ее взгляды, – говорит комсорг. – Сувениры привожу – не берет, взглядов – не ловит. А любит она, прямо вам скажу, недостойного человека.

– Субъективизмом страдает красавица, – констатирует Водовозов. – Не может подняться над собой.

– А любит она, представьте, Эдьку Евсеева, – страдает Александр Александров. – Пробовал я влюбиться в Ниночку из «Ракеты», ловил ее взгляды, так она тоже ноль внимания, тоже Эдьку любит, чтоб ему потонуть на своем дерьмовозе…

Внезапно с шумом распахнулись двери, и в «Орбиту» вошел экипаж «Лады».

Буфетчица Роза вспыхнула при виде Эдика, закрыла лицо руками, крикнула на кухню:

– Ой, девочки, Эдик пришел!

Надо сказать, что Эдик Евсеев вошел в кафе на руках. Толя Маков зеркально повторял все его движения.

Капитан Зуппе с женой Екатериной достойно сели за столик. Витя Сорокин, гремя пятаками, бросился к музыкальному автомату. «Трюмные черти» сразу протопали к стойке.

– Только без гусарства, Бронислав, – строго сказала Екатерина. – Салатик, по рюмке «Фетяски» – и в лоно.

– В какое лоно, Катя? – робко спросил капитан.

– В лоно семьи.

Витя Сорокин, растолкав всех, пролез к автомату.

– Ребятишки, где тут танец «террикон»? Мне надо одно па отработать.

«Трюмные черти», вытаращив глаза, восхищенно смотрят на Розу.

– Ну и шнобель у тебя, подруга, – говорит Сидор. – С таким шнобелем тебе бы к нам, на Тухаевскую.

– Обслуживаться не будете совершенно, уроды, – гневно восклицает Роза, а сама все смотрит, смотрит на Эдика Евсеева, ловит его взгляд.

– Все комикуете, Евсеев, все идиотничаете, – строго говорит Водовозов.

– Эх, Эдик, а мы из тебя человека хотели сделать, – с подтекстом произносит Александр Александров.

Эдик встает на ноги, за ним Толя Маков.

– Саша, – доверительно обращается он к Александру, – я тебя прошу, когда будете опять в том порту, где я красавицу от бешеного слона спас, передай привет моему другу. Помнишь, белый такой, с желтым пузом? Заранее благодарен. Искренне. Эдуард Евсеев, эсквайр.

Пританцовывая, Эдик, а за ним Толя Маков, направляется к буфету.

– Здравствуй, Роза-тубероза, ты вянешь от мороза, в сердце моряка заноза, распрекраснейшая Роза! А может, ее называют Оза? – чешет Эдик языком.

– Эдик! Наконец-то! – восклицает потерявшая голову Роза.

– Вы уже познакомились, Розочка? Это мои друзья – «трюмные черти» с фрегата «Лада». А это мой сын Толя Маков, зеркальная копия.

– Очень приятно, очень приятно, – потерянно бормочет Роза, хватает Эдика за руку. – Эдик, я все продам, все брошу, я убегу, куда хочешь… за тобой… мое солнце… сокровище… идеал…

– Меня любила женщина одна, прекрасная, как маленькая льдинка! – кричит Эдик. – Обслужи нас, дорогая. Бронислав Иванович, всем по сто?

– По двести! – вдохновенно кричит капитан. – По двести или даже по триста! По триста – и в лоно!

– По триста, пожалуйста, по четыреста, пожалуйста, – лепечет Роза, наливая вино. – Эдик, сердце мое, убежим… в джунгли, хочешь? В Арктику, хочешь? В Одессу, к маме… Начнем новую жизнь…

– Розочка, ты же знаешь – брюнетки для меня закрытая книга. Терра инкогнита…

– Я перекрашусь. Буду седая, фиолетовая, золотистая…

– Дело не в цвете, а в родстве душ, – поучительно говорит Эдик, забирает стаканы и отходит. За ним – «трюмные черти» и Толя Маков.

Боцман Витя Сорокин разучивает па. На него напирают.

– Кончай, ты! Нам твистяра нужен, а не «террикон»!

– Спокойно, мальчики, мне надо тут кой-чего отработать, – боцман бросает в автомат новый пятак.

– Принимайте по четыреста, товарищи! – командует за столом Эдик. – За здоровье адмирала Зуппе!

Буфетчица, все это время следившая горящими глазами за Эдиком, вдруг запела громовым басом на все кафе:

Я люблю, но об этом никто не узнает,

Я люблю, мое счастье растет, расцветает…

– Бежим отсюда! – шепчет Эдик. – Темперамент разгорается. Возможен взрыв.

Компания, прихватив боцмана, направляется к выходу. Эдик передает счет жене капитана.

– Катерина Алексеевна, счетик прошу оплатить.

– Платить так платить, – забубенно кричит капитанша.

Роза рвет счет на мелкие кусочки.

– Эдик! – взывает она.

Капитанша огромными скачками догоняет компанию.

По главной улице идут Бесо и Шота, толкают перед собой бочку, ругаются.

– Что скажет Джансук Чарквиани! – кричит Бесо. – Что скажут Кукури Тордия, братья Кутателидзе?

– Они меня поймут! – кричит Шота.

– Они тебе руки не подадут за такую разработку темы. Они скажут – Шота никогда не станет хирургом!

– О, о, о, слышали бы это они! Слышали бы это братья Чиладзе, Гурам Асатиани! Реза Амашукели ударил бы тебя за такие слова, Бесо!

То и дело они останавливаются, бочка катится дальше, они ее догоняют.

– Призываю на твою голову гнев Гарвея и Парацельса! Спаскукоцкого и Мешалкина!

Вокруг собираются любопытные. Бесо и Шота, заметив это, смущенно замолкают.

– Ты, наверно, кушать хочешь, Шота? – по-русски спрашивает Бесо.

– Очень хочу, Бесо.

– Пойдем быстрей. Ты покупаешь.

Друзей догоняет вся честная компания. Впереди молодцевато вышагивают капитан с капитаншей.

– Вперед! – кричит Екатерина. – Самое главное в жизни – прибиться к стойке!

– Катя, помнишь, как мы с тобой познакомились? – спрашивает капитан.

– Ничего не помню, все забыла. Ты у меня третья большая любовь, Бронислав.

– Ай да мать, капитанша! – кричит Эдик и целует на лету Катеринину руку. Толя Маков, разумеется, повторяет его движение.

– Бесо, Шота, дети мои! – кричит капитан.

– Капитан, дорогой, а мы вас ищем. Мы вам подарок несем. Вот – немного вина. Кахетинское вино.

– Катите ее в «Ракету»! – командует Екатерина, царственным жестом показывая на бочку.

В «Ракете» компания Мелантия Полибеева осаждает Ниночку.

– Ниночка, выходи за меня замуж, – говорит Полибеев. – Тридцать пять корней, работящая мамаша. Начнем новую жизнь.

– Подумаю, товарищ Полибеев, – деликатно отвечает Нина.

– Нинка, мужик тебе нужен. Ой, нужен! К новой жизни тебя зову, – нашептывает Сильвестр Полигамов.

– Я подумаю, товарищ Полигамов.

– Ниночка, бутон, майский день, вишня моя родная, рука об руку в новую жизнь, – распустил слюни Платон Полинфердов.

– Ну, сколько можно, товарищ Полинфердов? – наконец возмущается Нина. – Сколько можно, товарищи? Быть может, у меня уже есть жених. Вы не интересовались?

– Эдька Евсеев идет с компанией, – говорит кто-то.

– Ой! – восклицает Нина и закрывает лицо руками.

– Вы слышали, Ниночка? Он красавицу от крокодила спас. Женился на ней. Начал новую жизнь.

– Уж я ему сейчас покажу за эту красавицу и за духи французские, – шепчет Нина. – Ой, батюшки, а это еще что такое?

В кафе вкатывается огромная бочка, а за ней вваливается вся компания.

Эдик Евсеев входит в кафе на костылях, притворяется одноногим, несчастным. Толя Маков следует за ним тоже на костылях.

– Эдик! – вскрикивает в ужасе Нина, выбегает из-за стойки и бросается к Евсееву. Видно сразу, как она его любит.

– Потеряли мы с Толей ноги, – хнычет Эдик. – Сегодня на работе потеряли по ноге. Механическая лебедка забрала себе наши дорогие ноги.

Толя Маков громко рыдает.

– Эдик, любимый, милый, родной, – шепчет Нина.

– Асса! – кричат Бесо и Шота и пускаются в пляс вокруг бочки.

– Асса! – кричат Эдик и Толя и отбрасывают костыли.

– Безобразники! – зарыдала Нина от счастья: нога у Эдика цела.

– Сейчас попробуем кахетинского винца! – говорит капитан, вышибая дно у бочки. – Пусть все пьют на моем славном юбилее!

– Нам каждый гость дарован богом, – запевает разгулявшаяся Екатерина. Все подхватывают:

Какой бы ни был он среды,

И даже в рубище убогом,

Алаверды, алаверды!

– Товарищи, вы же мне весь товарооборот сорвете! – ужасается Нина. – Катите отсюда вашу бочку на расстояние пушечного выстрела!

– Беру ее на себя, – подмигивает Эдик, обнимает Ниночку за плечи и отводит в сторону.

Нина дрожит от счастья и заглядывает ему в глаза. За ними следует Толя Маков, обнимая воображаемую девушку.

Все посетители кафе сгрудились вокруг бочки, пробуют.

– Что касается меня, – говорит Витя Сорокин, – то я хотел бы жить в этой бочке, как Аристотель и Демосфен.

– А я бы к тебе в гости ходила, – говорит Екатерина.

– Оно, конечно… винцо доброе, витамин, – философствуют «трюмные черти», – а только ежели вермут розовый… да с пивом… так крепче вдарит… оно, конечно… шашнадцать градусов…

– Эдик, ты меня любишь? – волнуясь, спрашивает Нина.

– Близок к этому, – отвечает Эдик.

– Эдик, меня женихи замучили, – жалуется Нина.

– Какие еще такие женихи? – гневно вскричал Эдик.

– Полибеев, Полигамов и Полинфердов. Ой, ты представить себе не можешь – каждый день предлагают сердца и руки.

Эдик подошел к компании Полибеева.

– Почтенные и благородные сограждане! Если вы не прекратите досаждать этой гражданке своими эротическими просьбами, руки мои вас губить не уймутся до тех пор, покуда кровию вашей обиды моей дочиста не отмою. Понятно?

– Понятно, ребята? – спрашивает товарищей Мелантий.

– Понятно, понятно, – кивают те.

– Все, Эдик. Закон. Как ты сказал, так и будет.

Эдик и Нина вальсируют. Рядом вальсирует Толя Маков.

– Катя, помнишь, как мы с тобой познакомились? – спрашивает жену капитан Зуппе.

– Ай, вспомнила! – грохочет Екатерина. – Я тогда работала в культмассовом секторе в санатории «Чугунец». Я показывала отдыхающим бег в мешках. Смеху было! Все лежали.

– Вспомнила! – ликует Зуппе. – Вот было время, не то что нынешнее племя! Мы тогда нашу «Ладу» вдвое загружали, не то что сейчас. План гигантский! Прогрессивки огромные! Богатыри – не вы! До самых мачт накачивали донного илу!

– Ловлю на слове, Бронислав Иванович! – кричит, вальсируя с Ниной, Эдик Евсеев.

– …ислав …анович! – как эхо повторяет Толя Маков.

Все вальсируют. Веселье в разгаре. Поднимаются тосты, сдвигаются над бочкой стаканы.

Мимо «Ракеты» проходят два моряка, останавливаются, смотрят на мелькающих за сплошным стеклом людей.

– Паровая шаланда «Лада» гуляет, – говорит один из моряков уважительно.

Постепенно меркнет свет внутри «Ракеты», расходятся гуляки. Последними выходят Ниночка и Эдик. Свет гаснет.

Ниночка и Эдик идут по слабо освещенной аллее. Она положила ему голову на плечо. Эдик одной рукой обнимает ее, другой делает знаки Толе Макову, который идет сзади с воображаемой девушкой.

Впереди под фонарем томятся люди Полибеева.

– Когда я умру, схоронишь меня, Сильвестр? – спрашивает Полибеев. – Цветочки посадишь?

– Честно, Мелантий, схороню. Хризантему посажу, гладиолус, – плачет Полигамов.

– А я потом на твоей могилке поплачу, – говорит Полинфердов.

– А мы, Платон, на твоей.

– Завтра начинаем новую жизнь, – говорит Полибеев.

По клумбам и по кустарникам крадется вслед за влюбленными роковая красавица Роза. Глаза у нее мерцают, как у пантеры. В руке бутылка с серной кислотой.

Влюбленные останавливаются.

– Ты меня не любишь, Эдик, – говорит Нина.

– Холодно, холодно, – говорит Эдик.

– Ну, хоть немножечко любишь?

– Тепло, тепло…

– Любишь меня?

– Горячо! Горячо!

Совсем рядом в кустах горят глаза Розы.

– А как мы будем жить, Эдик? – спрашивает счастливая Нина.

– Мы будем жить интересно, содержательно, красиво, как в журнале «РТ», – ласково говорит Эдик.

Они целуются.

Роза вскакивает, размахивается бутылкой, но в последний миг выливает ее содержимое не на Нину, а на ближайший куст. С жутким шипением на кусту моментально сгорает вся листва.

– Что это вдруг зашипело? – спрашивает Нина Эдика.

– Метеорит упал, – моментально срабатывает глумливый его язык.

Влюбленные идут дальше по аллее.

Роза выбегает из-за кустов, хватает Толю Макова, страстно целует его, потом берет под руку, тянет за собой, обгоняет вместе с ним Нину и Эдика, вешается Толе на шею, дабы вызвать ревность неотразимого Эдика Евсеева.

Толя Маков растерян и смертельно испуган, он весь дрожит.

Эдик гогочет от удовольствия, потом вдруг кричит:

– Толик, делай, как я! – и бросается прочь от Нины в кусты.

Толя Маков мгновенно повторяет его маневр.

Парни скрываются.

Девушки издалека враждебно смотрят друг на друга, потом Роза кричит:

– Нинка, как у тебя с планом?

– Ни шатко ни валко. А у тебя?

– Ничего. У Шурки из «Ласточки» на сорок восемь рублей ушли. Слыхала?

– Слыхала.

– Пока, Нинка.

– Пока, Розка.

По пустой аллее бредет боцман Витя Сорокин. Он разучивает какое-то па танца «террикон».

– Ох, Эдичка-Эдюля, кто ж тебя выдумал? – вздыхает мама.

– Ох, мамочка-мама, – в тон ей с набитым ртом мямлит Эдик, – не понимаете вы морского характера. Вот папа вернется, он меня поймет.

…

мелькают саксофоны, трубы, флейты… летит в высоту круглая черная шляпа… пронизывает облака невиданный реактивный самолет… важно шествует слон… на спине у него Эдик Евсеев в чалме… Йе, йе-йе, хали-гали…

Утро настало, встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос. Город пробудился. Заворочались краны в порту. Потянулись по улицам люди. Боцман Витя Сорокин на почте у окошка «до востребования».

– А вам письмецо, Витя!

Просияв, боцман вскрывает конверт, читает письмо, шевеля толстыми губами:

«Здравствуй, Витя! Почему ты мне так долго не пишешь? Я знаю, что ты много работаешь на своем судне, я тоже много работаю, но…»

Дочитав до конца, боцман садится писать ответ:

«Привет, Витек! Получил твое письмо. Правильно ты меня ругаешь. Впредь постараюсь быть аккуратным. Однако по порядку. Вчера мы весело отметили юбилей нашего капитана…»

На стоянке такси уже томятся «женихи» во главе с Мелантием Полибеевым.

– Вчера племянник приехал… подарок привез… удочку…

– Брось…

– Давайте… в баню… или… в кино…

– Брось…

– В Греции… опять… того… бунт…

– Брось…

– Где бы мне… скипидару достать, а?.. и ваты…

– Брось…

На «Ладе» в это утро атмосфера довольно унылая. «Трюмные черти» меняют друг другу компрессы. Бесо и Шота мирно завтракают. Капитан и боцман маячат в рубке.

– У меня сегодня радость, Бронислав Иванович, – говорит боцман. – Письмо получил от друга…

– Поздравляю, – слабым голосом говорит капитан, – морская дружба, боцман, всего дороже. Женщинам не верьте, Витя… ох, где же Эдик, где Толик?

Бодрый и энергичный Эдик Евсеев спрыгивает на борт, за ним бодрый и энергичный Толя Маков.

– Бронислав Иванович! – кричит Эдик. – Мы только что из Портофлота. Приказано загружаться вдвое.

– Простите, Эдик, вы не ошиблись? Все-таки «Лада» – старое судно, – говорит капитан.

– Там сказали – «Лада» еще себя покажет! План будет – огромный! Прогрессивки – колоссальные! Там говорят – на Зуппе можно положиться.

– Что ж, они близки к истине. Что ж, вдвое так вдвое. Отдать швартовы! – кричит приободрившийся капитан и добавляет: – Пожалуйста!

Земснаряд в это утро отнюдь не качает донный ил. На нем идет работа совсем другого рода. Десятки ныряльщиков прыгают с его борта и уходят на дно. Из глубины Черного моря появляются другие. Земснаряд окружен множеством шлюпок и яликов. По палубе таскают взад-вперед какие-то мешки. Знакомый уже нам детина за это время стал начальником, производителем работ – в руках у него рупор. Поиски сокровищ идут полным ходом.

Разгоняя шлюпки и ялики, к земснаряду подходит «Лада». На носу стоят бешено хохочущие Эдик Евсеев и Толя Маков.

– Эй, на «Ладе»! Не швартуйтесь! – кричит в рупор детина. – У нас косметический ремонт.

– Золото ищете? – спрашивает Эдик.

– Ну!

– Да я ведь пошутил, ох-ох! – надрывается Эдик. – Ничего там на грунте нет, голова садовая.

– Ох, ценно, ох, законно! – хохочет Толя Маков.

– Как это нет? – обижается детина. – Пять мешков уже подняли.

???

– Ночью корреспондент журнала «РТ» прилетел на военном самолете, вот! – хвастается детина.

На борту земснаряда действительно стоит обвешанный кино– и фотоаппаратами корреспондент.

– Неужто галеон нашли? – спрашивает Эдик, совершенно обалдело тараща глаза.

– Про галеон ты наврал. Никакого галеона там нет, а вот золота навалом. Спасибо тебе, дорогой товарищ.

Из рубки выскакивает разъяренный Б. И. Зуппе.

– Чихать мне на ваше золото, извините! – кричит он. – Мне пульпа нужна, а не золото, простите, пожалуйста! Я всю жизнь вожу донный ил и требую, чтобы меня уважали, если возможно. Позови-ка мне багермейстера, будьте любезны!

Багермейстер уже бежит к нему по палубе.

– Ты прав, Бронислав! Развели тут безобразие, черт возьми. Золотом завалили судно. Эй, Синицын, врубай моторы!

Земснаряд заработал. Сразу всплыли ныряльщики.

– С ума сошли?! Кто воду мутит?! Невозможно работать!

Детина в рупор:

– Продолжайте работать, товарищи! Продолжайте работать в трудных условиях, наперекор всему!

Корреспондент «РТ» говорит багермейстеру:

– Вы еще ответите за срыв репортажа. С нашим журналом шутки плохи.

Багермейстер отмахивается. Земснаряд продолжает работать. Часть ныряльщиков поднимается на борт, самые бесстрашные снова уходят в глубину.

– Мы сегодня вдвое загружаемся, Арон, – хвастливо говорит Зуппе багермейстеру. – Помнишь былые времена?

– Ой ли, Бронислав? Трудно поверить…

– Приказ Портофлота. Помнишь горячие денечки?

– Еще бы не помнить! Какие были планы!

– А какие прогрессивки!

– Да, было времечко, – вздыхает багермейстер. – Чихали мы тогда на все золото мира.

– Мы и сейчас чихаем, Арон.

– Твоя правда, Бронислав.

Трое ныряльщиков поднимают на поверхность новый мешок с золотом.

– Ура! Еще мешочек! – кричит детина.

Корреспондент «РТ» производит съемку одновременно на трех фотоаппаратах и двух кинокамерах.

В шлюпках и яликах ликуют жены и дети ныряльщиков. Звенят гитары и бубны.

Эдик Евсеев и Толя Маков все еще обалдело смотрят на происходящее.

– Железно, – шепчет Толик. – Законно. Ценно. Потрясно. Мелкий потряс, Эдик, а? Железный шухер, законно?

– Спокойно, Толяй, спокойно, – бормочет Эдик. – Наше дело молодое, понял? Мы еще снимем стружку… Йе, йе, йе, хали-гали…

«Лада» все глубже садится в воду под тяжестью пульпы.

Тяжело груженная «Лада» медленно, очень медленно, идет своим курсом в виду городского пляжа. Эдик Евсеев и Толя Маков сидят на борту, свесив ноги. Ноги их почти по колена в воде. Эдик читает Толе книжку.

«Глухой сентябрьской ночью из подземного гаража ЦРУ выехал черный «кадиллак» с пуленепробиваемыми стеклами. Рядом с водителем сидел неизвестный молодой человек с безобразным утиным носом. Пластическая операция до неузнаваемости изменила внешность лейтенанта Паркера…»

Бесо и Шота на баке продолжают свой непримиримый хирургический спор.

Капитан и боцман в рубке ведут душеспасительную беседу.

– Я вот хотел выяснить у вас, Бронислав Иванович, один вопрос, – интимно говорит Витя Сорокин. – Есть на свете любовь или это обман?

– Видите ли, Витя… – раздумчиво, глаза к небу, начинает капитан, но в это время из люка высовывается Сидор.

– Бронислав Иванович, в машинном отделении воды уже по брюхо. Ванька с Петькой в кубрике кемарят, как бы не утопли.

– А вы их разбудите, дружок, – советует капитан и продолжает: – Видите ли, Витя, любовь, как сказал один французский писатель…

Из другого люка высовывается Иван.

– Боцман, Витек, мы с Петькой чуть не утопли. В кубрике воды по грудки.

– А вы давайте к помпе, ребятишки, – советует боцман, – покачайте немного. И генацвале позовите. Физический труд облагораживает. Эдька с Толей литературу читают, их лучше не трогать. Так что же, Бронислав Иванович?

– «Пустыню Кара-кум пересекал караван верблюдов, – читает Эдик. – Никто из погонщиков не замечал ничего подозрительного в поведении Мухаммеда Али и верблюда Миши…»

Бесо и Шота по грудь в воде качают помпу. Рядом стоят, покуривая, «трюмные черти».

– Ты пойми, дурак ненормальный, что прежде всего надо выделить почку, – кричит Шота.

– А ты физиологии не понимаешь, глупый Шота! – орет Бесо.

– Чего ругаетесь, ребята? Может, есть хотите? – интересуются «трюмные черти».

– Кажется, тонем, Бесо, – говорит Шота.

– Как будто тонем, – подтверждает Сидор.

Все лезут по трапу наверх.

– Поймите, Витя, – поучает капитан боцмана, – любовь спокойно мир чарует, законов всех она сильней. И сокращаются большие расстояния, Витя.

– Вот и я тоже так думаю, – задумчиво говорит боцман. – Спасибо, Бронислав Иванович.

– Бронислав Иванович, кажись, тонем, – сообщает Сидор.

«Лада» уже еле-еле виднеется над водой. Эдик и Толя с книжкой сидят уже по пояс в воде.

– Действительно тонем, – говорит капитан и выходит из рубки с судовым журналом под мышкой. – Спускайте шлюпку, друзья мои.

Эдик Евсеев и Толя Маков по грудь в воде.

– «Майор Почкин любил шпионов, любил их ловить, любил допрашивать…»

«Лада» полностью скрывается под водой. Эдик и Толя плывут. Эдик держит перед глазами книжку.

– «Он сразу понял, чем пахнет табачок Мухаммеда Али…»

– Разгадал! – орет Толя Маков.

– А ты думал, – со сдержанной гордостью говорит Эдик.

– Ох, Эдичка-Эдюля, кто ж тебя выдумал? – вздыхает мама.

– Ох, мамочка-мама, – в тон ей с набитым ртом бубнит Эдик, – не понимаете вы морского характера. Вот папа вернется, он меня поймет.

…вакхический хоровод гречанок… бегущая отара овец… из-под брюха овцы высовывается всклокоченная голова Одиссея… Эдик в треуголке и камзоле из-за пояса рвет пистолет… буфетчица Роза в бикини словно амазонка верхом на жирафе… Йе-йе-йе, хали-гали…

Покачивается на воде шлюпка, в ней экипаж «Лады». «Трюмные черти» домовито устроились на корме, закусывают, капитан и боцман на веслах рассуждают о любви, вторая пара гребцов Бесо и Шота в огне полемики. Эдик и Толя плывут к шлюпке.

– «Выстрел грянул. Раненый тигр устремился в плавни. Почкин понял, что это связной…» – читает Эдик.

– Эдик, Толя, пожалуйста, в шлюпку, – зовет капитан.

– А что случилось, Бронислав Иванович? – спрашивает Эдик, влезая в шлюпку.

– Мы потерпели бедствие. «Лада» идет на дно, – драматически сообщает капитан. – Друзья, не теряйте присутствия духа.

Шлюпка направляется к пляжу.

На пляже тем временем шла обычная культурная жизнь.

Преферансисты продолжали свою игру. Один из них вдруг оторвался от карт и взглянул на спокойное сияющее море.

Там погибала «Лада».

– Кажется, корабль какой-то тонет, – сказал преферансист.

– Киносъемка, – авторитетно пояснил другой.

Игра продолжалась.

К пляжу подходит шлюпка с экипажем «Лады».

– Вижу землю, капитан! – кричит Эдик Евсеев. – Много туземцев, настроены мирно, не вооружены.

На пляже никто не обратил особого внимания на шлюпку.

Потерпевшие кораблекрушение высаживаются.

– День хороший, – говорит Сидор, потягиваясь. – Сейчас бы позагорать…

– А вы располагайтесь, друзья, загорайте, отдыхайте, – суетится Бронислав Иванович, потом вдруг торжественно: – Вы заслужили это… – Без слов поворот к морю, фуражку – долой, минута молчания, потом опять суетливо: – Так что загорайте, купайтесь, ухаживайте, ха-ха-ха, за девушками: Витя, любовь есть на свете, есть, есть; а я поеду в Портофлот, в профсоюз, сообщу о катастрофе, к вечеру вернусь.

Экипаж разваливается на песке, а капитан с судовым журналом под мышкой пересекает пляж, выходит в город и садится в трамвай.

Экипаж в томлении и прострации лежит на песке, только Бесо и Шота тихонько ругаются.

– Почему не выполняется приказ капитана? – вдруг говорит Эдик. – Капитан приказал ухаживать за девушками, а вы лежите, как тюлени.

– Понимаешь ли, Эдик, – говорит боцман, – теоретически любовь существует, а практически, как найти подругу жизни? Вот, Эдик, мне, с моими запросами особенно трудно…

– Твоему горю можно помочь, Витя, – сердечно говорит Эдик. – Посмотри-ка вон на того товарища. Кажется, это то, что тебе нужно.

Неподалеку на песке сидит очень ученая девица в очках. Она читает толстый журнал, делает в нем пометки красным карандашом, то и дело заглядывает в огромные справочники и словари.

– Товарищ умный, сдержанный, содержательный, – говорит Эдик.

– Чувиха ценная, – подыгрывает Толя Маков. – Идите, боцман, пришвартуйтесь.

– Не шутите, ребята? – сомневается боцман, а сам уже не отрывает глаз от ученой девицы.

– Какие там шутки. Гарантирую, Виктор, родство душ.

– Ох, боюсь я, братцы, разочарований, – боцман встает. – Вообще-то она мне очень нравится, даже сердце екает, честно.

Приближается к девице элегантной походкой.

– Оно, конечно, баба ладная… боцману фортуна… – философствуют «трюмные черти», – родство душ… оно, понятно… в хозяйстве… не без того…

– А нам, Эдик, чего присоветуешь? – спрашивает Сидор. – Мы что тебе, рыжие, что ли?

– Помилуйте, джентльмены! – восклицает Эдик. – Для вас уже все приготовлено. Фирма не жалеет затрат! Нимфы! Три! Супер!

Показывает на трех сногсшибательных девиц в костюмах бикини, которые крутят хулахуп на своих стройных чреслах.

– Бабы ничего, стильные, – разглядывают девиц «трюмные черти», – пошли, ребя…

Подвернув длинные синие трусы, направляются к девицам.

Эдик и Толя катаются по песку в корчах, потом вскакивают, дико несутся по пляжу, задирают всех подряд, кривляются, вмешиваются в толпу казанцев.

– А я тебе говорю, что нужно проводить пластику в два этапа! – кричит Бесо на Шота и весь трясется. – Неужели этого не понимаешь, кретин, верблюд?

– Ты бездарный проходимец, Бесо! – ярится Шота. – Тебе на базар надо, а не в медицину!

– Ненормальный, когда кончишь издеваться? – вдруг всхлипывает Бесо, отбегает в сторону, садится на песок, рыдает.

Потрясенный Шота смотрит на него. В глазах слезы.

Боцман Витя Сорокин описывает вокруг ученой девицы сужающиеся круги, потом присаживается.

– Извините, – говорит он медовым голоском, – у меня к вам вопросик. Существует любовь или это только обман?

Девица закладывает журнал карандашом, поворачивается к Вите.

– Один английский философ сказал по этому поводу вот что, – говорит она и лезет в справочник.

– Интересно, интересно, ух, как интересно, – Витя Сорокин подсаживается поближе.

«Трюмные черти» подходят к трем нимфам. Надо сказать, что вокруг девиц давно уже стоят, не решаясь подойти, замечательные культуристы.

– Здорово, девчата! – говорит Сидор. – Принимайте в компанию, мать честна!

– Привет, мальчики! – весело говорят красавицы, продолжая крутить свои кольца. – Хотите покрутить?

– Ясно хотим, – говорят «трюмные черти». – Ясное дело – закрутить хотим, как следует… глядишь… того-сего… и ничего…

Нимфы накидывают на них обручи, весело щебеча, учат крутить.

Мрачные культуристы пожимают плечами.

«Трюмные черти» старательно крутят хулахуп.

Шота садится радом с Бесо.

– Бесо, ты, может быть, кушать хочешь? – дрожащим голосом спрашивает он.

– Отстань, пожалуйста, – говорит, рыдая, Бесо.

– Бесо, не рыдай, не терзай, – умоляет Шота. – Ведь ты мне друг, не только по хирургии, но и личный. Посмотри, дорогой, вон девушки идут из нашего института…

– Где? – встрепенулся Бесо.

– Да вон сюда идут, Ирочка и Нателочка… Ну, скажи мне, Бесо, дорогой, как ты будешь выделять почку?.. ну?.. не плачь… скажи…

– Ну, обкалываю апоневроз… – вытирая слезы, говорит Бесо, – ну, кладу зажим на артерию…

– Так, так… – ласково говорит Шота.

– А пластику надо делать в два этапа, Шота…

Шота делает волевое усилие, ласково:

– Кушать не хочешь? Нет! Ирочка, Нателочка, сюда, к нам! Посмотрите на Бесо, какой он веселый!

Таким образом, все пристроились: Бесо и Шота встретили соучениц, «трюмные черти» играют с нимфами в «ловилки». Витя Сорокин сидит плечом к плечу с ученой девицей.

– Итак, Виктор, заложите эту мысль у Френсиса Бэкона и обратимся к Иммануилу Канту…

– Готов, Бригиточка, заложил, – влюбленно говорит боцман и роется в книгах. – Где тут, корова ее бодай, «Критика чистого разума»?

В это время в кабинете начальника Портофлота, прижав к груди судовой журнал, стоит Бронислав Иванович Зуппе.

– Ну, что мне с вами делать, Зуппе? – в отчаянии спрашивает начальник.

– Поймите… прошу вас… семь лет без капитального ремонта… перегрузка… по вашему приказу… вдвое загрузились… коллектив боролся… увы…

– По какому приказу… вы что, с ума сошли?.. с больной головы на здоровую?.. рвачество, лихачество, халатность! Садитесь!

Зуппе садится, растерянно шевелит губами.

Начальники, а их двое, вполголоса совещаются.

– Что с «Ватерпасом» делать? Ума не приложу. Звонил в пароходство, резерв весь выбрали, людей нет… Может, этих? Зуппе? С ума сойти! А что делать? Керчь висит на телефоне… Москва барабанит… Одесса…

– Экипаж цел? – сурово спрашивает начальник.

– Цел! – просиял Зуппе. – Все целы, бодры, жизнерадостны. Отличные люди, должен сказать. Настоящие моряки!

– Вот что, Зуппе, слушайте внимательно. Соберете экипаж, примете буксир «Ватерпас», перегоните его в Керчь. Ясно?

– Спасибо, Кузьма Лукич, – прослезился Зуппе. – Большое морское спасибо за доверие. Постараемся загладить вину, замять…

– Ничего не надо заглаживать и заминать, – прерывает начальник. – Нужно перегнать «Ватерпас» в Керчь. Ясно?

– Ясно, – Зуппе, как военный, идет к дверям.

– А строгий выговор с предупреждением само собой, – говорит ему вслед начальник.

– Кому? – поражается Зуппе.

– Мне! – рявкает начальник.

– Я вам очень, поверьте, сочувствую. – Зуппе выходит.

Роскошный, сильно преувеличенный морской закат. В море садится младая, с перстами пурпурными Эос.

– Послушай, Толик, – задумчиво говорит Эдик, – как наши мальчики шустрят, ай-я-яй, а мы с тобой одиноки, а сердце уже жаждет любви…

Витя Сорокин с Бригитой, обнявшись, занимаются философскими проблемами.

Бесо и Шота прогуливаются со своими соученицами. Все четверо страшно ругаются друг с другом.

– Методики не знаете! – кричит Бесо.

– Физиологии не знаете! – кричит Натела.

– Я у Блюмкина крючок держал! – кричит Шота.

– А Вишневского читали? – ехидно подковыривает Ира.

«Трюмные черти» играют в волейбол с нимфами. Культуристов, пытающихся примазаться к кружку, отгоняют.

– Бух! Трах! Бултых! – кричат «трюмные черти». – Маришка, кидай! Эмилия, глуши! Регинка, чертовка, куда бьешь? Ух ты… чтоб ему… куды… пуляй!

Девицы хохочут, очень довольные.

К пляжу подходят три машины такси. Из передней бойким козликом выпрыгивает капитан Зуппе.

– Ждите здесь, – говорит он всем трем машинам и вбегает на пляж, гордый, веселый, счастливый. В руках у него новый шикарный портфель.

– Друзья мои, все ко мне!

Экипаж погибшей «Лады» окружает его. Девушки – тоже.

– Друзья мои, прекрасен наш союз! Не волнуйтесь, мальчики, ваш капитан даром время не терял, как, впрочем, и вы, я вижу. Все устроилось, храбрые мои ребятишки! Профсоюз выдал нам аварийные. Получайте, если угодно. – Открывает портфель, выдает деньги. – Красный Крест дает единовременное пособие… Ваня-Ваня, не толкайся, всем хватит. А Портофлот выдал подъемные и суточные. Спокойно, друзья, не надо оваций. Главное сообщение впереди – завтра утром мы принимаем буксир «Ватерпас»! Поведем его в Керчь! Рады?

– Очень даже рады, – говорит Иван, считая деньги. – Так бы почаще.

– Так жить можно, – философствует Сидор.

– Аварийные, пособие, подъемные, суточные, – подсчитывает Эдик и вздыхает: – Жаль мне «Ватерпас», хороший был сорокапушечный бриг…

– Эдик, извините, но это нетактичные шутки, – строго говорит капитан.

– Нетактично, нетактично, несурьезно, просто даже чрезвычайно обидно, – согласно загудели «трюмные черти».

– Эдик вообще несерьезный индивидуум, – заявил боцман.

– Не ссорьтесь, друзья, – сказал капитан. – Предлагаю посвятить завтрашний рейс памяти нашей доброй старушки «Лады».

Эдик Евсеев и Толя Маков синхронно зарыдали.

Капитан смахнул суровую слезинку.

– Друзья, у ворот нас ждут автомобили, а в «Ласточке» сидит жена моя Екатерина, которую вы все успели узнать и полюбить.

Экипаж направился к такси. Впереди шел капитан. Сидор шел с Мариной, Иван с Региной, Петр с Эмилией, Витя Сорокин с Бригитой Бордовой, Бесо с Нателой, Шота с Ирой.

Слышалась задушевная песня.

– Фестиваль молодежи, – сказал Эдик Евсеев.

Эдик, а за ним, разумеется, и Толя входят в кафе «Ракета».

Ниночка Лопова даже не посмотрела в сторону Эдика, хотя внутренне, конечно, вся сжалась.

Полибеев, Полигамов и Полинфердов, навалившись на стойку, объясняются ей в любви.

– Румынский гарнитур, – соблазняет Полибеев, – шесть стульев, стол, атаманка, польскую кухню присмотрел, венгерскую, гы-гы, спальню…

– Нинуха, мужик тебе нужен с характером, – бубнит Полигамов, – самостоятельный мужик, вроде меня…

– Ниночка, хочешь сказки? Я дам тебе сказку, фантазию, балет на льду, – слюнявится Полинфердов.

– Это очень интересно, товарищи, что вы говорите, – говорит Нина, демонстративно подавая женихам руку. – Это очень интересно и меня чрезвычайно волнует.

А за стеклом кафе стоит драматичный комсорг Александр Александров, бросает огненные взгляды, и Ниночка, надо сказать, ловит эти взгляды.

– Нина, – с трагизмом говорит Эдик, – помните, вы говорили: Джек Лондон, деньги, любовь, страсть…

Нина гневно отворачивается.

– Эдик, вам лучше уйти, – говорит Полибеев, – у Нины большие планы в жизни, серьезные жизненные намерения, большая мечта. Без мечты нельзя жить, Эдик.

– Го-го-го! – гогочет Эдик. – Меня любила женщина одна, прекрасная, как маленькая льдинка! Толик, повалились в «Орбиту»!

Они уходят. Нина рыдает.

– Уходите все, убирайтесь! Я Эдика люблю! Я погибну от этой любви! Не исключена такая возможность.

Эдик и Толя входят в кафе «Орбита». Вулканическая Роза с ходу бросает в них огурец, потом помидор, потом фужер. Одновременно выстреливают двенадцать бутылок шампанского. Из кухни вырывается пламя. Эдик и Толя выскакивают из кафе.

По улице к «Орбите» бегут изо всех сил Полибеев, Полигамов и Полинфердов. Сильно обгоняя их, несется спортивным шагом Александр Александров. Эдик и Толя бросаются в другую сторону.

Из кафе выскакивает разъяренная Роза, голосит на всю улицу:

Я люблю, но об этом никто не узнает,

Я люблю, мое счастье растет, расцветает…

Александр Александров, Полибеев, Полигамов и Полинфердов, увидев Розу и услышав песню, мгновенно делают полный поворот кругом и несутся прочь.

В темноте под платаном покуривают Эдик и Толя.

– Жизнь, сынок, это качели, – поучает Эдик, – то вверх, то вниз. Не тушуйся, Толик, мы с тобой еще увидим Галапагосские острова.

– Йе, йе, йе, хали-гали! – орет Толя Маков.

– Вот именно.

А в это время в открытом кафе «Ласточка» с видом на море и порт идет элегантная светская жизнь. Буфетчица Шура строго за всеми приглядывает.

Иван и Петр сидят за столиком с Региной и Эмилией. Капитан с Екатериной и Витя Сорокин с Бригитой Бордовой за другим столиком. Бесо и Шота со своими девушками рядом. Сидор танцует с Мариной танго, большим пальцем упирается в спину девушки, другие пальцы элегантно отставлены, шаркает подошвами, напевает:

– Войдем с тобою в ресторана зал, нальем вина в искрящийся бокал… нам будет петь о счастье мегафон…

– Саксофон, – ласково поправляет Марина.

– Икскьюз ми, – говорит Сидор и хохочет, довольный.

Марина влюбленно смотрит на него.

На заднем плане недоумевающие культуристы.

– Кушать хотите, дорогие друзья? – за своим столом спрашивает Бесо.

– Кушать хотим, кушать хотим, кушать хотим! – весело и дружно стучат вилками молодые медики.

– Давайте договоримся, за ужином о хирургии ни слова! – предлагает Натела.

– Тебе наплевать на хирургию, поэтому ты так говоришь, – возмущается Ира.

– Как тебе не стыдно, Ирка! Ты ничего не понимаешь в хирургии.

– Вы обе ничего не понимаете! – кричит Шота.

– Может быть, вы кушать не хотите? – спрашивает Бесо.

– Хотим, хотим, хотим!

Буфетчица Шура подходит с подносом к столику «трюмных чертей».

– Эй, гаврики, вы, что ли, заказывали коктейль «Волшебный силуэт»?

– Плиз, – говорят девушкам «трюмные черти», берут бокалы, пробуют, чмокают.

– Чистый напиток.

– Платите сразу, – говорит Шура. – Знаю я вашего брата, малый каботаж. Третьего дня на сорок восемь рубчиков смылись.

– В какую же цену будет этот ваш чаек?

– По рупь десять, всего шесть шестьдесят.

– Цена хорошая, вери гуд, оно… конечно… лаку в ём много, вери мач, – философствуют «трюмные черти», – чистый, значит, рубель и ишо гривенник… справедливо…

– Хотите, мальчики, мы сами заплатим? – спрашивают влюбленные девушки.

– А это мы поприветствуем, – «трюмные черти» мягко хлопают в ладошки. – Вандерфюл, девчата, плиз.

Девушки расплачиваются.

За столиком капитана идет разговор о любви.

– Вот вам живое доказательство могущества любви! – говорит капитан, показывая на Екатерину. – Вот пред вами жена моя, Екатерина, любовь в кубе!

– Что-то, Броня, сегодня со мной такое какое-то не такое, – жалуется Екатерина, – три стопки выпила уже, а не действует.

– Вы любите Бронислава Ивановича? – любопытствует Витя.

– Скажите, Екатерина Алексеевна, – интересуется Бригита Бордова, – вы любите мужа как женщина или как товарищ? Вы его любите как мужчину или…

– Я его люблю как отдыхающего, – вдруг говорит Екатерина. – Мы познакомились в санатории. Бригиточка, он был отдыхающим, а я культурником, и с тех пор я люблю его как отдыхающего.

– Совершенно новый аспект, – шепчет Бригита. – Фиксируйте, Виктор.

– Ты помнишь, Екатерина… – патетически говорит капитан, но в это время…

…в кафе врывается Александр Александров, а за ним Полибеев, Полигамов и Полинфердов. Александров подбегает прямо к стойке, начинает метать на Шуру пылкие взгляды. Она их охотно ловит.

Женихи наваливаются на стойку, тянут к ней руки.

Появляется гражданин огромного роста в пальто и с тростью. Подходит к буфету.

– Пожалуйста, сосисочек, – говорит он глухим голосом и, чуть нагнувшись, через голову Шуры вытягивает из котла длинную гирлянду сосисок. – Спасибо большое, а в знак благодарности я сейчас исполню для всех португальский танец.

Обмотав вокруг шеи сосиски, огромный гражданин в центре кафе танцует португальский танец. Потрясенные посетители собрались в кружок. Только Сидор и Марина ничего не замечают, всё танцуют что-то свое.

Огромный гражданин ненароком задел Сидора.

– Алё, большой, чего толкаешься, – возмутился Сидор и двинул плечом гражданина.

Гражданин в мгновение ока распался на две части. Одна оказалась Эдиком Евсеевым, другая Толей.

– Это уже несерьезно, Эдик, это некультурно, – сказал капитан. – Как-то неловко перед всеми. И странно.

– Мы хотели, как лучше, – потупился Эдик.

– Несерьезно, некультурно, – загудели «трюмные черти», – не даете людя́м никакой жисти… оно… конечно… сосиски здорово загреб… но все же…

– Крайне возмутительно! Крайне оскорбительно! Беспрецедентно! – вдруг по-интеллигентски закричал боцман.

– И ты, Брут, – печально сказал Эдик.

– В самом деле, Эдька, черт знает что! – закричали Бесо и Шота. – В самом деле, что у тебя в голове, какой-то цирк, в самом деле, а не жизнь, в самом деле. Ты, может, кушать хочешь, в самом деле?

– И вы, Брутья, – драматически прошептал Эдик.

– Ох, Эдичка-Эдюля, кто ж тебя выдумал? – вздыхает мама.

– Ох, мамочка-мама, – в тон ей бубнит с набитым ртом Эдик. – Не понимаете вы морского характера. Вот папа вернется, он меня поймет.

…

оскалы… полумаски… пистолеты… флейты… флаги… копья… диски… паруса… банка консервов «фасоль со свининой»… йе-йе-йе, хали-гали…

– А мне понравилось! – заявила Екатерина. – Мне очень даже понравилось. Пойдемте, мальчики, отсюда. Разве им понять, что такое художественная самодеятельность!

Она взяла под руки удрученных Эдика и Толю и вместе с ними покинула «Ласточку».

– И с такими людьми нами идти до Керчи! – возмущенно воскликнул капитан.

– А сосиски-то унесли! – крикнула Шура.

В тени каштана покуривают Эдик, Толя и Екатерина.

– Жизнь – это качели, – авторитетно говорит Толя.

– Жизнь – это детская рубашка, – поправляет Эдик.

– То вверх, то вниз, – подхватывает Толя.

– Нет, мальчики, жизнь – это бег в мешках, – нравоучительно заявляет Екатерина.

Эдик Евсеев пришел домой, сильно, по-хозяйски распахнул дверь, крикнул на кухне:

– Мать, подавай на стол! Моряк вразвалочку сошел на берег.

Из кухни выбежала испуганная мама.

– Эдюлечка, тише – отец пришел с рейсу!

– Ай! – вскрикнул Эдик и бросился к дверям, но…

…в дверях уже стоял массивный его батя, бывалый морячина.

– Сымай штаны! – коротко приказал он.

– Да брось ты, батя, что это за шутки, мы же оба моряки, – торопливо говорил Эдик, расстегивая штаны. – Трудный рейс был, а?

– Ложись! – отец вытащил ремень.

Началась порка. Эдик досадливо морщился.

– Вот тебе за твои художества, вот тебе!

В квартире Толи Макова происходила сцена, до странности похожая на предыдущую. Отец Толи, тоже вернувшийся из рейса, тоже вразумлял сына и тоже с помощью ремня.

– Ну, батя, не ожидал, – сквозь слезы бормотал Толя. – Честно, не ожидал. Моряк моряка, да?

– Ты убьешь ребенка! – крикнула мама Эдика.

– Вставай, – сказал отец, опуская ремень.

Эдик встал, подтянул штаны, сказал строго:

– Чтобы это было в последний раз, отец.

– Ты убьешь ребенка! – крикнула мама Толи.

– Вставай, – сказал отец, опуская ремень.

Толя встал, подтянул штаны, сказал строго:

– Пусть это останется между нами, отец.

Печальный Эдик вышел в темный сад, погасил сигаретку, полез вверх по стволу огромного платана, на большой высоте завозился, устраиваясь на ночлег.

– Эдик, ты тоже на мачте! – спросил с соседнего дерева Толя Маков.

– Твой тоже с рейса пришел? – спросил Эдик.

– Да. Жизнь – это детская рубашка, Эдик. То вверх, то вниз.

– Нет, Толик, жизнь – это жираф верхом на бегемоте.

– Точно. Спокойной ночи, Эдик Евсеев, вождь хитроумный, властитель Итаки…

– Спокойной ночи, Толя Маков, разумный, сын благородный, чудик, пеннорожденный, – пробормотал Эдик, засыпая.

Утро настало, вышла из мрака младая, с перстами пурпурными Эос, она озарила…

…страстно целующихся на набережной Витю Сорокина и Бригиту Бордову. Видно, что парочка провела всю ночь в романтических прогулках: на хрупких плечиках Бригиты – солидный боцманский пиджак.

– А вот позвольте мне задать вам один важный вопросик, Бригиточка, – с трепетом говорит Витя, – один коренной вопросик бытия. Вот если я вам письмецо напишу, вы мне ответите, а? – замер в ожидании ответа.

– Конечно, Виктор, любимый, умный, незаурядный мой человек! – пылко воскликнула Бригита. – Мы возродим с вами эпистолярный жанр, коим достославен век минувший!

Поцелуй.

– И еще одни коренной вопросик, Бригиточка. Как вы относитесь к нашим новым советским танцам?

– Очень люблю «танец конькобежцев» и «фруктовый молодежный», а особенно…

– А особенно? – боцман оцепенел.

– А особенно новый танец «террикон».

– Родство душ! – завопил вне себя от радости боцман.

Влюбленные прошлись в «терриконе»

«Ватерпас» готовится к выходу в море, на судне деловая суета. Бесо и Шота драят палубу, «трюмные черти» шуруют внизу, боцман тащит огромные словари и справочники, подаренные ему Бригитой, капитан вдохновенно распоряжается. Один лишь Толя Маков в растерянности мечется по судну, заглядывает во все закоулки. Движения его хаотичны, истеричны, неадекватны: он лишился объекта для подражания, своего кумира Эдика Евсеева. Эдика нигде нет.

– Ребята, Эдика не видели? Сидор, Эдика не видал? Бесо, ты Эдика сегодня не видел? – панически спрашивает Толя, бегая по судну. – Эдик, где ты? Вылезай! Это же я, твой Толик!

– Что с вами, Маков? – официально спрашивает капитан. – Где ваше рабочее место?

– Евсеева нет, Бронислав Иванович!

– Займите свое рабочее место по швартовому расписанию. Через десять минут отходим. На «Ватерпасе» будет железная дисциплина. Мы приведем буксир в Керчь точно в срок, минута в минуту. Зуппе будет жесток и тверд, отечески жесток и матерински тверд. Прошу прощения, Толя, вы меня поняли?

– А как же без Эдика? – всхлипнул Толя.

– Без Эдика будет трудно, я понимаю, но мы не из тех, что пасуют перед трудностями. Возьмите себя в руки, Толя, будьте любезны… коллектив заменит вам Эдика.

– Никто мне его не заменит, – махнул рукой Толя. – А может быть, он еще придет?

– Если придет, мы его покритикуем за опоздание, мы сильно его отругаем, мы его пропесочим.

Капитан поднес к губам мегафон и прогудел:

– Внимание! Палубной команде занять места по швартовому расписанию!

«Ватерпас» отваливает от стенки. Палубная команда посылает берегу прощальные приветы. Из люков высовываются «трюмные черти». Боцман и капитан выглядывают из рубки. Нет только Эдика Евсеева.

На стенке стоят и машут платочками женщины: мать-капитанша, Бригита Бордова, Марина-Регина-Эмилия, Натела и Ира.

– Пишите, мальчики! – кричат Марина-Регина-Эмилия. – Не забывайте! Будем ждать!

– Эй, девчата, на всякий пожарный – Керчь до востребования! – кричит Сидор. – Рубликов двадцать-тридцать! Лады?

– Переведем обязательно! Не волнуйтесь, мальчики!

К причалу бегут запыхавшиеся Нина и Роза.

– Ой, Розка! Ой, Нинка! Ой, опоздаем! А ты-то чего бежишь? Он меня любит! Фигушки, он меня… нет, меня… Ой!

БРИГИТА БОРДОВА. Виктор, не остывайте, сохраняйте то, что в груди! Развивайте то, что в уме!

ВИТЯ СОРОКИН. Намек понял, Бригиточка! Мы с тобой два берега у одной реки!

НАТЕЛА и ИРА. Бесо, Шота, не ругайтесь, пожалуйста! Больше кушайте!

БЕСО и ШОТА. Клянемся, ни слова о хирургии!

ЕКАТЕРИНА. Ну-ка, девушки, организуемся для прощальной песни. Подпевайте. Мы провожаем пароходы совсем не так, как поезда, морские медленные воды…

– Екатерина, пчела моя трудовая, спасибо тебе за все! – кричит капитан и смахивает скупую морскую. Берег отдаляется.

На причал примчались растрепанные буфетчицы. Буксир уже далеко, и они принимают за Эдика стоящего на корме Толю Макова.

– Эдик! – кричит Нина. – Любимый! Я твоя навеки!

– Эдик! – кричит Роза. – Красавец! Ты мой!

– Спокойно, девушки, – говорит мать-капитанша. – Самое время пропустить по стаканчику цинандали.

– Учебники, слава богу, сплавила, – говорит Бригита. – Айда!

Женщины во главе с мать-капитаншей покидают причал.

Буксир «Ватерпас» выходит из порта.

Из открытого окна Портофлота за буксиром следит начальство.

– Ой, боюсь я за «Ватерпас», Кузьма Кузьмич.

– Ничего, ничего, грамотно идет Зуппе.

Из недр «Ватерпаса» раздался горестный вопль Толи Макова. Капитан передал штурвал боцману, побежал вниз, в кубрик. «Трюмные черти», Бесо и Шота тоже рванули туда.

В кубрике стоял бледный Толя Маков. Дрожащей рукой он показал на переборку.

– Вот все, что от него осталось!

На переборке над рундуком висела морская амуниция Эдика Евсеева – капитанка с выгнутой тульей, тужурка с шевронами, любимые расклешенные брючки. К брючкам была приколота записка.

Капитан стал читать ее вслух:

– «Дорогие товарищи и бывшие друзья! Серия ударов судьбы побудила меня принять важное жизненное решение. Я расстаюсь с морем и поступаю учеником в сапожную мастерскую. Всякий труд почетен, товарищи! Везде можно найти свою большую мечту! Желаю вам дальнейших успехов в судовождении. Хэпи навигайшн! Форму мою прошу передать Анатолию Генриховичу Макову, она ему как раз. Прощай, море! Эдуард Евсеев, эсквайр».

Капитан смахнул скупую морскую. «Трюмные черти» захлюпали носами. Бесо и Шота трагически молчали. Толя Маков плакал.

– Прощай, – сказал капитан сурово и, резко повернувшись через левое плечо, вышел из кубрика.

– Толя, не плачь, – утешали Макова «трюмные черти», – смотри, одёжу тебе Эдюля оставил, малоношеную, сукнецо хорошее… ай-я-яй…

– Такого человека в сапожную мастерскую! – воскликнул Толя.

– Лично я свои штиблеты к Эдику, конечно, не понесу, – задумчиво высказался Сидор.

«Ватерпас» бойко идет своим курсом в виду Черноморского побережья. В рубке капитан и боцман.

– Посмотрите, Витя, как идем, а? Как идем! – гордится капитан. – Как он слушается меня, этот «Ватерпас», дорогое мое суденышко, кусок моей жизни! – многократно целует штурвал.

Витя Сорокин пристроился у рации, ловит сердцещипательные мелодии под свое настроение.

– Синичку ветер убаюкал, – поет густой бас.

– Это про нее, – шепчет Витя. – Про Бригиточку мою Бордову, про синичку мою очковую…

– Ценю глубину вашего чувства, Витя, – говорит капитан.

– Бронислав Иванович, у меня к вам деликатная просьба. Видите у меня на грудешнике якоречек? – Витя расстегивает рубашку, показывает огромный якорь, вытатуированный на груди. – Конечно, понимаю, пережиток, все такое, но вот мне бы здесь еще над левым сосцом пару буковок, а? Пару «Б». «Б.Б.», и все, и вчерашнюю дату. И еще университетский значок, если можно. Не откажите, умоляю. Все ж таки морская традиция, Бронислав Иванович, бушприт ей в гриву, стеньга ей под хвост, пеньку ей в глотку. Бронислав Иванович… Не ругайте уж вы меня, стыдно, но необходимо…

– Стыдно, Витя, очень стыдно, но… необходимо, – капитан расстегивает свою рубашку, показывает боцману впалую грудь, на которой огромная буква «Е», застегивает рубашку, шепчет по-заговорщически: – Сделаю.

В сумерках «Ватерпас» подходит к Керченскому проливу.

За штурвалом стоит обнаженный по пояс Витя Сорокин. Капитан Зуппе кропотливо трудится над татуировкой. На могучей груди боцмана рядом с якорем уже красуются университетский значок и две буквы «Б». Стиснув зубы, боцман молча страдает во имя любви.

– Ай лав Би Би энд онли хэа, – несется из приемника медовый голос Фрэнка Синатры.

– У вас сейчас, Витя, лицо римлянина, – говорит капитан. – Как облагораживает человека любовь.

– Ой! – вскрикивает боцман.

– Терпенье, мой друг, последний штришок…

– Ой! Камни! – вопит боцман, бешено крутит штурвал, но…

…сильный удар сотрясает «Ватерпас». Капитан и боцман валятся на палубу.

– Стоп – машина, будьте любезны! – кричит капитан. – Витя, мы сели на камни.

На палубе буксира переполох.

– Кажись, опять тонем! – кричит Сидор.

Из рубки с судовым журналом под мышкой выходит капитан.

– Спускайте шлюпку, друзья мои. Мы высаживаемся на берег.

Шлюпка с экипажем «Ватерпаса» подходит к пустынному песчаному берегу. Вокруг ни души.

– Прошлый раз удобне́й катастрофа была, прямо у пляжа, – говорит Сидор.

– Оно, конечно, сподручней… ловчей, как-то… девчата под рукой… валитбольчик… – философствуют Иван и Петр.

– Знаете, как-то тоскливо здесь – ни жизни, ни культуры, – замечает Витя Сорокин.

– Ни одного туземца, – уныло говорит Толя Маков, думая, конечно, в этот момент о своем несчастном друге.

– Мужайтесь, друзья, мужайтесь. Сейчас главное – выжить! – подбадривает своих приунывших товарищей капитан. – Углубимся в материк, вызовем спасательное судно «Голиаф», вертолеты. Нас не оставят в беде.

Высаживаются на берег. Совсем недалеко от берега стоит застрявший в камнях «Ватерпас».

– Прошу покорнейше построиться в одну шеренгу, – командует капитан.

Экипаж, безобразно толкаясь, строится в одну шеренгу.

Боцман Витя Сорокин сгибается под тяжестью книг.

– Вызываю добровольцев, – говорит капитан. – Кто хочет углубиться в континент. Три шага вперед, будьте любезны!

Весь экипаж, за исключением боцмана, делает три шага вперед.

– А я, значит, Бронислав Иванович, за вахтенного, – говорит боцман. – Костерок разведу. Литературкой я запасся… – мечтательно и томно поглаживает фолианты.

– Я вас понимаю, – интимно говорит капитан. – Вперед, друзья.

Экипаж во главе с бесстрашным Б.И. Зуппе направляется в глубь континента.

Боцман разводит костер.

Капитан со своими соратниками на вершине холма. Внизу поблескивает огоньками довольно большое селение. Капитан определяется с помощью секстанта и карты.

– Перед нами станица Благодатная, друзья. Вперед!

Моряки входят в станицу, бредут по невероятно широкой главной улице.

В станице очень оживленно. Множество людей снуют в разных направлениях на велосипедах, мотопедах, мотоциклах, самокатах, тракторах и автомобилях. Пеших нет. Едут бабки, молодки, девки, парни, дети и старики.

В центре станицы неоновые вывески: «Банк», «Почтамт», «Кино», «Коктейль-холл».

– Гражданочка, будьте столь любезны, где здесь телефон? – спросил капитан у проезжающей на мотопеде старушки.

– А у нас в кажной хате телефон! – крикнула старушка, лихо проносясь мимо.

«Трюмные черти» заинтересовались тремя расфуфыренными девицами на велосипедах. Девицы крупны, полнокровны, вальяжны. Они едут медленно, оправляя оборочки своих роскошных туалетов, подмазывая губки и бровки.

– Хеллоу, герлс! – приветствует девчат Сидор. – Дозвольте, девчата, на багажнике прокатиться. Будьте любезны познакомиться.

– Геть отседа, черт чумазый! – равнодушно отбривают Сидора девчата.

Навстречу девчатам уже едут три шикарных станичных джентльмена.

– Куда ж вы едете, девчата? Танцы, что ли?

– В кино едем, а вас не касается.

– Какой же фильм у вас идет, дорогие девушки? – заинтересованно спрашивает Зуппе.

– «Джульетта и духи», заграничная комедия, – ответили девчата.

Капитан смущенно посматривает на свой экипаж. Ему нестерпимо хочется в кино. «Трюмные черти» хихикают в кулаки.

– У меня есть принцип, друзья, – лепечет капитан, – дорожить мнением коллектива. Все за одного, один за всех. Главное – не терять чувства локтя…

– Айда, ребя, похохочем, – решительно говорит Сидор.

Экипаж вместе с толпой станичников входит в клуб, но…

…Бесо и Шота тут же выскакивают оттуда, шепчутся, словно заговорщики, спрашивают о чем-то моторизированных мальчишек и после этого куда-то убегают.

В это время на пустынном морском берегу колдует у костра Витя Сорокин.

Блики огня мелькают на песке, на воде, на прибрежных камнях. Темным силуэтом обозначен на фоне звездной ночи неподвижный буксир «Ватерпас».

Витя ползает от словаря к словарю, листает толстые философские книги. Он сочиняет письмо своей возлюбленной.

– В настоящий момент, Бригиточка, – шепчет он, – я много думаю над идеей объективного принципа. Можно ли назвать его приказом разума, а формулу приказа императивом? Как ты думаешь?..

Задумчиво и мечтательно уставился Витя в темную ночь, потом встал с книгой руках, поборолся с зевотой, сказал с лукавостью:

– Хочу тебе напомнить, Бригиточка, одну идею Гегеля. Разум, записал он в своей книжонке, есть осознанная достоверность бытия всего реального. У-а-а-вв-а…

Витя Сорокин, как подкошенный, упал на песок возле костра и захрапел.

Поднимается тихий ветер, усиливается; бурно трепещет пламя костра; на море заплясали небольшие волны, вода все ближе подступает к костру.

Боцман Витя Сорокин сладко спит.

В это время Бесо и Шота сидят на дереве, горящими глазами смотрят в освещенные окна операционной местной больницы, где идет операция, иногда переглядываются, тычут пальцами в окна, молча ругаются, показывают друг другу кулаки.

В станичном клубе закончился киносеанс. Распахнулись двери, вывалила толпа хохочущих людей, бросилась к своим велосипедам, мотопедам и мотоциклам.

Вышли бешено хохочущие «трюмные черти», безучастный ко всему Толя Маков.

– Ну, ты! Понял, как етта баба в воду шасть!.. мать честна! – гогочут «трюмные черти». – Ну, ты! а ети, кобели, шпионы, что ль?.. а?.. Ну, ты! Во, дали! Вообще, картина богатая… Житуха сладкая, чего и говорить…

– Ой, братцы, пузо болит от смеху, – задыхается Сидор.

Под фонарем стоят и, набычившись, смотрят друг на друга Бесо и Шота. Молчат, покачиваясь.

– Опять ребята жрать хотят, – говорит Сидор.

– Не выйдет из тебя хирурга, Шота, – говорит Бесо. – Не умеешь самостоятельно мыслить.

– Я тебя убью, Бесо! – кричит Шота и бросается с поднятыми руками на друга.

Заметив товарищей, останавливается, бормочет смущенно:

– Хорошо бы сейчас покушать, Бесо…

Из клуба выбежал взволнованный, с нервическими движениями капитан.

– Друзья, вы не поверите: я сейчас связался с Портофлотом, и диспетчер меня так отругал, так отругал… Как-то странно, неинтеллигентно… Впрочем, «Голиаф» уже выходит к нам. Пойдемте на берег и будем ждать спасателей.

Экипаж «Ватерпаса» походит к месту высадки. У костра сладко спит Витя Сорокин. Костер пожирает философские справочники и словари. Вода подступила почти к самым боцманским ногам. Море залито огромным лунным светом. Буксира в море нет.

– Странно, а где же «Ватерпас»? – удивляется капитан. – Где дорогое мое суденышко?

– Я так думаю, Бронислав Иванович, что вода поднялась, – рассуждает Сидор, покуривая. – Вода, стало быть, поднялась, и буксирчик наш, того-этого, уплыл…

– Боцман! – кричит Зуппе. – Встать, будьте любезны! – Витя Сорокин обалдело вскакивает.

– Где «Ватерпас», Витя? – спрашивает капитан.

– В камнях сидит, Бронислав Иванович. Куда он денется, – зевает боцман.

– Посмотрите вокруг себя, Витя, и вы придете в ужас.

Боцман смотрит на море, зевает, смотрит себе под ноги, видит догорающие книги, испускает вопль ужаса.

– Книги! – кричит он, воздев руки к небу. – Сгорела моя любовь!

Утро настало. Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос. Встал Гелиос над бескрайним, сияющим морем.

В бескрайнем сияющем море покачивается на ласковой волне буксир «Ватерпас». Не видно на нем капитана, команды не видно на нем.

Пусто в машинном отделении, пусто в кубрике. Лишь висит над рундуком форма несчастного Эдика Евсеева, да белеет приколотая к брючкам его прощальная записка.

Вдруг крышка рундука поднимается, и из него выглядывает блудливая физиономия Эдика Евсеева.

Эдик осматривает кубрик – пусто. Вылезает из рундука.

– Хи-хи, – говорит он и вдруг начинает дико хохотать. – А Толик-то как рыдал! А капитан-то говорит – прощай! Ой, умру! Кому ботинки починить?

Быстро одевается, крадется по кубрику, поднимается по трапу, кричит в машинное отделение:

– Сидор, ку-ку!

– Ку! – доносится из пустого машинного отделения.

Эдик вылезает на верхнюю палубу, идет, пританцовывая, на бак, рассчитывая, что сейчас товарищи увидят его и ахнут.

– Ку-ку!

Тихо плещут о борт буксира волны, тихо звенит провод антенны. На палубе никого нет. Лишь одинокий голубь-сизарь бродит по крыше рубки.

– Эй, вы, ку-ку! – уже сердито кричит Эдик. – Эй, «трюмные черти», ку-ку! – Заметался в безотчетном беспокойстве. – Толик, ку-ку! Бронислав Иванович, ку-ку! Бесо, Шота, ку-ку! Витя Сорокин, ку-ку! дьявол тебя разбери!

Внезапно замечает, как безвольно прокручивается в рубке штурвал, как медленно кружит буксир, смотрит вокруг на горизонт и понимает, что он один в бескрайнем море.

Бросается в рубку, включает рацию – она бездействует. Выбегает на палубу, падает в легком обмороке и тут же вскакивает, обалдело хлопает глазами.

– Йе-йе-йе, хали-гали! – кричит Эдик, чтобы взбодриться. – Где я?

Вокруг тишина, только тихий плеск волн и легкий шепот Эола. Таинственная и бескрайняя морская пустыня.

Эдик бросается вниз, в машинное отделение, открывает заслонки, заглядывает в топку – там чуть тлеют угли. Эдик подбрасывает в топку угля, подшуровывает, открывает наугад какие-то краны.

Машинное отделение наполняется густым белым паром, в котором только блестят сумасшедшие глаза Эдика.

Однако давление поднимается. Из трубы буксира валит дым. Эдик выскакивает наверх, бросается в рубку, встает к штурвалу, ставит судно на какой-то неведомый курс.

Буксир идет вперед навстречу Року.

Песня № 2

Однажды, в незапамятные годы,

Костюмчик я построил в ателье

По самой по последней южной моде,

По моде академика Селье.

По правилам науки

Волшебный силуэт,

Коричневые брюки

И розовый жилет.

В костюме я гулял по балюстраде,

Ботанику прилежно изучал,

И на себя вниманье, шутки ради,

Всех девушек вниманье обращал.

По правилам науки

Волшебный силуэт,

Коричневые брюки

И розовый жилет.

Но счастье тихо катится к пучине,

Страдать и плакать нет уж больше сил,

Состарился костюм по той причине,

Что очень долго я его носил.

По правилам науки

Волшебный силуэт,

Коричневые брюки

И розовый жилет.

Даже странно…

Эдику нравится вести судно, он приободряется, расчесывает волосы на пробор, агрессивно выпячивает челюсть. Руки его мощно сжимают штурвал, но…

…время идет, а море по-прежнему пустынно, и Эдик скисает, нюнит за штурвалом, ему очень жалко свою молодую жизнь.

На горизонте появляются две скалы. Эдик хватает бинокль, с надеждой всматривается в эти темные точки. Страшные скалы предстают его взору. На одной написано белой краской «Сцилла», на другой «Харибда».

Эдик в ужасе опускает бинокль.

Скалы приближаются. У подножия их кипят бешеные буруны. Скалы с чудовищным грохотом сталкиваются, потом расходятся, потом снова сталкиваются. Буксир идет навстречу гибели.

Следует добавить, что на Сцилле стоят сирены в декольтированных платьях эстрадных певиц, а на Харибде маленький джаз-оркестр.

– Йе-йе-йе, хали-гали! – поют сирены и зовуще тянут к Эдику руки.

Музыканты джаза улыбаются ласково и зловеще.

В довершение неприятностей скала Сцилла раскрывает страшную пасть с огромными белыми клыками.

Эдик выскакивает из рубки, прикручивает себя канатом к мачте. К нему услужливо подлетает голубь-сизарь – не зря он топтался на крыше рубки.

Скалы сближаются. Эдик бросает голубя. Голубь бесстрашно летит в темное ущелье. Скалы сталкиваются с грохотом, начинают удаляться друг от друга.

– О, голубка моя, как тебя я люблю! – поют сирены.

Эдик плачет.

Скалы расходятся.

Буксир входит в ущелье между скал. Сирены тянут к Эдику руки.

– Эдик Евсеев, великий, к нам приближайся скорее, к нам с кораблем подойди, сладкопеньем сирен насладися! Здесь ни один не проходит с своим кораблем мореходец! – взывают сирены, а скалы уже сближаются.

Эдик рвется из своих пут, влекомый сиренами.

– Ну, малыш, ну! – ободряют его сирены.

– Рвани как следует проклятую веревку!

Скалы и сирены уже очень близко. Эдик вырывается из пут, хватает огнетушитель, направляет шипящую струю в сирен.

Сирены в ужасе пытаются закрыться.

«Ватерпас» миновал скалы.

Сирены рыдают.

– Обманщик, трепач! Поматросил и бросил!

– Гуд бай, малышки! – кричит Эдик.

Скалы исчезают.

Песня № 3

Однажды шел я по паркету,

Увидел белый чемодан,

Я много странствовал по свету

И наблюдал прекрасных дам.

Много, ребята, много

Очень прекрасных дам.

В чемодане сидела птица,

Приветствовал эту мадам,

Ворону или синицу,

Во имя прекрасных дам.

Во имя, ребята, во имя

Очень прекрасных дам.

На философском факультете

Меня спросил профессор Дамм:

– Видали ль вы на белом свете

Каких-нибудь прекрасных дам?

– На свете, – ответил я, – много

Очень прекрасных дам.

Много, ребята, много

Очень прекрасных дам.

Даже странно…

Эдик бодро ведет свой буксир вперед, а может быть, и назад.

Земля! Приближается экзотический берег – пальмы, белые здания, красивый порт. Уж не тот ли это порт, где некогда он отличился, будучи еще матросом танкера «Вышний Волочек»? Да, это тот самый порт!

«Ватерпас» походит к стенке. И что же?

На причале огромная толпа людей. Люди машут шляпами, флагами, платками. Играет оркестр морской пехоты. Мечутся десятки фото– и кинокорреспондентов. Телевизионные камеры нацелили свои объективы на подходящий «Ватерпас». Над причалом огромный транспарант с надписью:

«Добро пожаловать, Эдик Евсеев, эсквайр!»

Эдик сходит на берег. Полиция едва сдерживает восторженных горожан. К Эдику направляется группа олдерменов. Самый старый и самый почтенный обращается к нему с приветствием:

– Дорогой Эдик Евсеев! Народ нашего города помнит о вашем великом подвиге, о спасении жемчужины города, королевы красоты сеньориты и мисс Азалии Рододендрон. Я выражу здесь чувства и мысли всего народа, если скажу, что мы счастливы видеть вас вновь на нашей земле. Ура!

– Ура! Слава! – неистовствует толпа.

– Сейчас сеньорита и мисс Азалия Рододендрон будет лично приветствовать своего спасителя.

К Эдику подходит высокая красавица в белом платье с короной на голове. Она обнимает его, целует в щеку.

Взрыв энтузиазма в толпе.

Эдику поцелуй понравился, он не отпускает красавицу и целует ее, целует.

– Алё, полегче, – шепчет ему красавица. – Убери руки.

– Может, в кино сходим? – шепчет Эдик, продолжая целовать красавицу.

– Идет, – соглашается красавица.

– Значит, в 9 вечера возле зоопарка, – шепчет Эдик и отпускает красавицу.

– А сейчас вас будет приветствовать Его Превосходительство Губернатор! – торжественно провозглашает олдермен.

В сопровождении расшитых золотом офицеров к Эдику направляется губернатор – огромный белый медведь с желтым брюхом.

Эдик берет под козырек, подмигивает медведю-губернатору.

Тот строго стоит рядом с ним.

Мимо марширует оркестр морской пехоты. Губернатор приглашающим жестом указывает Эдику на роскошный открытый лимузин.

Эдик стоит рядом с губернатором в медленно идущем сквозь толпу лимузине. Из толпы летят цветы, иногда гранаты. Адъютант губернатора на лету ловит гранаты, ловко разряжает их или швыряет в сторону, где они и взрываются.

Гул восторга сопровождает лимузин. Ретивые репортеры бегут рядом, фотографируют, подсовывают Эдику микрофоны.

– Эй, Эдик, несколько слов к народу!

– Каша манная, ночь туманная! – кричит Эдик и машет рукой.

– Ура! Слава! – ревет толпа.

Кортеж подъезжает к губернаторскому дворцу.

– Кирпичи толченые, моряки ученые! – снова кричит Эдик в толпу.

Снова взрыв энтузиазма.

Эдик и губернатор сидят рядом на диване за полированным столом, официально улыбаясь, позируют репортерам.

Не меньше сотни фотографов, пятясь задом, сверкая блицами, выходят из зала.

– Так, значит, – неопределенно говорит губернатор, барабаня когтями по столу.

– Значит, так, – говорит Эдик, ерзая.

– Брательнику привет передал? – спрашивает губернатор.

– Понимаешь, папаша, какая петрушка получилась, – заторопился, глотая слюни, Эдик, – списали меня тогда с «Вышнего Волочка», а потом вообще такой кавардак начался, ты себе не представляешь…

– Так, значит, – неопределенно тянет губернатор.

– А у тебя, папаша, жизнёха вроде наладилась? – с большой заинтересованностью спрашивает Эдик.

– Какое там! – махнул лапой губернатор.

– Семейство в порядке? – участливо спросил Эдик.

– В том-то и дело, друг, что не в порядке. Глупость получается какая-то, – возмущенно загудел губернатор. – В задних апартаментах семью держу.

– Ай-я-яй, ай-я-яй, – сочувствует Эдик.

Медленно и бесшумно открываются двери. В дверях около десятка пожилых джентльменов в черных смокингах и с автоматами. Автоматы направлены на Эдика и губернатора. У джентльменов на лацканах смокингов большие жетоны с надписью «Коза ностра».

– Опять «Коза ностра», – с досадой говорит губернатор. – Житья от нее нет.

Эдик защищает губернатора своей грудью.

– Не смейте стрелять! – кричит он. – Это любимец народа, прогрессивный деятель!

Заработали автоматы гангстеров. Пули бьют Эдику прямо в грудь.

Эдик, несмотря на это, храбро сражается: швыряет в гангстеров пепельницу, пресс-папье, телефон и прочие атрибуты губернаторского обихода.

Губернатор от страха залез под диван.

Наконец, Эдик выпрыгивает в окно. Гангстеры прыгают вслед за ним.

Губернатор вылезает из-под дивана, берет сигару.

– Обошлось, – облегченно вздыхает он.

Эдик, зажимая раны, бежит по улице. Банда, топоча и свистя, преследует его.

Эдик резко поворачивает за угол. Навстречу ему катится огромная бочка. Эдик поравнялся с бочкой. Мощная рука высовывается из бочки, хватает Эдика за ногу, втягивает внутрь. Бочка сворачивает за угол.

«Коза ностра», плюясь, пыхтя и стреляя, проносится мимо.

Внутри бочки рядом с Эдиком лежит мощный негр в баскетбольной форме с надписью на груди «Гарлем глобтроттерс». Спокойными, чуть усталыми, слегка лукавыми, незначительно прищуренными глазами смотрит он на Эдика.

– Почкин! Товарищ майор! Я вас узнал! – восклицает Эдик.

Негр прикладывает палец к губам.

Бочка мчится по городу. Полицейские-регулировщики задерживают транспорт на ее пути. Толпы народа восторженным ревом приветствуют бочку. На балконе рыдает королева красоты сеньорита и мисс Азалия Рододендрон.

– Проклятая «Коза ностра»! В кино нельзя сходить, ей-богу! – кричит она сквозь слезы.

Бочка катится по причалу порта, останавливается возле буксира «Ватерпас», переворачивается на попа.

– Беги, Эдюля! – говорит негр.

– А вы, товарищ майор?

– Это тебя не касается.

Эдик выпрыгивает из бочки, отдает швартовы, прыгает на палубу буксира.

Буксир отходит от причала, удаляется. Майор Почкин, высунув голову из бочки, провожает его ласковой, чуточку усталой улыбкой.

На причал врывается «Коза ностра». Майор прячется в бочке. Гангстеры подбегают, заглядывают в бочку – там плещется темная влага.

Главарь банды шляпой черпает влагу, пробует.

– Кахетинское.

Гангстеры с вожделением потирают руки.

Песня № 4

Однажды, друзья, на морском берегу

Увидел я тень парохода.

Ту встречу, друзья, я забыть не могу

В далекие чистые годы.

Куда, куда, куда плывешь,

Большая машина?

Трубу собьешь,

На дно пойдешь,

Пусть выгнут дельфины спину.

Смотрел я, друзья, как бежит пароход,

Как крутятся быстро колеса,

Как тихо скучает в каютах народ,

Как пляшут лихие матросы.

Куда, куда, куда плывешь,

Большая машина?

Трубу собьешь,

На дно пойдешь,

Пусть выгнут дельфины спину.

В далекие страны ушел пароход,

Оттуда прислал телеграмму:

Танцуют матросы, скучает народ,

приветствует Родину-маму.

Куда, куда, куда плывешь,

Большая машина?

Трубу собьешь,

На дно пойдешь,

Пусть выгнут дельфины спину.

Даже как-то странно…

Эдик ведет «Ватерпас» по ночному, таинственно светящемуся морю.

Вдруг вблизи буксира появляется из глубин дыхательная трубочка и голова ныряльщика в маске. В другом месте всплывает еще один ныряльщик, третий, четвертый, пятый… Все они тихо наблюдают за «Ватерпасом».

Всплывает крокодил, открывает пасть, как бы зевая. Из пасти крокодила за «Ватерпасом» следит бинокль.

Всплывает бегемот, зевает. Из пасти бегемота смотрит на «Ватерпас» объектив фотоаппарата. В шишковатых глазах вспыхивают блицы.

С тихим убаюкивающим пением над «Ватерпасом» пролетает «Самос», спутник-шпион.

– Кругом шпионы, – шепчет Эдик.

Один из пловцов бесшумно карабкается по борту «Ватерпаса».

– Эй, куда лезешь, олух! – кричит Эдик.

– Простите, это разве не лайнер «Куин Мэри»? – удивляется пловец.

– Глаза есть? Читать умеешь?

– «Ватерпас»? Странно. Простите, это недоразумение.

Пловец падает в воду.

От кормы крадется по палубе, щелкая фотоаппаратом, другой пловец.

Эдик выскакивает из рубки.

– Обалдели совсем! – страшным голосом орет он. – Какое нахальство!

– Я извиняюсь, это яхта месье Ланглуа? – интеллигентно спрашивает пловец.

– Сейчас ты у меня схлопочешь! – кричит Эдик и выбрасывает пловца за борт.

– Вы очень любезны, – говорит пловец на лету.

На палубу карабкается всякая морская нечисть: осьминоги, пучеглазые черепахи, угри, каракатицы. Вся эта тварь интеллигентно верещит, подхихикивая:

– Прошу покорнейше простить, лайнер «Иль де Франс», не так ли? Авианосец «Индепенденс», если не ошибаюсь? Немагнитная шхуна «Заря»? Извините, это не бриг «Летучий голландец»?

Эдик хватает шланг, смывает всю нечисть сильной струей воды в море.

Один за другим пловцы-шпионы уходят в глубину. Уходят в глубину крокодил и бегемот.

Пустынное темное море, таинственное слабое свечение.

Эдик Евсеев нюнит за штурвалом:

– Куда ж я еду, мамичка, папичка, Ниночка Лопова?

Утро настало, встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос.

Эдик, выпучив глаза, смотрит на горизонт. На горизонте поднимаются небоскребы Манхэттена.

«Ватерпас» подходит к причалу нью-йоркского порта. На причале стоят, скрестив руки на груди, дюжие докеры.

– Эй, мужики, примите швартовы! – кричит Эдик.

– У нас забастовка, – говорят докеры.

Расталкивая докеров, на причал выбегают Мальвина, Пьеро и благородный пудель Артемон.

– Да ведь это же Эдик Евсеев! – восхищенно кричит Мальвина.

– Тогда другое дело, – говорят докеры, – раз Эдюля прибыл, значит, отшвартуем. Прогрессивному человечку всегда рады.

Мальвина, Пьеро и Артемон целуют Эдика.

– Пойдем, мы покажем тебе наш маленький домик. 101 этаж.

Эдик, держа за руки Мальвину и Пьеро, вступает в Нью-Йорк.

К причалу подплывают пловцы-шпионы, взбираются на «Ватерпас», начинают фотографировать все закоулки, измерять палубу.

– Стыдно довольно, – говорят докеры шпионам. – В стране, можно сказать, всеобщая забастовка, а вы, ребята, шуруете.

– Позвольте узнать, а наша организация тоже? – спрашивает докеров один из шпионов. – Мы плыли через весь океан, так что не в курсе.

– Тоже бастуют, – отвечают докеры.

– Ура! – кричат шпионы. – Айда купаться!

Прыгают с буксира в воду.

Эдик со своими новыми друзьями идет по нью-йоркской улице.

На улице бесконечные автомобильные катастрофы. Машины сталкиваются, переворачиваются, взрываются. Горит парочка небоскребов. Все это дополняется небольшим наводнением. Прохожие идут по тротуарам, играя на саксофонах, трубах, контрабасах.

– Законно! – восхищается Эдик.

– А мы к этому уже привыкли, – говорит Мальвина. – Америка – страна джаза и стихийных бедствий.

– Да, я знаю, знаю, – говорит Эдик.

Внимание его привлекает огромная витрина универсального магазина. За стеклом витрины в виде манекенов стоят его друзья – Б.И. Зуппе, Витя Сорокин, «трюмные черти», Толя Маков, Бесо и Шота. С обреченным видом они демонстрируют элегантную одежду и предметы обихода. Эдик поражен.

– Ребята, а вы как сюда попали?

– Видите, Эдик, попали под капиталистическую эксплуатацию, – говорит Зуппе. – Вы бы спасли, а?

– Конечно, спасу! – кричит Эдик, разбегается и высаживает витрину. – Бегите в порт, там «Ватерпас» стоит!

Манекены быстро убегают. Никто из них не похож на товарищей Эдика.

– Ой, что вы наделали, Эдик! – ужасается Мальвина. – Вы освободили манекенов магазина Мэйзи. Бежим! Быстрей бежим к мистеру Карабасу-Барабасу. Может быть, он поможет.

Мальвина, Пьеро и Артемон убегают.

– Никуда не побегу! – бушует Эдик. – Обнахалились буржуи – моряков в промтоварный магазин засадили.

Стоит, засунув руки в карман, вызывающе поет:

– Йе-йе-йе, хали-гали!

Мимо пробегает толпа газетчиков.

– Сенсация! Русский шпион похитил восковые фигуры из магазина Мэйзи! Джеймс Бонд идет по следам Евсеева!

К Эдику подходит Джеймс Бонд, берет его под руку, говорит спокойно:

– Давайте прогуляемся.

– Вы, мистер, с междугороднего телефона? – спрашивает на ходу Эдик, глядя на жилет Бонда, на котором цифры 007.

– Я Джеймс Бонд.

– Очень приятно. Эдик Евсеев.

– Знаю! – вопит Бонд и перебрасывает Эдика через себя.

– Законно, – говорит Эдик, поднимаясь, и бросает Бонда через себя.

– Уважаю, – говорит Бонд, бросая Эдика.

Так они идут по улицам Нью-Йорка, демонстрируя приемы самбо и дзюдо.

На причале возле «Ватерпаса» Джеймс Бонд и Эдик затевают страшный кулачный бой.

– Держите его! – кричит Бонд докерам.

– Забастовка, – отвечают докеры.

– Держите! – кричит изнемогающий Бонд пловцам-шпионам.

– У нас тоже забастовка, мистер Бонд, – отвечают шпионы.

По причалу к дерущимся бежит Карабас-Барабас. Из карманов у него торчат Мальвина, Пьеро и благородный пудель Артемон.

– Ой, Почкин! – испуганно кричит Джеймс Бонд и мгновенно улепетывает.

– Здравствуете, товарищ майор, я вас сразу узнал, – радуется Эдик. – Все нервы мне вымотал проклятый Бонд.

– Быстро отчаливай, – сердито говорит Барабас, – надоело мне спасать тебя по всем странам. У меня дома работы навалом. Паркер в ужа превратился.

С этими словами Барабас превращается в автомат с газированной водой.

– Пока, товарищ майор, – говорит Эдик.

– Пока. Выпей чистенькой на дорожку, – говорит автомат. Стакан опять сперли. Вот тебе их нравы. Подставляй ладони.

Автомат бесплатно наливает Эдику пригоршню воды. Эдик пьет, умывается, чистит зубы, после этого бежит на буксир.

Песня № 5

Однажды я попал под самосвал,

Он очень громко выл и завывал.

В такой попал я переплетик,

Что сразу рухнул на животик,

И больше глаз своих не открывал.

Потом я угодил под мотовоз,

Он очень сильно мне расквасил нос.

В такой попал я переплетик,

Что сразу рухнул на животик,

Домой я помидоров не принес.

На улице троллейбус меня сбил,

Голубеньким троллейбус этот был,

В такой попал я переплетик,

Что сразу рухнул на животик,

Но песенки своей не позабыл.

Даже странно…

Небоскребы Манхэттена скрываются за горизонтом. Начинается шторм. Беснующийся океан швыряет «Ватерпас», как щепку.

Эдик валяется в рубке, стонет, пишет письмо Нине Лоповой:

«Дорогая Ниночка! Только теперь, среди бушующей стихии, я понял, как сильно я тебя люблю, а Полибееву, Поликамову и Полинфердову не верь. Это тунеядцы…»

Сгущается мрак, бушуют волны.

Слышится бесстрастный голос радиодиктора:

– Четыре дня продолжалась борьба человека и стихии. Победил человек.

Утро настало, встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос.

Эдик без сознания лежит на золотом пляже. Тихие лазурные воды лижут его пятки. Пляж окружают живописные скалы и гроты. Легкий Эол благосклонно пальмы колышет. На одной из скал стоит щит с надписью «Остров Огигия».

Неподалеку от распростертого на песке Эдика стоит светлокудрявая нимфа Калипсо, в которой внимательный зритель без труда узнает буфетчицу Розу из кафе «Орбита». С ласковой плотоядной улыбкой она смотрит на тело Эдика. У ног ее портативный магнитофон. Эдик очнулся, поднял голову, увидел нимфу. Нимфа включила магнитофон. «Калипсо, Калипсо», – запел магнитофон. Нимфа в легком танце подошла к Эдику.

– Встань же быстрей, Э. Евсеев, победный, дерзкомогучий, следуй за мною.

– Вы кто, гражданка? – обалдело спросил Эдик.

– Светлокудрявую нимфу Калипсо ты зришь пред собою, моряк быстролетный. Видишь, перекрасилась!

Эдик встал, расчесал волосы на пробор, поправил складку на брючках.

– Где «Ватерпас» мой, скажите, богиня богинь, золотая Калипсо… Тьфу, ты, черт! Где буксир?

Оглянувшись, он увидел в воде «Ватерпас», маленький, словно детская игрушка.

– Это что за номера? – растерянно спросил он Калипсо.

Калипсо лукаво рассмеялась:

– Нынче, вступивши ногой благородной на остров Калипсо, ты уравнялся со мною, богиней, в размерах, мой пленник прекрасный. Пойдем!

Она протянула руки и нежно, но властно повлекла Эдика к гроту, в глубине которого в интимном полумраке курились благовония, мерцала полированная мебель, пышными складками манило широкое ложе.

– Гарнитурчик, – горделиво сказала нимфа, затащила Эдика в грот, присела на ложе и запела: – Я люблю, но об этом никто не узнает…

Сразу спустилась на остров Огигию роскошная южная ночь с крупными звездами. Лукавые рабыни повели вокруг грота вакхический хоровод.

Утро настало, встала из мраки младая с перстами пурпурными Эос.

Из грота, шатаясь и рыдая, вышел Эдик Евсеев. За ним следовала смеющаяся счастливая нимфа Калипсо.

Эдик посмотрел на свой крошечный буксирчик и зарыдал еще пуще.

– Вы мне ответите за уменьшение государственного имущества! – грозил он нимфе.

Калипсо, смеясь, вырвала из головы волос, привязала к буксиру и пошла вдоль берега, ведя за собой буксир, как собачку.

Эдик сел на скалу плакать и страдать.

Глазами полными слез он смотрит в необозримую голубую даль и видит…

Песня № 6

Однажды отварили макароны,

Артельщик к ним подливку собразил,

Кричали чайки и вороны,

Месяц был совсем зеленый,

Ели мы, пока хватало сил.

В другой раз залепили кашу с маслом,

Артельщик к ней биточки собразил,

Меняли румбы мы и галсы,

Ветер в хавальник бросался,

Ели мы, пока хватало сил.

В третий раз заделали мы клецки,

Артельщик ложки к ним сообразил,

День был прямо идиотский,

А мороз довольно скотский,

Ели мы, пока хватало сил.

Даже страшно…

…

странно преображенное кафе «Ракета». Бездействует кофеварочная машина и музыкальный автомат. Печальная Ниночка Лопова, подобно Пенелопе, сидит у ткацкого станка. Глазами, полными тоски, она смотрит вдаль, за стеклянную стену.

Наглые женихи Полибеев, Полигамов и Полинфердов хохочут. Толя Маков удаляется с глазами, горящими ненавистью.

Женихи лениво встают, окружают Нину Лопову, досаждают ей своими предложениями. Нина Лопова отворачивается от них, рыдает…

Эдик вскакивает, потрясает воображаемым копьем.

– Руки мои вас рубить не уймутся, покуда кровию вашей обиды моей дочиста не отмою!

Снова садится на скалу, рыдает.

Слышится песня нимфы Калипсо.

В это время на Олимпе происходит совет богов. Над облаками восседают боги: первый помощник Водовозов, начальник Портофлота Кузьма Кузьмич, батя и мама Эдика, батя и мама Толи Макова, Зуппе, Екатерина и Александр Александров. Перед ними бутылки с нектаром и консервы «амброзия».

– Необходимо вернуть Эдика в нашу трудовую семью, – взволнованно говорит Екатерина.

– Есть еще предложения? – спрашивает Водовозов. – Что скажут родители?

– Пусть коллектив решает, – говорит отец. – Я свое уже сказал. – Плачет, поигрывая ремнем.

Мама тоже плачет.

– Надо сделать Эдика человеком, – пылко предлагает Александр Александров.

– Вот ты, Эрмий, и отправишься на Огигию, переговоришь с нимфой Калипсо, доведешь ей до сведения наше решение, – говорит Водовозов.

– Есть, – четко отвечает Александров, скрывается за скалой и выходит оттуда уже не в хитоне, а в элегантной серой паре и с чемоданчиком.

– Отправляйся, а мы тут закусим и… гм… поговорим еще о разном, – говорит Водовозов, потирая руки и придвигая бутылки.

Эдик по-прежнему рыдает на острове Огигия. Он даже не замечает появившегося вертолета и спустившегося из него на землю Александра Александрова.

Ал. Александров деловито проходит по острову прямо к гроту, видит сидящую на ложе нимфу Калипсо, останавливается, бросает на нее пылкие взгляды. Калипсо их ловит, усмехаясь.

Эдик сползает со скалы, бредет по острову, теряя слезы. Из грота навстречу ему выходят Эрмий и Калипсо.

– Эдик, есть решение сделать тебя человеком, – бодро объявляет Ал. Александров, он же Эрмий.

Гневная Калипсо воздевает руки к небу.

– Боги ревнивые, сколь вы безжалостно к нам непреклонны! Вас раздражает, когда мы, богини, приемлем на ложе смертного мужа, и нам он становится милым супругом.

– А где мой «Ватерпас»? – кричит Эдик. – Где государственное имущество?

Нимфа вытаскивает на воду «Ватерпас».

– Вот ваш «Ватерпас», и гудбайчик. Беги к своей Нинке, пусть ее Зевс покарает могучею дланью.

Эдик тут становится маленьким-маленьким. Перед ним на песке гигантские босые ступни нимфы и штиблеты Эрмия. Ступни и штиблеты сближаются, как будто их хозяева соединяются в поцелуе.

Эдик бежит по воде и плывет к «Ватерпасу».

– Я люблю, но об этом никто не узнает, – громоподобным басом поет нимфа.

Песня № 7

Однажды в баре

В сплошном угаре

Сказал я Марье:

– Пойдем домой!

Сказала крошка:

– Побудь немножко

И выпей трошки,

Владыка мой!

Сказал я детке:

– Как птица в клетке

На табуретке

Я сам не свой!

Взяла малышка

Под мышку книжку,

И мы пошли

В Университет культуры…

Даже странно…

Снова бескрайнее море. Эдик стоит у штурвала, ведет «Ватерпас» вперед, а может быть, назад.

На горизонте очертания земли, приближается еще какой-то порт.

Измученный Эдик опускает голову на штурвал. Ураганом проносятся у него в мозгу Сцилла и Харибда, медведь-губернатор, «Коза ностра», бочка, морская нечисть, Нью-Йорк, Джеймс Бонд, нимфа Калипсо…

Он поднимает голову, стискивает героические зубы, ведет свой «Ватерпас» навстречу неведомому.

Старинный, романтичный и грустный вальс. На террасе кафе «Ласточка» вальсируют со своими дамами Б.И. Зуппе, Витя Сорокин, «трюмные черти», Бесо и Шота. Печальный Толя Маков стоит возле буфетной стойки.

– Опять гуляете, малый каботаж? – спрашивает Шура.

– Аварийные получили, – вяло отвечает Толя и безучастным взглядом смотрит на порт, в который в это время входит небольшое судно.

Эдик подводит «Ватерпас» к стенке, на которой стоит лишь один старичок – вахтенный портовый матрос.

Он принимает швартовы.

– Телл ми, плиз, уот из дыс кантри? – обращается к нему Эдик.

– Ась? – переспрашивает старичок.

– Сильвупле, порфаборе, битте, – умоляюще взывает Эдик. – Какая это страна?

Старичок всматривается в него.

– Да ты очумел, что ли, Эдик? Ай, да никак ты «Ватерпас» привел?! Его ж вторые сутки ищут, вертолетов нагнали, тьма! Ну, молодец, Эдик, молодец! Э-ге-ге! Пойду ребят разыграю! – чрезвычайно шустро старичок убегает.

Эдик спрыгивает на причал, медленно идет к воротам порта, в воротах целует вахтершу, хотя та отчаянно сопротивляется, выходит на улицу, ускоряет шаги, целует милиционера, хотя тот отчаянно сопротивляется, переходит на бег, пробегает мимо кафе «Орбита» – там у стойки любезничает с Розой Александр Александров, – бежит дальше, изредка переворачиваясь колесом.

Вдруг – шум, крики, топот ног: навстречу Эдику бежит весь экипаж вместе с дамами, а впереди шустрей всех портовый старичок.

– Вот он! Вот он! – кричит старичок. – С кого пол-литра, с меня или с вас?

Экипаж и дамы окружают Эдика, целуют его, поднимают на руки и несут по городу.

В это время в кафе «Ракета» женихи соблазняют Ниночку.

– Отстаньте от меня, товарищи, с вашими довольно странными предложениями, – возмущается Нина. – Всем прекрасно известно, что я заочно люблю Евсеева Эдуарда.

– А говорят, Эдик на Север уехал, – ехидно подзуживает Полибеев.

– За длинным рублем погнался Эдька, – бубнит Полигамов.

– На индеянке женился, на индеянке, – нашептывает Полинфердов.

Ниночка ударяется в слезы и вдруг видит сквозь стеклянную стену Эдика, плывущего над улицей на плечах благодарного экипажа и дам.

Эдик входит в «Ракету». Вместе с ним счастливый Толя Маков. Надо сказать, что вошли они вдвоем в одном пиджаке боцмана Вити Сорокина. Получился чрезвычайно широкий внушительный гражданин о двух головах и четырех ногах.

– Здравствуйте, – сказали они. – Я – силач-бамбула из города Тула, съедаю два стула и одного тарантула. Ясно? – рявкнули они женихам.

– Ясно, ребята? – спрашивает дружков Полибеев.

– Ясно, вполне ясно, – отвечают Полигамов и Полинфердов.

Нахлобучив шляпы, женихи выкатываются из кафе.

Нина сияющими влюбленными глазами смотрит на Эдика.

Эдик вылезает из пиджака.

– Узнаешь, Пенелопа?

Роскошная южная ночь со всеми ее атрибутами – пеньем цикад, преувеличенными звездами, кипарисами и тэдэ.

Эдик и Нина сидят, обнявшись, в беседке над морем. Рядом с беседкой красуется диковинная цементная ваза. Неподалеку сидит в кустах Толя Маков. Эдик и Нина целуются.

Внизу, в море, проходит огромный ярко освещенный танкер «Вышний Волочек».

– «Вышний Волочек» пошел в Индию, – задумчиво говорит Нина.

Эдик обнимает ее покрепче.

– Ничего, Нинуха, мы еще увидим с тобой небо в алмазах!

Вздох. Ниночка кладет ему голову на плечо.

Эдик за ее спиной делает знак Толе – давай!

Толя Маков взрывает цементную вазу.

Сена – Нева, морем и по воздуху («От Невского до Монпарнаса»)

Сценарий музыкальной комедии

Ранним утром на Адмиралтейской набережной Санкт-Петербурга возникло необычайное оживление.

Вначале появилось немалое число дворников, колоритных бородачей в кожаных фартуках с медными бляхами на груди. Стало очевидным, что столица готовится к важному событию: глянец на мостовые наводился чрезвычайный.

Потом, естественно, стайками стали проноситься уличные мальчишки.

С каждой минутой панорама заполнялась все новыми живописными группами, пока не образовалась нарядная толпа, в которой найдется дело нашим будущим режиссеру и балетмейстеру.

Цокая копытами, взад-вперед передвигался по набережной отряд шлемоблещущих кирасир. В огромных открытых автомобилях медленно проезжали надменные высшие чины министерств и городской управы. В пролетках скользили элегантные и довольно легкомысленные столичные дамы. В толпе было множество хорошеньких горничных, мелкого конторского люда и учащейся молодежи.

Должно быть, здесь мы уже увидим мельком основных героев нашей истории, но не задержим на них пока своего внимания. Должно быть, промелькнут здесь и привычные для невских берегов тех времен типы: поэт-декадент в крылатке, шпик в гороховом пальто, репортер в клетчатом кепи…

Удаляясь и приближаясь, кружась чуть ли не в балетном хороводе, мы слышим речитативы праздничной болтовни.

…Кого здесь ждут?.. Чудак! Французов!.. Флаг… шикарный фрак… ах, у меня стащили сак!.. Когда придут?.. Спроси у Вани… Французский скетч в кафе-шантане… Они певцы?.. Все, как один!.. куда вы прете, господин?.. Ах, обожаю я французов!.. Француз – всегда артист!.. И кулинар!.. И скандалист!.. Для дам сегодня сущий праздник… Француз всегда больной проказник… Француз изыскан!.. Пьян без меры!.. Вам бы проспаться, лицемеры!.. Едал во Франции я суп!.. Держи, мазурика! Мой рупь!.. Какая барышня в пальте!.. Фратерните!.. Эгалите!.. Французы – душечки!.. Таланты!.. И повара!.. И музыканты!.. И кавалеры без изъяна… Какие, братцы, галломаны у нас под клюквами растут… Пардон, мадам, кого тут ждут?..

Довольно неожиданно мы видим тех, кого ждет имперская столица: французов. Они стоят на палубах бронированных кораблей. Пушки, флаги, дымные шлейфы из труб. Эскадра идет полным ходом, держа курс на Санкт-Петербург.

На миноносце «Арго» матросы в шапочках с красными помпонами вглядываются в даль – не видна ли Россия. Естественно, здесь тоже обсуждают предстоящую встречу.

– Эй, ребята, какая она, эта Россия? О-го-го! О-ля-ля! Мой прадедушка пришел оттуда с ишиасом. Жуткий климат! Сейчас там стало много теплее. Это почему же? Потому что Люк боится за свой зад! О-го-го! О-ля-ля! Из-за науки, дубины! Паровые машины смягчают климат. А что там за женщины? Это особый разговор. О-го-го! О-ля-ля! Нас ждет Россия!

Перед нами возникает все та же Адмиралтейская набережная, преображенная, однако, воображением бравых моряков. Катят сани – тройки. Толпа, приплясывая, бренчит на балалайках. Дымит огромный, не меньше Медного всадника, самовар. Боярин в трубной шапке хлобыщет водку. Казаки ложатся в ряд перед его каретой. Он шествует по их спинам. Краснощекие боярышни с коромыслами вглядываются в даль, ждут красавцев французов.

Трель боцманской дудки.

– Прекратить разговорчики! За работу, голубчики!

Над матросами на мостике ходовой рубки зиждется, расставив колоннообразные ноги, гигант-боцман Жанпьер Формидабль. Матросы, разобрав швабры, начинают скоблить палубу «Арго». Естественно, они пританцовывают и напевают:

Какие женщины в России!

Боже мой!

Какие женщины в России!

Даже жарко!

Из плаванья, ребята, —

На покой!

Такая предстоит нам здесь

Запарка!

Формидабль тоже приплясывает, но лишь слегка, чтобы не уронить авторитета.

– О русские женщины! Ле баба! Уверен, это не то что наши французские спички с ножками. Есть к чему пришвартоваться! Осьминоги и спруты здесь. Я, конечно же, встречу свою мечту! Ле баба!

В мечтах Формидабль представляет себе почему-то наводнение. Он сам, героический гигант в шлюпке спасает русских красавиц, и все они, одна пышней другой, одна сдобней другой, все огромные, румяные и все застенчиво опускают глаза под жгучим взглядом Формидабля.

– Боцман, стоп мечты! Проверить якорные лебедки!

Еще выше Формидабля на командном мостике «Арго» стоят два офицера: командир миноносца капитан Филип Деланкур (наш главный герой) и его помощник лейтенант Роже Клаксон.

Филип – чудесный парень, бравый, статный. Настоящий мужественный галл. Роже (мы замечаем это сразу) во всем старается подражать своему командиру, но, увы, природа недодала – и рост у него пониже и ус пожиже.

– Формидабль мечтает поохотиться в России на настоящую медведицу, – улыбается капитан.

– А ты, Филип? На козочек?

Лейтенант говорит это вроде бы небрежно, как бы запросто, по-дружески, но получается – с нелепой завистью. Однако капитан не замечает этих нюансов, он принимает шутку и притворно хмурится.

– Лейтенант, мы едем в Россию с важной дипломатической миссией.

– Как прошлым летом в Японию?

– Вот именно.

– О, наша маленькая Чиеко-сан!

Капитан улыбается. Мгновенным кадром появляется в его воспоминаниях прелестная японка.

– Как нынешней зимой в Бразилию? – продолжает лукавить Клаксон.

– Кхм, – отвечает Деланкур.

– О, наша волшебница Розалинда!

В грохочущем ритме самбы промелькнула огненная бразильянка.

Деланкур положил руку на плечо Клаксону. С улыбкой:

– Дружище Роже, миссия в Россию гораздо важнее для европейской политики. Пойми, нам сейчас не до романтики.

Лейтенант наслаждается под рукой капитана.

– Браво, мой капитан! Никаких женщин! Нам не до романтики!

Филип задумчиво смотрит на горизонт, улыбается. В огне бубенцов, в бешеном полете снега, звезд, в грохоте лошадиных копыт и перезвоне гитар улыбается ему прекрасное лицо.

Впоследствии мы будем удивлены, как окажется похожа реальная Катя Орловцева на мечту капитана Деланкура.

Сигнальщик соскользнул с мачты миноносца и вытянулся стрункой.

– Мой капитан, на горизонте Россия!

Филип поднес к глазам и стал настраивать бинокль, и Роже, подражая ему, стал делать то же самое, но так напыщенно и глупо, что матросы на нижней палубе расхохотались.

…На горизонте появляются маяк Кронштадта и мачты русского флота. Крепость и эскадра окутываются клубами дыма – салют наций!

Визит французского флота увенчался еще одной дополнительной сенсацией – впервые в истории оркестр императорской гвардии играл «Марсельезу».

Французские моряки, выстроившиеся на палубах, с удивлением взирают на гранитные берега.

Отзвучали гимны, и началось неорганизованное ликование. Кричали женщины «ура» и в воздух чепчики бросали. Массовая хореография.

Шлюпки с французами идут от кораблей к набережной.

Шлюпкой миноносца «Арго» командует, естественно, Жанпьер Формидабль.

Вот удача! Пышненькая барынька от полноты чувств перевалилась через парапет и шлепнулась в Неву. Боцман хотел было тут же переменить курс шлюпки, но был одернут капитаном, и ему осталось лишь наблюдать, как барыньку вылавливают счастливчики с флагмана.

Моряки смешиваются со столичной толпой. Масса хореографических и почти акробатических номеров.

– Господа, французы говорят почти по-нашему. Сосиска у них – сосис! Афиша – афиш!

Восторги! Угощения! Пляски! Студенты, барышни, уличный люд растаскивают моряков в разные стороны на предмет гостеприимства. Моряки поражены таким приемом.

– Эй, мальчики, куда мы попали? Эти русские говорят почти как мы. Мадам у них мадам! Пардон – пардон! И даже бистро по-ихнему быстро!

Короче говоря, найти общий язык петербуржанам и французам оказалось нетрудно, но лучше всего этому способствовали музыка и танцы.

Уличный этот стремительный хоровод обрывается на Исаакиевской площади у дворца санкт-петербургского генерал-губернатора. Здесь уже царит чинная имперская атмосфера. Стража в кирасах. Автомобили. Кареты.

Французские офицеры во главе с адмиралом Де Бертиа направляются на прием в их честь.

Они поднимаются по торжественной лестнице и попадают в огромный, сверкающий люстрами зал. Не менее ярко сверкают драгоценности декольтированных великосветских дам, ордена и эполеты сановников.

Морские волки несколько смущены такой шикарной обстановкой, особенно маленький лейтенантик Роже Клаксон. Он потерял своего командира, встал навытяжку перед ливрейным лакеем, вытер нос перчаткой, наступил на ногу княгине Голицыной, попросил у нее прощения «виноват, крошка», закурил папиросу не тем концом и т. д. – в полуобмороке.

Наконец он видит своего командира, окруженного группой прелестных женщин. Филип Деланкур в светском обществе ведет себя так же непринужденно, как на мостике миноносца.

Видя это, Роже порывается было к командиру, но потом по лицу его прокатывается целый каскад чувств: восхищение, зависть, мрачная ненависть.

Вдруг он вскрикивает от ужаса. Над головами толпы проплывают огромные рыбы с длинными едва ли не мечевидными носами. Голова закружилась у бедного Клаксона.

– Атансьон! Акулы, мой капитан! – он бросился к своему командиру и припал к его плечу, свирепо глядя на дам и рыб.

Дамы хохочут. Филип улыбается.

– Успокойся, мой друг. Эти рыбы совершенно не опасны, а скорее весьма приятны и съедобны. Не так ли, сударыни?

Дамы смеются: каков моряк!

Ливрейные лакеи величественно проносят фантастических волжских осетров.

– Каким кораблем вы командуете, капитан? – спрашивает одна из светских дам.

– Миноносец «Арго» к вашим услугам, мадам, – Филип берет с подноса бокал шампанского. – Как видите, мы аргонавты.

– Что же будет здесь вашим золотым руном? – спрашивает другая дама.

– Неосторожный вопрос, мадам, – смеется Филип.

Тем временем Роже Клаксон, слегка приободрившись, взялся за свое дело – подражать кумиру. Таким же непринужденным жестом он взял шампанское и выпил залпом, слегка, правда, пролив на мундир.

Тут же ухватил лакея за фалду, схватил второй бокал и опрокинул его.

– Наше золотое руно – вы, мадам, – «светским» тоном сказал он дамам и обвел их всех большим пальцем. Петербуржанки расхохотались: так нелеп был маленький Клаксон.

И вдруг Филип Деланкур увидел свою мечту. По лестнице поднималась молодая красавица в скромном синем платье. Ни единого драгоценного камешка не было на ней. Если не считать таковыми пары чудесных глаз, которые спокойно, улыбчиво, но не очень-то весело озирали толпу. Разительнейшим образом отличалась эта скромница от шикарных светских львиц Санкт-Петербурга, но тем не менее это была она, та, что привиделась Филипу «в огне бубенцов», в грохоте копыт и звоне гитар.

Ее сопровождал статный пожилой господин в мундире свитского генерала. Почему-то эта пара привлекла всеобщее внимание. Они прошли через толпу к губернатору, который в это время беседовал с адмиралом Де Бертиа.

– Кто это? – спросил Филип.

– Его сиятельство граф Опоясов, – сказала одна из дам.

– С ним его дочь? – быстро спросил Филип.

Дамы пришли в возбуждение. Филип только крутил головой, чтобы уловить нить разговора.

– …Ха-ха, хорошенькая дочка… а где она проводит ночки?.. Орловцева Екатерина, такая скромная ундина… Она гетера, без сомненья… Медам, представьте, в воскресенье мы ехали от Деволяя… я видела ее в трамвае… свои скрывает похожденья… достойно это сожаленья… граф Опоясов так богат… богат, всесилен и рогат… Катюша – львица, куртизанка… в трамвае ездит спозаранку… должно быть, ночь на островах… ах, эта Катенька, ах-ах…

В это время губернатор представляет адмиралу вновь прибывших.

– Позвольте представить, ваше превосходительство. Генерал свиты Его Величества граф Опоясов.

Граф представляет адмиралу свою спутницу.

– Дочь моего покойного друга Екатерина Орловцева.

Седины, видимо, не помеха адмиралу: он тут же рассыпается в комплиментах – шарман, шарман, тре жолли…

Капитан Филип Деланкур, не сводивший глаз с Кати, принимает решение. Не вполне церемонно простившись с дамами, он направляется к высокопоставленным персонам. Останавливается неподалеку и выразительно смотрит на адмирала. Тот понимающе улыбается. Между ними может произойти диалог такого рода.

– Мой адмирал, я растерялся.

– Мой капитан, меняйте галсы.

– Я не представлен русским шишкам!

– Особенно одной малышке?

– Вы не рискнете офицером!

– Сошлю нахала на галеры!

Адмирал делает знак капитану – подойдите.

– Разрешите представить, господа – это мой лучший офицер, командир миноносца «Арго» Филип Деланкур.

Небрежно кивнув губернатору и графу Опоясову, Филип склонился к Катиной ручке. Де Бертиа незаметно вздыхает – его любимец неисправим.

– Лейтенант Роже Клаксон, – представляет он ухудшенную копию Деланкура.

Роже, пытаясь как всегда подражать Филипу, уже отдавил пару ног и прибился к величественной фигуре графа Опоясова.

Граф – вальяжный русский барин, но с маленькими холодным глазками дельца. Похоже на то, что он сразу разобрался в ситуации: цепко и неприязненно оглядел Филипа и широко дружелюбно улыбнулся Клаксону.

– Мадмуазель Орловцева, вы непременно должны посетить «Арго». Это необыкновенный корабль. – Филип самоуверенно обольщал Катю.

– Что же в нем необыкновенно, кроме названия? – улыбнулась молодая дама.

И вдруг Филип слегка смешался под ее взглядом. Фантастика – он покраснел!

– Чудесные торпеды, мины… – забормотал он.

Она засмеялась.

– Кажется, вальс? – взбодрился Филип. – Вы разрешите?

Вальс. Медный оркестр усачей. Катя и Филип скользят по паркету.

– Мадмуазель Орловцева… Катя… – повторяет капитан, как бы запоминая трудные звукосочетания.

В это время боцман Жанпьер Формидабль, привлекая всеобщее внимание, гуляет по луна-парку на Елагином острове. Он одержим мечтой – найти свой идеал, могучую русскую «ле баба», но, увы, все дамочки здесь в луна-парке вроде француженок – «спички с ножками».

И вдруг возле цирка-шапито Формидабль носом к носу сталкивается со своей мечтой. На огромной афише изображена титаническая женщина, разрывающая цепи. Надпись гласит: «Женщина-феномен госпожа Агриппина! Слабонервные не приглашаются!»

Формидабль, как вкопанный, останавливается у афиши, шепчет «черти с жабрами, это она» и бросается к кассе, рассекая толпу, словно дредноут.

Белая ночь. Разъезд карет от генерал-губернаторского дворца.

– Автомобиль его сиятельства графа Опоясова к подъезду! – зычно кричит офицер стражи.

Огромный открытый «паккард» подкатывает к сияющей лестнице. За рулем серьезный мужчина в коже – шофер Пушечный.

Граф Опоясов быстро и сердито уводит Катю, что-то ей на ходу выговаривая.

Филип, а вслед за ним Роже сбегают с лестницы, но видят лишь облако дыма из выхлопной трубы «паккарда».

Два светских хлыща, поблескивая моноклями, обменялись впечатленьями.

ПЕРВЫЙ: Катюша скушала француза…

ВТОРОЙ: Во имя нашего союза…

Филип идет через площадь, зачарованным взглядом смотрит на контуры соборов, памятников и шпилей, четко вырисовывающихся на фоне светлого перламутрового неба.

В странном городе на бочку

Мой корабль встал.

Странный бал под странной ночью,

Странный карнавал.

Вальс кружит, слепит пыльцой

Из полярной сказки…

Вижу лишь одно лицо,

Остальное – маски.

Шагах в двадцати за Филипом тащится Роже, хлюпает носом, ревниво бормочет:

– …а ведь сам говорил – никаких женщин, никакой романтики!

Все ожидания Формидабля оправдались. Циркачка Агриппина оказалась вне всяких сравнений: гигантская красавица в серебристой короткой тунике с величественным надменным лицом, обнаженными мускулистыми руками рвала цепи и жонглировала чугунными шарами.

Формидабль гулко аплодировал, прижимал руки к сердцу, вздыхал на весь цирк и, кажется, был замечен, удостоен надменного взгляда.

Наконец шпрехшталмейстер поднял руки в белых перчатках.

– Дамы и господа! Внимание! Апофеоз!

Агриппина вышла, держа над головой огромный помост, на котором кривлялись и делали комплименты публике шестеро молодчиков в лиловых трико и цилиндрах.

– Шестерых мужчин одним махом! О моя любовь! О ле баба! – прошептал Жанпьер. У него закружилась голова.

Автомобиль графа Опоясова остановился на пустынном проспекте. Все дома здесь были погружены в сон, лишь один почему-то ярко сверкал всеми этажами.

– Благодарю, ваше сиятельство. Это был действительно чудесный вечер.

Катя соскочила с подножки, но граф задержал ее за руку.

– Катя, прошу тебя, не ходи туда!

– Простите, ваше сиятельство, но я должна там быть.

– Катя, почему ты не принимаешь моего предложения?

– Потому что я не люблю вас, Петр Степанович.

– Ах, Катя, какой вздор! XX век идет, а ты о любви. Я мечтаю о тебе, а ты нуждаешься в защите, в деньгах, в титуле…

– Я должна идти.

– Екатерина Орловцева зарабатывает деньги таким унизительным образом. Что сказал бы твой отец?

Катя сердито вырвала руку.

– Об этом уж позвольте мне судить!

Она побежала к ярко освещенному дому и скрылась в подъезде.

Граф сердито смотрел ей вслед, потом буркнул шоферу:

– Пошел, дурак! Чего стоишь?

Шофер повернулся скрипучей кожей.

– Я вам не дурак, а механик.

«Паккард» покатил по проспекту. Шофер обиженно задирал подбородок.

– О XX веке говорите, а сами без понятия.

– Молчи, дурак! – раздраженно крикнул граф.

– Дурак у нас кое-кто другой, – сказал шофер.

– Кто же? – крикнул граф.

– Ваше сиятельство.

– Да как ты смеешь, дурак?

– От дурака слышу.

– Ах ты дурак!

– Сами вы дурак!

– Дурак!

– Дурак!

Так они катили по пустынному Санкт-Петербургу, перебрасываясь «дураком», пока наконец граф не сдался.

– Ну довольно вам, господин Пушечный. Беру свои слова обратно.

– То-то, ваше сиятельство, – удовлетворенно подбоченился шофер. – Механика требует уважения. XX век!

Продолжается белая ночь, и в ней призрачно висят горбатые мостики Мойки с застывшими фигурами бродяг, поэтов, легкомысленных девиц. Ночь, улица, канал, аптека…

По узкой набережной медленно шли два французских офицера.

– Старина Роже, ты должен отправиться на корабль, – сказал Филип.

– А ты, Филип?

– А я… – Филип улыбнулся. – А я буду искать ее. Катю!

– Мой капитан, это несерьезно! – вскричал Роже. – В незнакомом городе! Без языка!

– Это очень серьезно, дружище, – сурово проговорил Филип. – Это уже вопрос престижа!

Он засмеялся, хлопнул лейтенанта по плечу и побежал мимо фонарей, через канал, к аптеке, за стеклами которой светился огонек и маячила фигура бодрствовавшего фармацевта.

Дрожа от восхищения и зависти, Роже смотрел ему вслед.

Ночной аптекарь Игнатиус Парамошкин смешивал свои тинктуры, развешивал порошки на целлулоидовых чашечках, меланхолично смотрел на призрачную панораму Мойки и напевал:

В Петербурге, мои государи,

Основная инфекция – сплин.

Но от сплина, мои государи,

Помогает мой аспирин.

Белой ночью, мои джентльмены,

Мир не сдвинулся ни на вершок.

Почему же, мои джентльмены,

Не берете вы порошок?

Почему, господа монсиньоры,

Вы забыли спасительный сон?

Почему, господа монсиньоры,

Вас в аптеку влечет телефон?

Едва лишь студент повесил трубку и выскочил из аптеки, как тут же внутрь с неменьшей прытью ворвался французский моряк.

– Есть у вас телефон, месье?

Игнатиус Парамошкин меланхолически показал на красивый аппарат карельской березы. Француз схватил трубку и спросил на присущем ему языке, как позвонить мадмуазель Катя́.

– Куда катя? – уныло, но вежливо осведомляется аптекарь.

Не выпуская телефонной трубки и отчаянно жестикулируя, Филип пытается объяснить свои намерения.

– Уотс зи мэта уиз хим? – слышит он вдруг рядом холодный голос.

За его спиной стоят два молодых господина в черкесках и косматых папахах. Они говорят на изысканном английском языке.

– Уил ю гив аз зи рисива, сэр? – еще более холодным тоном спрашивают они Филипа.

– Проклятые англичане, и здесь они! – раздосадованный восклицает Филип. – Да еще в дурацком маскараде. Убирайтесь!

– Вандерфул-ваня-вздул, – говорит один англичанин другому.

– Ап-ин-эсс-хап-и-в-лес, – говорит другой.

В левых руках у них появляются маузеры.

– Дуэль? Чудесно! – радостно восклицает Филип и выхватывает револьвер.

– Опять, – вздыхает аптекарь Парамошкин и закрывается газетой «Биржевые Ведомости».

Бац-бац-бац! Несколько пуль разбивают несколько бутылей с черепом и скрещенными костями.

– Цианистый калий – раз! Синильная кислота – два! – подсчитывает аптекарь. – Пока на 18 рублей 70 копеек, господа.

Гремят выстрелы. Филип как будто в своей стихии: как видно, он обожает дуэли, быть может, даже и о Кате он в этот момент забыл.

– Разрешите представиться, господа, – говорит он в бою. – Филип Деланкур, капитан французского флота.

– Граф Оладушкин. Князь Рзарой-ага, – представляются его противники. – Офицеры конвоя Его Величества.

– Вы не англичане? – удивляется Филип, продолжая стрелять.

– Наши папаши убили друг друга на дуэли, а мы воспитывались в Англии.

– Значит, вы местные жители?

– Да.

– Вы должны мне помочь, господа, – Филип прячет свой револьвер в кобуру.

– С удовольствием, капитан.

– Я ищу прекрасную даму по имени Катя. Фамилию забыл. Она была у губернатора с довольно противным генералом, и они уехали вместе на «паккарде».

– Да это же Катя Орловцева! – восклицают «англичане». – Мы проводим вас к ее дому.

Игнатиус Парамошкин приблизился к офицерам с тремя мензурками на подносе.

– Бром, господа! Все вместе 19 рублей. Благодарю. Заходите еще.

Боцман Формидабль с большим, как веник, букетом цветов топтался возле цирка.

Наконец-то появилась величественная Агриппина в строжайшем черном платье с рюшами, в шляпе, в перчатках и с зонтом. Ее сопровождал маленький сухонький господин в серой тройке.

Формидабль разлетелся.

– Позвольте представиться, божественная Агриппина! Жанпьер Формидабль, моряк.

Она лишь повернула имперское лицо, но сухонький господинчик шустро подскочил.

– Джеймс Дэйнджеркокс, спиритуалист!

– Опять англичане?! – взревел Формидабль и тут же получил короткий резкий панч по печени. Спиритуалист был, оказывается, еще и боксером.

…Очнулся Формидабль в окружении цирковых цыган и медведей. Он уже не понимал, кто – медведи или цыгане вливали ему в рот водку – и кто пел песню:

– Агриппина, Агриппина, я тебя, увы, не в силах позабыть…

– Вот она – душа народа… – бормотал боцман. – Истинная Россия…

Этой белой ночи нет конца. Все то же мерцающее перламутровое свечение было разлито в небе, когда капитан Деланкур соскочил с коляски перед особняком Орловцевых.

Он благодарно махнул рукой своим недавним противникам, и те напутствовали его «гуд лак, Филип, валяй, давай». Потом он остался один.

Он стоит перед темным спящим домом. Огромные окна зеркального стекла. Резная дубовая дверь. Кариатиды по фасаду. Тишина. На звонок никто не отвечает. Смело толкнув дверь, Филип проникает внутрь.

Когда-то, должно быть, царило здесь богатство и процветание. В обширном холле висят картины, стоят скульптуры. Увы, не требуется особой наблюдательности, чтобы заметить нынешний упадок и прозябание. Отставшие разлохмаченные обои. Паутина в углах. Запыленные зеркала. Две-три скульптуры заколочены в доски, и на них висят таблички «продано господину Велосипедову». Электричество не включается.

– Экскьюзе муа! Мадмуазель Катя! – подает голос Филип.

В ответ долетает лишь слабое эхо.

Филип поднимается по мраморной лестнице, идет из комнаты в комнату и нигде не встречает ни души.

И вдруг он видит перед собой Катю. Увы, это только портрет, но чудесный. Юная девушка изображена теплыми красками в полный рост. Она исполнена прелести и веселого лукавства. Филип долго стоит перед портретом.

Что происходит сегодня с тобою,

ловкий моряк Деланкур?

Не прозвенел ли сейчас тетивою

толстенький русский Амур?

Прежде ты точно, хитро и смело

вел свой «Арго» сквозь туман…

Нынче наткнулся на рифы и мели

в узком проливе, прямо у цели,

мой капитан!

В Японии было иначе.

В Бразилии было иначе.

В России должно быть тем паче.

Я шел от удачи к удаче,

Но все стало как-то иначе…

Я просто влюблен, вот болван!

Филип с усилием отрывается от наваждения, от созерцания портрета.

– Однако ближе к делу! – с притворной лихостью говорит он. – Где же здесь спальня?

Он открывает очередную дверь и оказывается в саду. Некогда шикарный английский лаун открывается перед ним. Кусты, однако, давно не стрижены и аллеи запущены. Белая дачная мебель не без досадных дефектов. Пальма под стеклянным колпаком. «Продано господину Велосипедову».

В белесом небе над садом Филип вдруг замечает странную огромную птицу. Она быстро приближается, снижается и оказывается летательным аппаратом весьма причудливой конструкции, которую современный зритель может сравнить со знаменитым «летатлином» русского художника Владимира Татлина.

Аппарат приземлился в саду, и из него на траву спрыгнул энергичный юноша со светлыми сумасбродными глазами.

Филип скрещивает руки на груди. На лице его появляется уже знакомое нам по сцене в аптеке выражение.

– Должно быть, молодчик точно знает, где в этом доме спальня, – пробормотал Филип и решительно зашагал к авиатору.

– Вам что здесь угодно? – спросил он.

– Не думаете ли вы, месье, что у меня больше прав на этот вопрос? – юноша тоже, должно быть, был не робкого десятка.

Они посверкали друг на друга глазами.

– Какое выберем оружие? – спросил Филип.

– По вашему усмотрению. Вы гость, – сказал авиатор.

– Пистолеты? – Филип вынул свой пистолет, проверил обойму. – Увы, пуль нет, все израсходовал в аптеке.

– Примите сожаленья. К счастью, у меня и пистолет отсутствует. Прошлой ночью уронил в Крюков канал. Рапиры, быть может?

– У вас есть рапиры? – усомнился Филип.

– Всегда вожу с собой в аэро пару рапир. Как же иначе?

Авиатор протянул моряку одну из рапир, и схватка немедленно началась.

– Надеюсь, заточены недурно? – спросил Филип.

– Сейчас сможете проверить, – зловеще улыбнулся авиатор.

Ожесточенный бой.

– Поворачивайся, французская каракатица! – крикнул авиатор для злости.

– Улепетывай, русский тетерев! – любезностью на любезность ответил Филип.

Оба страшно разозлились.

– Тетерев!

– Каракатица!

Трах! Трах! Бой становится все ужасней. Трагический исход очевиден.

– Прекратите, господа! – слышится дивный голос.

По траве к дуэлянтам бежит Катя.

Подбежала, схватилась за рапиры. Мужчины тут же выпустили рукояти и смущенно отвернулись.

– Как тебе не стыдно, Владислав! – стальным голосом крикнула Катя авиатору.

– Как вы сюда попали, капитан? – много мягче, но так же не без металла обратилась она к Филипу.

Авиатор Владислав, бурча что-то себе под нос, залез в свой аппарат, пустил мотор и погрозил французу кулаком: еще, мол, встретимся!

Катя приблизилась к аппарату и (как привычное дело) раскрутила пропеллер. Через минуту Владислава уже не было в саду. Раскинув перепончатые крылья, он удалялся в розовеющем небе.

Катя молча повернулась к Филипу. Он виновато улыбнулся. Она тоже не удержалась от улыбки.

Она была отнюдь не так свежа и беспечна, как на портрете, напротив бледность покрывала ее щеки, а глаза окружала синева, но такой она нравилась моряку, кажется, еще больше.

– Итак, капитан, как же вы сюда попали? – повторила она свой вопрос, но совсем уже без металла, быть может, только немного серебра звенело в ее голосе.

– Все было не так уж сложно, – улыбается Филип. – Сначала аптека, потом пистолеты, потом рапиры и вот я у ваших ног.

– В старых французских традициях? – улыбается она.

В утреннем туманном парке среди наполовину проданных скульптур начинается любовный дуэт под названием «В старых французских традициях».

ФИЛИП

В старых французских традициях

Я разыскал ваш сад.

В северной странной столице я

В старых французских традициях

Погибнуть за вас рад.

КАТЯ

В старых французских традициях

Вам следует побеждать…

Солнце… туман и… птицы и…

В старых французских традициях…

Ох, как хочется спать…

Во время дуэта легкое вальсирование, приближение, удаление, снова приближение, и на последних словах своей партии Катя ложится на белую скамейку и почти мгновенно засыпает – умаялась за ночь, бедняжка.

Филип встал на колени перед скамьей и поцеловал спящую красавицу, и та ответила ему, то ли еще наяву, то ли уже во сне.

Ритм вальса резко ускорился. Счастливый моряк прокрутился по парку, перецеловал все статуи и исчез – помчался на корабль, оставив после себя весьма трогательное зрелище: утренний парк, лучи солнца, проникающие туман, кружение удодов и скворцов, милая женщина, спящая на белой скамье с умиротворенной улыбкой на устах.

В каюту адмирала Де Бертиа вошел с докладом вахтенный офицер.

– На миноносце «Арго», мой адмирал, весьма странно играют зо́рю!

Адмирал, нахмурившись, поспешил на мостик.

Эскадра мирно стояла в Неве. На всех кораблях играли зо́рю нормально, а на эсминце «Арго» оркестр гремел «Арию тореадора» Бизе, взлетали в небо шапочки моряков, а на мачтах поднимались флажки.

– Читайте сигнал! – приказал адмирал вахтенному.

– Эсминец «Арго» сообщает: «Поздравьте меня, мой адмирал точка я влюблен точка командир корабля Филип Деланкур точка».

– Письменный выговор! – рявкнул адмирал и добавил потише: – Устные поздравления.

Сон Кати Орловцевой. Наша красавица по-прежнему трогательно лежит на скамейке. Во сне она рассказывает чудесному французу прошлое своего дома.

Сон ее – это вальс, то быстрый, то медленный, то гремящий, то тихий, почти замирающий. И все персонажи этого сна вальсируют, кружатся, приближаясь и удаляясь.

…Мой отец был богат, но очень добр, и наш дом, любезнейший месье Деланкур, всегда был полон людей. Отец занимался промышленностью и посещал биржу вместе со своим другом графом Опоясовым. К тому же отец был меценатом, покупал картины и издавал журнал «Полярное Сияние», и здесь всегда кружились поэты, художники, артисты. Как веселились все тогда, хотя была и некоторая странность: граф Опоясов настойчиво предлагал мне свою руку. Конечно, я смеялась – ровесник моего отца! Тринадцать мальчиков были влюблены в меня, тринадцать мальчиков, а может быть и больше, а может быть и меньше, чем тринадцать… Ах, как весело тогда нам было, месье капитан.

Увы, все кончилось в один месяц. Отца погубила биржа. Состояние наше рухнуло. В газетах появились странные статьи с намеками против отца, с намеками на темные дела, такая грязная клевета. Некоторое время нас еще поддерживал негоциант господин Велосипедов, давал нам в долг, но потом и это не помогло, и батюшка наш умер от огорчения.

Теперь я совсем одна… Я старалась еще спасти этот дом как последнюю память об отце, но я одна, брат мой чудак, а я одна, мой милый Филип, мой чудесный француз, одна… совсем одна…

Вальс зачах на минорных тонах, и Катя Орловцева с глубоким вздохом проснулась.

Что это? Какое чудесное пробуждение! Что за дивная музыка? Вокруг Катиной скамьи французское трио: Филип Деланкур – скрипка, Роже Клаксон – флейта, Жанпьер Формидабль – контрабас. Они играют в честь Кати божественный концерт Гайдна, и играют весьма неплохо, один лишь Клаксон временами фальшивит – из зависти.

Боже! Вокруг огромные корзины цветов!

– Боже! – восклицает Катя. – Я все еще сплю? Господа, вы персонажи моего сна?

– Мадам, мы совершенно реальны, – отвечает за всех боцман Формидабль.

О, как красноречивы глаза молчащего Филипа!

Ощущение реальности весьма укрепилось, когда в саду появились грузчики. Они пришли за проданной пальмой. Возник и сам новый владелец пальмы господин Велосипедов, маленький засаленный субъект с робкими глазками под голубеньким пенсне.

– Господа, познакомьтесь, – говорит Катя. – Это добрый гений нашего дома господин Велосипедов, миллионер.

«Добрый гений» не очень-то понравился капитану Деланкуру. Он крепко сжал сухонькую ручонку в своем отчетливом кулаке и отвел господина Велосипедова в сторону.

– Забираете пальму? – спросил он.

– Что делать, – пролепетал г. Велосипедов. – Нужна.

В это время в саду появился блистательный граф Опоясов. Его сопровождал чрезвычайно важный шофер Пушечный. Цепким взглядом граф окинул сад и мгновенно оценил обстановку.

– Откуда здесь французы? – строго спросил он у Кати.

– Это персонажи сна, – улыбнулась она.

– Вздор! Романтические бредни! Я вижу, уже и пальму у тебя забирают? А между тем я могу сразу выкупить все твои закладные. Одно твое слово, Катя.

– Ах, Петр Степанович, вы опять за свое, – насмешливо улыбнулась Катя. – Такое утро чудесное, а вы опять об эротике, ваше сиятельство.

– Сколько стоит эта пальма? – Филип продолжал укреплять свое рукопожатие.

– Тыща рублей, – г. Велосипедов морщился от боли.

– А на франки сколько?

– Боже, какая боль, – простонал г. Велосипедов. – На франки – ноль. У вас, небось, они даром растут.

– Получите ноль и оставьте пальму, – сказал Филип и разжал кулак.

Следы счастья на лице г. Велосипедова.

– Господин Велосипедов, мы вас не отпускали! – весело крикнула Катя. – Останьтесь к чаю!

– Слушаюсь. И пальму оставлю и сам останусь.

Г. Велосипедов отпустил грузчиков и заюлил по саду, стараясь держаться подальше от Филипа и графа Опоясова, который и на него метал грозные взгляды.

– Господа, я пойду умываться, – сказала Катя, – а вы пока развлекайтесь. Вот серсо!

Она убежала в дом.

– Развлечемся, граф? – спросил Филип Опоясова.

– Непременно развлечемся.

Они смотрели друг на друга с улыбками, полыхая стихийной неприязнью.

В руках у всех присутствующих появляются палочки для игры в серсо. Обруч взлетает в солнечное небо.

В самом начале игры в парке появляется авиатор Владислав. Что-то, видимо, произошло с ним за истекшие часы: лоб забинтован, левая рука на перевязи, слегка хромает. Тем не менее и он включается в серсо.

Обруч летает с палочки на палочку, и фразы диалогов перелетают от одного к другому.

Игра в серсо

ФИЛИП (Владиславу насмешливо)

А где же ваш воздушный клоп?

ВЛАДИСЛАВ (сердито)

Упал на ваш плавучий гроб!

ФИЛИП

Погибла крошка-насекомое?

ВЛАДИСЛАВ

На дне Невы найдешь искомое!

ГРАФ ОПОЯСОВ (Клаксону отечески)

Ваш командир вам брат и друг?

РОЖЕ (смутная улыбка)

Граф, дружба – сладостный недуг.

ОПОЯСОВ (коварно)

И дружбы дух весьма в вас прочен?

РОЖЕ (пылко)

Признаться должен вам – не очень!

ОПОЯСОВ

Поговорим начистоту…

(шепчется с Роже, показывая глазами на Филипа и Владислава)

ГОСПОДИН ВЕЛОСИПЕДОВ

(С ним никто не разговаривает и он один отдается игре робко, но самозабвенно и, кажется, совершенно счастлив)

Какое счастье – в высоту

Летит серсо! Какое диво!

Как упоительно красивы

Все джентльмены на лугу!

И хочется кричать – гу-гу!

ФОРМИДАБЛЬ (Пушечному)

Бывал ли ты, мой друг, влюблен?

ПУШЕЧНЫЙ (строго)

Я механизмом поглощен.

ФОРМИДАБЛЬ

И не терял ты головы?

ПУШЕЧНЫЙ

Механик я. Прошу «на вы».

РОЖЕ (Филипу)

Дурные новости у нас.

(показывает на Владислава)

Вот этот наглый ловелас,

Любовник Катин и балбес,

Но дуэлянт и храбр, как бес.

Трех претендентов уложил…

ФИЛИП (весело, глядя на Владислава)

Четвертый очень долго жил

И Владислава вспоминал…

ОПОЯСОВ (Владиславу)

Француз отчаянный нахал.

Во всех портах ломал кровати

А следующая жертва – Катя.

Он заложился на пари…

ВЛАДИСЛАВ

Что ж, не вернется он в Париж

Без дырки на греховной шкурке

Как сувенир о Петербурге…

ФОРМИДАБЛЬ (подталкивает локтем Пушечного, показывает ему фото могучей Агриппины)

Такое чудо ты видал?

ПУШЕЧНЫЙ (неожиданно теряет важность, простовато ухмыляется)

Видал, браток, да не едал.

(показывает боцману точно такое же фото)

ФОРМИДАБЛЬ (поражен)

И ты к ногам чудесным пал?

ПУШЕЧНЫЙ (вздыхает)

Мой отдаленный идеал…

Я поглощен автомобилем,

Сам поглощаю только мили,

Нет времени на красоту…

ГОСПОДИН ВЕЛОСИПЕДОВ

Какое счастье – в высоту

Летит серсо! Какое диво!

Как упоительно красивы

Все джентльмены на лугу!

И хочется кричать – гу-гу!

ВЛАДИСЛАВ (Филипу)

Хочу я знать – видали ль вы

Двух сфинксов на брегу Невы?

ФИЛИП

И очарован ими очень.

ВЛАДИСЛАВ

Я жду вас там в четыре ночи.

Палаш, рапира, ятаган?

ФИЛИП

Все разом!

РОЖЕ (дрожа от восхищения)

Браво, капитан!

ОПОЯСОВ (лицемерно)

Ах, Владислав, мой мальчик, вы ли

Еще недавно здесь шалили…

И вот теперь – вы на посту!

ГОСПОДИН ВЕЛОСИПЕДОВ

Какое счастье – в высоту

Летит серсо! Какое диво!

Как упоительно красивы

Все джентльмены на лугу!

И хочется кричать – гу-гу!

На веранде появляется Катя в ослепительном белом платье. Она толкает перед собой столик на колесиках, а на нем сервирован чай и кофе. Она сияет, глядя на парк, весь в брызгах солнечного света, и на семерых мужчин, играющих в серсо. Мир на земле и в человеках благоволение! Она сияет, сияет, сияет, глядя, как приближается к ней Филип, который тоже сияет, сияет, сияет…

– Чай или кофе, месье капитан?

Филип берет ее за руку.

– Объявите, пожалуйста, всем.

– Чай на веранде, господа! – кричит Катя.

– А теперь бежим и выпьем где-нибудь шампанского!

Он увлекает ее за собой, они бегут и исчезают за деревьями.

Из всех мужчин один лишь господин Велосипедов разлетелся к чайному столику. Владислав решительно прохромал в глубь дома. Граф Опоясов сел на скамью и стал быстро и хмуро писать какое-то письмо. Роже Клаксон по привычке подражая кумиру, понесся было большими шагами меж дерев, но зацепился за куст, упал и заиграл печально-дурацкую мелодию на флейте. Формидабль поцеловал фото Агриппины и удалился, таща контрабас. Пушечный вынул гребенку и стал тщательно причесывать шевелюру и усы.

Граф Опоясов запечатывает конверт и обращается к своему шоферу:

– Фаддей! Отправляйся к полицеймейстеру и передай ему это письмо.

Пушечный, словно не слышит, продолжает причесывать волосы и усы. Граф с досадой морщится.

– Господин Пушечный, вы слышали, что я вам сказал?

Шофер, не отвечая, важно вынимает черепаховый портсигар.

– Я тебя уволю, болван!

Подняв искажаемое нервным тиком лицо, граф зашагал прочь к веранде.

– Сами вы болван, ваше сиятельство! – наконец высказался Пушечный.

Граф поднялся на веранду, где господин Велосипедов в одиночестве наслаждался чаепитием.

– Прошу прощения, месье миллионер, – ядовито сказал граф, – но вам сейчас придется отправиться с этим письмом к петербургскому полицеймейстеру.

Г. Велосипедов затрепетал.

Из дома вышел Владислав с пилой в руках.

– Господин Велосипедов! – крикнул он. – Вы, конечно, не возражаете, если я отпилю от вашей пальмы кусок на новый пропеллер?

– Сделайте одолжение! – радостно вскричал миллионер.

– Давай, Славик, пособлю, – пробасил Пушечный.

– А, – открыл рот граф Опоясов.

– Бэ, – погрозил ему пальцем Владислав.

Молчание.

Популярное в те годы развлечение скейтинг-ринг, катание на роликовых коньках. Среди десятков пар под веселую музыку кэк-уок скользят, взявшись за руки, Катя и Филип. Влюбленно смотрят друг на друга и привлекают, конечно, всеобщее внимание. Моряк все норовит поцеловать Катю, но она довольно ловко и мило выворачивается.

– Вы приедете ко мне в Париж?

– Разве в Париже есть море?

– Корабли стоят в Гавре, но мой дом в Париже. Я парижанин.

– Браво!

Катя привезла Филипа к новому памятнику на Петроградской стороне: крест, сделанный из судовой брони, и два моряка, открывающие кингстон.

– Это памятник миноносцу «Стерегущий», – объяснила она. – Моряки потопили свое судно, чтобы оно не досталось врагу.

Филип молча и строго снимает фуражку.

Вечером по маломодному уже проспекту они ехали вдвоем на медленно цокающем копытами извозчике. Ну, конечно, как и полагается, Филип держал в своей руке Катину ручку.

…Спасибо вам за этот день…

…Так странно…

…Взгляните, как цветет каштан…

…Буранно…

…Какая в парке свирестень…

…Спасибо вам за этот день…

…Бушует свечками каштан…

…Спокойной ночи, капитан…

…Так странно…

Навстречу процокал копытами отряд косматых азиатских кавалеристов. Недавние знакомые Филипа граф Оладушкин и князь Рзарой-ага поклонились ему с седел.

– Конгрэтьюлэйнз!

– Сэнкс, фрэндз, – поклонился и им Филип и обратился к Кате: – Почему вы мне плохо желаете?

– ?

– Спокойной ночи в Петербурге?

– Ну что ж, желаю вам бурной ночи в Петербурге, – засмеялась Катя. – Но я должна с вами проститься здесь.

Знакомый уже зрителю большой дом с ярко освещенными окнами выплывал из-за угла.

– Я не отпущу вас сегодня, Катя!

– Вы должны… Я прошу вас! Встретимся завтра!

– Позвольте мне проводить вас!

– О нет, ни в коем случае! Оревуар!

Она вырвала руку, торопливо улыбнулась Филипу, быстро взглянула на часики, соскочила с пролетки и через секунду скрылась за тяжелой дверью ярко освещенного дома.

Филип тоже посмотрел на свои часы.

– Что ж, до встречи у сфинксов осталось не так уж много, – пробормотал он, – а потому… – он протянул монету извозчику и спрыгнул на мостовую.

…

В огромном зале, куда быстрыми шагами вошел Филип, не меньше сотни барышень сидели за длинными столами и втыкали длинные медные штырьки в розетки. Телефонная станция Санкт-Петербурга.

Катя увидела Филипа и встала ему навстречу. Она была бледна.

– Так вот вы где проводите свои бурные ночи, – сказал он, счастливо смеясь.

– Я работаю здесь ночной телефонисткой, – пробормотала «светская куртизанка». – Здесь все-таки неплохо платят…

Он протянул ей руки.

Все девицы забормотали в трубки «занято, занято, занято», все приподнялись, и все с умиленными улыбками наблюдали прекраснейший в лучших традициях поцелуй Кати Орловцевой и ее чудесного морского «принца».

Как обычно, бурный взрыв восторга, аплодисментов сопровождает коронный номер необыкновенной женщины Агриппины – поднятие над головой платформы с шестью обыкновенными мужчинами.

Затем происходит необычное. На трибунах во весь свой внушительный рост вырастает боцман Формидабль, пылающий любовью. Он поет жутким басом, аккомпанируя себе на контрабасе:

Какая расчудесная картина!

Мне кажется, что я кого-то съем!

Но прежде дай, малютка Агриппина,

Шепнуть тебе на ушко – же ву зем!

Чуть дрогнул помост в могучих руках. Слеза прокатилась по багровой щеке. Агриппина опустила помост и… и бросила розу Формидаблю, и тот ее поймал, едва не теряя сознания от счастья.

Тут же выскочил из-за угла кулис мистер Дэйнджеркокс, выставил боксерские кулачки и взлетел на трибуны. Боцман, однако, не растерялся и огрел соперника контрабасом по голове.

Публика изнемогала от смеха, полагая, что это новая сногсшибательная клоунада.

Ночь дуэли! Роковое движение часовой стрелки! Прошлое сумбурной чередой проносится в эти минуты в воспаленном мозгу дуэлянта…

Неужели наш герой выражается столь высокопарно? Конечно же нет! Это его «друг», завистник и вечный подражатель Роже Клаксон, скрестив на груди руки, сидит в своей каюте и воображает себя капитаном Деланкуром.

Но что это? Он слышит какую-то веселенькую подпрыгивающую музыку. Трагически-торжественный, но слегка оскорбленный легкомысленными звуками, Роже приходит в кают-компанию и видит там своего командира, который – улыбка до ушей – бренчит на пианино, напевает «В Японии было иначе, в Бразилии было иначе», да еще и попивает винцо.

– Чем ты занят, мой несчастный друг? – спрашивает Клаксон.

– Готовлюсь к дуэли! – был ответ.

Филип посмотрел на часы.

– Ба! Уже без четверти! Пошли! Прихвати-ка, дружище, вот это!

Он показал на огромный саквояж.

– Что там? – опешил Роже.

– Оружие.

Разгар белой ночи. По середине Невского проспекта катит «паккард». Граф Опоясов и Владислав на заднем диване.

– Все-таки это возмутительно, Владислав, что вы отрубили от редкого тропического растения цветущую ветвь, – вычитывает граф дуэлянта.

– Однако, взгляните, ваше сиятельство, какой получился великолепный пропеллер! – восклицает Владислав, показывая названный предмет.

Авиатор просто сияет. Пушечный оглядывается злорадно на графа и подмигивает Владиславу.

– Кажется, все ваши шишки уже зажили после утреннего падения? – хмуро осведомляется граф. – Как-то странно у вас получается.

– Петр Степанович, авиаторы – как коты или даже лучше! – восклицает юноша. – У нас даже переломы срастаются за один день, не говоря уже о растяжениях. Я вполне, вполне готов к новым полетам.

– И вы это говорите перед дуэлью? – усмехнулся Опоясов.

– Ах да, дуэль! – хлопнул себя по лбу Владислав. – Ну, конечно, я буду летать не вместо дуэли, а после нее. Жаль француза, он мне симпатичен. Лучше бы на его месте были вы. Пардон, что-то я не то говорю.

– Вы совсем не думаете о Кате, – сердито сказал Опоясов.

– Зато вы, ваше сиятельство, больно уж много о барышне думаете, – пробасил Пушечный.

– Молчать! – побагровев, заорал Опоясов. – Молчать, мерзавец!

– Стоп машина, – сказал Пушечный и остановился. – Дальше, ваше сиятельство, придется пешком.

– Это почему же?! – взревел было граф, но осекся. – В чем дело, объясните, господин Пушечный.

– Бензину не хватит на обратный путь, ваше сиятельство. Необходимо заправить резервуар.

– Да зачем же нам обратный путь! – вскричал граф. – Главное, туда добраться.

– А трупы на чем будем везти, ваше сиятельство? Ежели Славик мусью прихлопнет? Или наоборот? Или друг друга укокошат?

– Фаддей Иванович, безусловно, прав, – говорит Владислав. – Без автомобиля с трупами будет масса хлопот. Ничего, ваше сиятельство, здесь уже близко.

Он выгружает из багажника тачку с основательным грузом в дерюге.

– Что это у вас? – брезгливо поморщился Опоясов.

– Оружие, – весело объяснил Владислав.

Они пошли к Неве, толкая перед собой тачку. Пушечный стал быстро разворачиваться.

Счастливый боцман Формидабль вальсировал на стрелке Васильевского острова, прижимая к груди бесценный сувенир – розу Агриппины.

Вдруг он заметил целый отряд полиции – одиннадцать усачей-городовых важно и деловито маршировали по асфальту, придерживая огромные шашки. При виде союзника отряд на миг остановился и отдал честь.

Формидабль бросается к полицейским, обнимает одного за другим, кричит, показывая фото своей избранницы:

– О рюс казак! Голубчики мои, суровые моряки! Любовь! Ля амур! Ле баба!

Городовые, ухмыляясь, отстегивают пуговицы, и каждый извлекает из мундира аналогичное фото.

Формидабль польщен.

– О, океанские драконы! Я вижу, вся Россия влюблена в мою Агриппину! У меня изысканный вкус! О-ля-ля, это их идеал, но любит она меня. Виват!

– Виват! – рявкают городовые.

Петербургские сфинксы, быть может, не столь загадочны, как их египетский пращур, но все же являют собой весьма торжественный фон для такого мрачного акта, как дуэль.

Торжественно и мрачно стоят рядом друг с другом секунданты: граф Опоясов и лейтенант Роже Клаксон. А где же дуэлянты? Ага, вот они. Филип выглядывает из-за одного сфинкса, Владислав из-за другого.

ФИЛИП: Эй, приятель, мне чертовски надоели все эти традиционные пистолеты, шпаги, палаши. Может, придумаем что-нибудь повеселее?

ВЛАДИСЛАВ: Я прихватил с собой совершенно случайно индонезийский лук. Стрелы смазаны ядом кураре!

ФИЛИП: А у меня оказалась под рукой вот эта маленькая пиратская мортира. Бьет прицельно отменным чугунным ядром.

ВЛАДИСЛАВ: Отлично! Начнем!

Граф и лейтенант созерцают опасные приготовления.

– Ах, он сейчас убьет моего Филипа, – в ужасе закрывает Роже глаза и в еще большем ужасе открывает их. – А если нет?

– Если эти два шарлатана не убьют друг друга через десять минут, их арестует полиция. Дуэли запрещены. Арест, снятие эполет, карцер, позор. Это меня устраивает. Вас я думаю тоже.

– Граф, вы гений! – Роже прижался к графскому боку и поцеловал вельможу в плечо.

– Оставьте, – поморщился Опоясов. – Не по адресу.

– Оп-ля! – вскричали дуэлянты.

Бухнула мортира, прозвенела тетива. Когда дым рассеялся, секунданты увидели Филипа, подпрыгивающего со стрелой в руке, и Владислава, который подбрасывал в ладонях ядро и дул на него, как на картошку. Молодые люди хохотали. Вот как отлично получилось!

Механик Фаддей Пушечный вместе с Катей Орловцевой выбежали из Телефонной станции, бросились в «паккард» и покатились.

– Быстрей, Фаддеюшка! Умоляю, быстрей!

– Значит, так. Видишь, Филип, перед тобой десять банок, – объяснял Владислав своему противнику, показывая на десять банок из-под монпансье, лежащие на мостовой. – Девять пустых, одна заряжена нитроглицерином. Мы по жребию смешиваем их, а потом прыгаем с одной на другую девять раз. Девять! Согласен?

– Заряд достаточный? – спросил Филип.

– По крайней мере для того, чтобы оторвать ногу.

– Здорово, Владислав!

Они подбросили монету. Первым прыгал Филип. Все обошлось. Потом, посвистывая, запрыгал Владислав. Снова все благополучно.

Подошел сердитый граф Опоясов.

– Какая-то дурацкая мистификация, господа! Вы ведете себя недостойно дворян!

Он сильно ударил ногой одну из банок. Она улетела в Неву и там взорвалась, словно глубинная бомба. Граф, искажаясь нервным тиком, посмотрел на часы.

Городовых не было.

«Паккард» вылетел на набережную, и вдруг на глазах Кати и Пушечного Дворцовый мост начал подниматься. Они опоздали – настал час развода мостов. Пушечный схватился за голову, но Катя не стала предаваться отчаянию. Стремительно пронеслась она мимо бронзовых львов, по лестнице и воде, прыгнула в какую-то лодчонку и стала бешено грести, борясь с течением, направляя лодку к сфинксам.

Филип бросил в своего противника бумеранг. Страшное австралийское оружие просвистело в нескольких миллиметрах от головы Владислава и вернулось к своему хозяину. Филип весело сплюнул.

– Проклятье! Ничего не получается.

– Давай попробуем самурайские бамбуковые шесты? – предложил Владислав. – Или, может быть, ковбойское лассо?

Он вынул из своего мешка лассо и раскрутил его над головой.

– Не смей, Владислав! – долетел вдруг пронзительный Катин голос с Невы. – Не трогай моего жениха!

– Хо-хо! – вскричал юноша. – Наконец-то я выдам свою сестренку замуж!

– Ты брат Кати? – радостно завопил Филип.

– С тех пор как родился. Или наоборот – с тех пор как она родилась? Сейчас уже не помню. Я думаю, вы это выясните сами.

– Это, неважно, – сказал Филип. – Главное, что я Катин жених, с тех пор как родился.

Недавние дуэлянты дружески обнялись. Филип спрыгнул с набережной в лодку прямо к своей мокрой, но счастливой возлюбленной.

– Проклятье! Где же полиция?

Граф Опоясов кусал губы.

И вот наконец появилась полиция. Ведомые боцманом Формидаблем одиннадцать городовых самозабвенно приплясывали с портретами Агриппины в руках и пели хором:

Какая расчудесная картина!

Мне кажется, что я кого-то съем!

Но прежде дай мне, душка Агриппина,

Шепнуть тебе на ушко «жэ вуз ем»!

Владислав помахал сестричке и Филипу, а затем выкатил из ближайшей подворотни свой аппарат (вот почему сфинксы-то были назначены), приладил к нему новый пальмовый пропеллер и взлетел над Невой.

Мы видим, как на серебрящейся невской воде покачивается неуправляемая лодка, и как все ниже и ниже к ее днищу склоняются головы Кати и Филипа.

– Продолжайте, продолжайте! – крикнул с высоты Владислав. – Я не смотрю!

Граф Опоясов был страшен.

– Рушатся все устои, – тихим свистящим голосом говорил он. – Только в этом городе могла произойти такая дичь, низость, такое издевательство над здравым смыслом!

Роже вытирал мокрое лицо рукавом, постукивал зубами от ревности, зависти и тоски.

– Граф, обещаю: красотка будет ваша! А миноносец, проклятое это корыто, будет моим.

Вечерний час на Невском проспекте. Гуляющая толпа. Экипажи. Общее приподнятое, как это бывает в Северной Пальмире, настроение.

Филип Деланкур и Роже Клаксон медленно шли в толпе. В нескольких шагах позади тащился Жанпьер Формидабль, обвешанный покупками – корзинками цветов, шляпными коробками, кульками конфет.

У Филипа спокойное счастливое лицо. Он обнимает Роже за плечи. Тот, конечно, вздрагивает.

– Эх, дружище, если бы ты знал, как это чудесно – найти наконец свою женщину! – говорит Филип.

– Просто не представляю, – бормочет Роже. – Найти свою женщину, Филип? Это любопытно.

– Печально, конечно, что сегодня последний вечер, но она приедет ко мне в Париж. Кстати, ты был на флагмане? Во сколько отход?

– Адмирал приказал сниматься с якорей в два часа после полуночи, – лицо Роже покрылось каплями пота, но Филип этого не заметил.

– Сегодня Катя пригласила меня на прощальный ужин. Быть может, присоединишься?

– Спасибо, Филип, но я лучше пойду на корабль и все подготовлю к отходу.

– Ты настоящий друг, мой маленький Роже.

Формидабль подбавил ходу и приблизился к офицерам.

– Мой капитан, мой лейтенант, как вы думаете, будет русская ле баба довольна такими подарками?

– Боцман Формидабль, хочу вам напомнить о службе, – сухо говорит Роже. – Сегодня отход. Вы должны быть на борту.

– Неужели я не увижу больше свою любезную?

– Быть может, она проводит вас, Формидабль? – спросил Филип.

– Мне кажется, она бы пришла, мой капитан, но как я ей сообщу? – боцман совсем приуныл. – Да там еще этот проклятый англичанин…

– Хотите, я позвоню в цирк? – великодушно спрашивает Филип. – Я уже немного могу по-русски.

– Мой капитан, вы сущий ангел!

– У нас у обоих крылышки, боцман, – смеется Филип, прощается с друзьями и исчезает в толпе.

– Во сколько отход, мой лейтенант? – спрашивает Формидабль.

– Ровно в полночь, – жестко говорит Роже. – Следуйте за мной.

Белая ночь уже начала распространять свое фосфорическое свечение, когда Филип бодрыми шагами вошел в аптеку Игнатиуса Парамошкина.

Здесь все было по-прежнему: какой-то студент что-то нежно и коварно нашептывал в телефон, а сам фармацевт меланхолически мудрил с порошками, напевая свою песенку:

В Петербурге, мои государи,

Основная инфекция – сплин…

Студент в заключение поцеловал телефонную трубку, передал ее Филипу и откланялся. Филип попросил соединить его с цирком и сказал почти по-русски:

– По-жа-лю-ста мадмуазель Агриппина.

– Алло, – отозвалась величественная красавица.

– Сэ говориль командэр Арго. Ми море будем плавать два часа ночь. Пожалюста проводить Жанпьер Формидабль. Большой л’амур.

– Л’амур, – повторила божественная и тяжело задышала.

– Адье, – капитан повесил трубку и собрался уже покинуть аптеку, когда заметил входящего господина Велосипедова.

Последний втащился с тяжким страданием на лице и, не заметив француза, обратился к фармацевту:

– Брому, пожалуйста. Валерьяны, пожалуйста. Побольше, пожалуйста.

Филип приблизился и взял его сзади за локти.

– Господин Велосипедов!

– Ах! Ах! – миллионер затрепетал как рыбка и, вытащив зубами пробку из пузырька, стал глотать бром.

– Вы чем-то расстроены?

– О да, – пролепетал г. Велосипедов. – Сегодня я купил у Орловцевых скульптуру Давида. Ах, это ужасно, полностью нарушен интерьер. Увы, бедняжкам надо было платить по счетам.

– И сколько дали? – жестко спросил Филип.

– Это тайна, господин капитан. Это не моя тайна!

– Вы хранитель чужих тайн, господин миллионер?

– О Боже, я не миллионер! Совсем недавно я был честным человеком!

– Вашу тайну, месье!

– Нет, не могу!

В этот момент по своим телефонным делам вошли в аптеку граф Оладушкин и князь Рзарой-ага.

– Какие-нибудь сложности, Филип? – любезно осведомились они.

– Мне нужна тайна, господа, а этот человек держит ее при себе.

– Разрешите помочь? – англицированные «черкесы» преобразились и с кавказским клекотом выхватили свои кривые шашки. – Вашу тайну, душа любэзный!

– Она – ваша! – тут же согласился г. Велосипедов и быстро зашептал на ухо Филипу: – Я подставное лицо графа Опоясова. Это он все скупает у Кати Орловцевой, а не я.

– Славные новости, – пробормотал Филип, крепко взял под руку г. Велосипедова и вышел с ним на улицу, предварительно любезно поблагодарив «черкесов» и фармацевта.

Роскошный ужин сервировала Катя Орловцева в бирюзовой комнате своего дома. Немного даже странно видеть богатый стол на фоне довольно уже обшарпанных стен, снятых картин и заколоченных статуй.

За столом Катя и Филип. Между ними господин Велосипедов, как говорится, «пыльным мешком по голове ударенный». Изредка порывается уйти, но Филип удерживает его.

КАТЯ

Плывут тишайшей чередой,

Но уплывают зори…

Сегодня милый мой со мной,

А завтра будет в море…

ФИЛИП

Паштета не отведав,

Вы не уйдете, нет!

Месье Велосипедов,

Отведайте паштет!

КАТЯ

Сейчас ты рядом, дорогой,

Но точно по часам

Ты уведешь корабль «Арго»

К французским берегам…

ФИЛИП

Салата не отведав,

Вы попадете в ад!

Месье Велосипедов,

Попробуйте салат!

КАТЯ

Я не могу тебя понять…

Столь странный диалог…

ФИЛИП

Тебя здесь будет охранять

Любви моей залог!

Все в мире суета!

Любви лишь сладок дым!

Я оплачу твои счета

Чертям по закладным!

Сардину не отведав,

Подцепите вы сплин!

Месье Велосипедов,

Отведайте сардин!

Катя, глядя, как Филип ухаживает за господином Велосипедовым, как он накладывает перед ним гору еды, завязывает салфетку, осаживает за плечо, начинает смеяться: ей кажется, что возлюбленный галльским юмором решил смягчить горькие минуты расставания.

Входит Владислав и снова на костыле, а левый глаз закрыт темным ремешком.

– Опять упал?! – вскричала Катя.

– Пустяки, ослеп на левый глаз, перелом пяточной кости, скоро пройдет… – улыбается братец, хлопает по плечу Филипа и наваливается на еду.

Вдруг со скрипом, но все-таки торжественно снова открылись двери и на пороге возник граф Опоясов во всем блеске сановной фигуры, в шикарном смокинге с орденом. На лице его сияла любезнейшая улыбка.

– Наконец-то, – сказал Филип. – Вот и их сиятельство.

– Какая приятная картина! Какие чудные лица! – воскликнул граф. – Разрешите и мне поднять бокал шампанского в честь нашего французского союзника!

Он хлопает в ладоши, и тут же слуги вносят несколько корзин шампанского.

Катя удивлена – что за метаморфозы, а граф хлопает, хлебосольно распоряжается и наконец приближается к Филипу с бокалом.

Тот встает и тихо говорит:

– Граф, сегодня здесь продали за бесценок Давида, а между тем этот шевалье когда-то пращой укокошил Голиафа.

– Ах, я люблю эти легенды! – не моргнув глазом воскликнул Опоясов. – Друзья, ведь я, несмотря на государственный пост, не чужд ничему прекрасному! Обожаю, например, цыган! Капитан Деланкур, отправимся к цыганам! Я приглашаю всех!

– Чудесно! – воскликнула Катя. – Филип еще не слышал наших цыган!

– Понятно. Не до цыган было, – в сторону злобно процедил граф и снова заискрился. – Итак, к цыганам, друзья мои!

– Через полчаса я должен отправиться на корабль, – говорит Филип. – А вот с вами, граф…

– Если вы не идете к цыганам, они придут к вам! – лихо выкрикнул граф и снова хлопнул в ладоши.

Мгновенно открылись все двери и бирюзовую комнату наводнили цыганы с гитарами и бубнами. Все закружилось в бешеной пляске, и вскоре все наши герои отплясывали вместе с цыганами: и граф Опоясов, и Катя, и Филип, и господин Велосипедов, и, конечно же, Владислав, у которого и в самом деле быстро срослась пяточная кость и прозрел левый глаз.

К нам приехал наш любимый

Филип Деланкурчик дорогой! —

оглушительно пел хор.

Снова белой ночью по пустынному Невскому проспекту катит «паккард», а в нем все наши герои. Они провожают Филипа на корабль. Все еще разгорячены цыганщиной, все еще напевают, потряхивают плечами. Катя и Филип целуются на заднем сиденье. Граф, сидящий рядом с Пушечным, иногда поворачивает к ним черное око. Господин Велосипедов под шумок пытается выскочить из автомобиля. Филип цапает его за фалду.

– Прости, любимая, но прежде чем уйти в море, я должен прояснить одно земное дельце. Ваше сиятельство, внимание! Мне хотелось бы…

В эту минуту «паккард» выкатывается на Адмиралтейскую набережную и взорам пассажиров открывается широкая, поблескивающая, пустынная Нева. Ни одного корабля на ней! Эскадра исчезла!

– Что это?! – вскричал Филип. – Где наши корабли?

Он выскочил из экипажа и побежал к Неве, будто стараясь выскочить из этого миража пустынности. Катя и Владислав бросились за ним.

– Где французы? – на бегу крикнул Владислав дежурному городовому.

– Час назад как снялися, – ответил страж порядка. – Ушли туды, – показал на север. – Э нет, вон туды, – показал наконец правильное направление – на запад.

– Все кончено! – словно в горячке повторял Филип. – Любовь закоптила мои мозги! Я опоздал к отходу! «Арго» ушел без командира! Такого во французском флоте еще не было! Я не переживу позора!

Катя плакала у него на плече, но он уже и на нее не обращал внимания: шок.

Подошел, похохатывая, потирая руки, граф Опоясов.

– Не отчаивайтесь, милейший. Мы можем подвезти вас к французскому посольству, и там вы сами снимете погоны и шпагу. Я лично попрошу посла о снисхождении. У вас, кажется, сейчас либеральные времена, а? Быть может, военный суд заменит гильотину на галеры…

– Владислав, придумай что-нибудь! – крикнула сквозь слезы Катя.

– Уже придумал! – воскликнул хитроумный Владислав. – Мы догоним эскадру на траверзе Ораниенбаума, а там у меня живет друг, который поможет!

– Голова у Славика варит, – пробормотал шофер Пушечный, приблизился к юноше и прошептал: – Стукни меня в пузо и автомобиль гони.

Владислав, мгновенно сообразив, ударил Пушечного в живот. Тот грохнулся на мостовую. Владислав втолкнул в автомобиль Филипа и Катю, сел за руль и завел мотор.

– Господин Пушечный, что же это делается! – вскричал граф.

– Не могу встать, – спокойно сказал Пушечный. – Почечный колик вследствие удара по желудку.

– Зови жандармов! Автомобиль угнали! – завопил граф городовому.

Умчался автомобиль, убежали с места действия граф, господин Велосипедов и городовой, поднялся и солидно удалился, причесывая усы, механик Пушечный. Опустела Адмиралтейская набережная, и лишь одна осталась на ней незамеченная ранее, но огромная женская фигура. Безутешная Агриппина заламывала руки и взывала к прохладным небесам.

Погоня! Взвод конных жандармов гонится за бешено ревущим «паккардом» по проселочной дороге. Вокруг стоит спокойный лес – мачтовые сосны.

– Прыгайте! Здесь песок! – кричит Владислав.

Катя, Филип, а затем и Владислав выпрыгивают в песок и убегают в сосны, карабкаются вверх по холму.

Неуправляемый «паккард» мчится вперед. Жандармы все ближе.

Трое лезут вверх по склону холма и наконец приближаются к вершине. Там стоит странная длинноволосая бородатая фигура в древнегреческом хитоне.

– Вон мой друг мечтает! – кричит Владислав. – Он поэт и планерист!

Друг открыл ему свои объятия. Огромная панорама моря открывается с холма и вдалеке видны дымки французской эскадры.

– Где твой планер, Пантелей? – спрашивает Владислав. – Понимаешь, Катькин жених отстал от своей эскадры.

– Сейчас как раз подходящий ветер! – с энтузиазмом сказал друг. – Месье, прошу сюда. Вот мой планер.

Не прошло и нескольких минут, как Филип взмыл в небо. Катя еще несколько секунд волоклась за ним по воздуху – такой магнитный был поцелуй, – но потом опала в траву.

Бронированные борта французской эскадры. На мостике миноносца «Арго», горько вздыхая, сидит боцман Формидабль. Появляется лейтенант Клаксон.

– Мой лейтенант, нет ли шансов на войну с Россией? – тихо спрашивает боцман.

– Что за чушь, боцман? – Клаксон раздражен и до синевы отягощен тайными муками.

– Ах, мой лейтенант, если бы началась война с Россией и наш корабль, предположим, попал на мину, и меня, предположим, выловили русские, я увидел бы тогда мою Агриппину…

– Вздор! Мерзость! – кричит с неадекватной яростью Роже. – Начинать войну из-за какой-то бабы?! У нас прекрасные отношения с царем!

– А вдруг… – мечтательно вздохнул Формидабль и вдруг приподнялся. – Взгляните, на нас что-то летит со стороны России.

Лейтенант вгляделся и возопил:

– Всем наверх! Боевая тревога!

Моряки «Арго» высыпали на верхнюю палубу. Через несколько секунд они распознали в подлетающем предмете своего командира.

– Ура! – закричали они.

Капитан Деланкур кружил над миноносцем, примериваясь.

Роже Клаксон, вновь подпав под власть своего обожания, тоже как бы кружил в прострации.

Капитан Деланкур вылез из кабинки, и, когда в очередной раз планер пролетал над кормой миноносца, он сильно оттолкнулся и спрыгнул вниз. Поразительный прыжок оказался точен. Капитан даже не споткнулся. Оказавшись на корме, он одернул мундир и, улыбаясь, направился к своему экипажу. Моряки разразились овацией, а потом еще и хохотом, потому что лейтенант Клаксон совершенно нелепо свалился с трапа.

Лейтенант Клаксон, плача от зависти, смотрел, как взлетают в небо шапочки моряков, и вдруг заметил, что флагман усиленно сигналит им световой азбукой. Клаксона осенило, и он бросился к сигнальному фонарю.

На ходовом мостике флагмана адмирал Де Бертиа со своим штабом.

– ЭСМИНЕЦ АРГО ЧТО У ВАС ПРОИСХОДИТ? – запрашивает адмирал и получает ответ.

– ПРИБЫЛ НА БОРТ КОМАНДИР КОРАБЛЯ КАПИТАН ДЕЛАНКУР.

– КАКИМ ОБРАЗОМ?

– СПРЫГНУЛ С ПЛАНЕРА.

– ГДЕ ВЫ БЫЛИ В ПЕТЕРБУРГЕ?

– ОТСУТСТВОВАЛ.

– ПРИЧИНА?

– ЛЮБОВЬ К ЖЕНЩИНЕ.

Этот диалог вызвал некоторый шок на мостике флагмана. Офицеры, перешептываясь, смотрели на командующего. Как он поступит со своим любимцем?

– Сигнальщик, передавайте! – хмуро проговорил адмирал. – ПРИКАЗЫВАЮ КАПИТАНА ДЕЛАНКУРА ВЗЯТЬ ПОД СТРАЖУ. КОМАНДУЕТ КОРАБЛЕМ ЛЕЙТЕНАНТ КЛАКСОН.

Лейтенант Клаксон вытер слезы зависти и торжественно отправился выполнять приказание.

Ничего не подозревавший капитан Деланкур весело болтал со своими матросами.

…Корабли уходят за горизонт. Море, волны, крики чаек отделяют первую часть сценария от второй.

Балконное окно в гостиной дома Орловцевых заливают осенние дожди, желтые листья прилипают к стеклу. Печальная Катя неприкаянно бродит по комнате, зябко кутается в шаль.

КАТЯ

Ни писем нет, ни телеграмм…

Пропал мой Деланкур…

Гонконг, Таити, Амстердам —

Какой он держит курс?

В гостиной появляется граф Опоясов.

ОПОЯСОВ

Вчера случайно пили чай

С французским атташе.

Он рассказал мне невзначай

Забавное туше.

Тот офицерик с огоньком…

Пропился в прах и пух!

Лишен погон и стал дружком

Богатеньких старух…

Впервые Катя смотрит на своего мнимого патрона с открытой неприязнью.

КАТЯ

Не верю сплетням.

ОПОЯСОВ

Ваша воля…

Хочу сказать лишь то, не боле,

Что у меня все та же цель —

Делить и титул и постель

С тобой, мой друг. Ответишь как?

КАТЯ (сердито)

Аристократ – такой пошляк!

Граф вне себя хлопает перчатками по рукаву и удаляется.

Катя стоит неподвижно и молча. Балконное окно в гостиной на наших глазах замерзает – пришла зима.

КАТЯ

Неужто это был лишь сон,

Мой милый Деланкур?

Нью-Йорк, Гаити, Лиссабон —

Куда ты держишь курс?

Дыша на замерзшие пальцы в драных перчаточках, в гостиную робко пробирается господин Велосипедов.

ВЕЛОСИПЕДОВ (трепеща)

Я вынужден напомнить вам,

Мадам Екатерина,

Что в погашеньях по счетам

Печальная картина.

Он открывает портфельчик, извлекает пухлую пачку векселей, сует в них карандашик, демонстрируя Кате.

КАТЯ (почти в отчаянии)

Уймите подлый ваш карандаш!

ВЕЛОСИПЕДОВ (чуть не плача)

Долг взят во «время оно»…

Боюсь что дом чудесный ваш

Пойдет с аукциона…

Шаркая ногами, хлюпая, извиняясь, господин Велосипедов исчезает.

Катя стоит неподвижно и молча – сама фигура отчаяния. Между тем балконное окно в гостиной освещается солнечными лучами и на наших глазах в капели и в радугах размораживается – началась весна. Катя поднимает голову.

КАТЯ

Капели сердце веселят

И днем, и ночью звездной…

Просрочены все векселя…

Любовь спасти не поздно!

Слегка прихрамывая, но очень оживленно входит Владислав Орловцев. На руках огромные пилотские перчатки.

ВЛАДИСЛАВ (бодро)

Пришла идея! Благодать!

Чуть не свалился вниз!

Лечу в Париж я, чтобы взять

Международный Приз!

Спасу и дом и домовых!

Себе куплю жилет!

КАТЯ

Твой аэро возьмет двоих?

ВЛАДИСЛАВ

А почему же нет?

Балконное окно просохло, и в нем обнаружилась уже нежная зелень и голубое небо. Началась настоящая весна. Брат и сестра распахивают окно и выбегают в сад.

На лужайке, естественно, их уже дожидается чудеснейший надежный летательный аппарат В. Орловцева с двумя плюшевыми креслами, прикрученными проволокой к фюзеляжу.

Брат и сестра оживленно, весело собираются в дорогу, грузят на самолет кое-какой багаж. Владислав не забыл и глобус – чтобы не заблудиться. Итак, они уселись, разбежались, взлетели и помахали ручками своему пустому дому. До скорого свидания! Мы летим в Париж!

Говорят, что в Париже

Много черных и рыжих,

Много синих, зеленых,

Голубых и лимонных,

Фиолетовых, красных,

Светло-серых, алмазных…

В разноцветьи бесстыж

Славный город Париж…

И вот нашим взорам открывается Париж, Левый Берег, Бульвар Монпарнас, кафе «Клозери де Лила». Весенний день, блаженство. За столиками веселая компания молодых художников – Пикассо, Брак, Модильяни, Леже, Шагал. С ними, конечно, девушки.

Проходящий мимо фатоватый морской офицерик заинтересовался юношами и завернул в кафе. Без труда мы узнаем Роже Клаксона, хотя он и повышен в чине. За ним косолапит огромный Жанпьер Формидабль.

Официант, консервативный пожилой господин, принес морякам бутылку вина.

– Что это за молодые люди, гарсон? – спрашивает Роже.

– Отбросы человечества, месье, – презрительно фуфыкнул официант. – Декаденты.

– Ужасные нравы, – вздохнул Роже. – Столько баб!

– Кошмарно, месье, – горячо согласился гарсон.

В кафе вошла экстравагантная красавица в платье с кубистическим рисунком. За ней следовал американец в широкополом стетсоне и меховом жилете. Художники шумно приветствуют красавицу.

– Еще одна авантюристка, Жанна Блох, – шепчет гарсон.

Красавица танцующей походкой проходит мимо моряков, напевая:

Я авантюристка Жанна!

В мире нет чудесней стана!

Поражаю взор кубиста,

Удручаю реалиста.

Жизнь – рулетки колесо!

Ты согласен, Пикассо?

Художники, знакомьтесь, черти!

Король с Клондайка Чарли-Перчик!

Между тем боцман Формидабль заглядывает в газету сидящего рядом господина.

– Пардон, месье! Как там наши отношения с Россией?

– Нормально.

– А на Балканах мы не сталкиваемся? – с надеждой спрашивает боцман. – Порохом не попахивает?

– Нигде не сталкиваемся. Русские ведут себя совершенно нормально.

Формидабль огорченно отворачивается.

Между тем двое русских, как известно, намерены непосредственно столкнуться с Францией. Владислав и Катя летели над Европой. Полет протекал безмятежно. Катя вязала. Владислав читал Александра Дюма.

Едва не врезавшись в колокольню, они пролетели над маленьким готическим городом. Прохожие бурно приветствовали авиаторов. Владислав глянул вниз.

– Что это европейцы так странно себя ведут?

Катя пожала плечами.

Вдруг на крыло опустился аист. Аппарат основательно качнуло.

– Добрый знак! – развеселилась Катя.

– Добрый знак, но лишний пассажир, – сказал ее брат.

Вслед за аистом на крыло опустилась и аистиха.

– Грациозно! – Катя захлопала в ладоши.

– Вполне, – согласился Владислав. – Мы падаем.

Аппарат перевернулся вверх колесами и ухнул вниз на кочки болота. Бабахнул взрыв в бензинном баке. Плоскости загорелись.

Катя и Владислав выбирались из трясины, похожие на болотных чертей. Аисты кружили над местом катастрофы. Владислав погрозил им кулаком.

– Сволочи! Мало вам собственной аэродинамики!

Бульвар Монпарнас в 10-е годы нашего века стал прибежищем артистической богемы и модным местом гуляний. По вечерам его заполняли толпы праздного люда. На тротуарах перед кафе выступали уличные жонглеры, мимисты, пожиратели огня.

Компания художников шумно пировала в «Ротонде». Король Клондайка Чарли-Перчик всех угощал и нарочито ухаживал за «авантюристкой» Жанной Блох.

В это время с улицы послышались крики: там происходило что-то необычное. Художники высыпали на улицу.

Невероятный экипаж медленно двигался по середине Монпарнаса. Хитроумный Владислав соорудил из останков своего гордого аппарата нечто вроде дрезины с ручным приводом и сейчас приводил ее в движение с помощью престраннейших рычагов. За спиной у него сидела Катя. За ними бежали улюлюкающие гамены. Крики гаменов:

– Откуда эти? Что за раса? Цыгане? Немцы из Эльзаса? Что привезли они в коляске? Быть может, золото с Аляски? С Луны свалились на пари! Такого не видал Париж! Кра! Бонзай! Скандал! Умора! Два турка с берегов Босфора!

Из всех кафе, из «Куполь», «Селекта», «Дома», «Ротонды» выскакивали любопытные.

– Если мы и возьмем здесь приз, то это будет Международный Приз Шутов, – не без горечи сказала Катя.

– Смелее сестренка! Хочешь чаю? – спросил Владислав.

– Не менее чем бутерброда, но ведь все наши деньги сгорели.

– Попросим милостыню у туземцев. Они выглядят довольно мирно.

Владислав спокойно, как будто обычное дело, остановил свой экипаж у «Ротонды», отогнал гаменов и помог своей сестрице ступить на камни Парижа. Катя гордо подняла подбородок. Взрыв восторга приветствовал ее.

– Смотрите, мадмуазель в брюках!

В самом деле, нижняя половина нашей красавицы была облачена в запасные брюки брата, ибо все ее собственные туалеты погибли.

– Да, в брюках! – с вызовом сказала она. – Между прочим, это удобно!

Новый взрыв восторга.

– Фантастика! – вскричала Жанна Блох. – Завтра же заказываю себе такие же!

Между тем Владислав снимал с коляски кусок некогда гордого крыла – брезент, заляпанный машинным маслом, потекшей краской, болотной жижей.

Художники ахнули.

– Что это? Какая-то новая живопись!

– Потрясающе! Никаких очертаний!

– Полная раскованность! Абстракция! Свобода!

– Значит, вы художник, месье? – спросил у Владислава гамен.

– Я художник неба, – просто и скромно ответил юноша.

– Ребята, это просто-напросто художник неба, – крикнул гамен всем своим.

Гамены разочарованно засвистели. Однако взрослая публика приходила во все большее волнение.

– Живопись неба, – обсуждалось вокруг. – Нечто сногсшибательное. Новый этап мирового искусства.

– Однако откуда вы, чудесные незнакомцы? – спросили парижане.

– Из России, – был ответ.

– Ура! Новое приходит к нам с Востока!

– А старое тащится с Запада! – послышался громовой голос. В дверях кафе, держа над головой четыре бутылки шампанского, стоял Король Клондайка Чарли-Перчик.

– Шампанское! Выпьем за новых гостей, ребята!

Так внезапно несчастные бродяги стали кумирами Монпарнаса. Париж – всегда Париж, и чудо здесь – это реальность.

За огромным столом монпарнасцы чествуют русских гостей. «Картина» Владислава подвешена к потолку для всеобщего обозрения. Смельчак между тем основательно захмелел.

– Эту картину писал не я! – кричит он. – За меня это сделала природа!

– Браво! Лучше не скажешь! – все аплодируют.

– Я даю тебе за холст десять тысяч долларов! – говорит Чарли. – По рукам? Сан-Франциско ахнет!

Итак, не прошло и часа, а Владислав уже богат.

Сделка вызвала новое оживление в кафе и вокруг, где собралось множество любопытных.

– Мадмуазель Катя, вас просят фотографы и журналисты.

Расторопные репортеры уже расставили свои треноги. «Законодательница мод», смеясь, выходит в круг. Вспышки магния.

Между тем в дальнем углу кафе у цинковой стойки за бутылкой вина стоит небрежно одетый небритый человек, в котором мы не без труда узнаем блестящего моряка капитана Деланкура. В ужасе он смотрит на происходящее, видит смеющееся прекрасное лицо Кати, глубже надвигает на глаза бесформенную шляпу. С ним рядом весьма милая блондинка Сюзан. Она тревожно заглядывает ему в лицо.

– Что с тобой, Филип?

Он не отвечает.

– Ты бы шел отсюда, Филип, – по-свойски хлопнул его по плечу буфетчик. – Видишь, сегодня не до тебя. Приходи завтра.

Резко повернувшись, Филип идет к выходу, проходит в двух шагах от Кати, но та, окруженная фотографами, конечно, его не замечает. Сюзан бежит за ним.

– Внимание, господа! – слышится крик. – Прибыл месье Диор!

Серьезный, как ученый, Диор профессионально оглядывает Катю.

– Идея гениальна, – говорит он, – но нужно сделать еще несколько штрихов.

Несколько штрихов сделано. Ярким солнечным утром Катя, демонстрируя диоровскую новинку – брючный костюм, проходит по Монпарнасу. Всеобщее внимание. Аплодисменты. Улыбки. Магний.

К Кате уже присоединился миллионер Чарли-Перчик. Кажется, влюблен по уши. Между прочим, он довольно славный рыжий парень с голубыми глазами, типичный джек-лондоновский герой, сильный и застенчивый.

Катя, смеясь, проходит мимо столиков «Селекты», едва ли не споткнувшись о ноги своего возлюбленного Филипа. Последний быстро надвигает шляпу, но потом зло отбрасывает ее в сторону.

– Какого черта? Разве можно узнать капитана Деланкура в этом грязном пьянчуге!

Сюзан рядом с ним. Она чуть не плачет.

– Филип, зачем ты мучаешь себя?

Он хохочет.

– Мучаю себя? Ничего подобного. Мне хорошо. Я просто стал другим человеком. Я все потерял, но зато обрел другое… – он хотел поцеловать бутылку, но одернул себя и поцеловал девушку. – Тебя, Сюзан.

Увы, он не очень-то развеселил подружку своим поцелуем.

Катя и Чарли остановились на пересечении Монпарнаса и Раснай, весело болтают.

ЧАРЛИ

У меня там в Сан-Франциско

Дом испанский, парк английский!

Пятнадцать моих пароходов

К закату идут и к восходу!

Семь приисков на Клондайке!

Нет лишь хозяйки…

О’кей?! По рукам?

КАТЯ (смеется)

Ах, этот парижский тарарам!

Чарли-миллионщик, вы смешной…

Боже милосердный, что со мной?

Язык к зубам прилип…

Это Филип!

Она заметила в толпе флотского офицера, похожего на Филипа, и очертя голову бросилась через улицу за ним. Визжат тормоза, вопят, резко осаживая, кучера. Уличная сумятица. Чарли вытаскивает Катю на тротуар и хватает за руку моряка. Катя вытирает слезы – какое разочарование.

Северный вокзал французской столицы. Из экспресса Санкт-Петербург – Париж выходит важная официальная персона граф Опоясов. Его встречают чиновник министерства и журналист.

– Господин генерал, какова цель вашего визита? – спрашивает журналист.

– Укрепление отношений на взаимной основе, – сурово отвечает граф.

– Нельзя ли точнее, господин граф?

– Нельзя ли серьезней, господин писака?

Журналист обижен. Чиновник докладывает:

– Господин генерал, вас ждет автомобиль министерства.

– Благодарю, у меня есть свой автомобиль.

С платформы экспресса съезжает хорошо знакомый нам «паккард». За рулем Пушечный. Рядом с ним синий от страха господин Велосипедов. Журналист повеселел – хороший сюжет! Чиновник опешил.

На перроне появляется еще один встречающий – Роже Клаксон. Вот этой персоне граф Опоясов искренне рад.

– Друг мой, как это мило с вашей стороны!

Оба коварных раскрывают объятия и в объятьях отходят в сторонку. Роже показывает Опоясову свежую газету со снимками.

– Катя уже здесь, ваше сиятельство. Что-то невероятное – шумный успех! Что они в ней нашли?

– Вам этого не понять, – граф рассматривает снимки и скрежещет зубами. – Ах, как хороша! Завтра же возьмемся за дело, Клаксон. Напоминаю, вы уже получили свой приз, а я еще нет.

Катя и Чарли сидят в «Ротонде». Американец смотрит на нашу героиню с обожанием. Она рассказывает ему свою историю.

– …я чувствую, с ним случилось что-то дурное. Я должна его найти, и я его найду! Я знаю, что я ему нужна!

– Черт возьми, Катя, – сказал Чарли. – С такой женщиной, как вы, я бы снова отправился куда угодно, через любые снега. Жаль, что вас уже застолбили. Это действительно жаль, но я буду помогать вам искать этого парня. Кстати, не он ли это? Я видел, как один моряк уже дважды выглядывал из-за угла и смывался.

Отбросив стул, Чарли бросается в сторону и вытаскивает из-за угла не кого иного, как Роже Клаксона.

– Боже! Месье Клаксон! – Катя бросается на шею Роже. – Ведь вы же лучший друг Филипа! Вы скажете мне, где он!

– Он… он… – Роже осторожно, но настойчиво выбирается из прелестных объятий. – Он, знаете ли, женился на баронессе и стал помещиком. Он где-то там, далеко, они купили остров в Средиземном море. Удалились от мира, обожают друг друга…

– Вот как? – Катя садится, обессиленная, и закрывает лицо рукой. – Значит, все хорошо? Значит, я ему не нужна.

Когда она открыла лицо, Роже Клаксона не было и в помине. Славный рыжий Чарли осторожно и нежно смотрел на нее. Она улыбнулась ему сквозь слезы.

Студия новой знаменитости, открывателя новой школы живописи Владислава Орловцева. Огромное стеклянное окно над крышами Парижа. На фоне этого окна стоит сам «маэстро» с палитрой и кистями. Рядом с ним на мольберте чистый холст. В студии в креслах сидят важные художественные критики. Артистическая молодежь стоит вдоль стен.

Владислав вдохновенно швыряет комки краски на холст.

– Браво! – кричит кто-то.

– Кажется, холст не загрунтован? – приглядывается один из критиков. – Маэстро, вы работаете без грунтовки?

– Какие, к черту, еще грунтовки?! – восклицает Владислав. – Я привык отрываться от грунта!

– Ура! – молодежь в восторге.

И вдруг Владислав замер. Он увидел в окне кружащийся аэроплан.

– Господи, вы видите?! – возопил «маэстро» и распахнул окна.

– Это, кажется, Анри Блерио, – сказал кто-то в студии. – В газетах писали, что…

– Вот он, великий! – закричал Владислав. – Что я перед ним?!

В студии вспыхнули аплодисменты. В следующий момент аудитория изумленно ахнула – маэстро Орловцев выскочил из окна и побежал по карнизу.

Он забрался на самый конек крыши и оттуда восхищенно смотрел за маневрами знаменитого француза.

Аппарат Блерио, между прочим, нес на тросах плакат с лозунгом «Требуем у правительства больше средств для развития авиации». Это и была цель полета.

Внезапно один из тросов оборвался, плакат перекосился и зацепился за трубу. Секунды отделяли авиатора от катастрофы. Владислав, не раздумывая, бросился вперед. Он перепрыгивал с крыши на крышу, пока не добрался до злополучной трубы. Несколько мгновений ушло на то, чтобы отделить плакат от троса. Аппарат Блерио рывком набрал высоту и… поднял повисшего на тросе Владислава.

На минуту мы оставим нашего смельчака в одиночестве раскачиваться над крышами Парижа.

В эту чудную минуту мы попадем на мансарду одного из соседних домов и увидим там Филипа и Сюзан.

Филип продолжает дуть винище и мизантропствовать.

– Весь мир – дерьмо, а люди – бессмысленные твари, жаждущие сладких ощущений. Ни любви нет, ни чести…

– Фили-и-п, – тянет устало утешительница Сюзан, – посмотри, какое небо, какое солнце…

– Все это обман, мираж!

– О-о-о, – Сюзан уже подавляет зевоту.

Судьба так раскачала нашего Владислава, что в следующую секунду он влетел в открытое окно мансарды и шлепнулся на мягкую тахту.

– О! – вскричала Сюзан. Как будто бы тот же звук, но совсем другая интонация.

– Мадмуазель! – приветствовал ее воздушный гость.

– Филип, да это ты?! – вскричал он. – А это я, Филип!

– Ты уверен? – пьяно ухмыльнулся Филип. – Быть может, наоборот?

– Сейчас я тебя обрадую! Здесь Катя!

– А вот и не обрадовал! Нашел чем обрадовать! К черту всех этих вздорных красоток! К черту всех!

Захватив бутылку, Филип уходит, хлопает дверью.

– О-о! – говорит Сюзан со смешанным, весьма смешанным чувством. Она подает Владиславу чашку кофе. Улыбается теперь с весьма отчетливым чувством.

СЮЗАН

Месье летел издалека?

Опасен был полет?

ВЛАДИСЛАВ (улыбается в ответ)

Немного сломана рука.

Сейчас это пройдет.

(Встает, приближается к Сюзан.)

Старуха-судьба так привыкла давно:

Дает тебе трос и качает.

Пока не увидит твое окно,

Куда тебя и швыряет.

СЮЗАН

Судьба решает все за нас,

Но я вот не ропщу.

ВЛАДИСЛАВ

Чудесный день! Волшебный час!

Вы та, кого ищу!

СЮЗАН И ВЛАДИСЛАВ

Старуха-судьба так привыкла давно:

Дает тебе трос и качает.

Пока не увидит твое окно,

Куда тебя и швыряет.

Молодые люди целуются.

– Я увезу вас в Петербург, – говорит Владислав. – Простите, не представился. Владислав.

– Сюзан, – говорит девушка. – Или я сошла с ума, или вы – брат Кати Орловцевой, возлюбленной нашего бедного Филипа.

– Как? Вы знаете их историю?

– О да! Как это печально!

– Что тут печального? Она ищет его повсюду.

– Правда? А он боится показаться ей на глаза.

– Сюзан, прежде чем мы поженимся…

– Какой вы стремительный!

– Иначе нельзя – скорости, авиация! Итак, прежде чем мы поженимся, мы должны помочь этим дуракам.

– О, Владислав, надо быть осторожным. Филип – страшно самолюбив.

– Сейчас мы все это придумаем! – Владислав бешено потирает руки.

Филип сидит один в каком-то темном бистро, мрачно курит, пьет. С бульвара его замечает Роже Клаксон и вздрагивает, будто ударенный током. Он отсылает Формидабля, который сопровождал его, а сам подбирается к окну кафе и наблюдает за Филипом. Прежние чувства отражаются на лице Клаксона: восхищение, потом зависть, потом он начинает непроизвольно подражать своему ненавистному кумиру.

Рядом с Филипом скрипнуло кресло. Он скосил глаза и увидел бородатого румяного парня в вязаном колпаке.

– Весь д-е-ень ходить, устать. Париж – эт-то трюм с селедко-о-ой, – проговорил бородач.

– Норвежец? – довольно безразлично спросил Филип.

– Иа! Мы рыболовный концерн, ищем моряки по всей Европа.

– Вот как? – в глазах Филипа мелькнула искорка любопытства. – Бывшие командиры миноносцев вам годятся?

– Месье шутить?

– О нет! Буду ловить селедку, все же она водится в море – не так ли? Не ошибаюсь?

– Это великий удача! – вскричал норвежец. – Пойдемте ужинать в «Куполь» и там подписать контракт!

Филип, усмехаясь, последовал за ним. Поодаль, точно так же усмехаясь, шел Роже.

В то же время в большом зале «Куполь» играет оркестр. Катя и Чарли-Перчик танцуют кекуок. Танец вроде бы веселый, но они делают это с некоторой иронической печалью.

КАТЯ

Забуду все терзания,

Когда наступит срок…

Танцуй, мироздание,

Кекуок!

ЧАРЛИ

Миллион терзаний!

Миллион монет!

Жду ваших приказаний!

Вот билет!

КАТЯ: Куда билет?

ЧАРЛИ: Каюта-люкс до Сан-Франциско.

КАТЯ И ЧАРЛИ

Забуду все терзания,

Когда наступит срок…

Танцуй мироздание

Кекуок!

Катя с прежним ее гордым видом, задрав подбородок, направляется к выходу. Чарли сует деньги официанту, бежит за ней, подпрыгивая от счастья.

Внезапно какая-то девушка (это, конечно же, Сюзан!) бросается ему наперерез, хватает за лацканы и визжит на весь зал:

– Мадам и месье, полюбуйтесь на голубчика! Сделал мне трех детей, а теперь смывается в Калифорнию с русской красоткой!

– Мадмуазель, я впервые вас вижу! – Чарли ошарашен.

– Может быть, погасить свет? Тогда ты меня узнаешь? – кричит Сюзан, подбоченясь.

Вокруг собралась толпа завсегдатаев. Ужасный конфуз.

В этот момент в зал входят Филип и «норвежец», в котором мы наконец-то узнаем Владислава.

Катя видит Филипа прямо перед собой и, не говоря ни слова, бросается к нему на грудь.

– Катя, неужели ты меня еще любишь? – шепчет ошеломленный Филип. – Даже таким?

– Таким еще больше, – бормочет Катя, целуя его лицо.

Сюзан хохочет. Владислав сдирает фальшивую бороду. Они тоже целуются.

Вновь заиграл оркестр. Две пары танцуют.

Забудем все терзанья,

Когда наступит срок!

Танцуй, мирозданье,

Кекуок!

Глядя на сияющих Катю и Филипа, печально подтанцовывает Чарли.

Весь во власти подражающего инстинкта подтанцовывает соглядатай Роже Клаксон, потом спохватывается, бросается к телефону.

– Прошу отель «Крийон»! Графа Опоясова! Граф, ужасные неприятности – они встретились!

В толпе на Елисейских Полях боцман Жанпьер Формидабль с целым ворохом газет. Копается в политических статьях и бормочет:

– Если Голландия заключит союз с Турцией и будет угрожать Италии, России тогда ничего не остается, как блокироваться с Аргентиной, и тогда мы посылаем наш флот…

Он мечтательно поднимает глаза и… Да-да, в нашем сценарии настала пора неожиданных встреч и поцелуев. По Елисейским Полям величественно шествует не кто иная, как сама могучая Агриппина и, разумеется, уже в модном «жюп-кюлот».

Боцман привалился к столбу не в силах двинуться с места. В следующий миг Агриппина заметила его и испустила трубный радостный зов.

– Ага! Вот он мой красавчик! Мой Ромео! – она бросилась к Формидаблю и оторвала его от столба. – Я знала, что наши блохи друг друга ищут!

– Триста сорок пять подводных чертей и одна каракатица, – пробормотал Формидабль. – Моя любимая говорит по-французски, да еще как!

– Глупышка! – Агриппина ласкает Жанпьера. – Да я же просто-напросто парижанка! В России я выступаю по контракту.

– Драконы и медузы! – взревел боцман. – Значит, войны не будет!

Пассажиры фиакров, такси и автобусов с любопытством наблюдали танец влюбленных гигантов.

ФОРМИДАБЛЬ

Драконы, черти ста веков!

Вас поднесут на блюде!

Жанпьер нашел свою любовь!

Войны теперь не будет!

АГРИППИНА

Шары чугунные летят!

Атланты пучат груди!

Войди же к Агриппине в сад!

Войны теперь не будет!

– Разреши мне задать тебе один щекотливый вопрос, моя Агриппиночка, – проговорил Формидабль. – Конечно, ты можешь на него не отвечать. Что с тем противным англичанином?

– С ним покончено! – выразительно заявила Агриппина и хлопнула ладошкой по ладошке.

Кабинет парижского префекта. Граф Опоясов и префект сидят в креслах. Господин Велосипедов робко стоит с ворохом бумаг в руках.

– Итак, вы видите, господин префект, что в Париже скрываются два настоящих мошенника, брат и сестра Орловцевы, – говорит граф Опоясов. – Вот векселя, закладные. Честный негоциант обманут.

– Я обещаю вам, господа, во всем разобраться лично, а пока… – префект звонком вызывает дежурного офицера. – Наряд агентов в распоряжение господина генерала.

– Чрезвычайно вам благодарен, господин префект. В Петербурге мой дом – ваша крепость.

Граф Опоясов и г. Велосипедов покинули кабинет.

В коридоре их уже ждали шесть агентов в узких черных пиджаках, в черных шляпах-котелках, с тростями, которые, разумеется, в любой момент могли превратиться в опасное холодное оружие.

Танец агентов – молчаливая зловещая чечетка.

В Латинском квартале, в узких улочках Сент-Андрэ, Святых Отцов, Мазарини, Старой Комедии бурлит весенний праздник Сорбонны. Студенты носятся с факелами, танцуют прямо на улицах.

Со времен Франсуа Вийона

Столько лопнуло разных наук,

Но парижский студент и Сорбонна —

Эх! для мира не просто звук!

В карнавальной толпе Чарли-миллионщик столкнулся с Жанной Блох.

– Стоп, красавица! Куда направляетесь?

– Убить Катю! – Жанна, смеясь, показывает револьвер. – Она отобрала у меня пальму первенства!

– Сколько пуль в револьвере?

– Семь!

– Даю по миллиону за пулю плюс билет до Сан-Франциско. Согласны?

– Я сговорчивая.

– Только, детка, тебе придется вернуться к юбкам. Клянусь Аляской, американские женщины никогда не будут носить штаны!

Агриппина за руку подвела Формидабля ко входу в большой старинный трактир, напоминающий те, в которых когда-то бушевали королевские мушкетеры.

– Этот ресторан содержит мой папа. Здесь прошло мое детство.

Формидабль смахнул слезу умиления.

– От нежности я готов все это съесть.

– О да, здесь много съестного!

Они вошли под закопченные своды, под гирлянды лука, чеснока, колбас и окороков.

– Папа, сестрички, познакомьтесь с моим женихом! – крикнула Агриппина.

Отец великанши оказался сухоногим маленьким, чем-то напоминавшим прежнего избранника мистера Дэйнджеркокса, но зато две сестрички были такие же башни, как и она сама.

Благодушнейшие объятия, слезы умиления.

Вдруг новая неожиданность – Формидабль увидел в глубине трактира стол со свечами, за которым весело ужинали две счастливые парочки – Филип и Катя, Сюзан и Владислав.

– Мой командир!

– Формидабль! – воскликнул Филип.

Приблизилась кокетливая Агриппина.

– Твой командир, мой цыпленочек, едва не погубил нашу любовь. Почему вы сказали, месье, что эскадра уходит из Петербурга в два часа, тогда как она ушла в полночь?

У Филипа закружилась голова.

– Два часа? Вы уверены, мадмуазель, что я сказал вам – в два часа? Почему я так сказал? Вспомнил! Так передал мне приказ адмирала лейтенант Роже Клаксон! Это было на Невском. Помните, Формидабль?

– Да, но там же на Невском лейтенант сказал мне – ровно в полночь! – Формидабль почесал затылок.

– Теперь я все понял, – сказал Филип. – Клаксон – предатель!

– Сейчас мы это спросим у него самого! – вдруг крикнул Владислав. Он давно уже заметил за окном фигуру соглядатая Роже, который делал кому-то в глубине улицы непонятные Владиславу, но вполне понятные нам знаки.

Владислав бросился, распахнул окно и втащил Клаксона за шиворот.

– Филип, прошу! Выясняйте отношения!

– Дайте нам что-нибудь длинное и острое, – попросил Филип трактирщика.

Немедленно появились весьма основательные вертела.

– Вы намекаете на дуэль? – в ужасе пробормотал Роже.

– Или дуэль… – сказал Филип.

– …или признание в письменном виде, – сказала Катя. – Пишите адмиралу, что вы обманули Филипа!

– Бумагу! Чернил! – тут же воскликнул Клаксон.

Вдруг с треском распахнулись двери, и на пороге появился внушительный отряд: граф Опоясов, господин Велосипедов, шесть агентов в черном, позади маячил механик Пушечный.

– Екатерина Орловцева и Владислав Орловцев! Вы арестованы! – торжественно провозгласил граф Опоясов.

– Ах, Александр Дюма! – вскричал Владислав, бросаясь вперед с вертелом в руке. – Сбылись мои грезы! Гвардейцы кардинала, защищайтесь!

Начинается замечательное фехтование в лучших мушкетерских традициях. Филип и Владислав храбро нападают на агентов. Катя и Сюзан бросают горшки. Формидабль вместе с новоиспеченным папашей тащат огромный чан с кипятком. Агентам приходится несладко. Они загнаны, все шестеро, на огромный дубовый стол.

Внезапно стол подымается в воздух. Под ним, привычно расправив плечи, стоит красавица Агриппина.

Агенты, почувствовав себя вдруг в относительной безопасности, очень повеселели и теперь отбивают чечетку беззаботно и лихо. Сюзан бросает им гвоздики.

Среди всего этого кавардака Роже Клаксон, рыдая, пишет письмо:

– Мой адмирал, настоящим сообщаю, что я предатель и обманщик…

Филип Деланкур крепко взял под локоток господина Велосипедова.

– А теперь, месье, прошу вас громко повторить все то, что вы мне поведали в Петербурге.

Господин Велосипедов с опрокинутым лицом:

– Я не мошенник, я жертва! Его сиятельство граф Опоясов заставил меня делать фальшивые векселя! Он и вашего батюшку погубил, милая Катя!

Сказав это, г. Велосипедов отпал в полуобмороке. Одна из сестричек Агриппины предложила ему холодное полотенце.

– Ты раскаялся, мой цыпленок? Тю-тю-тю, будешь честненьким?

– О чудесная! – г. Велосипедов положил ей голову на колени.

– Так вот ваше истинное лицо, ничтожество и подлец! – крикнула Катя графу.

– Посмотрите на ваше собственное лицо! – высокомерно сказал Опоясов. – Оно все в саже! Пушечный, заводи мотор, поехали из этого вертепа!

– Сами заводите, ваше сиятельство! – рявкнул важный механик.

– Рехнулся, дурак?! – взвизгнул граф.

– Сами вы дурак, ваше сиятельство!

– Нет, ты дурак!

– Нет, вы!

– Не спорь с ним, мой котеночек! – вторая сестрица Агриппины погладила Пушечного по щеке, и тот мгновенно растаял.

– О нежнейшая!

Тем временем Формидабль обратал графа Опоясова и задал риторический вопрос:

– Надеюсь, у нас не будет неприятностей с Россией, если в это дело слегка вмешается французский флот?

– И русская авиация на паритетных началах, – сказал Владислав и потащил к выходу обмякшего Клаксона.

Когда силы зла были выдворены, хозяин вынес в зал две корзины с бутылками старого бургундского.

– Теперь все девочки пристроены, – с большим удовлетворением произнес он.

Воцарилось общее веселье.

Все девочки пристроены,

И мальчики в порядке!

Веселье восстановлено

На съемочной площадке!

Под потолок фонтан минут!

Бургундского салют!

Как славно все настроены

На съемочной площадке!

Все девочки пристроены,

И мальчики в порядке!

Под потолок фонтан минут!

Бургундии салют!

На ночной улице граф Опоясов, поднявшись с тротуара, пригласил Роже Клаксона в автомобиль.

– Садитесь, товарищ по несчастью. Мы оба жертвы невежества.

Клаксон, кряхтя и всхлипывая, влезает в машину. Граф за рулем.

Он гонит «паккард» по пустым улицам, рулит совершенно по-дурацки, стукается об углы, разбивает фары и, в конце концов, загорается. Так, пылая, «паккард» выезжает на набережную Сены и сваливается в воду.

Минута тишины, и на набережную выбираются Опоясов и Клаксон, мокрые и оборванные.

– М-да, – неопределенно промолвил граф.

– Вам нравится Париж? – светским тоном спросил Клаксон.

– Хорошо бы освежиться, – проговорил граф.

Клаксон, хихикнув, извлек из карманов две неповрежденные бутылки.

– Прихватил в трактире. Так, машинально. Где будем пить, мой граф?

– Под мостом! – твердо сказал Опоясов и направился в данном направлении.

Эпилог нашего фильма – это настоящий ликующий, с оглушительной, но чудесной музыкой хеппи-энд.

По набережной Сены в автомобиле «Рено» едут счастливые супруги Катя и Филип. Они направляются в Гавр получать новый броненосец. Филип в блестящем офицерском мундире, на руках у него дивные младенцы-близнецы, один говорит по-русски «папа», другой по-французски «мама».

В небе над Сеной курсом на Неву движется фантастический летательный аппарат. На нем другая пара счастливцев – Сюзан и Владислав.

Двое ободранных клошаров опустошенными взглядами из-под моста провожают блистательные экипажи нашего хеппи-энда. В клошарах не без труда, но все-таки отчетливо мы узнаем «силы зла» – графа Опоясова и бывшего лейтенанта Клаксона.

Силы добра поют заключительные куплеты.

Москва – Париж, 1977

«О, этот вьюноша летучий!»

Сценарий музыкального фильма по мотивам старинных русских повестей и сказок

В давние времена

в Печинске-Горшечинске

сидел Петухан Куриханыч,

да поохал в Суму-Заплечинску,

а там Заплетай Расплетаич. Ну и дела.

Под лихой, едва ли не разбойный посвист проплывают внизу, покачиваясь, нежно-зеленые новгородские поля, темный бор, холодное озеро, по глади которого бегут тени рваных облачков… А вот и наша тень проходит, тень человека с босыми ногами, летящего на больших нелепых крыльях.

За озером открывается нашему взору белокаменная златоглавая церковь и кучка деревянных домишек вокруг нее.

…

На площади городка, где царит послеобеденная дрема, трое заспанных стрельцов, почесываясь, наводят великанскую пищаль на подлетающую к городку черную точку.

Разинул рот приезжий мужиченко:

– Никак упырь летит ай кикимора?

– Упырь! – передразнивает мужичонку стрелец и поясняет с некоторой даже гордостью: – Дворянский сын Фролка Скобеев за сластями прилетел.

На площади купцы торопливо запирают лавки.

Выстрел. Подламывается тренога, и пищаль падает в грязь, едва не зашибив крутившуюся под ногами стрельцов свинью. Стрельцы, сплевывая и зевая, ложатся спать на солнцепеке.

Низко-низко над площадью пролетает Фрол Скобеев: выпуклые блестящие глаза, лихо подкрученный ус, босые пятки. Озорно свистя и ухая совой, юноша опускается на лотки с пряниками, быстро набивает сластями запазуху, потом – крылья под мышку – улепетывает с площади прочь. Его никто и не думает преследовать, кроме собак, гусей и поросят.

– Одно дело – улетит…

ТИТРЫ

фильма

Фрол Скобеев забрался на макушку сосны, приладил за спиной крылья и сиганул вниз.

Худо-бедно, но крылья перепончатые с бисерной бахромой несут его среди воздушных струй, и на душе у него от этого привольно и он поет:

Говорят, Москва

Больно бьет с носка,

А меня, Москва,

Будешь ты ласкать!

На печи меня горячей

Не удержите силком,

Отправляюсь за удачей,

Эх, за птичьим молоком!

Или буду я полковник

В шитых золотом портках,

Или буду я покойник

Под забором в лопухах!

Говорят, Москва

Больно бьет с носка,

А меня, Москва,

Будешь ты ласкать!

Вдруг оборвалась песня: Фрол Скобеев углядел с высоты медлительный поезд: без дороги по полям ехала шагом конная стража, а за ней карета с окошком, а потом еще конники, дворянские дети и смерды с пиками, а за ними туго груженных подвод десять или двадцать.

В глазах юноши зажигается шальной огонек, который будет всегда появляться в них перед рисковыми делами. Фрол круто снижается.

Душно, тряско, муторно в обитой изнутри пуховыми подушками боярской карете… Впрочем, хозяин карет стольник Нардин-Нащокин, сам расплывшийся, как подушка, умудряется и здесь спать в охотку, с присвистом. Мается, тоскует в карете дочь его красавица Аннушка, а мамка ее Ненилушка, продувная бестия, пытается прельстительным шепотом утешить девицу.

– Разбуди-ка батюшку, Ненилушка, – умирающим голосом попросила Аннушка. Мамка тут же поймала кружившую в карете пчелу и бесцеремонно засунула ее в нос боярину. Нардин-Нащокин проснулся и извлек из носа насекомое.

– Пчела, – говорит он. – Пчела осмелилась в ноздрю… Четвертованию подлежит…

Аннушка так, чтобы батюшка видел, снимает с крючка золоченую клетку с щеглом, открывает ее и подносит к окну.

– Лети, сизая птица, в родный лес и поведай птахам и зверюшкам, как деву красную замуж везли за незнакомца, – ломким да со слезой голосом говорит она.

Стольник всхлипывает, выпускает пчелу.

– Нешто, Аннушка, худого я хочу своей дитятке? Смотри, каким соком ты налилась – замуж тебе в самый раз…

Аннушка задумчиво смотрит в бездонное небо, куда полетел щегол, и замечает вдалеке некую крупную птицу.

– Небось, за старого отдадите, за крючконосого, – хнычет она.

Мамка, подыгрывая ей, заливается в три ручья.

– За рыцаря отдам! – восклицает стольник. – За лучшего вьюношу из Книги Бархатной! Даром ли твой батюшка Нардин-Нащокин первый стольник при царе?!

…Птица на глазах Аннушки растет-растет и вот оборачивается ясноглазым молодцем Фролом Скобеевым.

– Ахи! – всплескивает руками девица.

– Ахи, молодчик какой! – взвизгивает Ненилушка.

Фрол уже летит вровень с каретой, буравит лихим взглядом боярскую дочь.

Стольник высовывается из окошка. Свят, свят, свят! Вид летящего человека несказанно обижает его.

– Пымать! – кричит он страже. – Пымать дерзостного колдуна! В железа его!

– Ахи! – кричат женщины. – Ахи!

Стража на толстозадых конях неуклюже пытается поймать Фрола, но тот облетает карету с другой стороны и угощает Аннушку маковой головкой в сиропе.

– Кто ты есть, лебедушка, и как мне тебя называть? Как в памяти тебя держать? – спрашивает Фрол, трепеща крыльями и норовя цапнуть девицу за белу рученьку.

– Ах – увы, я есть несчастная Аннушка, и хотят меня за крючконосую турку замуж отдать, – лукавясь и посасывая сласть, отвечает девица. – А кто ты есть, крылатый молодец, и как мне тебя называть? Как в памяти тебя держать?

– Я есть…

Вдруг один из конников изловчился, набросил аркан на ноги Фролу. Юноша сброшен наземь. Стражники кинулись на наглеца и ну его трепать.

Визжат и причитают женщины, ржут кони, ругаются и харкают мужики. Фрол храбро защищается, но под градом ударов он вынужден бросить крылья и зайцем улепетнуть в поля.

Умчалась в погоню стража. Захрапел в пуховых подушках стольник. Аннушка со слезами поднимала с земли перепончатые крылья.

Милое ты наше чадо.

Послушай учения родительского,

Не пей, чадо, зелена вина,

Не прельщайся, чадо, на красных жен…

Жалостное пение звучит во дворе Скобеевых: сын собирается в Москву. Матушка в слезах снаряжает его в дорогу, извлекает из сундука сильно траченную молью дворянскую справу. Седоусый батюшка под яблоней с превеликим трудом составляет какое-то послание, временами поплевывая в чернильницу. Сам Фрол примеряет то шапку с лысым мехом, то расползающиеся сафьяновые сапоги, то заскорузлый кафтанец. То и дело он поглядывает на свое отражение в колодце и всякий раз остается собой доволен. Но вот он берет в руки отцовскую старую саблю, примеривается к ней и уже не смотрится в колодец, а застывает, вперив взгляд свой в далекие края, где ждет судьба-судьбинушка.

Отец подводит к нему оседланного мосластого мерина и протягивает скатанное в трубочку письмо.

– Отыщи, чадо, на Москве князя Путилу Ловчикова и вручи ему мою грамоту. Авось, вспомнит, как мы с ним вместях Сигязмунда трепали и породнились в боях…

Фрол с поклоном принимает послание, целует батюшку, целует матушку, садится в седло.

Не ходи, чадо, в пиры и братчины

Не пей, чадо, двух чар заедину… —

поет матушка.

– Слово ваше, матушка, – отвечает Фрол, само смирение.

Не думай, чадо, украсти-ограбити

и обмануть-солгать, и неправду учинить… —

поет батюшка.

– Слово ваше, батюшка, – отвечает Фрол, смахивая слезу.

Не знайся, чадо, с головами кабацкими,

Да не сняли бы с тебя драгих порт…

– Слово ваше, матушка…

Не прельщайся, чадо, на злато и серебро,

Не сбирай богатства неправого…

– Слово ваше, батюшка…

Мать идет у стремени, провожает Фрола за околицу села.

– Эх, – вздыхает Фрол перед необозримым простором, – кабы псы нащокинские у меня крылья не отняли, я в Москву за неделю б долетел!

– Пресвятая Богородица, спаси и помилуй, – крестит его мать, – по дороге б тебя за крылья убили, сынок.

Фрол стегает мерина, тот начинает галопировать, и благостная мелодия увещеваний сменяется дерзким ритмом первой песенки:

На печи меня горячей

Не удержите силком!

Отправляюсь за удачей,

Эх, за птичьим молоком.

И вот перед нами предстает Третий Рим – старая Москва. Горят на солнце кресты и купола, шумит торг на площади.

Вдруг протрубили трубы. Проскакали, угощая толпу батогами, ушастые всадники. Прошел с бердышами стрелецкий полк. Впереди полка на игреневом жеребце гарцевал писаный красавец Томила Ловчиков.

В руке у него была заморская новинка – подзорная труба, к которой он то и дело приближал свое око.

– Эй, подари народ московский, Томила Путилович, – гаркнула хриплая глотка из толпы, в которой зажат был и растерявшийся от столичного великолепия Фрол Скобеев.

Томила махнул рукой, и из зарукавья вылетели деньги.

– Серебром сыпет! – ахнули в толпе. Началась свалка, а любимец базарного люда юродивый Вавилон заголосил:

Батя князюшки Томилы

С Сигизмундом воевал,

А его сыночек милый

Девкам юбки завивал!

В подозрительную трубку

Углядел свою голубку!

Вслед за стрелецким полком на площади под свист флейты появляется полк иноземного образца, мушкетеры. Впереди вышагивает граф Шпиц-Бернар полярного рода. Вавилон приплясывает уже перед ним.

А вот немчура продажная,

Очинно даже важная!

Палаш как спица!

Нос как синица!

В ушах чечевица!

Рылом паскуден!

Годится на студень!

Кому полпудика?

Толпа хохочет.

– Вот дает Вавилон! – А ничего не понимающий граф благосклонно улыбается, бросает горсть медяков.

– Алон, алон, шмуциг канибалья! – покрикивает он своим балбесам-мушкетерам.

Фрола затолкали, оглушили, он поражен наглостью Вавилона, своеволием московской толпы, но вот открываются ворота, и выезжает царь.

– Здравствуй, батюшка свет великая надежда государь! – одним духом вопит толпа и становится на колени.

Медленно едет верхом благостный, словно смазанный подсолнечным маслом царь, держа на сгибе левой руки сокола-охотника, держа по правую руку любимого боярина Нардин-Нащокина.

Стольник сейчас отнюдь не похож на расползшуюся подушку. Он подобрался в седле, поблескивает на солнце боевой доспех, веет на ветру выдающаяся нащокинская борода.

– Ах что за борода приглядистая у князя Нардина, – завистливо шепчутся в свите бояре, – ну чисто персидский шелк. То-то его Государь послом назвал вместо Кукинмикина… Репрезентация…

– Фальчь одна, – ядовито шипит козлобородый князь Кукинмикин. – Лживая борода у Нардинки, приклеенная…

– Однако какие чуши, князюшка Кукинмикин, – фарисействуют бояре. – Нешто Государь полюбил бы приклеенную бороду?

– Будет час, докажу, – шипит Кукинмикин. – Всем окажу позор нащокинский…

Между тем царь подзывает гарцующего в отдалении Томила Ловчикова и говорит Нардин-Нащокину.

– Чем не зять тебе, князь, сей вьюноша? И родом знатен и сундуки доверху набиты покойным Путилой Давыдычем.

Нардин-Нащокин благоговейно целует царю руку, невольно при этом щекоча его бородой, что Государю отнюдь не противно.

– Знакомо ли тебе, князь Томила, имя Аннушки? – спрашивает царь рыцаря.

– Уж третий дён по ней сохну, великий государь, – с нагловатой томностью отвечает тот. – Гляжу, гляжу и наглядеться не могу…

– Куды глядишь? – встрепенулся и грозно выпучился Нардин-Нащокин.

– В сие отверстие, – медоточиво пропел Томила и показал в подзорную трубу. – Пять бочат икры да пару жеребцов отдал я графу Шпиц-Бернару за чудодейственный дальновидец, и вот я вижу ангела в окошке…

В окуляре действительно изумленный стольник видит свою дочку, что кручинится в окне светелки.

– Ай, соблазн великий, ой-я-яй, – бормочет он. – Ай, молодыя молоки́…

…Царский поезд, блестя, позванивая, стуча копытами, проходит мимо Фрола, и все это диво, как в зеркале, отражается в его глазах.

– Или буду полковник, или покойник… – сквозь зубы бормочет он.

Он решительно поворачивается и тащит за узду своего мерина. В ушах у него возникает благостное родительское увещевание, но он только отмахивается.

КАБАК. В сумрачном сводчатом помещении яблоку негде упасть: пирует, поет и пляшет базарная братия, а во главе стола Фрол. Он держит в руках здоровенную чашу.

– Эй, гуляй! – кричит он хмельным голосом. – Эй, играй, органщик! Вавилон, пляши! Месяца не пройдет, а Аннушка Нащокина моею будет!

Швыряет из зарукавья несколько монет, присоединяется к общему плясу. Кабацкий люд откровенно глумится над «деревенщиной». Дико гудит увеселительный орган. Горбатый и косматый Вавилон отплясывает с воблой в зубах.

В это время к целовальнику подходит востроглазый молодой человек, скромно, но чисто одетый, по виду приказный дьяк.

– Это кто ж там такой смелый гуляет? Дворянин?

– Чином-то дворянин, а пупо́м – босотва деревенская, – пренебрежительно ухмыляется в бороду целовальник.

А Фрол все швыряет серебряные рублевики да и сабелькой размахивает победно. Он еще наивен и лопоух, и собутыльники кажутся ему едва ли не братьями.

Как приехал к нем молодчик

С вострой саблей, с серебром.

Храбрый, как индейский кочет,

В польской шапочке с пером! —

голосит Вавилон.

Из грязи!

Да в князи! —

вопят питухи.

Востроглазый молодой человек пробирается к Фролу, а вдруг на секунду задумался, глядя в раскрытые двери на зеленое вечернее небо, на рогатый месяц. На контуры куполов и башен. Кажется ли ему или впрямь светится, подмигивает призывно окошко в светлице?

– Эй, голытьба, пейте за лебедушку мою, за благонравную Аннушку! – крикнул он и бросил еще горсть монет. – Все крепости за нее порушу! Самому черту лунному рога обломаю!

Громовой хохот был ему ответом.

Как молодчик знаменито

Сыплет деньги от дверей!

Чай губа у них открыта

На боярских дочерей!

Из грязи!

Да в князи!

Востроглазый пытливо приглядывается к Фролу. На губах его бродит непонятная усмешечка.

– Ишь ты, соколик, сам черт ему не брат… – шепчет он.

Кабак опустел. Целовальник со сторожами выносят обессилевших питухов. Особенно не церемонятся – раскачают да швырнут в звездный проем двери. Один лишь Фрол Скобеев еще колобродит вокруг гнуснейшего стола, да крадется за ним тенью востроглазый Онтий.

Испей-ка, брат, еще чару зелена вина,

Запей ты чашей меда сладкого,

Хлобыстни ты еще и пива горького

В радость себе и в веселие, и во здравие…

Так подначивает Фрола Онтий, а тот дважды себя упрашивать не заставляет: испивает, запивает и хлобыщет. В конце концов, совершенно обезумев, он обнимает Онтия, жарко целует, бормоча:

– Аннушка моя, лебедушка, голубушка…

После этого Фрол падает наземь без чувств и без движения, а Онтий говорит целовальнику и сторожам:

– Портки с него сымите парчовые и чиры, и чулочки полосатые, кафтан и рубаху – все долой! Бросьте его здеся в канаву, в лопухи, да накройте до утра гунькою кабацкою.

Спит необъятная Москва, только собаки брешут, да караульные покрикивают, да бледные лунные лики маячат кой-где в оконцах светелок, да храпит обнаженный Фрол Скобеев, еще не покойник, но уже в лопухах.

Впрочем, не все, не все спят в этот поздний час по Москве. Горит свеча в богатом мрачном доме боярина Кукинмикина, сидит боярин в высоком кресле наподобие трона, а у ног его свернулся, положив голову на колено, уже известный нам востроглазый Онтий.

– Повествуй далее, Онтий. Повествуй, ягодица моя клубничная, – говорит боярин, поглаживая молодого человека по волосам.

– И подумал я слабым умишком, солнышко-князь, а как бы нам энта наглая вьюноша верной слугой стал, до позорил бы лютого нашего ворога Нардин-Нащокина перед Государем-батюшкой, – запел Онтий, по-собачьи глядя на боярина снизу.

– Да бороду бы ему оторвал! – взревел вдруг, вскакивая и потрясая руками, Кукинмикин.

– Да и стал бы ты, солнышко-князь, первой в Думе головой! – возопил Онтий и трепетно обхватил боярские ноги.

Фрол Скобеев проснулся в лопухах, тряхнул головой и увидел свои босые ноги и живот, еле прикрытый гадостным рваньем. В ужасе вскочил он и, ничего еще не понимая, но понимая лишь страшное несчастье, опрометью помчался куда глаза глядят.

– Эй, жених! – с хохотом заорал ему вслед Вавилон. – Иди сюда, опохмелись перед сватаньем!

В ответ лишь чаще замелькали босые пятки честолюбца.

Ивановская площадь в Кремле. Семь высоких каменных лестниц опускаются на площадь от зданий приказов, а на этих лестницах и возле них, и вокруг «Ивановской палатки» суетится народ, бойко орудуют перьями площадные подьячие, составляя «закладные» и «заемные кабалы», объегоривая темных мужиков, приехавших в Москву за правдой-маткой.

Вот на эту площадь нелегкая и занесла ограбленного и униженного Фрола. Он все еще словно пыльным мешком из-за угла ударенный, все еще его на жарком солнце колотит колотун…

А вокруг Фрола опять происходит нечто не совсем для него понятное: начинается народное дерзкое представление о Ерше. Площадь очищается в середине, и на нее важной поступью выходят судьи – боярин Осетр да воевод Сом, да судные мужики Судак и Щука-трепетуха.

Лещ да Головль приносят в суд жалобу на Ерша-Ершовича, сына Щетинникова. Он – обмерщик да обворщик, постылая собака да лихая забияка, щетиньем нас своим острым изувечил, насильем нас своим подлым покалечил, хочет поморить смертью голодной в нашей воде плодородной, государи-судьи.

А вот и сам выскакивает на площадь наглый дворянчик Ерш-Ершович, лихая образина, раковые глаза, острые щетины.

– Э-э, я сын боярский,

Верный слуга царский!

А если я хозяин плохой,

Так хоть кидайте в озеро башкой!

Крутятся, пританцовывают вокруг мелкие рыбы, требуют для Ерша наказания.

А вот придет Вавила,

Возьмет Ерша на вилы,

Придет Антроп,

Повесит Ерша под строп,

Придет дочерь его Варя,

Она Ерша сварит,

Придет верблюд,

Разольет Ерша на семь блюд,

Придет клевать кочет,

Поплюет на Ерша, не захочет,

Придет тады Вавила,

И заварит из Ерша мыло.

Рыбы обступают Ерша со всех сторон, тянут сеть, но ловкий проходимец крутится по площади и с каждым пируэтом как бы невзначай подкидывает золотые к ногам судей.

…Едва начал Фрол разбираться в смысле происходящего перед ним пляса, едва начал сочувственно прихлопывать, присвистывать своему сословному брату Ершу-Ершовичу, как вдруг…

– Пади! Пади! – послышались жуткие крики. – Берегись! Берегись! Спасайтесь люди добрые! Держи воров!

Всадники с батогами ворвались на площадь, стали сечь толпу и хватать дерзких скоморохов. Толпа понесла Фрола, и вдруг он увидел, что по краю площади медленно едут два начальника – князь Томила Ловчиков и граф Шпиц-Бернар.

Фрол схватился за подштанники. Цело ли батюшкино заветное письмо?

Сказалось – цело!

– Авось-ка Ловчиков даст мне какой-никакой кафтанец со своего плеча… – бормочет он.

Фрол, отчаянно работая локтями, пробивается вплотную к всадникам и выкрикивает:

– Эй, князь Томила Путилович, знакомо ли тебе имя Скобеевых?

Но князь даже не услышал крика. Образ Аннушки, томящейся в окошке, все витает перед ним. Он оторвался от своего «дальновидца» и обратился к спутнику.

– Видал ли ты, граф Шпиц-Бернар, невесту мою Аннушку?

– Энгельхен! – рявкает бравый капитан. – Большой голубчик! – он показывает руками. – Цветущий блум! Цветущий плум!

– Ах, Аннушка… – вздохнул было Томила, но не успел закончить вздоха, как был стянут с седла железной рукой оборванца. Сильнейшая пощечина сбила князя с ног.

– Я те дам, ах Аннушка! – орал ужаснейший оборванец. – Аннушка моя!

Княжья стража налетела вихрем на голыша. Взметнулись сабли, но князь остановил расправу.

– Батогов ему! – томно сказал он. – Да смотрите не до смерти.

– О, джентль хат! – восхитился граф. – О лямур! О херц! Бабешка!

Рыцари уехали, а над поваленным Фролом засвистели батоги. Юноша скрипел зубами от боли и стыда.

– Ну, Москва… и верно ты бьешь с носка… – шептал он.

Ушли мучители, разбрелись бессердечные ротозеи, а Фрол Скобеев все лежал распростертый в грязи, глядя в веселое небо, где еще недавно летал хозяином. Вдруг ласковый голосок долетел до его слуха:

– Вставай, дворянский сын, да возьми себе платьице по чину.

Изумленный Фрол резко садится и видит перед собой опрятного милого вьюношу (это, разумеется, Онтий), который одной рукой протягивает ему кафтан и саблю, а другой держит под уздцы справную кобыленку.

– Кто ты есть, лукавый человек? – подозрительно спрашивает Фрол.

– Я есть пскопской купец и Скобеевых род хорошо знаю. Возьми-ка, Фролушка, кафтанец позор прикрыть, возьми лошаденку для помочи, а что с сабелькой делать, ты, видать, сам знаешь.

– А была не была!

Фрол вскакивает, мигом натягивает кафтан, хватает саблю, свистит сиим острым предметом направо-налево.

– Ну, Томила, ноне берегись!

– Хорош витязь, хорош, – умильно приговаривает Онтий и вдруг, схватив лошадь за хвост, резко поворачивает ее под саблю.

– Вжих! – опускается сабля, и в руке у Онтия остается лошадиный хвост.

– Караул! – завопил хитрец на всю Ивановскую, потрясая хвостом. – Держи вора! Хвост моей кобыле отрубил, супостат!

Прибежали караульные с бердышами, обратали Фрола, давай его давить.

– А ну, тащите его к судье Шемяке! – распорядился Онтий.

Вдруг из толпы кубарем покатился под ноги стражи юродивый Вавилон.

Отчаянным усилием Фрол сбрасывает с себя караульных, пускается в бегство, но ненароком сбивает с ног проходивших по площади попа с попадьей и насмерть зашибает их беленькую собачонку. Толпа настигает Фрола. Поп, громко рыдая, потрясает трупиком собачки.

– Ахи-ахи, братия, кобелек сей был нам с матушкой аки сын родной! Тащите убивца к Шемяке-судье!

Разросшаяся толпа с Онтием и попом во главе волочет Фрола пред грозны очи праведного судьи Шемяки. И вновь Фрол с помощью Вавилона вырывается и задает стрекача.

Он бежит по мосту над глубоким рвом, а навстречу ему бегут судейские мужики с кандалами да наручниками.

– Знать, погибель моя пришла. Прощай, Аннушка, – прошептал Фрол, закрыл глаза и сиганул вниз с моста.

Вот ведь беда – падает незадачливый самоубийца не наземь, а на черного козла, которого за веревку вел рвом некий посадский.

Козел лежит без дыхания, а посадский, оседлав Фрола, вопит на всю Ивановскую:

– Отца моего ро́дного зашиб насмерть, басурманин! Тащите его к Шемяке, православные!

Толпа, плотоядно журча, валится в ров, но Фрол успевает тайком поднять с земли камень, обернуть его тряпицей и сунуть за пазуху. Он встает на ноги, и по лицу его мы тотчас понимаем, что встал тут уже новый Фрол, ожесточенный, а прежний лопоухий «деревенщина» разбился вдребезги.

СУД. Шемяка-судья, засиженный мухами, выдавливая на слоновьем своем носу назрелые угри, ведет процедуру запросто.

– Глаголь! – тычет он в истца свободным пальцем, подозрительно напоминающим корень растения хрен.

Онтий с поклоном глаголет:

– Праведный судья, сей лихоимец хвост отрубил у моего коня.

В виде доказательства он показывает хвост.

– Отвечай! – тычет пальцем Шемяка в ответчика.

Фрол молча вынимает из-за пазухи тряпицу с камнем, показывает судье и подмигивает.

– Эге! – говорит Шемяка, понимающе кивает Фролу и даже забывает про свой нос.

– Пусть лошадь твоя, добрый человек, останется у лихоимца, пока у ней хвост не отрастет, а как отрастет, так и заберешь.

Онтий в растерянности раскрывает рот.

– Глаголь! – тычет пальцем судья в попа.

– Сына, сына родного у меня супостат зашиб, праведный судья! – восклицает поп, показывая собачонку.

– Отвечай!

Фрол вместо ответа снова вынимает свой узелок. Шемяка вопросительно показывает два пальца, Фрол дважды подмигивает. Нос забыт уже окончательно. Приговор таков:

– Пусть супостат возьмет у тебя попадью и добудет с нею тебе нового сына, а как добудет, заберешь.

– Ай! – вскрикивает попадья и трясется, как от щекотки. – Ай-ай-ай!

– Глаголь! – тычет пальцем Шемяка в посадского, и тот с ходу начинает вопить, показывая всем черного козла.

– Отца родного моего зашиб басурманин! Рассуди, праведный судья!

– Отвечай!

Фрол в третий раз показывает свой узелок. Подмигивает трижды. Шемяка в восторге теребит свой нос и выносит приговор.

– Пусть басурманин сей встанет под мостом, а ты с моста сверзнись и убей его. – Посадский от страху садится на пол в собственную лужу.

…Из суда Фрол вышел гоголем и прямо с крыльца прыгнул в седло. Хоть и бесхвостая, а все-таки лошадь своя!

– Эй, где попадья? – крикнул он.

– Тута я, тута! – вскричала непосредственная женщина, но поп пресек ее порыв и поцеловал Фролу руку.

– Оставь мне матушку, а я тебе десять рублев подарю.

– Двадцать! – рявкает Фрол.

Поп отсыпает монету.

– Оставь мне жизнь, благородный вьюнош, – просит посадский, – а я тебе тридцать рублев дам.

– Сто! – рявкает Фрол и тут же получает эту сумму.

Тут на крыльцо вышел судья Шемяка и протянул руку.

– Давай твои посулы-то, мил-человек. Чего у тебя в тряпке, золото али камни?

– Камушек! – усмехается Фрол и показывает судье свою булыгу.

– Господи! – тут же возопил судья и осенил себя широким крестом. – Благодарю тебя, Господи, что по нему судил, а то бы он меня ушиб!

Фрол стегнул лошадку и поскакал по бревенчатой мостовой, напевая свою песенку. Вслед ему из-за угла поглядывал посрамленный, но довольный Онтий.

– А-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха, – безудержно хохочет в своем кресле-троне князь Кукинмикин. Перед ним стоит, скромно хихикая, Онтий. По всему видно, он только что закончил доклад о сегодняшнем приключении.

– Ай да молодчик! Ай да Фрол Скобеев! – грохочет князь. – Эдакий соколик отобьет у Томилы нащокинскую девку, как пить дать! – Смех вдруг обрывается. – Вот только как нам эдакую птицу в свои тенета уловить? Ему и впрямь сам черт не брат…

– Брат! – восклицает вдруг Онтий, словно его осенила блестящая мысль. – Черт ему станет брат!

– Чего придумал, Онтий? – прищурился боярин.

– Прикажите, солнышко-князь, доставить сюда графа Калиостро.

– Кого-кого? – с недоумением спросил боярин.

– Того еврейского черной магии мозголова, что в прошлом годе к вам в гости пожаловал. Вы его как тады в подвал отправили, так и забыли.

– Эй, слуги! – крикнул боярин. – Подать сюда колдуна!

Сумерки спустились вновь над Москвой, но томный князь Томила все посматривает с седла в свой заветный «дальновидец» да поет нежным голосом:

Много в мире есть красных райских птиц,

Всех краснее их моя Аннушка…

Мы совьем гнездо для своих яиц,

Свет-боярышня моя Аннушка…

А за углом бревенчатого сруба притаился уже с обнаженной саблей Фрол Скобеев. Блестят его глаза и зубы в мстительной усмешке.

Эй, Томила-болван,

Скидавай кафтан!

Скидавай порты!

Погляжу, кто ты!

Князь?

Или грязь?

С этой песней Фрол вылетает из засады на своем бесхвостом коне и сечет княжью стражу направо-налево, а когда все уже всадники посечены, стаскивает беззащитного увальня-князя на землю и задает ему батогов по мягкому месту.

Князь рыдает. Месть совершена. Фрол поднимает подзорную трубу и с несказанным удивлением видит в окуляре Аннушку. Дева мечтательно глядит из оконца на луну, подперев сочные груди белыми рученьками. На лице Фрола появляется мечтательная и в то же время дерзкая, чуть ли не разбойная улыбка.

Эй, голубка-красногубка,

Что ты спать не идешь?

Может, сокола ты ждешь?

Ястреба своего долгожданного?

– Кто ты есть, тать лесная, что над русским князем ругаешься? – слабым голосом спрашивает Томила, подтягивая штаны.

– Твои псы меня батожили, а я тебя, потому как наши отцы побратимы, и я твой брат. На, читай! – Фрол протягивает князю отцову грамоту.

Стоило только чувствительному князю краем глаза взглянуть на грамоту, как он разразился сладкими рыданьями и бросился Фролу на шею.

– Братушка! Братушка мой любезный! Как был я одинокая вьюноша во всем свете, так ты ко мне пришел, и тепло мне стало на сердце! – князь осыпал новоявленного братца поцелуями. – Подарю тебе, Фрол, свой кафтан и хлебную службицу добуду.

– Штаны-то подтяни, – пробурчал Фрол.

– Его сиятельство граф Калиостро, почетный доктор Оксфорда и Праги, – торжественно объявляет кукинмикинский тамбурмажор.

Слуги вносят в палату бочку с солеными огурцами. Некоторое время поверхность рассола остается невозмутимой, потом лопается несколько пузырьков и из бочки вылезает маленький старичок, почти карлик с жалкими остатками парижской завивки и в кружевах. Чихает.

– Сырость, – говорит он скрипучим голосом. – В этой проклятой бочке желтеют кружева. – Он достает из рассола корявый огурец, удивительно похожий на его собственный нос. – Как называются эти отвратительные плоды?

– Соленый огурец, ваше сиятельство, – с поклоном отвечает Онтий.

– Так я и знал. В 899 году этой эры мэтр Овидиус предсказал мне люмбаго от соленого огурца. Сик! Будь проклят тот час, когда я повернул лошадей в Московию.

– Простишь ли, батюшка, – конфузливо говорит Кукинмикин. – Мы тебя в то залетье как засунули по хмельному делу в огурцы, так и забыли… эка – цельный год, батюшка, в рассоле прел…

– Год это ерунда! – кричит Калиостро. – Кружева! Поясница! Нос! Никак не лучше гостить в аду, у Вельзевула. Тот тоже забывчив, хам!

Онтий что-то зашептал боярину на ухо. Тот заулыбался, закашлял в кулак, закивал, потом обратился к Калиостро.

– А ты, батюшка, небось, видел самого-то Сатану?

– Имел неудовольствие, – сухо ответил чародей, чихнул и кряхтя полез обратно в огурцы. – Пардон, я спать хочу.

– Погоди, граф! – крякнул боярин. – На том свете выспимся!

– Ты в этом уверен, светлейший князь? – с неожиданной острой улыбочкой и сарказмом вскинул бровь чародей.

Тут к бочке подступил любезнейший Онтий.

– Ваше сиятельство, добрейший наш хозяин желает посмотреть на ваше великое искусство. Возможно ли преобразить сию палацу в чертог Князя Тьмы?

Калиостро, уже сидя по горло в рассоле, хитровато прищурился на заговорщиков.

– Вполне возможно, синьоры. Но в награду вы отправите меня в Европу вместе с этой кадушкой. Я к ней привык, синьоры. Сик!

Рассол сомкнулся над его головой.

Ивановская площадь, как всегда, шумит, судит, рядит, шельмует, торгует, ворует. Сюда стекаются жалобщики со всей страны, отсюда расходятся лучи правосудия.

Вот шестеро мужиков в белых холщовых рубахах, разинув рты, пробираются в толпе. У пятерых из них под мышкой по гусю, у шестого на плече торба с лаптями.

– Эй, мил-человек, – останавливает мужик хмельного, как всегда, и страшненького Вавилона, – укажи-ка нам самого хитрого подьячего для суда.

Вавилон без церемоний засовывает руку за пазуху мужику, вытаскивает оттуда пару яиц, крендель да горсть медных монет. Довольный показывает:

Подходите не робея —

Фрол Иванов сын Скобеев!

Эта красная лиса

Вам покажет чудеса!

На торгу одну неделю

Да накрутит вам куделю!

Освежует липку

За одну спасибку!

Мужики, ничего не поняв, благодарят Вавилона. А Фрол Иваныч и впрямь уже свой человек на Ивановской площади, где еще неделю назад валялся избитый в грязи. Бумаги у него в руках порхают, как голуби, а перья трещат. Видно, что новое дело ему по душе – глаза блестят, щеки разрумянились.

– Рассуди, батюшка, нас братьев, – кланяются ему шестеро мужиков. – Тятя покойный оставил нам пять гусей, никак поделить не могём. С-под Казани пёхом пёрли за правдой, по пять пар лаптей сточили.

Фрол мгновенно разбивает братьев по парам, каждой паре вручает по гусю, а себе берет двух самых жирных.

– Вы все будете сам-третей, да и я сам-третей. Вот вам и правда!

Восхищенные мужики низко кланяются.

– Ай, спасибо, сударь! Как ты нас складно рассудил.

Подьячие Ивановской палатки подталкивают друг друга плечами, подмигивают и напевают:

Обманул судью Шемяку,

Взял одра, козла, собаку,

А теперча фарисей

Взял себе таких гусей!

Он еще накуролесит,

Если только не повесят…

Фрол вдруг «сделал стойку» – эге-эге-ге, да на ловца и сам зверь бежит – и как был с двумя гусями в руках, полез в толпу.

По площади важно проплывала насурмленная, нарумяненная «мамушка» Ненила. На ее порочном лице играла неопределенная улыбка.

– Куплю кочета, кочета черного куплю с одним глазом с человечьим сказом, – вполголоса приговаривала Ненила, ни к кому не обращаясь.

– Покуда кочета ищешь, сударка, возьми-ка себе двух гусей в подарку. – Фрол Скобеев поклонился и вручил мамке казанских птиц. – А в придачу вот тебе, сударушка, три рубля.

– А тебе чего от меня надоть? – хитровато прищурилась Ненила. Конечно, не может она признать в бородатом справном молодчике того босоногого «летучего» юнца, что видела в новгородских полях.

– А извольте только запомнить меня, госпожа Ненила, – весело сказал Фрол, снял шапку и показался.

У меня синий глаз,

Режет он как алмаз!

Я из леса!

У меня рыжий ус,

Никого не боюсь!

Даже беса!

В покоях боярина Нардина-Нащокина пыльные солнечные лучи, тишина… лишь жужжит большая муха, да позевывает хозяин, позевывает да кряхтит, ворочаясь на жесткой лавке. Вдруг – цап! – с неожиданной прытью князь вскакивает и ловит муху на лету.

– Слепень! – радостно говорит он. – Слепень осмелился… Четвертованию подлежит…

Едва углубился боярин в наказание слепня, как скрипнула дверь и сквозь солнечные лучи проплыла красавица Аннушка.

– Вы звали, батюшка…

За девицей, как тень, с постной ханжеской миной шествовала Ненилушка.

Боярин важно прошелся по комнате, левой рукой разглаживая бороду, в правой же держа недоказненного слепня.

– Надумал, Анна, государь послать меня к свейскому королю для важного разговору. В скором времени, через годок, и отправлюсь,

Ненила открыла было уже пасть для рева, как Аннушка сказала спокойно:

– В путь добрый, батюшка.

Боярин от удивления чуть не выронил пленника, взглянул на дочь, и та, поняв свою ошибку, тут же завыла, заголосила:

– На кого ты нас оставляешь?!

Ненила привычно ей вторила.

– Не будет спокою моему сердцу, если не оставлю тебя за Томилой. Да и государь желает к Рождеству сыграть великую свадьбу, – сказал боярин.

– Воля ваша, батюшка, – смиренно склонилась девица.

– Да что ж ты туманишься, дитятко мое? – вдруг заканючил боярин. – Али молодец тебе не нравится из Бархатной книги румяный вьюнош, как пасхальный кулич?

Аннушка непроизвольно хихикнула, но тут же склонилась в смиренном поклоне.

– Воля ваша, батюшка.

– А пока что, дочерь моя Аннушка, чтоб сочный твой румянец с лица не сошел, собери знатных девушек для песен, игры и веселости.

– Воля ваша, батюшка.

Стольник удалился во внутренние покои, и некоторое время мы еще слышали его сокровенный разговор с осужденным насекомым.

– А-а, не ндравится?.. не любишь?..

Аннушка же осталась стоять в глубокой печали у солнечного окна.

Ой, ветер, ветер,

Ветер степной!

Ты гладишь, ветер, траву в лесу…

Отчего ж ты, ветер,

Ветер удалой,

Не гладишь ты мою печальную красу? —

тихо напевала она. В бездонном голубом небе над Москвой виделся ей парящий босой паренек с поблескивающими глазами.

– Не плачь, боярышня, авось ищо явится твой летучий человек, – шептала ей на ухо мамка. – Может, крыла-то у него новые отрастут. Вот как месяц народится, да черный кочет одноглазый трижды зарегочет, так, гляди, и явится…

Аннушка грустно улыбалась.

Узкий месяц бесовской коронкой повис тайным вечером над теремами Москвы. На коньке крыши трижды прокричал драный черный петух.

– Эй, месяц, гляди на полушку, да дай мне голубушку!

Фрол Скобеев торопливо показал молодому месяцу через левое плечо медную деньгу. Ему явно было не до примет. Сверху из узких окошечек нащокинского дома неслось пение и девичий смех. Фрол, как волк, шастал вдоль тына, то и дело хоронясь в темных закоулках. Он было даже вскарабкался на забор, но, увидав во дворе играющих в бабки стражников, сполз назад.

Вдруг поблизости заскрипела мостовая и появилась одинокая девица в нарядном парчовом сарафане, платке и кике.

– Ахи, ахи, – причитала девица жалобным голоском, – заблудилася я, девица, в Москве, потерялася. Ай как бы не сняли с меня кику жемчужную…

Всего лишь несколько секунд понадобилось Фролу для того, чтобы принять злой умысел. Железной рукой он втащил деву в темный угол, сорвал с нее кику, плат да верхний парчовый наряд. Девица визжала, крутилась, и вдруг Фрол схватился рукой за тугой гибкий хвост, выбившийся у девицы из-под юбки.

– Эге, да ты никак не девица, а черт подземный! – Фрол сплевывает и отшвыривает пойманное существо. – Сгинь, нечистая сила!

Черт, подобрав юбки, улепетывает. Спустя короткое время из темного закоулка выплывает высокая девица с наглыми голубыми глазами. Она беспрепятственно проходит во двор нащокинской усадьбы.

Из-за угла за «девицей» внимательно наблюдал «черт». Это был, разумеется, Онтий.

Волк на лодочке, на лодочке, на лодочке плывет

Лиса в красненьких ботиночках по горушке

Идет…

Волк все к бережку, все к бережку, все к бережку

Гребет.

Лиса хвостиком все к озеру, все к озеру

Метет…

И все никак не встретятся,

Не поцелуются…

Знатные девицы, собравшиеся у Аннушки, поют вроде бы и грустно и смиренно, но и с явным лукавством, подставляя, должно быть, в уме на месте волка и лисицы кого-то другого. Угощение им подано богатое – восточные сладости и суропы, да и сами девицы – сахарные, одна к одной. Особенно некая Лукерьюшка: нижняя часть лица платком прикрыта из скромности, а глаза бесовские, огневые, даже Аннушка в них загляделась.

Вдруг дворовая некая девушка заиграла на фисгармонии, и все боярышни с радостным визгом повскакали и давай кружить, и мамушка среди них, как молодая, вся разрумянилась, бока растрясла.

Вдруг высокая девица оказалась в уголке рядом с Ненилушкой и, как-то странно на нее дохнув через платок, надела ей на палец дорогое колечко с камнем, и тут же закрутилась в хороводе. Ненилушка дар сей непонятный приняла и умолчала, только задумалась.

Вдруг высокая девица закричала:

– А вот давайте-ка, боярышни, в ловитки веселиться! Как будто к нам турка пришел страшный и давай нас ловить в свою харему!

Девицы с радостным визгом запрыгали.

– А кто ж у нас будет туркой, Лукерьюшка?

– А я вот и буду туркой! – вскричала высокая девица и тут же стремглав пересекла горницу и схватила красавицу Аннушку за мягкое тело.

– Ай-ай-ай! – закричал весь цветник, а Аннушка почему-то молчала, быстро бледнея.

– Вал-дах-мал-лах-илла-дах! – весьма страшным голосом завопила Лукерьюшка, отпустила красавицу-княжну и поволокла в темный уголок за печку саму «мамку».

Здесь, за печкой, Фрол Скобеев опустил платок, и «мамка», увидев рыжие усы и бороду, вполголоса воскликнула:

– Царица небесная!

И тут же в ладонь ей высыпалась горсть золотых, а рыжеус жарко зашептал:

– Помнишь гусей, Ненилушка?

– Чего тебе надо-то, супостат? – проговорила «мамка», слабея в железных руках.

– Проводи меня в опочивальню к Аннушке, а то, смотри, объявлюсь и на тебя скажу… мне чего терять…

– Добро, отчаянный господин, за твою ко мне милость сделаю по воле твоей. – Ненила склонила голову, и Фрол не заметил недоброй усмешки на ее лице.

«Мамка» тут же вышла из-за печки, захлопала в ладоши и объявила конец уже расшумевшимся девицам:

– Полноте, девицы, басурманствовать! Сейчас будем в благочинную игру играти, в жениха и невесту. Изволь, госпожа Аннушка, быть ты невестою, а госпожа Лукерьюшка будет женихом.

Аннушка почему-то еще больше побледнела, а Лукерьюшка только глазами на нее блестела, приближаясь.

…

Под старинную свадебную песню провожают девицы «жениха» и «невесту» в опочивальню. Вот закрылась за ними тяжелая дверь, и тут же Ненилушка захлопала в ладоши:

– А теперича, девы, заведите песню веселую, да громчей, громчей!

…

В полумраке опочивальни уже летели прочь одежды и мелькали руки. Ах, лебедушка… ах, бес нечистый… ах, касатушка… разбойник, вор, пусти… ах, голубушка-Аннушка… ах, ах, сокол ясный…

Волк на лодочке, на лодочке, на лодочке

Плывет.

Лиса в красненьких сапожках по горушке

Идет… —

гремела в светлице девичья задорная песня.

Глубокой ночью «мамка» вошла со свечой в опочивальню Аннушки. Девица сидела на кровати и, увидев свою наставницу, горестно всплеснула руками.

– Что ты надо мною сделала! Это не девица со мной была, он мужественный человек дворянин Фрол Скобеев.

– Ай, батюшки, ой, матушки, – притворно запричитала Ненилушка и тут же деловито справилась: – А сладкий ли был волчок, госпожа?

Аннушка молча заплакала.

– Ты не плачь, Аннушка, – сказала «мамка», – если он такую безделицу учинил, у нас тут людей на него хватит, а хочешь, так я его и сама скрою в смертное место.

В складках юбки у «мамушки» оказалась увесистый кистенек.

Аннушка всплеснула руками и зарыдала еще пуще.

– Что ты говоришь, подлая! Да ты взгляни на него! – Она подняла свечу над раскинувшимся во всей красе, словно на крыльях летящим во сне, молодым усачом.

– Никак «летучий человек»? – вскричала Ненила.

– Он самый, – тихо проговорила девушка и, склонившись, поцеловала Фрола в щеку.

Едва еще брезжит свет в слюдяные окошки верхних светлиц, слуги еще спят, а стольник Нардин-Нащокин уже на ногах. Не спится старику: то глобус покрутит, покачает в сумлении головой, то бороду свою знаменитую примется чесать бронзовым гребнем, но больше колотит шалапугой мух направо и налево. Вдруг видит стольник – крадутся две девицы по покоям да по дороге еще целуются да обнимаются.

– Анна! – строго позвал он.

Девицы сильно встрепенулись и застыли.

Боярин приблизился и внимательно осмотрел дочерину товарку. Девица ему понравилась строгим поведением и лукавым глазом.

– А это чей же весьма изрядный розан? – не без игривости спросил он и вздул бороду облаком.

– А это, батюшка, Лукерьюшка Ловчикова, сестрица князя Томила, – ответила Аннушка.

– Это хорошо, скоро и породнимся, – боярин задел немного сбоку, примерился было ладошкой, но у Лукерьюшки оказалась такая сильная ручка, что он даже крякнул.

– А мы, Кир Нардин, можно-таки сказать, что уже и породнилися, – медовым голоском сказала Лукерьюшка.

Боярин, потирая ущемленную ладонь, обратился к дочери:

– Сестрица моя игуменья Агриппина зовет тебя к себе в гости в Девичий монастырь. Ноне собирайся и жди от нее лошадей.

Аннушка вдруг, как подкошенная, пала в ноги отцу и возопила:

– Батюшка родной, слезно тебя прошу – не посылай меня ноне к тетке Агриппине!

Отчаяние девушки было таким бурным, что боярин даже подпрыгнул, а девица Лукерьюшка тоже бухнулась ему в ноги и распростерлась рядом с Аннушкой.

– Сможешь, Фролушка, карету достать и возиков? – прошептала боярышня своему любезному.

Фрол даже задохнулся от догадки.

– Достану!

Боярин только начал было разжигать свой отцовский гнев…

– Это что ж за непослушание богомерзкое?

…Как дочь его поднялась и сказала ровным голосом:

– Воля ваша, батюшка, а я охотно подчиняюсь. – Девица же Лукерьюшка павой прошлась вокруг Аннушки, помахивая платочком. Боярин, изумленный поведением девиц, трижды ударил шалапугой, но мухи выли вокруг невредимо.

Словно молодой олень сквозь чащу несется Фрол по Ивановской площади. Вот он мелькает на лестнице Судейского приказа, подписывает какие-то листки, строчит какую-то бумагу, кому-то шепчет на ухо, на кого-то орет, кого-то хватает за бороду и все поет, поет от счастья.

Собирала воеводиха мужа на войну,

Положила пирогов ему, вина да ветчину.

Да кой-чего забыла,

Забыла, эх, забыла!

Ай память проглотила?

Поехал воевода на войну!

Положила воеводиха узюму через край,

Грибов соленых, языков вареных, пшеничный каравай.

Да кой-чего забыла!

Эх сабельку забыла!

Ай в сарафан зашила?

Поехал воевода за Дунай!

Дерзкая эта песня вселяет неодобрительное сумление в подьячих, зато площадная голытьба во главе с Вавилоном подпевает Фролу, ликуя.

Фрол все на том же буйном подъеме врывается в дом Ловчикова:

– Эй, холопы, подавай сюда князя Томилу!

Перед ним скрещиваются бердыши, но он, недолго думая, выхватывает саблю, сечет стражу направо и налево, только головы летят, как кочаны капустные.

Таким образом Фрол проносится по богатым палатам и, не найдя там князя, низвергается в подвал, где идет разделка мяса. Навстречу ему выходит Томила в кожаном фартуке и с огромным топором.

– Шашнадцать человек твоих посёк! – хвастливо говорит ему Фрол.

– А я вот мясному делу обучаюсь, – меланхолично сказал Томила.

– А это зачем? – крикнул Фрол.

– Ах, братишка, при государе служба трудная. Сегодня ты князь, а завтра грязь. А при мясном-то деле я всегда буду сыт…

– Молодец! – гаркнул Фрол и обнял названого брата. – Братец мой любезный, не дашь ли мне карету и возников? Сватать хочу купецкую дочь Пелагею Грудцыну-Усову.

Чувствительный Томила тут же разрыдался и осыпал Фрола поцелуями:

– Братец-братец, я ведь и сам вскорости еду сватать ненаглядную Аннушку. Как посватаешь Пелагеюшку, ворочайся, а уж я тушку разделаю для банкета.

В глухом московском переулке стоит карета, переминается четверка лошадей.

На облучке вдребезги пьяного кучера все подпаивает да подпаивает из глиняного кувшина горбатый Вавилон.

– Из-за острова, да Кельострова

На осиновой лодочке… —

ревет кучер.

Вавилон, оценив его состояние, сталкивает кучера с облучка в канаву, спрыгивает сам, стаскивает с бесчувственного тела епанчу да шапку, переодевается и тихонько свистит.

На свист этот появляется смиренная монахиня. Она подходит к карете и одобрительно хлопает Вавилона по заду увесистой рукой.

– Эх! – Вавилон прыгает на облучок, берет вожжи. – На печи меня горячей не удержите силком! Отправляюсь за удачей, эх, за птичьим молоком!

…Поднимая тучи пыли, грохочет карета по Москве.

– Пади! Пади! – несется с облучка страшный голос.

…А Аннушка-лебедушка вместе с «мамушкой» уже стоит на крыльце в ожидании.

Подкатывает карета, из нее выходит монахиня, осеняет девушку крестом, дает ей руку для целования.

Слуги вытаскивают сундук с девичьим добром. Аннушка, Ненила и монахиня погружаются. Карета трогается.

Едва отъехала карета, как монахиня набросилась на девицу с жадными поцелуями.

Ненилушка скромно отвернулась и вдруг завопила от ужаса.

В углу что-то гадко шевелилось.

– Стой, Вавилон! – гаркнула басом монахиня, распахнула дверь кареты и вытащила на свет божий самого обыкновенного черта.

– Геть! Геть отсюда!

После удара бичом черт улепетнул за угол, а Фрол влез в карету и успокоил икающих женщин.

– Пустяшный чертик, гниль болотная.

Сам он озадаченно почесал кнутовищем бороду – это что же за наваждение? Что ни день, то черти. Вроде не пью…

…Онтий, ухмыляясь, глядел из-за забора вслед карете.

Царь неподвижно сидел на троне в византийском величии. Недвижно стояли вдоль стен словно аглицкие восковые куклы приближенные бояре и среди них зловредный боярин Кукинмикин.

Вдруг царь насторожился, скосил глаз, приподнялся да как сиганет через всю палату к окну.

– Стрекоза! – ликующим голосом воскликнул царь, поднимая над головой трепещущее существо. – Стрекоза осмелилась! Князь Нардин, где ты есть?

Бояре пугливо стали переглядываться – князь отсутствовал. Кукинмикин зловредным шепотом пустил сплетню:

– Нащокинская дочка с цыганином убежала. Ох, отклеится сегодня борода у Нардинки.

Вдруг уханье, оханье, топот послышались во дворце, словно старый битюг бежит. Секунду спустя первый стольник уже лежал в ногах государя.

– Горе, горе у меня, августейший государь! Ратуйте, люди добрые!

Царь капризно притопнул ножкой.

– Стрекоза осмелилась! Чему подлежит?

Стольник кряхтя поднялся, распушил свою огромную бороду, шепнул на высочайшее ухо:

– Четвертованию подлежит, царь-батюшка.

Царь, хмурясь от удовольствия, исполнил наказание и тогда уж мирно спросил:

– Ну, какое у тебя горе?

– Дочь мою обманом из дому уволок дворянский сын Фрол Скобеев!

Сказав это, стольник в полубесчувствии снова повалился к ногам государя, среди бояр началось великое сумление (дочерьми никто не был обижен), а царь сел на трон и крикнул:

– Призвать всех воинских начальников!

Палата наполнилась звоном: вошли воинские начальники, среди них Томила Ловчиков и граф Шпиц-Бернар в кирасе и фетровой шляпе. Царь сидел в грозной задумчивости, а рыцари переговаривались. Вскоре все уже знали о беде.

– Кто таков сей Фрол Скобеев? – вопросил царь. Томила пошатывался. Если б не отцовский могучий меч, упал бы, пожалуй. Заглянул в «дальновидец» и увидел как наяву: милуется его суженая с рыжим молодчиком.

– Судейская ябеда да плут, да лихой человек, – слабым голосом ответствовал царю Нардин-Нащокин.

– Поймать и на дыбу! – приказал царь.

– Дозволь, государь, я сам вора освежую! – вскричал вдруг, потрясая мечом, Томила. – Я сам освобожу невесту свою ненаглядную!

– Тебе, Томила, уж нельзя позорить свое геройское семя, – сказал царь и задумался. – Бернар, подь сюды! Ты, Бернар, девичий позор покроешь и будешь русская вельможа. Согласен?

Граф весело тряхнул кудрями и выкрутил крашеный ус.

– Бон плезир, государь, унд вундебар!

Между тем Фрол и Аннушка милуются на тайной фатере. Мамка с Вавилоном пьют в сенях чай да только покряхтывают от любовных звуков. Кричат петухи, галки да вороны. Бегут по небу барашки. Фрол приподнялся на локте и призвал Вавилона.

– Поди, Вавилон, к стольнику да проси икону для благословения. Скажи, дщерь его тяжко больна и без иконы не поправится.

– Окстись, Фрол! – взревел Вавилон. – Ноздри мне вырвут, на княжьем дворе… Не пойду!

– Иди! – дико крикнул Фрол и потянулся за саблей.

– А вдруг пытки не сдюжу да окажу твою фатеру, Фрол Иваныч, – тихо сказал Вавилон и отправился по тяжкому заданию, провожаемый глазами любовников.

…

Вечереет, розовеет, зеленеет небо над белокаменной. Ржут где-то кони, брешут собаки, ревут ручные медведи. Мамка кряхтит в сенях, плачет, пьет бесконечный чай. Фрол милуется с украденной боярышней.

– Лебедушка моя… касатушка… лисонька краснохвостая…

– Сокол мой ясный… разбойничек… волчик лесной…

Вдруг близкий стук копыт послышался в переулке. Бросились к окну и увидели ужасное.

На большом коне по переулку скакал царский глашатай, а за конем волочился в пыли связанный Вавилон.

Вот глашатай остановил коня, затрубил в золотую дудку, гулким голосом прочитал цареву грамоту.

– …а вора и изменщика Фрола Скобеева всеми силами поймать и на дыбу проводить, а ловкому ловцу дать награду десять рублев! Таково слово Государево!

Глашатай ускакал, уволок скрежещущего зубами Вавилона, а Фрол все стоял, вцепившись в окно, а на плече его плакала несчастная Аннушка.

…Рыдала в сенях мамка, подсчитывая сквозь слезы:

– Десять рублев… так ведь это три коровенки холмогорские… да пуху пуд… да пшена меры две… ой страсти…

Вдруг скрипнула дверь, и в сени проник востроглазый молодой человек, одетый скромно, но опрятно.

– Тсс, Ненилушка, молчи молчком!

…Фрол словно в угаре вытащил свою заветную сабельку и со странным блеском в глазах стал на ней играть вроде как на балалайке.

Мне бы добру молодцу

По бережку гулять,

Мне бы златокудрому

На трехструночке играть…

Лопнули две струны,

Прохудились зипуны!

Пошел к лекарю,

Пошел к пекарю!

Запеки меня в пирог,

И поможет тебе Бог…

Аннушка, плеща руками, в отчаянии металась по светлице.

– Очнись, мой сокол ясный, испей водички ключевой. Бежать надо нам, на Дон бежать… спасать твою головушку… – Фрол продолжал с бессмысленной улыбкой играть на сабле, да еще и пошел вприсядку.

Вдруг скрипнула дверь, и Фрол прекратил петь, остановился, словно давно уже ждал кого-то.

Появился Онтий, снял шапочку в поклоне, отчего явственно стали видны на его голове остренькие рожки:

– А я вам, господа, слово доброе принес от царя царей Наивеликого государя.

АННУШКА. О, господи!

ОНТИЙ. Ни слова о Господе, а то у меня хвост отвалится.

ФРОЛ (мрачно). Давно я жду тебя, нечистая сила.

ОНТИЙ. Подпиши, сударь, эту грамоту, и пойдем со мной к моему отцу. Он спасет тебя от дыбы да от ката лютого (Подает грамоту).

ФРОЛ. Давай сюда грамоту (надрезает саблей кожу на руке, подписывается кровью, шепчет Аннушке). За любовь твою и души не жалко.

АННУШКА. Фролушка, соколик мой, спаси тебя…

ОНТИЙ. Остановись, глупая баба, не произноси имени противного! Пойдем-ка, Фрол Иваныч, предстанем перед грозны очи нашего с тобой царя.

АННУШКА

Ой прочь, прочь, прочь

Лиха-беда-кручинушка!

Ой темна как ночь

Моя судьбинушка!

ФРОЛ

Точат жало палашу,

Скрипят досточки,

Не отдам я палачу

Свои косточки!

Онтий и Фрол выпрыгивают в окно, в темную утробу наступившей уже ночи.

В доме Кукинмикина сверкали многочисленные венецейские зеркала, вдоль стен стояли светильники с мрачным полымем, когда на лестнице появились Онтий и Фрол с завязанными глазами.

– Мы сейчас с тобой, Фролушка, за семь тысяч поприщ скакнули, на гору Капказ, – вкрадчиво говорит Онтий, снимая с гостя повязку.

Как только повязка упала с глаз Фрола, так сразу оглушила его адская музыка. Вдруг он увидел свое отражение в зеркале и страшно испугался, ибо никогда прежде зеркал не видывал. Потом появилось второе отражение, третье, десятое… огромное маленькое, крошечное, в бесконечных чертогах. Истинно адское расширение пространства потрясло Фрола, и он заметался между невиданных стекол, факелов и страшных арапов под чудовищную музыку.

Пляс его был стремителен и хаотичен, он пытался найти выход и не мог, и трепетал в отчаянии.

– Видит, видит тебя Всемогущий Дух! – зловещим голосом возгласил Онтий. – Вались в ноги! Грамоту клади на ковер!

Фрол упал ниц и взвыл:

– О великий из великих Царь Царей и Горний Дух! Прими раба своего Фрола Скобеева под могучее крыло!

– Ру хиопластр черчелянто зузу мазу! – страшно закричал Онтий, а потом поднял Фрола и ласково прожурчал: – Теперь ты раб нашего Царя и мой брат. Сейчас другой наш брат принесет тебе чару ночь-травы, а ты ее испей.

Появился Калиостро, выпустил изо рта желтый огонь и преподнес Фролу огромный серебряный кубок.

…из тайной кельи в щелку наблюдает за происходящим боярин Кукинмикин. От удовольствия сучит ногами…

Фрол осушил чару и потерял сознание.

…

Попугай частил скороговоркой по-французски, ворон каркал по-немецки, сыч ухал по-турски, а табакерка графская изячно наигрывала италийскую мелодию «Виолетта грациозо».

Фрол Скобеев спал в кресле в сводчатой горнице, где шипели колдовские тигли, булькали разноцветные жидкости в колбах и ретортах и где иной раз происходили бесшумные взрывы с выделением дыма.

Рядом с креслом стоял просушенный-проглаженный граф Калиостро в кружевах и в шляпе с перьями. Он нюхал табак и наблюдал за спящим.

Фрол открыл глаза.

– Проснулись, сэр? – любезно справился Калиостро. – Для начала, государь мой, чихните!

Он подсунул под нос Фролу табакерку, и тот с удовольствием трижды чихнул.

– Изрядно! – похвалил граф. – Начнем урок! Скажите: фрыштык!

– Тпру же ты! – сказал Фрол.

– Скажите колоссало!

– Сколько сала?

– Тре бьен! Для начала неплохо. Держите шляпу и шпагу, монсиньор! В позицию, в позицию!

Фрол не успел опомниться, как оказался с непривычной европейской шпагой в руке перед вооруженным карлой. Он бросился было вперед, как вдруг увидел вместо любезной личности кошачью рожу, а неимоверно удлинившаяся шпага в маленькой руке прижала его к стене и острием приблизилась к горлу.

– Я тебе помогу, Фрол, но и ты, когда надо будет, не забудь Калиостро…

Ярчайшим и прекраснейшим днем в Олександровской слободе царь наблюдал учение войска. Царь сидел на помосте в легком троне, шевелил под мантией босыми ногами, а вокруг прели в своих шубах приближенные бояре и среди них, конечно, Нардин-Нащокин и Кукинмикин.

Мимо помоста под свист флейты и барабан маршируют ландскнехты Шпиц-Бернара.

– Изрядно, изрядно иноземное войско, – доволен царь. – Паче, что накладно, одначе изрядно… Прибавить каждому по червонцу.

– Рехтс! – кричит капитан. – Напра-во, шмуциг хунды!

И вдруг строй сметался, солдаты поворачивались вразнобой, кто вправо, кто влево, наталкивались друг на друга, тупо топтались на месте.

– Линкс! – вопит капитан. – Лево-лево, грязные пферды! – Это еще больше усиливает путаницу.

– Увы, августейший, сии воины не знают, где право, где лево, – говорит царю Нардин-Нащокин.

– А кто это знает? – досадливо морщится царь. – Мои стрельцы не знают, свейские кирасиры не знают, турчатина янычарская и вовсе…

Вдруг какие-то иные звуки возникают на площади, и под резкие трели дудок появляется четко шагающий отряд во главе с неизвестным капитаном. Капитан этот очень роскошен в черных кудрях, золотом панцире и страусовых перьях.

– Кто таков? – спрашивает царь.

Бояре недоуменно переглядываются.

Отряд подошел к самому помосту.

– Сено! – кричит капитан, взмахивая шпагой.

Отряд четко поворачивается направо.

– Солома!

Отряд поворачивается налево.

Среди бояр возникло восхищенное изумление.

– Посмотрите-ка, бояре, – загалдели они, теснясь, – какой перед нами отряд мушкетерский явился! К дружным лихим поворотам вельми изрядно горазд! Сено на левых плечах, а на правых обратно солома! Лучших в Центральной Европе, право, не сыщешь солдат!

Царь (небрежно играя скипетром, как бы между прочим):

Пущай предстанет он пред наши очи,

Сей неизвестный, но приятный нам…

НЕИЗВЕСТНЫЙ (салютуя царю шпагой, подметая перьями шляпы землю):

Зная «право», знав «лево»,

Их марширт под барабан!

Я из города Генева

Мушкетерский капитан.

На полях Европы

Канонадный жар,

Кони мчат галопом,

Гутен таг, майн цар!

Капитан Бомбардус Кролли

Очень шибко знаменит,

Съем противника без соли,

Если хочет московит.

На полях Европы

Канонадный жар,

Кони мчат галопом,

Гутен таг, майн цар!

ЦАРЬ (он очень доволен):

Пускай баталий тут же разыграют

Сей капитан и энтот… Шпиц-Бернар!

Бомбардус Кролли и посрамленный полярный граф тут же вскинули клинки и побежали выравнивать свои отряды. Шпиц выравнивал плетью да зуботычинами, а Кролли взмахами кружевного платочка.

И вот наконец построились фронт к фронту. Полк Шпиц-Бернара поднял уже ружья для страшного залпа, а геневец все стоял с табакерочкой, все понюхивал да почихивал изячно.

Вдруг он размахнулся и бросил табакерку к бернаровским рядам. Тут же из красивой вещицы повалил густой пар и оба войска скрылись в белом тумане.

Когда туман рассеялся, с помоста увидели, что шпиц-бернарцы ползают по земле или валяются в мерзейших позах, а отряд Бомбардуса стройными рядами надвигается на них с тыла.

Бояре (в восторге и возбуждении):

– Чудно разыгран баталий! С эдаким капитаном завтра персидскому шаху надо войну объявлять!

Заметив восхищение бояр и веселый гогот царя, посрамленный, в рваном платье Шпиц-Бернар бросается со шпагой на Бомбардуса Кролли. Начинается поединок. ШПИЦ-БЕРНАР (раскаляясь и шипя):

Господа мои, поверьте —

Это шмуциг шарлатан!

Нанижу его на вертел,

Будет жареный кабан!

БОМБАРДУС КРОЛЛИ (усмехаясь):

Сколько злости, сколько пыла!

Шнель цум тойфель, камарад!

Заварю тебя на мыло,

Будет баня для зольдат!

Граф нападал яростно, и капитану пришлось туго. Он с трудом отбивал удары, несколько раз падал в грязь и порвал камзол.

Графу уже казалось, что он близок к победе, как вдруг солнечный зайчик, пущенный с макушки высокой липы отвратительным карлой, ослепил его. Он зашатался и в следующий миг увидел вместо лица противника страшную кошачью рожу. Кот зашипел, и тут же вдвое удлинившаяся шпага прижала незадачливого Шпиц-Бернара к стволу липы. Граф упал, и на него сразу же опустились гнусно вопящий по-французски попугай, каркающий по-немецки ворон и ухающий по-турски сыч в очках. Граф потерял сознание.

…Бомбардус Кролли подволок графа к помосту, положил свою и графскую шпаги к царевым ногам и встал на колени.

– Верой и правдой буду служить тебе, московский государь, до скончания века!

– Талерами будешь брать, капитан? – спросил царь.

– Нет, государь!

– Гульденами?

– Нет, государь!

– Рублями?

– Нет, государь!

– Чего ж ты хочешь? – насупил брови царь.

– Милости твоей хочу! – возопил капитан, сорвал с себя шляпу с перьями да вороные кудри. – Я Фрол Скобеев!

С этими словами он распростерся на земле перед троном, а войско его тоже сорвало шляпы и парики, и все увидели вместо грозных швейцарских ландскнехтов славных русопятых пареньков.

Один из пареньков махнул рукой, и отряд тут же ухнул песню:

Захотели супостаты

Сладких русских калачей,

А московские робяты

Поднесли им кирпичей!

Гоп-хлоп-кирпичей!

Да каких погорячей!

Неслыханное смущение воцарилось на царевом помосте, и лишь князь Нардин-Нащокин отвалил копыта в полуобмороке, да ехидно хихикал в козлиную бородку князь Кукинмикин.

– Встань, вор! – негромко произнес царь, и Фрол поднялся с земли.

Он стоял, опустив голову, готовый ко всему и, прежде всего, конечно, к страшной каре.

– Подойди ближе, плут! – сказал царь, и кто его знает, что крылось в перекатах его голоса.

Фрол приблизился. Глаза всех бояр и солдат, и Томилы, и очухавшегося Нардина, и Кукинмикина, и Шпиц-Бернара были обращены на него.

– Подыми свой палаш, полковник, – с улыбкой сказал царь, – и руку целуй!

Фрол поднял голову, и все поразились его спокойным и вроде бы даже смешливым глазам, словно он и не ждал ничего другого от своей судьбы. Он нагнулся за шпагой и стал подыматься по ступеням, ближе и ближе к царю, и лихая мелодия накатила вдруг, как волна.

Или буду я полковник

В шитых золотом портках,

Или буду я покойник

Под забором в лопухах.

Гудит-шумит свадебный пир в доме стольника Нардина-Нащокина. Всех высоких действующих лиц мы видим за пиршественным столом, а также видим великанов-кабанов с сельдереем в лукавых пастях, преогромнейших осетров и солиднейших индеек. Во главе стола жених с невестою, а на дальнем его конце рвет зубами нежное мясо оголодавший на цепи Вавилон.

Веселы гости, веселы и новобрачные, но нет-нет да промелькнет черная мысль по их лицам.

– Что ты кручинишься, мой любезный? – шепотом спрашивает Фрола Аннушка.

– Да ведь ты и сама, милая, помнишь про дьявольскую грамоту, – отвечает он.

Аннушка вздрогнула и потупилась.

Злокозненный Онтий пролез под столом к Фролу, утвердил свою голову ему меж колен и зашептал ядовито:

– Батюшка наш Царь Царей приказал – сей же час оторви фальшивую бороду у Нардинки.

– А ежели борода-то у князя истинная? – спрашивает Фрол.

– С корней вырви! Позорь мухолова! – шипит Онтий. – Али забыл присягу? Смотри, князь Сатана с тебя спросит.

– А он сам-то здеся, господин Дьяволище? – Фрол мрачно обвел глазами залу.

– Здесь его нет, но он все из-под земли видит.

Онтий уполз, а гости вдруг хором закричали «горькую», и Фрол встал с красавицей-женой да с чарками.

– Сыне мой! Славный полковник, рыцарь государев! – завопил захмелевший от легкого меду Нардин Нащокин. – Подь сюды, я тебя облобызаю.

Фрол приблизился к батюшке, принял его мокрые поцелуи и… протянул руку к его величественной бороде.

Рука его замерла в нерешительности, очень не хотелось ему позорить Аннушкиного отца и служить князю Тьмы. Он посмотрел вдоль стола и увидел в глубине Онтия, который из толпы слуг стучал на него зубами, пугал, изображая черта. Некоторое время Фрол смотрел на него, потом дерзко подмигнул и стал нежно гладить бороду батюшки.

…И все оглаживает, все оглаживает…

Вновь хоровод слуг пошел вокруг стола с чарами да со сластями. Онтий с подносом приблизился к Фролу и прошипел зловеще:

– Забыл про грамоту, продажная душа? На костер хочешь?

Осенняя ночь тянулась гибельная и бесконечная, а Фрол Скобеев все стоял у окна опочивальни. Напрасно молодая супружница звала его с жаркого ложа – Фролушка, подь сюда, – он все буравил мрачными глазами непроглядную темень.

– Ну вот, дошел я почти до первой ступени, а это гадье все в болото тянет, – еле слышно проговорил он.

Вдруг с жутким хлопком разорвалась цветная слюда на окне, и в стенку за спиной Фрола врезался боевой топор.

Фрол упал на колени, а Аннушка села на постели и, надо сказать, даже не вскрикнула, напротив – в лице ее обозначилась гневная сила.

Влетели в опочивальню попугай, ворон и сыч и явственно по-русски крикнули хором:

– Спасайся, Фрол!

Улетели птички, а Фрол, вместо того чтобы спасаться, с угарными глазами, с бессмысленной улыбочкой снял со стены саблю и взялся на ней играть да приплясывать.

Шли боярышни в горохе,

А за ними скоморохи

Увалилися, колбасилися.

И в горохе, за забором

Три опенка с мухомором

Народилися, появилися.

Аннушка встала с кровати, как была в тонкой рубашке, и протянула к мужу белы рученьки, словно древняя жена со стены.

Ах, повелитель мой могучий,

Пошто ты смелость утерял?

Ведь ты же вьюноша летучий,

Ведь ты же пролетал скрозь тучи

И человеков удивлял!

Но Фрол вроде бы и не слышит ее голоса, продолжает приплясывать да на сабельке поигрывать, что-то бубня.

Тогда Аннушка решительно подходит к кованому сундуку, выбрасывает из него кучи всякого добра и достает со дна… старые Фроловы крылья, на коих некогда он появился перед ней.

– Крылья! – кричит Фрол и вмиг выныривает из омута бездумья.

Быстро с помощью жены он прилаживает за спиной сей дивный снаряд, затягивает ремни и прыгает на подоконник.

– Я черт на крыльях! – кричит он весело и грозно. – За любовь нашу, Анна, с самим Вельзевулом саблями схлестнусь! Пусть в адский огонь попаду, а грамоту добуду!

Аннушка открывает окно и вглядывается в ночь.

– Лети, Фрол! – говорит она неожиданно суровым, волевым голосом. – Видишь – бес-искуситель через площадь поскакал? Лети за ним и саблю держи крепко!

Фрол прыгает в темноту и улетает, поблескивая саблей.

Аннушка крестит вслед новоявленного «черта».

Боярин Кукинмикин благодушествовал в обнаженном виде на персидских коврах. Преданный Онтий чесал ему спину особой чесалкой да еще подрабатывал собственными коготками.

– Ох-хо-хо-нюшки, Онтий, ягодица моя клубничная, – постанывал боярин. – Значит, сам, говоришь, видел…

– Сам, сам, батюшка князь… Слетел Фролка с колесиков. На сабельке, как на трехструнной, поигрывает…

Поблизости ползал по ковру и канючил чародей Калиостро:

– Отпусти меня, князь, с бочонком. Я к нему привык, ма пароль!

– Огурчики нам, граф, самим в надобность. Катись отседа! – говорит Кукинмикин.

– Я тебе, князь, артишоков пришлю, спаржи, – стонет Калиостро в тягучей тоске.

– А вот за этту сажу сейчас поперек спины-то протяну! – рявкает боярин.

Вдруг! Дзынь! Бзынь! Трах! Вдребезги разлетается окно, и в палату влетает на перепончатых крыльях Фрол Скобеев с грозной саблей в руке.

– Эй чучеру ру хиопластр черчелянто жужи мазу! – кричит он и свистит в кулак. – Выходи на бой, сатанинская сила! Демон сибирский прилетел из барабинской степи с хвалынского моря!

– Черт! Черт! – в ужасе закричали Кукинмикин и Онтий, уползая по ковру неведомо куда. – Сгинь, нечистая мощь!

Фрол лупил их саблей плашмя по голым спинам, разбрасывая демоническую фурнитуру, а Калиостро катался по ковру, визжа от восторга и показывая Фролу крючковатым пальцем на кованый сундук.

Фрол вскрыл сундук, извлек из него кабальную грамоту и порвал ее крест-накрест. После этого посадил карлу в кадушку с огурцами, заколотил кадушку длинным гвоздем и пустил ее ногой в распахнутые двери.

– Катись, граф, в свою Европу!

…

В предрассветной тишине стучала по деревянной мостовой солидная кадушка, а над ней летели, болтая на своих языках, попугай, ворон и сыч.

…Еще выше навстречу слабой осенней заре улетала страшная крупная птица с тонким поблескивающим хвостом. Вслед за ней волной накатывалась музыка.

Говорят, Москва

Больно бьет с носка,

А меня, Москва,

Будешь ты ласкать!..

Медлительно, со смаком тянут чай с расписного блюдца толстые, налитые кровью губы. Не сразу и узнаешь в солидном благополучном чаевнике шута Вавилона, некогда потешавшего базарный люд и голь кабацкую. Пьет Вавилон чай, жмурится, причмокивает, черпает серебряной ложкой мед из фаянсового горшка.

Мед стекает, искрясь, с ложки, Вавилон лениво подставляет язык, да так и засыпает с ложкой на весу и с блюдцем.

А кто же это сидит к нам спиной, плотной матерой спиной? Чьи же это густые с проседью волосы свисают на шелковый ворот? Чья же это пушистая, хоть малость и слипшаяся от меда борода лежит на плечах? Кто же это так сладко да сытно сопит и посвистывает? Да неужто это наш герой, неугомонный «летучий человек» Фрол Скобеев?

Хлопнули двери, вошел юноша военной осанки, осторожно позвал:

– Фрол Иваныч! Батюшка, Фрол Иваныч, от государя прискакали.

Спина чуть-чуть вздрагивает, а Вавилон просыпается в некоторой судороге, блюдце падает, а ложка с медом попадает не в рот, а в глаз.

Фрол захохотал, затрясся, даже слезы вытер, будто ничего смешнее в жизни не видывал.

– Фрол Иваныч, ждут тебя на совет в Олександровой слободе, – сказал юноша.

– Давай шубу, шапку, палку давай, – мрачновато сказал Фрол, подымаясь.

Вавилон закудахтал, вывалил из-за пазухи десятка полтора яиц, тяжело с одышкой запрыгал по ковру, разбивая яйца носом.

– Дурак ты, Вавилон, и шутки у тебя дурацкие, – досадливо произнес Фрол, влезая в пудовую шубу, украшая голову высоченной шапкой-трубой, беря в руки клюку с каменьями самоцветными.

В этом государственном виде, почти неузнаваемый Фрол прошелся по палате, крутанул глобус, в сумлении покачал головой, углубился пятерней в дебри своей бороды, не менее значительной, чем у тестя.

Затем боярин двинулся по палатам своего роскошного дома, по лестницам и переходам, и везде перед ним склонялась в земном поклоне бесчисленная дворня.

Возле одного окошка Фрол остановился и заглянул во внутренний дворик.

Там хлопотала, распоряжалась с девушками раздобревшая, как сливочный пирог, Аннушка. Девушки выносили груды какой-то рухляди и бросали ее в костер посреди двора.

Фрол увидел, как одна из служанок показала хозяйке его пожелтевшие потрескавшиеся крылья и как Аннушка своею рукой, ничтоже сумняшеся, бросила их в огонь.

Что-то шевельнулось, что-то дрогнуло в государственном лице Фрола Иваныча Скобеева, но только лишь на секунду.

Важный мрачноватый боярин вышел на крыльцо. Множество людей, скопившихся вокруг крыльца, конных и пеших, громко приветствовали его:

– Здравствуй, батюшка-боярин Фрол Иваныч!

Фрол уже направился было к карете, как вдруг взгляд его привлекла весьма миловидная девица, что выставилась в одно из верхних окон, дочь его Пелагея. Фрол нахмурился и зарокотал грозно, но любовно:

– Ты чего это в обычай взяла в окошко выставляться? Геть за пяльцы!

Девица фыркнула, отвернулась и вдруг… Вдруг большая тень пролетела по фасаду дворца и раздался крик с неба:

– Пелагеюшка! Лебедушка моя! Лови ляле́ю болотную!

Над двором пролетел на надувном пузыре некий босоногий парень. Очень метко он бросил белый цветок зардевшейся Пелагее и взмыл саженей на десять вверх.

– Купецкий сын Николка Грудцын-Усов с рыбалки летит, – позевывая сообщил Вавилон.

– Пымать! Пымать! – исступленно завопил Фрол и застучал клюкой. – В железа его!

Заметались люди на дворе, заскакали толстозадые лошади, а юношеская фигурка, подвешенная к надувному пузырю, удалялась в сверкающем небе.

Дерзкая мелодия со свистом нахлынула волной и…

Пять тысяч секунд

В этом фильме экран сразу же ошарашит зрителя видом неистовой толпы, а фонограмма оглушит ревом и свистом.

Искаженные в безумном восторге лица, распахнутые в бессвязном крике рты, дергающиеся конечности. Что это? Религиозный экстаз какой-нибудь новой секты хиппи? Ничего подобного, перед нами сцена, ставшая уже привычной на европейских спортивных ристалищах: болельщики ликуют.

Вот причина столь бурного восторга. На электрическом табло четыре нуля – время вышло. Счет 77:78. команда STUDENT (Moscow) проиграла одно очко команде PRICHI-FRICHI-SITY-CAMPUS.

Болельщики беснуются на баскетбольной площадке вокруг десятерых гигантов. Как побежденные, так и победители выглядят растерянными.

На опустевшей трибуне, высоко над площадкой, два наших спортивных журналиста переговариваются друг с другом.

– Дико обидно. Парни вели всю игру и на последних минутах…

– Я был прав. Я всегда прав, старик. «Студент» не может выиграть решающий матч.

– Они играют классный баскетбол. Они играют тот баскетбол, который и есть настоящий баскетбол.

– Везде надо выигрывать, и в баскетболе тоже. «Студент» не может выиграть финала, у них всегда чего-то чуть-чуть не хватает.

– Смотри, Грозняк не может успокоиться…

Маленький человечек со свирепо сжатыми челюстями боксера, тренер «Студента» Самсон Грозняк пробивается к судейскому столу, показывает жюри свой секундомер, показывает на табло, что-то требует, грозит.

В течение этой безумной, грохочущей, хохочущей, кричащей, свистящей минуты выясняется, что электронные часы фирмы «Лонжин» ошиблись. В запасе у «Студента» осталось еще 3 секунды. Служители стадиона неимоверными усилиями очищают площадку от толпы. Жюри по радио увещевает разбушевавшихся «леди и джентльменов». На табло вместо четырех нулей появляется 39,57.

Самсон Грозняк мечется среди болельщиков, разыскивая своих игроков, спотыкается о букеты цветов, расшвыривает ногами еще дымящиеся ракеты и петарды. Наконец, он поймал рыжеусого гиганта Ваню Приколова и поставил его под свой щит и дал ему в руки игровой мяч. Другого игрока, Юру Кулич-Куликовского, он посылает на половину поля противника.

Вот он бежит, наш главный герой, Юра Кулич-Куликовский, двухметровый юноша с симпатичным и, конечно, огорченным в этот печальный момент лицом.

– Что можно сделать за три секунды? – вздыхает скептически настроенный журналист.

Какая-то бойкая девица успевает приколоть к мокрой Юриной майке значок с надписью «кисс ми визаут ток». Юра жмурится от блицвспышек, встает на свое место спиной к щиту противников. Теперь мы в упор смотрим на его лицо, напряженное, со вздутыми венами, сразу постаревшее на добрый десяток лет.

Сирена судьи. И сразу на электротабло выскакивает новая цифра 39,58. Осталось две секунды. Ваня Приколов через всю площадку точно бросает мяч Юре Кулич-Куликовскому, окруженному со всех сторон игроками всемирно известного клуба «Причи-Фричи-Сити-Кампус». 39.59. Юра прыгает и бросает мяч по кольцу. 40.00.

И здесь мы останавливаем стоп-кадром все происходящее: Юру в воздухе, мяч в воздухе, лица игроков, лица болельщиков, лицо Самсона Грозняка, лицо еще незнакомой нам девушки, вполне великолепное лицо, напоминающее, правда, негатив – до того сильный загар и до того выгоревшие волосы… Мы останавливаем все, за исключением двух журналистов.

ПЕРВЫЙ. Ну, вот и все. Время вышло.

ВТОРОЙ. Однако мяч еще летит.

ПЕРВЫЙ. Что толку? «Студент» проиграл. Они всегда в решающих матчах немного недотягивают.

ВТОРОЙ. Ты забываешь, дружище, что по правилам баскетбола мяч, брошенный в последнюю секунду, до свистка может лететь и за пределами игрового времени. Видишь, он летит!

ПЕРВЫЙ. Сколько же он может лететь?

ВТОРОЙ. Сколько угодно. В правилах это не оговаривается. Хотя бы пять тысяч секунд, хотя бы весь наш фильм.

Освещенный ярким полдневным солнцем альпийский луг в высокогорье. Мирная идиллическая картина. По склону разбросана отара овец, на валуне стоит неподвижная фигура чабана в длинной кавказской бурке и папахе. Фигура выделяется на фоне близких глетчеров с не меньшей четкостью, чем силуэт всадника на известных в недалеком прошлом папиросах «Казбек». Огромная кавказская овчарка со спокойной важностью пересекает кадр.

Картина эта столь неожиданна после нашей бурной баскетбольной войны и столь мимолетна, что кажется ошибочно вклеенным кусочком другого фильма.

Вновь стук мяча и подошв по деревянному покрытию баскетбольной площадки. Идет тренировка в клубе «Студент». Одновременно на площадке около двадцати парней, пять или шесть мячей. Броски, пасы, прыжки, дриблинги.

Сцена этой тренировки представляется нам как вокально-танцевальная. (Кстати, в стилистике всего фильма должны сочетаться сугубо реалистические сцены, полные драматизма спортивной борьбы, со сценами типа «мьюзикл».)

Солист – тренер Самсон Аполлинариевич Грозняк. Он маленький папа огромных детей. Он здесь и там, повсюду, прыгает, бросает мяч, показывает приемы, дает «ценные указания». Он поет о том, чего не хватает, по его мнению, команде «Студент», о своей мечте.

ГРОЗНЯК

Нам не хватает, ребята, для высшего класса

Многих значительных качеств, каких не хватает, увы,

Техники нам не хватает, прыгучести, воли к победе,

Кроме того, нам не хватает, ребята, звезды.

ХОР

Быть может, там, где кручи,

Где горный воздух чист,

Растет, как дуб могучий,

Баскетболист!

ГРОЗНЯК

Ваня Приколов, Столов Ипполит и Сирхладзе Димитрий,

Петенька Зайцев, и Дворкин Наум, и Покровский Эдуард,

и стремительный Толя Шалимов,

В вашем созвездии, парни, одной не хватает звезды!

ХОР

Неграмотный, дремучий,

Таинственный кацо,

Спустись, и мы научим

Бросать в кольцо!

ГРОЗНЯК

Что мы имеем для самого высшего, мальчики, класса?

Качество то, что имеем в избытке, – ура!

Все мы имеем, ребята, любовь к баскетболу!

Техника будет у нас и прыгучесть, и будет звезда!

ХОР

Как клеточке в таблице,

Нам нужен элемент!

Чабан, спустись в столицу,

В наш клуб «Студент»!

Танец-тренировка продолжается, но по динамику слышится приветливый голос:

– Товарищ Грозняк Самсон Аполлинариевич, вас просят явиться на заседание тренерского совета клуба.

Грозняк с досадой стягивает тренировочный костюм, влезает в пиджачную пару. Каждый предмет туалета он надевает с возрастающей досадой, а рублевый галстучек-регат цепляет просто с остервенением. Вдруг он замечает, что совсем неподалеку от него с исключительной тщательностью одевается один из его питомцев – Столбов Николай. Старый костюм, очки, пробор, ни дать ни взять научный работник, только рост огромный.

– Николай, тренировка еще не кончилась!

Грозняк смотрит на питомца с еле скрытой тревогой.

– Для меня кончилась, Самсон Аполлинариевич, – с виноватой улыбкой мнется гигант.

Грозняк хватает Столбова за руку и тащит в тренерский совет как нашкодившего мальчишку.

На тренерском совете клуба «Студент» царит благодушие. Кривые многочисленных диаграмм ползут вверх. Клокочет боржомчик, и в легком сигаретном дыму порхают улыбки. Звучит дружеская оптимистическая многоголосица.

– Успехи в нашем клубе несомненны…

– Весьма отменны…

– Конечно, существуют недостатки…

– Лишь опечатки…

– По боксу повышенье нормативов…

– В бюджете накопление активов…

– Большой прогресс замечен в сфере гребли…

– В оранжерее свеженькие стебли…

– В гимнастике медали,

которых и не ждали,

и наш студень Виталий

стоит на пьедестале.

– Запущена в печать многотиражка.

– Закуплена в райфо малолитражка.

– И массовость взбухает, словно тесто.

– И кассовость, хе-хе, имеет место.

И шум стоит веселый

Под сводами дворца

Во время баскетбола,

Когда играется

Любая часть финала.

Туда нельзя попасть,

Хотя бы шла финала

Шестнадцатая часть.

Нет, там отнюдь не голо

Во время баскетбола.

В этот момент хлопнула дверь, и на пороге появился Грозняк. Вслед за ним, нагнув голову, в помещение проник Столбов. Члены тренерского совета встретили их симпатичными аплодисментами.

– Аплодисменты? – хмуро сказал Грозняк и выпустил изо рта клубок черного дыма от кубинской сигары «Portagas» (он курит сигары). – Аплодируете ренегату?

– Как?! – вскричал председатель тренерского совета розовощекий регбист Борщов. – Вы зрелый игрок и мастер атаки отличный?

Столбов прижал руки к груди.

– Товарищи, выхода нет. Я прощаюсь с большим спортом. У меня родилась двойня. Я пишу диссертацию. Прощайте, товарищи. Я ухожу от вас по старости. Чао, товарищи, чао!

В наступившей после его ухода тишине члены тренерского совета боялись взглянуть на Грозняка, но тот стойко переносил неожиданный удар судьбы. Он смотрел сквозь собственный дым в окно и видел там свою мечту – огромную, как монумент, фигуру чабана на горном склоне.

…Он идет по аллее стадиона и размышляет в горестном недоумении. Как? Предпочесть баскетболу сомнительный пыл диссертаций? Ссылаться на старость при росте два метра ноль восемь? О, если мне бы природа послала столь замечательный рост, я бы играл до седин в дорогом баскетболе, да и во время седин я бы, конечно, играл. Право, смешно предпочесть баскетболу сомнительный гнет материнства или отцовства двойного, как сделал глупец Николай…

Грозняк идет по аллее, крепко стуча каблуками, попыхивая сигарой, но размышления его звучат, как жалобы на горькую судьбину.

Навстречу ему со скамейки поднимается спортивный журналист Слоновский, тот самый скептик из нашего пролога.

– Привет, Грозняк!

– Эх, Слоновский, я несчастен.

– Я знаю. От вас ушел Столбов.

– И это накануне отборочных соревнований!

– Утешить вас могу лишь тем, что вы все равно их не выиграли бы.

– Я знаю вашу точку зрения, Слоновский! «Студенту» всегда чего-то не хватает. Ваш идеал «Инженерия».

– Конечно, вы проиграете «Инженерии» очков пять или семь, может, три, если вам повезет, может быть, даже одно очко, но обязательно проиграете.

В конце аллеи появляются игроки «Студента», возвращающиеся с тренировки. Все вместе в своих джинсах и свитерах они выглядят как компания обычных юнцов, и лишь при приближении к тренеру и журналисту мы видим, что это гиганты.

– Мы выиграем у «Инженерии»! – потрясает кулаком Грозняк и смотрит на своих парней. – Мальчики!

– Еще бы нет! – хором отвечают мальчики и подпрыгивают.

– Мы выиграем отборочные игры и поедем на кубок Адриатики!

– Еще бы нет.

– И там мы выиграем у югославов, у американцев и у испанцев!

– Еще бы нет!

– Мы обыграем «Фричи-Причи»!

– Еще бы нет!

Насмешливый смех Слоновского.

– У «Фричи-Причи-Сити-Кампус»? Да вы не выиграете ни у них, ни у нашей «Инженерии», даже если найдете своего – ха-ха-ха – чабана. Вам, братцы, кое-чего не хватает. Вы отлично играете, и вы любите баскетбол, но

Хоть съешьте ваши кеды,

Но принцип спорта, гол.

Одним нужна победа,

Другим лишь баскетбол —

Любители, студенты,

Игра ваш идеал.

В тяжелые моменты

Вас съест профессьонал,

Я видел «Фричи-Причи»

Они страшны, как шквал,

А вы как ни кричите,

Вас съест профессьонал.

Вас съест профессьонал.

Вас съест профессьонал.

Едва Слоновский закончил свою неприятную арию, как в глубине аллеи среди гипсовых скульптур замелькало яркое пятно. Пресолиднейший и наиприятнейший человек ловко приближался на мопеде. Он махал рукой и радовался еще издалека, словно вестник победы.

– Кто это? – спросил Слоновский.

– Это композитор Григорий Михайлович Баклажан, наш главный болельщик, – ответил Грозняк. – Хорошо, что вы спели свою арию до его прихода.

– Нашел! Нашел! – кричал композитор, приближаясь. – Самсон, я его нашел! Собирайся немедленно, я его нашел!

– Кого нашел, Гриша-джан? Что за паника?

– О счастье! О нежданная радость! В краю фольклора я его нашел. Он растет среди фольклора, джан!

– Да кто растет, Гриша?

– Чабан! Твоя мечта, Самсон!

Легкие растрепанные тучки цеплялись за скальные столбы под ногами чабана, а над ним по-прежнему сверкало незыблемой голубизной огромное небо.

Чабан свистнул верному псу, спустился с камня, прилег на траву и вынул маленькую книжечку для спокойного чтения. Он читал сборник стихов Андрея Вознесенского «Взгляд» и немного даже подергивал ногами от удовольствия. Ноги его, торчащие из-под бурки, были обуты в баскетбольные кеды.

На гребне горы появились Грозняк и Баклажан. Они шли в альпинистской связке и с ледорубами в руках. Вид у них был измученный, но гордый – преодолели такой подъем!

– Есть еще, есть еще, Самсоша, порошок в… – начал было Баклажан и осекся.

В двух шагах от себя он увидел весьма пожилую даму, которая преспокойнейшим образом прогуливала свое тело в старомодных туфельках на тонком каблучке. На крохотной площадке над пропастью преспокойно лежало имущество дамы – желтый чемодан, футляр со скрипкой и даже ноты на пюпитре.

– Простите, мадам, но как вы сюда попали? – обескураженно спросил Баклажан.

Дама не удостоила его ответом, отвернувшись, закурила папиросу.

– Мадам, вы здесь?

Грозняк не обратил даже внимания на неожиданную встречу. Словно «демон, дух изгнания» он склонился над лугом и с сокровенным восторгом озирал фигуру в бурке, возлежащую на лугу. Губы его шевелились, и было видно, что, кроме восторга, он занят еще и каким-то подсчетом.

Общеизвестно, что размер какого-либо предмета – это всегда сравнение его с каким-либо другим предметом. В сравнении с горами фигура чабана была обычной человеческой фигурой, но когда к ней приблизились Грозняк и Баклажан, оказалось, что это фигура Прометея.

– Алейкум салям или салям алейкум? – шепотом спрашивал тренер у композитора.

– Судьба, как ракета, летит по параболе, – вдруг громко произнес чабан. – Вознесенский. Позвольте с вами поспорить. Судьба – это посох в руке странника…

– Философ!

Грозняк в ужасе схватился за голову.

Чабан обернулся, и мы увидели веселое и добродушное мальчишеское лицо. Чабан сел, и из-под бурки вылезли длиннейшие ноги в бахромчатых джинсах.

– Привет, – сказал он, не без интереса разглядывая колоритных альпинистов. Он снял папаху, и мы увидели лохматую голову вполне современных очертаний.

– …Гагемарджос, салям алейкум, – пробормотал Грозняк.

– Пасете овец? – спросил Баклажан.

– Пасу ли? О нет! Я здесь играю на фортепиано и вулканизирую шины. Простите за добродушную усмешку. Мое занятие настолько очевидно, что не нуждается в вопросах. Да, я пасу овец. Позвольте представиться. Юра Кулич-Куликовский.

Словоохотливость юного чабана поразила путников.

– Григорий Михайлович Баклажан, композитор, – представился один.

– Самсон Аполлинариевич Грозняк, доктор философии, – представился другой.

– По некоторым еле уловимым приметам вижу, что вы москвичи. Присаживайтесь на эту бурку, дорогие земляки, и угощайтесь лепешками овечьего сыра, – Юра выскочил из бурки и оказался в майке с портретом Ринго Старра на груди.

Из-за скалистого гребня вдруг донеслось трогательное, исполненное печали пенье скрипки.

– Эх, – поморщился юноша, – опять звуковые галлюцинации. С тех пор как я удалился…

– А вы удалились, Юра? – остренько посмотрел Грозняк.

– Причина – женщина? – спросил Баклажан.

Юра смутился.

– Целых две.

Он на секунду отвернулся от своих собеседников, и в его голове проплыло яркое воспоминание недавнего прошлого.

…Две весьма пожилых дамы, одна в пенсне и на высоких каблуках, другая в тренировочном костюме спортобщества «Буревестник», яростно спорили друг с другом, стучали кулаками по столу.

– Мальчик получает уродливое воспитание! – кричала одна. – Однобокое уродливое воспитание!

– Он не Ломоносов! – кричала другая. – Он не Леонардо! Мальчик может поставить мировой рекорд в десятиборье!

Сам мальчик – головой под потолок – в отчаянии метался по комнате, простирая руки к старухам.

– Бабуля, успокойся! Баба Маша, кончай!

……………….

– Нет, серьезно? – пытливо спросил Грозняк.

– Просто мне здесь нравится, – сказал Юра. – Я люблю простор. Я люблю аэродромы и не люблю метро. А здесь, – он развел руки, – посмотрите, здесь видно, что земля все-таки огромна, а горы какие огромные, – он немного погрустнел.

– Разве вам не хочется спуститься? Поступить в какой-нибудь вуз? В консерваторию, например?

Юра смущенно засмеялся.

– В консерваторию? Витамина «Т» не хватит! В смысле – таланта.

– Встань-ка на ножки, сынок, – вдруг попросил Грозняк, и в голосе его была такая профессиональная нотка, что Юра тут же удивленно подчинился.

– Ну-ка подпрыгни! – скомандовал Грозняк.

Фигура гиганта взметнулась в горное небо.

– Хватит, – убежденно сказал Грозняк. – Хватит у тебя витаминчика.

– Для консерватории, – вкрадчиво вставил Баклажан.

– У вас, Юрий, комплекс роста, – уверенно и с напором заговорил Грозняк. – На фоне этих диких штук, – он показал большим пальцем на горы, – вы кажетесь себе нормальным пацаном, а там внизу…

– Там внизу все смотрят мне вслед, – тихо сказал Юра. – Все присвистывают, говорят «ого», «вот это да» и тому подобное. Это утомительно. Здесь мало людей, и все ко мне привыкли, а для гор я вообще карапуз.

– Это комплекс роста. Дело поправимое, – уверенно сказал Грозняк.

– И потом, знаете ли, – продолжал Юра, – ко мне все время пристают спортивные тренеры, – он засмеялся. – Например, мне просто осточертели с этим идиотским баскетболом… Ты рожден для баскетбола! Что с вами, товарищи?

– Вы не любите баскетбол? – медленно проговорил Грозняк, поднимаясь с бурки. Казалось, он сейчас… Баклажан схватил его за руки и повернул к Юре свирепое лицо.

– Терпеть не могу баскетбола, но в чем дело, товарищи? – простодушно удивился Юра.

– Соображаешь, что говоришь? – заорал на него Баклажан. – В консерваторию не хочешь?

– Пойдем, Григорий, нам здесь делать больше нечего! – Грозняк вырвался из рук друга и стремительно покатился вниз, разрезая отару.

Баклажан, естественно, – связка же, – покатился за ним.

– Самсоша, Самсоша! – взвыл он.

Юра удивленно смеялся, глядя им вслед, потом извлек из торбы флейту, сыграл на ней что-то виртуозное и задумчиво уставился в небеса.

…Внизу под огромной скальной балдой дрожал Грозняк.

– Ты все сорвал, джан. Как так можно? – укорял его Баклажан.

– Мне не нужен такой игрок, – стучал зубами Грозняк. – Гриша, если ко мне придет игрок типа Алсиндора, Чосича, Чемберлена, Белова, вместе взятых, и окажется, что он не любит баскетбола, а играет в него, скажем, для денег или для славы, – я ему покажу на дверь. Гриша, когда я вхожу в метро или в троллейбус и вижу там игроков, я знаю, все они или любили, или любят, или полюбят баскетбол. Баскетбол – это самая лучшая человеческая игра. Я люблю баскетбол!

Он встал, прижался спиной к скальной балде и трогательным голосом запел песенку «Маленький игрок».

…Мелодия этой песенки звучит над горным краем. Мы видим всю округу с высоты: луг с отарой овец, опоры канатной дороги, по которой ползут кресла с горнолыжниками, зону вечных снегов, ледник, где петляют слаломисты.

Под вечер, когда тени в ущелье стали длинными и темно-синими, Юра Кулич-Куликовский пришел на метеостанцию к бородатым парням-метеорологам.

– Ребята, мне сегодня предложили поступить в консерваторию! – сказал он возбужденно.

Он присел к старенькому пианино и заиграл мелодию песенки «Маленький игрок».

– Появились два чудака, один философ, а другой композитор Баклажан… – объяснял Юра.

– Ты им играл, Юрочка? – спросили метеорологи.

– Я? Нет. Как странно, – пробормотал Юра. – Они ведь моей музыки не слышали, так почему же «консерватория»? Значит, просто подшучивали.

В домике метеорологов мерцал телевизор. Показывали баскетбол. Юра заиграл нечто печальное.

– Кто играет? – уныло спросил он.

– «Студент» и «Инженерия», – сказали метеорологи. – Хорошие команды. «Инженерия» лучше. Лучше, но хуже. Не люблю этой команды – играет, как швейная машинка строчит, а «Студент»… Да, он всегда проигрывает «Инженерии». И все равно он лучше. Позволь, все-таки лучше та команда, которая выигрывает… Не для меня!

Такой бурный спор мгновенно пролетел под крышей метеостанции и закончился он вопросом к Юре.

– А ты, Юрочка, играл в баскет?

Юра вздохнул так, словно у него уже все позади.

– Играл…

Он продолжал играть свою элегическую импровизацию, когда с порога послышался женский голос.

– Кто здесь на высоте четыре тысячи метров играет на пианино очень мило?

Метеорологи онемели: в дверях стояла горнолыжница, похожая на негатив – лицо темное и грива выцветших чуть ли не до белизны волос. Поблескивали отдаленными насмешливыми искрами ее глаза, а иногда они казались дырками в немыслимо голубое небо высокого Кавказа.

– Какая героическая компания! Привет, снежные люди!

Она говорила с легким, но вполне отчетливым акцентом.

– А зачем вы сюда поднялись?

– Чтобы съехать.

– Хотите кофе? – спросили наконец метеорологи, сумев сохранить все-таки мужественную невозмутимость.

Что касается Юры, то он как играл, так и продолжил играть, только с раскрытым от изумления ртом.

– Боги Олимпа, стоило подняться на такую высоту, чтобы тебе предложили чашечку кофе, – продолжала кокетничать слаломистка.

Потом она засмеялась. Оттолкнулась палками и отъехала от метеостанции. Юра вскочил, конечно, ударился головой о низкий потолок и выскочил на сверкающий снег.

Слаломистка неподалеку на крутом склоне готовилась к спуску. Она была стройна и высока, но, конечно, рядом с Юрой она выглядела очень миниатюрной. Она оглянулась и увидела гиганта и весело присвистнула.

– Ого!

Юра приблизился. Он сиял от волнения, глядя на ее летящие под ветром волосы и насмешливые глаза.

– Зачем, зачем вы поднялись сюда, светловолосая слаломистка?

– Для такого роста вы, молодой человек, совсем неплохо импровизируете.

– Вы рождены, вы рождены для всех высот подлунных.

– А вы, мой друг, родились для…

– Я знаю для чего. Для баскетбола.

– О нет! Для мифологии, мой друг.

Такой диалог или дуэт произнесли или спели они, пока молча смотрели друг на друга. Потом она надвинула защитные очки, взяла палки и пошла вниз.

Солнце уже висело низко к гребню гор, солнечный коридор был узок и сужался каждую минуту. По этому коридору она и понеслась, по солнечной дороге среди синих сумерек.

– Подождите! Подождите! – с несомненной ноткой отчаяния закричал вслед Юра и вдруг выпалил: – Я люблю вас!

Эхо услужливо прокатило его слова по всему ущелью, но «светловолосая слаломистка» не слышала их – она была занята трассой.

Юрино признание всю ночь бродило по ущельям Главного Кавказского хребта, и многие парочки слышали волшебные слова и соответственно реагировали, но та, к которой они летели, крепко спала на своей турбазе и улыбалась во сне. Но в ее сны нам проникнуть не удалось, потому что она была иностранной подданной.

Утром на финише трассы гигантского слалома прозвучал радиоголос:

– Внимание! На трассе чайник! Будьте осторожны – на трассе чайник!

В толпе зрителей заволновались.

– Позвольте поинтересоваться – что такое чайник?

– «Чайник» – это неуправляемый лыжник, – пояснил один из спортсменов.

– Как?! – вскричала одна из дам. – Выходит, мы все здесь чайники?

Надо сказать, что все зрители у финиша были на лыжах.

– Конечно, – невозмутимо сказал спортсмен, – вы все чайники, кроме ваших инструкторов.

Мы чайники

Мы чайники

Студенты и начальники

Болтушки и молчальники

Мы чайники-отчайники

Мы только изучальники

Мы только изначальники

Все люди это чайники

Кроме нечайников

На склоне среди флажков слалома появилась фигура «чайника». Она неслась с ужасающей скоростью по прямой, дико подпрыгивала на буграх, но не падала. За плечами фигуры развевалась бурка.

– Это поразительно! Он не падает! – сказала дама из зрителей.

– Самое страшное, это устойчивый чайник, – пояснил спортсмен.

Прошло еще несколько ужасных секунд, и «чайник» в бурке затормозил каким-то немыслимым импровизированным плугом в двух шагах от толпы зрителей. Оказалось, что он выше всех на две головы.

– Я ищу девушку со светлыми волосами, – заявил он.

– Меня? Меня? Должно быть, это я? – светловолосых в толпе оказалось немало.

– Прошу покорно меня извинить, но это не вы, – Юра извинился перед каждой светловолосой. – Я ищу девушку, которая вчера под вечер спустилась с хребта Джермук.

– А-а, – сказал спортсмен. – Так это девушка оттуда, – он показал вниз, куда уходила линия канатной дороги. – Она со спортбазы клуба «Студент».

Юра тут же направил лыжи вниз.

– Погодите! – закричали ему вслед. – Там уже кончается снег!

Но он уже не слышал. Он летел вниз по остаткам снега, почти расплавленного уже весенним солнцем. И дальше по траве, по камням и в самый критический момент схватился за проплывающее над ним кресло канатки и вместе с ним проплыл над пропастью.

(Короче говоря, Юрино движение вниз – это каскад трюков, связанных с лыжами, канаткой, камнями, деревьями и прочим. Все сопровождается темповой или, наоборот, щемящей лирической музыкой.)

На спортбазу «Студент» Юра пришел растерзанный, в обрывках бурки и с обломками лыж.

– Я ищу светловолосую девушку, которая… – сказал он директору базы.

– Это вы взывали ночью с горы? – спросил тот.

– Меня зовут Юрий Арсентьевич Кулич-Куликовский, – представился юноша.

– Она уехала семь минут назад в аэропорт, – сочувственно сказал директор.

Вскрикнув словно весенний сохач, Юра бросился на шоссе.

«Скорая помощь» резко затормозила на крутом вираже горного серпантина. На дороге, простирая руки, стоял гигант.

– Умоляю, – сказал он шоферу.

– Излишне, – сердито сказал тот.

– Я опаздываю… на баскетбол! – вдохновенно соврал Юра. – Сами понимаете, финал, полуфинал!..

– На носилки! – распорядился шофер.

Летное поле большого южного аэродрома. Толпа пассажиров идет к трапу лайнера. Над толпой покачиваются десятка полтора голов. Это возвращается в Москву знаменитая команда «Инженерия».

Другая толпа пассажиров еще ждет посадки за легкими турникетами. В этой толпе рядом стоят Грозняк, Баклажан и наша героиня, светловолосая слаломистка. Грозняк мрачен и молчалив. Композитор, видимо, давно знаком с девушкой. Они оживленно беседуют.

– Много собрали фольклора, Снежана?

– О, я записала за неделю четыре кассеты!

– В горах много музыки.

Снежана улыбнулась.

– Даже больше, чем я ожидала.

Она тихонько просвистела начало темы «Маленький игрок».

Грозняк и Баклажан встрепенулись.

– Откуда вы знаете эту тему?

– Забавная маленькая история, – сказала девушка. – Вчера я полдня карабкалась от Верхнего Кругозора к хребту Джермук…

В это время мимо турникетов по летному полю на бешеной скорости промчалась «Скорая помощь». Задние дверцы ее были открыты, и оттуда торчали внушительные сверхразмерные ноги Юры Кулич-Куликовского.

«Волга» мчалась к лайнеру, в который поднимались баскетболисты.

– Успели, – удовлетворенно сказал шофер.

– Я на вас рапорт подам, – с притворной строгостью сказал врач.

– Я люблю баскетбол, – сокрушенно сказала шофер.

– Я тоже, – вздохнул врач.

Снежана, Грозняк и Баклажан в толпе пассажиров шли к другому лайнеру. Грозняк кипятился.

– Взгляните, сколько игроков! – почти кричал он, показывая на пассажиров. – Ручаюсь, что все они любят баскетбол или хотя бы неравнодушны к нему. А этот мальчишка, которому мать-природа… Мать-природа! Мать-природа! Дары твои бесценны, мать-природа!.. Дала чудный дар баскетбольного роста. Видите ли, не любит баскетбола!

– Жаль, что я поторопилась со спуском, – задумчиво улыбнулась Снежана.

Самолет в полете. Пятнадцать игроков «Инженерии» пьют боржом. Стюардесса подносит боржом и Юре.

– Спасибо, не хочу, – мрачно отказывается он. Поиски светловолосой девушки не увенчались успехом, и он в подавленном состоянии.

– Но ваши все пьют, – говорит стюардесса.

– А я не пью, – рявкает Юра.

Баскетболисты надевают на глаза черные специальные повязки для сна в самолете. Юра сердито заматывает глаза обрывком бурки.

На него давно уже посматривают величественный непроницаемый, как Будда, тренер «Инженерии» Борисопетровский и второй тренер Миша Фролов, эдакий спортивный жук с блуждающей иронической улыбочкой.

– Что же, попробуй, – сквозь зубы говорит Борисопетровский Мише. – Только не охваченных двухметровиков уже не осталось

– Смотря кем он охвачен, Филип Сич, – усмехается Фолов.

– Миша, Миша, брось свои штучки.

Предостережение было сделано вполне формальным тоном, после чего Борисопетровский надел на глаза искусственную ночь, а Фролов небрежной походкой направился к Юре и присел на подлокотник его кресла.

– Ты где играешь, паренек? – ласково спросил он.

– Я играю в горах, – ответил Юра.

– В ереванском «Спартаке», что ли?

– В горах на флейте.

– А ты, я вижу, хохмач. Нам как раз ребята с юморком нужны. Без юмора мы не берем.

– Кто это вы?

– «Инженерия». Слышал такой клуб? Вчера по телеку наш матч со «Студентом» показывали в записи. Мы чемпионы в нашей зоне. Железная команда. Вали к нам, паренек, человеком будешь.

– Должен вас огорчить, любезнейший вербовщик, – сказал Юра, не снимая повязки. – Я как раз валю, но не к вам, а в клуб «Студент».

У Миши Фролова вытянулось лицо, а Юра улыбнулся мечтательный улыбкой и так с мечтательной улыбкой на устах заснул.

Ему снилась эдакая горнолыжно-баскетбольно-музыкальная феерия. На сверкающем снежном склоне скользила светловолосая девушка, а вокруг прыгали баскетболисты. И выше всех прыгал, конечно, Юра Кулич-Куликовский. Одновременно баскетболисты играют на гитарах, трубах и саксофонах. Дирижирует всем этим шоу, конечно, композитор Григорий Баклажан, а его друг, маленький философ, в мегафон читает цитаты из «Критики чистого разума» и «Диалектики природы».

– Хотите я вас обрадую, Филип Сич, – с вечной своей улыбкой говорит Фролов. – Этот паренечек – новая бомба Грозняка.

Тренер, а вслед за ним и все игроки «Инженерии» сорвали с глаз «искусственную ночь» и посмотрели внимательно на безмятежно спящего Юру Кулич-Куликовского.

Журналист Слоновский (Стеклянный) шел.

Игроки «Студента» шли на тренировку, когда увидели в коридоре своего клуба парня, который никому из них не уступал в росте. Парень стоял возле дверей горнолыжной секции и разглядывал фотовитрину.

Увы. На дверях секции приколота была бумажка «все уехали на Чимбулак», а на снимках все персонажи был в очках и шлемах – никого и не узнаешь.

Слоновский (Стеклянный) остановился и с интересом уставился на парня.

Парень отошел от витрины и с потерянным видом огляделся. Мимо пробегали гимнастки с обручами.

– Ой, мамочки! – смеялись они, глядя на Юру.

– Вам куда, молодой человек? – спросил Слоновский.

– Не знаю, – пробормотал Юра.

– Пойдемте со мной.

Баскетболисты «Студента» перед тренировкой азартно играли… в баскетбол. Они играют самозабвенно, словно огромные мальчишки. Как будто им мало баскетбола в их обычной жизни. Собственно говоря, это и отличает нашу команду от некоторых других. Они выразители подлинного духа спорта. Здесь уже известные нам Ваня Приколов и Сирхладзе Дмитрий, Петенька Зайцев и Дворкин Наум, и Покровский Эдуард и стремительный Толя Шалимов…

– Ребята, я нашел вам нового игрока, – говорит с порога Стеклянный.

Одного взгляда достаточно было, чтобы ребята оценили достоинства Кулич-Куликовского. Взрыв энтузиазма. Парни окружают Юру, тормошат его, осыпают градом вопросов.

Юра вдруг почувствовал себя легко и непринужденно среди сверстников одного с ним двухметрового роста. Стремительный шутливый диалог. Ваня Приколов открывает чемоданчик и достает для новичка запасные кеды, и Юра вдруг видит невероятное: внутри приколовского чемоданчика красуется цветная фотография. Смеющаяся светловолосая горная фея в синем тренировочном костюме стоит под баскетбольным щитом с мячом в руках.

Юра испускает радостный вопль и прыгает по площадке, изумляя новых товарищей высотой своего прыжка.

По коридору идут два старых друга: Самсон Грозняк и величественный тренер «Инженерии» Глеб Борисопетровский.

– Два раза, Глеб, мы проиграли вам по семь очков, – говорит Грозняк. – Это загадка.

– Никакой загадки. Вы слабее нас, – весомо чеканит Борисопетровский. – Вы слабее нас, Самсоша, на семь очков. Именно на семь.

– Вздор! – кипятится Грозняк.

Они останавливаются у дверей спортзала, из-за которых слышен стук мячей.

– Хочу посмотреть вашу тренировку, – говорит тренер «Инженерии». – Не возражаешь?

Он еле заметно улыбается.

– Милости просим! Ведь мы же не в Америке! – Грозняк распахивает дверь.

Вдохновленный изображением любимой девушки, Юра творит чудеса. Бац! Бац! Бац! Три попадания подряд с дальней дистанции, со средней, с ближней в затяжном прыжке.

Вдруг он видит в дверях Грозняка и застывает с мячом в руках.

– Товарищ философ!

– Почему посторонние на тренировке? – металлическим голосом спрашивает Грозняк. – Здесь что – дача, пляж?

– Самсон Аполлинариевич! – бросается к нему второй тренер, Харитон, нервный верзила с длинными седыми кудрями. – Да ведь это же тот самый! Ваша мечта! Чабан!

– Посторонних прошу удалиться! – гранитным голосом гремит Грозняк. – В команде «Студент» будут играть только те люди, которые любят баскетбол. Мы играем в баскетбол для баскетбола, а не для славы!

Мимолетный многозначительный взгляд на Борисопетровского.

Юра понуро уходит с площадки.

– Начали! – хлопает в ладоши Грозняк. – Пошли по кругу!

– Смысл спорта – борьба за победу, – как бы про себя говорит Стеклянный.

– Побеждает тот, кто сильнее, – изрекает Борисопетровский.

– Побеждает тот, кто играет в баскетбол, – задумчиво и не без нотки трагизма говорит Грозняк.

– Да, вы действительно философ, – ядовито улыбается Стеклянный. – Разрешите записать?

Борисопетровский с несвойственной ему живостью выкатывается из зала вслед за Юрой.

Коридор пуст.

Тренировка закончилась. Игроки мрачно моются в душевой.

– Такого игрока потеряли, – бормочет Ваня Приколов.

– Что не хватает нам, парни, для высшего класса? Много нам пока не хватает, увы, – печально напоминает песенку Харитон.

В одной из кабин, намыленный с ног до головы, скрестив руки в наполеоновском раздумье, стоит Грозняк.

Опустел спортклуб, и только на трибуне для зрителей над баскетбольной площадкой лежит тело. Это Юра Кулич-Куликовский. Он смотрит вниз и ему видится, как в зал, словно в невесомость, вплывает светловолосая девушка и он сам. Они играют в баскетбол и танцуют странный танец, двигаясь в воздухе, словно в воде.

(Вся последующая сцена музыкально-вокально-танцевальная.)

Потом они оказываются в гимнастическом зале и с удивительной ловкостью продолжают свой диалог на гимнастических снарядах.

Затем секция тяжелой атлетики. Он и она выжимают страшные штанги. Боксерский ринг. Они ведут бой в перчатках, но и бой этот скорее похож на любовную игру.

Так они проходят сквозь все секции клуба «Студент» (ну, конечно, необязательно все) и возвращаются в баскетбольный зал, где в музыке появляется пронзительнейший сен-сансовский мотив, и любовь увядает на наших глаза, как умирающий лебедь.

Грозняк тоже провел не самую спокойную ночь в своей жизни. Сцены любовного дуэта Юрия и Радмилы перебиваются кадрами Грозняка. Скрестив руки на груди, в наполеоновском раздумье он едет в троллейбусе. Скрестив руки на груди, он ходит по улице, а жена его с умоляющим лицом едет за ним бесшумно на семейном мотоцикле.

Скрестив руки на груди, он лежит в постели.

Скрестив руки на груди, в наполеоновском раздумье он стоит утром на кухне, и жена кормит его яйцом.

Утренняя тренировка. Команда «Студент» выстроилась вдоль стены и напряженно смотри на дверь в ожидании тренера. Чуть поодаль от строя стоит печальный, как Пьеро, Юра Кулич-Куликовский.

Входят тренеры – Грозняк и Харитон. Последний просто дрожит от волнения, но первый непроницаем. Он оглядывает строй своих парней, бросает вроде бы равнодушный взгляд на настойчивого новичка и кивает Харитону. Харитон бросает через весь зал Кулич-Куликовскому комплект спортивной формы «Студент», кеды, гантели, эспандер, скакалку и, наконец, мяч.

Команда, счастливо гогоча, окружает Юру.

Неграмотный, дремучий

Таинственный кацо!

Приди, и мы научим

Бросать в кольцо!

– Если мы выиграем первый круг в нашей зоне, мы поедем на Кубок Адриатики, а туда съедется все высшее общество – и югославский «Гайдук», и итальянский «Гаудеамус», и даже американцы «Фричи-Причи-Сити-Кампус». Словом, all stars, – говорит Грозняк своим ребятам.

Говоря это, он бросает мяч Юре Кулич-Куликовскому, который стоит спиной к щиту. Позади, расставив руки, стоит второй тренер Харитон, он «держит» Юру. Юра делает обманное движение, потом прыжок и бросок по кольцу. Харитон подбирает мяч и бросает Грозняку, тот снова бросает Юре, и все повторяется без конца.

Остальные игроки «Студента» уже закончили тренировку и сейчас сидят кто на скамеечке, кто на полу, слушают своего тренера.

– Да-да, ребята, все самые страшные зубры, – усмехается Грозняк.

– И Кинг? – спрашивает Толя Шалимов.

– И Смит, – кивает тренер.

– И Роберт Доу? – спрашивает Сиркладзе.

– И Билл Мороу, – кивает тренер.

– И Филип Стасель? – спрашивает Ваня Приколов.

– И Джамбо Рассел! – выкрикивает сверху, с трибун, журналист Стеклянный.

Вздох восхищенного изумления проходит по всей команде. Стеклянный показывает газету.

– Вот в «Спорте» пишут, что «Глобус» продал Джамбо Рассела «Фричи-Причи».

– Чего же ехать-то тогда? Чего же играть-то? – нервничает Харитон. – С Джамбо Расселом любая команда кубок увезет!

– Посмотрим, посмотрим, – усмехается Грозняк и ловит мяч. – Неплохо, Юра. Сегодня процент попаданий приличный. Теперь ты играешь защитника, а я нападающего. Начали.

Грозняк бешеным дриблингом ведет мяч к щиту. Юра пытается его закрыть. Бросок, мяч в кольце. Очень довольный Грозняк.

– Поиграть с «Фричи-Причи» одно удовольствие, но для этого нам надо выиграть хотя бы один матч у «Инженерии», потому что «Инженерия» наверняка проиграет литовцам, а мы у литовцев наверняка выиграем!

Он поднимает голову и кричит на трибуну:

– Мне очень нравятся ваши улыбки, Стеклянный! Почаще приходите и улыбайтесь!

Еще один бешеный проход Грозняка, прыжок под рукой Юры, бросок… Мяч застревает в огромной ладони Кулич-Куликовского.

– А мне очень нравится ваш баскетбол, Грозняк, – язвит Стеклянный. – Золотые пятидесятые годы, заря рок-н-ролла.

Юра и Ваня Приколов идут вечером по улицам Вильнюса (или Тбилиси). Две юных головы в облачке печали покачиваются над толпой. Что-то взгрустнулось ребятам. Юра посматривает иногда на Ванин чемоданчик, насвистывает, сочиняет грустную мелодию. Нет ни одного человека в толпе, который не обернулся бы им вслед.

Восхищенно свистят мальчишки.

Покачивают головами мужчины.

Горестно вздыхают старушки.

Хихикают – вот что страшно – хихикают девушки, видимо рисуя что-то в своем цепком девичьем воображении.

Юра останавливается возле витрины и записывает насвистанную мелодию в блокнот.

– Неужели можешь нотами писать? – удивляется Ваня.

– Научился, – гордо говорит Юра. – Баклажан, знаешь ли, Ваня, уверен…

– И я уверен.

– А я иногда сомневаюсь – быть может, он из-за спортивного фанатизма мне льстит, из-за моего роста?

Ваня улыбается.

– Мне, например, твой рост до феньки, а музыка твоя мне нравится.

Юра задумчиво смотрит перед собой.

– Знаешь, чего мне иногда дико, мучительно хочется? Вон тех сливочных тянучек.

Они стояли перед витриной кондитерского магазина.

– И мне, – признался Ваня. – Только я никогда не решусь их купить. Знаешь, Кацо[7], никак до сих пор не могу привыкнуть к смеху. Комплекс роста.

– Дай-ка мне твой чемоданчик! – решительно сказал Юра.

– Зачем?

– Он вместительный.

Легко, непринужденно, элегантно Кулич-Куликовский вошел в магазин.

– Пять килограммов сливочных тянучек, будьте любезны!

…И пока сладостная тянучка текла в чемоданчик, он мог любоваться волшебным насмешливым лицом Радмилы.

В номере гостиницы баскетболисты, хохоча сквозь набитые рты, наслаждаются тянучкой, а Юра играет им на флейте.

– Гады! – кричит им Юра. – Вы наслаждаетесь тянучкой, а я играю вам на флейте!

Дворец спорта. Трибуны заполняются публикой. «Студент» и литовская (грузинская) команда на разминке.

Грозняк с листком бумаги подходит к судейскому столику.

– Новая заявка. Под № 15 Юрий Кулич-Куликовский.

Главный судья с тонкой улыбкой кивает, берет листок.

– Самсон, я давно тебя хотел спросить. Почему ты всегда сам себя включаешь в заявку?

– А почему нет? – сразу ощетинился Грозняк. – Я член спортклуба «Студент», а возрастного потолка в мужском разряде не существует, милостивые государи.

– Но все-таки зачем?

– На всякий случай, – таинственно говорит Грозняк. – Знаете, мало ли что. Так спокойней.

…

Последние минуты матча с литовцами. На скамейке «Студента» боевая обстановка. Эдик Покровский изможденный выходит из игры, чуть ли не валится на скамью. На смену ему идет почти такой же изможденный Сирхладзе Дима. Толе Шалимову делают «заморозку» травмированной голени. Потные майки, запавшие щеки, горящие глаза.

Грозняк в своей стихии – он дирижирует победой. Замена, замена, еще замена, тайм-аут… сбить темп, взвинтить темп, еще взвинтить, еще, еще, резче, резче, а теперь – стоп… и снова! Такова тактика Грозняка – лихорадочный рваный характер игры, в котором он-то сам чувствует себя как рыба в воде.

За судейским столиком переговариваются:

– Он вроде и не собирается вводить своего чабана.

– Бережет для матча с «Инженерией».

И впрямь один лишь Юра Кулич-Куликовский на площадке как посторонний зритель. Он ни разу не снимал тренировочного костюма, и нам видно, это и не особенно его расстраивает. Более того, временами он даже поглядывает в какую-то книжечку в своей сумке. Уж не Тютчева ли читает?

Лишь однажды, когда за пять ошибок был удален Приколов, Юра вроде бы чуть-чуть приподнялся, как бы показывая, что и он бы не прочь вступить в игру. Движение это, как, впрочем, и книжечка в сумке, не ускользнуло от внимания Грозняка, но он не выпустил Юру и оставил его сухим до конца игры. «Студент» выиграл у литовцев.

В вечернем самолете почти все пассажиры спали, но баскетболисты «Студента» под своими маленькими лампочками работали: кто читал учебник биохимии, кто записывал конспект по диамату, кто пыхтел над интегралами. Юра читал «Теорию музыки».

Грозняк, вооружившись очками, проверял зачетные книжки.

– Андрюша! Марамзин! – сердито говорит он одному из своих игроков. – К сожалению, должен тебе напомнить о задолженности по начертательной геометрии.

– Самсон Аполлинарьич, так когда же чертить-то? – заканючил паренек. – Вчера в Каунасе играли, в среду в Свердловске, в то воскресенье в Казани…

– Тем не менее чертить надо. У нас любительская команда студентов и никакой туфты!

В служебном отсеке второй тренер Харитон любезничает со стюардессой.

– Я вас, Ниночка, иногда путаю с актрисой Вертинской, но та реже меняет цвет волос.

– Что это ваша команда все читает? – спрашивает девушка.

– Нынешнее поколение баскетболистов помешано на науках, Ниночка. Наше поколение увлекалось стюардессами.

В служебный отсек заскакивает нахмуренный Грозняк. В руках у него авоська с коробкой киноленты и портативная кинокамера.

– Харитон, вы снимали матч с литовцами?

– Я… я… болел, Самсон Аполлинариевич… очень нервничал!

– А я вас просил снимать Бачулиса, Григулиса и Миколайтиса. Вы не болеть на игре должны, а снимать, Харитон!

– Товарищ Грозняк, а правда, что ваше поколение баскетболистов?.. – улыбаясь, спрашивает стюардесса.

– Наше поколение очень не нервное! – отрезает Грозняк. – Наше поколение баскетболистов очень волевое, собранное, и некоторые еще получают полставки за киносъемку.

Он идет по проходу и закрывает книги своих парней.

– Спать, ребята, спать. В 10 утра тренировка.

В ночном самолете полумрак. Баскетболисты спят в своих наглазниках. Рядом спят Ваня Приколов и Юра Кулич-Куликовский.

– Ты спишь, Ваня?

– Очень сильно сплю.

Юра чуть-чуть барабанит пальцами по любимому Ваниному чемоданчику.

– Юра, ты что сейчас спишь?

– Я сплю, Ваня, горный склон под солнцем, длинные синие тени, снег… и вот эту мелодию сплю…

Насвистывает.

– А ты что спишь, Ваня?

– Я сплю баскетбол, – вздохнул Приколов.

– Итак, в очередном матче студенческого первенства страны московский «Студент» добился убедительной победы над казанским «Буревестником»!

Это дикторский текст.

На табло внушительные цифры победы.

Игроки «Студента» под восторженные крики болельщиков покидают площадку. Почти все они жуют чуингам.

В раздевалке их уже ждет суровый Грозняк.

– Давай сюда! – говорит он Шалимову, и тот, нагнувшись, выплевывает ему в ладонь свою жвачку.

– Давай! – Грозняк подходит к Покровскому.

– Давай! – к Сиркладзе.

Собрав все чуингамы, швыряет их в угол и разражается гневной тирадой.

– Тоже мне «Фричи-Причи-Сити-Кампус». Жуют, видите ли! Международные мастера! Вы бы лучше у американцев не жвачке учились, а игре на подборе. Пижоны! Если бы у Казани был полноценный запас, мы бы сегодня продули! Игру у своего щита начисто проиграли! Почему майки в стирку не сдаете? Никаких суеверий! Мастера баскетбола должны быть элегантными и просвещенными юношами. А ну, Сиркладзе, Харитон, Юра, собирайте все это вонючее тряпье! – он запихивает все майки и носки в баул. – Послезавтра играем с «Инженерией». Прямая передача через «Орбиту», дьяволы полосатые!

В ванной своего гостиничного номера Грозняк, сердито бурча, стирает носки, длинные баскетбольные, так называемые «стоячие» носки и развешивает их на трубах отопления пару за парой, всего одиннадцать пар.

Заглядывает нервный Харитон.

– Самсон Аполлинариевич, чем вы занимаетесь?

– Коллекционирую марки, чиню мотоциклы, катаюсь на водных лыжах, – злится Грозняк. Взглядывает на своего помощника. – Вы опять, Харитон, ночь не спали?

– Я волнуюсь, Самсон Аполлинариевич, ужасно нервничаю. Зачем вы стираете?

– Ну… ведь эти олухи полосатые сами никогда не постирают, а прачечная закрыта на переучет мыльных пузырей, – с некоторым смущением, но потом начинает снова орать. – Вы не волноваться должны, а готовиться к матчу. Готовить камеру, пленку, вообще думать, подкидывать идеи.

– Неужели опять проиграем?! – восклицает Харитон, воздевая руки. – Семь очков! Это какой-то рок! Фатум! Усмешка Немезиды!

Грозняк молча взбивает пену.

– Самсон, надеюсь, ты выпустишь Кулич-Куликовского. Только он с его прыжком может прикрыть Егорчикова.

Грозняк снова в наполеоновском раздумье.

– Это я решу за секунду до того, как решу, – медленно произносит он и, встрепенувшись, сует Харитону ворох грязных маек. – Вот иди, поволнуйся до утра!

Поздний вечер. Пустынная улица старого Тбилиси. На углу стоит Юра. Он печально по своему обыкновению что-то насвистывает и безучастно разглядывает рекламную тумбу, лохматую от обрывков старых афиш.

И вдруг Юра видит среди этих лохмотьев лицо дамы своего сердца. Прямо ему в глаза смотрит, улыбаясь, темнолицая светловолосая слаломистка, но уже не в лыжном костюме, а в простроченной рубашке с открытым воротом, в каких сейчас довольно часто выступают эстрадные певицы. На клочке афиши сохранились также и шесть букв, сначала четыре и после интервала еще две, но, увы, это грузинские буквы, которых Юра не знает.

С величайшей осторожностью Юра отрывает от тумбы портрет и прыгает от радости чуть ли не до второго этажа.

Проходящая мимо компанийка уличных юнцов приветствует его свистом и насмешливым улюлюканьем, наверное, что-нибудь вроде «дяденька, достань воробушка». Юра бросается за ними. Юнцы в комическом ужасе разбегаются, но одного из них Юра хватает за плечо.

– Ой, дяденька, пусти! Ой, больше не буду! – подпрыгивает юнец.

– Какой я тебе дяденька? – смущается Юра. – Тебе сколько лет?

– Шестнадцать.

– А мне восемнадцать. Ты читать умеешь?

– Можно сказать, умею.

– Что здесь написано? – Юра показывает портрет с шестью буквами.

– Здесь написано «ЛИКА ЮГ», кацо. Вот что здесь написано.

– Лика Юг! – восклицает Юра. – Лика! Ура!

Игровой эпизод одного из главных матчей сезона «Студент» – «Инженерия».

Четко и мощно работающая машина «Инженерии» разыгрывает мяч. Игроки «Студента» с явно растерянными лицами держат зонную защиту. Бросок издалека. Мяч отскакивает от кольца. Огромный Егорчиков взмывает в воздух. Мяч в кольце. 70–58. Впереди «Инженерия».

Безумствуют на трибуне болельщики во главе с бабушкой Ниной.

Бабушка Анна и композитор Баклажан в отчаянии сжимают друг другу руки.

Пляшет кинокамера в руках нервного Харитона.

– «Студент» спекся, – говорит Стеклянный. – Увы, их явно не хватает для большого баскетбола.

Невозмутимое лицо Грозняка. Он бросает взгляд на свою скамейку, и левая бровь его дергается, он видит, что в этот драматический момент его надежда, его идеальный баскетболист, его «чабан» Кулич-Куликовский даже не смотрит на площадку. С сокровенной улыбочкой Юра заглядывает в свою сумку, откуда смотрит на него лицо Лики Юг.

Грозняк бормочет неслышное проклятье, и в это время к скамейке подбегает взмыленный Приколов. Он держится рукой за глаза.

– Самсон Аполлинариевич, заменяйте меня! Я потерял контактные линзы! (некоторые баскетболисты, страдающие близорукостью, носят вместо очков контактные линзы, заправляемые под веко).

Грозняк сделал судьям жест, означающий «замена».

Юра стянул с плеч куртку, взялся было уже за брюки, но в этот момент Грозняк крикнул:

– Дворкин в игру!

Дворкин поднял руку, выходя на площадку. И тут Юра неожиданно для самого себя почувствовал ужасную досаду. Он обнаружил вдруг, что ему хочется включиться в игру и бороться вместе с товарищами за победу. Он с раздражением отшвырнул куртку, сел и ударил кулаком по полу.

Несколько секунд Грозняк смотрел на него.

Борисопетровский и Миша Фролов с усмешками переглянулись.

– У Дворкина три фола, а Кулича не выпускает.

– Тайны студенческого баскетбола.

Стеклянный раздраженно:

– Кулич, наверное, пока не тянет, «Студент» не тянет, а Грозняк наверняка не тянет. Любители!

Болельщики «Студента» неистовствуют.

– Кулича на площадку! Грозняка на мыло!

«Студент» отчаянно пытался спасти игру, но проиграл семь очков.

– Что и требовалось доказать, – сказал Борисопетровский Грозняку, показывая массивным подбородком на табло.

– Семь очков.

Юра очень старательно и не без вдохновения играет на фортепиано. Вокруг нервно ходит Баклажан.

– Полегче, полегче, Юра, – говорит он. – Излишне увлекаешься, дорогой.

– Чем, Григорий Михайлович?

– Музыкой, дорогой. Излишнее увлечение музыкой.

– Я люблю музыку, – с вызовом сказал Юра.

– Кроме музыки, милый Юра, есть еще кое-что, – Баклажан нервно показывает руками баскетбол. – У тебя на носу повторный матч с «Инженерией».

– У меня на носу экзамены в консерваторию, – сердито сказал Юра. – Сами говорили, что я не лишен витаминчика, а баскетбол… надоел мне ваш баскетбол… все равно Грозняк меня на скамейке держит…

Он играет гневно, бурно, страстно, вдохновенно.

– Посвящается Лике Юг! – кричит он с еще большим вызовом.

Слышатся аплодисменты.

В пустом зале вокруг фортепиано, но в некотором отдалении стоят почти все герои нашей истории. Здесь и «Лика Юг». Она же Радмила Войнович, и Грозняк, и обе бабушки, и баскетболисты «Студента», и Миша Фролов с его коварной улыбочкой, и Стеклянный, и Баклажан…

– Играет в баскетбол тот, кто любит баскетбол, – говорит Грозняк.

– Давай, Юрок, к нам, – говорит Фролов. – Нам музыкальные ребятишки нужны. Будешь в стартовой пятерке выходить и триста рублей стипендии из безлюдного фонда.

– Может, я по росту в консерваторию не подхожу? – спрашивает Юра.

– Для меня мужчины ниже двух метров не существуют, – заявляет Лика Юг.

– Вас зовут Лика Юг? – спрашивает Юра. – Вы известная скрипачка или пианистка?

– Да. Меня зовут Лика Юг. Я известная скрипачка или пианистка.

– Все в порядке, – улыбается Фролов. – Двухкомнатная квартира для начала устроит?

– Мне очень нравится твой чемоданчик, дружище Ваня Приколов, – говорит Юра (он все продолжает играть). – Такой вместительный, надежный и в нем скрипачка Лика Юг.

– Эту чувиху зовут Милка, – смущается Приколов. – Она иностранная подданная.

– Как?! – вскричал Юра с мощным аккордом. – Какой страны?

– Или Болгарии, или Канады, – точно не известно.

– Вы?! – поворачивается Юра к девушке.

– Да, я Милка, иностранная подданная. Какая страна, точно не известно.

– Через год усиленный вариант автомобиля «Жигули», – говорит Фролов. – Двойной дуплет!

– Значит, вы уже не вернетесь в спортклуб «Студент»? – спрашивает Юра у девушки.

– Значит, не вернусь, – вздыхает она.

– Вы где-то витаете в просторах Европы?

– Да, я витаю.

– Побеждает тот, кто должен победить, – говорит журналист Стеклянный.

– Я покидаю баскетбол, мне нечего там делать, – Юра закрывает крышку рояля.

Знакомый уже нам горный склон на Кавказе полыхает маками. Граница снегов ушла на недоступную для лыжников высоту. Среди маков гуляет Радмила Войнович. Неподалеку гуляют знакомые уже нам бородатые метеорологи. Чуть ниже Радмилы гуляет маленький мальчик-чабан. Еще ниже гуляют овцы.

– Вы меня помните? – спрашивает девушка.

– После вас сюда девушка не поднималась.

– Ты просто так здесь гуляешь? – спрашивает мальчишка.

– Я ищу, – Радмила показывает руками огромного человека.

– Это Юрка, мой кунак, – сказал мальчик и засвистел Юрину песенку.

– Он спустился сразу за вами, – говорят метеорологи. – Он всю ночь звал вас.

– Ах, – сказала девушка. – А я думала, это сон.

– Вот видите, – укоризненно говорят метеорологи. – Надо различать, где явь, а где сон.

– Увы, нас в школе этому пока не учат.

САД ЭРМИТАЖ

ЭСТРАДНЫЙ ТЕАТР

В программе

ЗВЕЗДЫ-ЕВРОПА-ЦЕНТР

выступает

РАДМИЛА ВОЙНОВИЧ

далее портрет

Социалистическая Федеративная РеспубЛИКА Югославия

Этот плакат наклеили на рекламный щит спустя секунду после того, как от него отошел Юра Кулич-Куликовский. В течение последующей сцены это будет повторяться несколько раз: Юра отходит от тумбы, на нее наклеивают плакат; Юра смотрит через улицу – там плаката нет; проходит длинный красный троллейбус, и, когда он проходит, на стене дома напротив уже красуется портрет Радмилы, но и Юра уже ушел; он колеблется на перекрестке, куда пойти – направо или налево, идет налево, а если бы пошел направо, уткнулся бы в плакат. Короче говоря, они все время не совпадают.

– Дай силы мне, Петр Ильич! – умоляюще просит Юра. Он стоит возле памятника Чайковскому, привлекая, как всегда, всеобщее внимание. – Вдохнови, оборони от проклятого баскетбола!

– Нет! Больше не могу! – восклицает он и бросается прочь через улицу Герцена куда-то в глубину старых кооперативных кварталов.

Из дверей консерватории выходят композитор Баклажан и Радмила.

– А зачем, Милочка, вы опять летали на Кавказ?

– Я… потеряла там кое-что… одну бобину с фольклором…

– Значит, теперь домой?

– Через три дня.

– Быть может, скоро увидимся в ваших краях.

– Как? Григорий Михайлович? Каким образом?

Баклажан апеллирует к Чайковскому.

– Дай силы им, Петр Ильич! Дай победы!

«Сегодня в повторном матче встречаются баскетболисты «Студента» и «Инженерии». Эта встреча определит обладателя медалей. Победитель отправится в Югославию на матч «Кубок Адриатики», где ожидается участие звезд европейского и заокеанского баскетбола».

А Юра дорвался! Он играет в баскетбол во дворе многоэтажного дома, а его партнеры – дворовые парнишки – только рты открывают: такого они еще не видели даже на экране, таких прыжков и таких попаданий!

Баскетболисты «Студента» с каменными лицами просматривают ленту, произведение нервного Харитона. Понять что-либо на экране совершенно невозможно: изображение размытое, дергаются тени суетливых человечков, проплывают самые неожиданные и ненужные баскетболу предметы – стул, шляпа, люстра, сапоги…

– Смелый фильм, – мрачно резюмирует Ваня Приколов.

– Спасибо тебе, друг, – Грозняк пожимает руку Харитону.

Все, не сговариваясь, одновременно посмотрели на часы.

Юра играет самозабвенно и радостно. В эти минуты он понимает, что баскетбол из скучной обязанности, из хитрой уловки стал для него потребностью. Вдруг он застывает, словно пораженный какой-то догадкой.

– Который час, пацаны?

Здесь возможны сцены поисков Юрия его бабушками и композитором Баклажаном. Может быть, они, словно уличные музыканты в старину, ходят по дворам и играют Юрины мелодии (на скрипке, флейте и гитаре). Чтобы вызвать его отклик.

– Ну что же, ребята, будем играть без «кацо», – говорит Грозняк на установочном собрании команды. – Честно говоря, я надеялся, что он сегодня закроет Егорчикова, но он от нас ушел. Ну что же, в разочарованиях и надеждах тоже скрыта сермяжная правда любительского баскетбола. Мы любители, ребята, а любитель, на мой взгляд, это не тот, кто играет шаляй-валяй, а тот, кто любит свою игру. Мы победим, мальчики, если некоторые из нас не будут так сильно стучать зубами, – кладет руку на плечо своего верного Харитона, – а другие, черт бы вас побрал полосатый, клетчатый, в крапинку, Дима, Кеша, Ваня, Эдик, Толя, перестанут жевать!

Баскетболисты дружно захохотали, показывая, что они морально готовы к матчу. На самом деле на душе у каждого кошки скребли.

Семь очков………

……………………….

Атлант держал на горбике

Всего одно очко

Юра мечется в потоке машин на улице Горького и в конце концов за вопиющее нарушение попадает в милицейскую коляску. Ноги, конечно, не помещаются в коляске, и Юра, борясь с ногами, рассказывает милиционеру, кто он такой и куда спешит. Милиционер оказался болельщиком.

Во Дворце спорта уже идет разминка. Деятельный и внешне очень уверенный в себе Грозняк ведет переговоры с судьями.

– Ты опять себя вписал в заявку? – спрашивает его главный судья. – А где твое секретное оружие?

– Все темнишь, Самсон? – усмехается Борисопетровский. – Где твой чабан?

– Эх, Глеб, мой чабан выпал в осадок, – говорит Грозняк.

– Зачем же так темнить? Зачем же втирать очки друзьям-соперникам, товарищам по спорту? К чему эта психологическая война? – всегда спокойный и даже немного зловещий Миша Фролов вдруг затрясся, словно нервный Харитон.

– Спокойно, спокойно, Миша, – успокаивает его Харитон. – Мы действительно играем без Кулич-Куликовского.

– А это кто?

Грозняк и Харитон обернулись. В цепочке баскетболистов, тянущихся к щиту для разминочных бросков, спокойно попрыгивал Юра.

Перед самым началом матча Грозняк тихо спрашивает Юру:

– Хочешь играть?

– Очень хочу, – признается тот. – Это моя игра, Самсон Аполлинариевич.

– Стартовая пятерка – Приколов, Дворкин, Шалимов, Сиркладзе, Кулич-Куликовский, – объявляет Грозняк.

Матч прошел в исключительной по напряжению борьбе, в которой Юра успешно боролся против супергиганта Егорчикова.

(Эпизоды матча при необходимости будут разработаны позднее.)

За полминуты до конца, когда счет был 50:50, Грозняк взял тайм-аут.

– Ребята, мяч выбрасываем мы. Юра, забудь своего Егорчикова и иди в атаку. Ты должен или сделать два очка, или заработать фолы.

Никогда еще с таким вдохновением не играл «Студент», потому что именно в этом мачте все поняли, что в команде появился долгожданный лидер.

«Инженерия» держала прессинг по всему полю, когда Юра получил мяч от Шалимова. Он бросился к щиту, высоко прыгнул, поднимая вслед за собой сразу трех «Инженерцев». Долгожданный свисток. Фолы!

Юра встал было уже с мячом на линию штрафного, но в игре произошла какая-то заминка. Судьи побежали к столу секретариата, на трибунах послышался смех.

Грозняк снимал пиджак, галстук, брюки. Через несколько секунд он вышел на площадку в форме «Студента» – маленький, пожилой, со сжатыми челюстями.

– Извини, Юра, это сделаю я, – сказал он и взял мяч из рук нашего гиганта.

Один за другим последовали два старомодных – снизу – броска, как будто сработала машина. «Студент» стал чемпионом турнира и заработал путевку на Кубок Адриатики.

Аэропорт в югославском городе Дубровник. Толпа болельщиков ждет прибытия баскетболистов. В толпе всезнающий господин рассказывает:

– Из Союза ждали знаменитую «Инженерию», но, увы, приедет студенческая команда. Однако из Штатов, господа, целый букет звезд, «Фричи-Причи-Сити-Кампус» в полном составе.

– И Кинг?

– И Смит!

– И Роберт Доу?

– И Билл Морроу!

– И Филип Стассель?

– И Джамбо Рассель!

Толпа восхищенно гудит, не гудит в ней восхищенно лишь одна Радмила. Ее интервьюирует корреспондент.

– Вместе с советскими спортсменами приезжает их неизменный спутник – композитор Григорий Баклажан. Мы приготовили ему сюрприз, – лукаво улыбается она.

…

Первый человек, которого Юра увидел на югославской земле, была его таинственная слаломистка. Он чуть в обморок не упал, когда увидел ее в составе скрипичного квартета, исполнявшего дивную изысканную музыку прямо на аэродромном поле.

Композитор Баклажан тоже едва в обморок не упал.

– Как? Мой опус № 589? Уши не изменяют мне? Ведь я только в субботу его закончил!

– Музыка путешествует без виз, как насморк, – объяснили ему.

Радмила со скрипкой и смычком бросается к нему на шею и с его шеи вдруг видит Юру. Ее объятия становятся слишком горячими для ученицы, которая рада своему учителю.

А Юра все еще плывет в состоянии «гроги», да и все мальчики из «Студента» малость поплыли, ибо поблизости из копенгагенского самолета вышла легендарная эксцентрическая команда «Фричи-Причи-Сити-Кампус», двенадцать парней в блейзерах с таинственными эмблемами, в полосатых брюках и ярко-красных цилиндрах, которые еще подчеркивали и без того гигантский рост.

– Наши соперники забросят нам столько мячей, сколько смогут. Мы – сколько захотим! – плотоядно улыбаясь, говорил журналистам тренер «Фричи-Причи» Мэф. Н. Стоуфолл.

– Джерри Кинг, Перри Смит, Роберт Доу, Билл Морроу, Филип Стассель, о боги Олимпа, сам Джамбо Рассел! – постукивает зубами впечатлительный Харитон.

– Спокойно, мальчики! Не плавать! Вы тоже звезды, и не последней величины, – ободряет своих парней Грозняк. – Ваня, подтяни штаны! Юра, закрой рот! Дима, прекрати жевать. Черт тебя побери, полосатый, клетчатый, в крапинку!

Парни приободряются.

Дубровник – один из самых таинственных средневековых городов мира, и в нем, конечно, имеют право происходить непонятные и таинственные события.

Однажды вечером симпатичный великан Джамбо Рассел, проходя по отполированной за многие века мраморной улице Плаза, увидел любопытную сцену.

На самом кончике высокого уличного фонаря, зацепившись штанишками, висел маленький мальчик лет пяти и отчаянно визжал от страху. Трудно было догадаться, как попал крошечный мальчик на кончик фонаря, да и не время было для таких догадок. Мальчика надо было спасать!

Эту же сцену одновременно, но с другой стороны Плазы увидел Юра Кулич-Куликовский, и мысль о спасении немедленно пронзила и его.

Толпа, собравшаяся под фонарем, с горячностью, свойственной народу Дубровника, обсуждала ситуацию. Лестницу? Багры? Пожарную машину? А главное – как он туда попал? Кто его туда забросил? Чей мальчишка? Кто отец-подлец? Кто подлецы? Подлецы – буфетчики, потому что недоливают!

В этот самый напряженный момент в толпе под фонарем появились два гиганта – русский и американский. Языковой барьер в такой обстановке, конечно, пустой звук. Гиганты сразу поняли друг друга.

Джамбо Рассел схватился правой рукой за шею чугунного дракона, торчащего из мраморной стены, а Юра с ловкостью невероятной обезьяны вскарабкался ему на плечи.

Размаха длинной кулич-куликовской руки как раз хватило на то, чтобы зацепить визжащего мальчонку и опустить его на мрамор Плазы. Толпа с восторгом приветствовала слаженную работу этого удивительного советско-американского подъемного крана.

Джамбо и Юра шли вместе к отелю, привлекая, естественно, всеобщее, порой восхищенное, а порой и довольно оскорбительное внимание.

– Are you Russian? – спросил американец.

– Yes, I am. You are Jambo Russel, aren’t you?

– O yes, famous Jambo, huge Jambo, dreadful Jambo! – захохотал американец, и Юре понравилось, что тот с юмором относится к своей знаменитой персоне.

– What’s your name, guy? – спросил Джамбо.

– Юрий Арсентьевич Кулич-Куликовский, – смущенно представился москвич.

– Fuck myself! – изумился мичиганец.

– The abbreviation is Юра, – сказал Юра.

– Hell! – еще больше изумился Джамбо. – It seems like a ball which throwing by a player! Yourrra!

В отеле «Эксельсиор» происходила дружеская встреча советской и американской команд. На столах стоял «русский квас» и «пепси-кола». Парни, дружно хохоча, играли на балалайках и банджо. Рядом сидели тренеры Самсон Грозняк и Мэф. И. Стоуфолл, с хитроватым дружелюбием они поглядывали друг на друга.

– И где ваш Джурри Овичч Кулитч-Кьюликоффски? – по-русски, заглядывая в бумажку, спрашивал Мэф.

– He is just a little ill, – по-американски отвечал Самсон. – By the way where is your Jambo Russel?

– Немношко больноватый, – с жуткой хитростью отвечал Мэф.

Тут как раз и вошли, чуть ли не обнявшись, два «больноватых» гиганта.

Во время дружеской встречи, возможно, Юра и Джамбо демонстрируют маленькие юмористические мультфильмы собственного изготовления. Первый фильм про старого американского профессионала Цукердорфа, который терпеть не может баскетбол. Но продолжает в него играть, ибо такова его «планида», горькая доля. Второй фильм про советского любителя Смирнофф Мэдвэдь, который пашет землю сохой. Подковывает птицу-тройку, клепает самовар и между делом играет в баскетбол.

(Эти мини-фильмы могут быть написаны особо, и, как нам кажется, они подготовят зрителя к другому серьезному мульту, который имеет важное смысловое значение.)

После дружеской встречи Юра и Джамбо Рассел спустились в бар отеля, который располагался на террасе над морем. И там Юра, не веря своим глазам, увидел Радмилу. Она солировала в разудалой бит-группе и приветствовала веселой песенкой участников баскетбольного турнира. (Песенка слегка иронического характера.)

Джамбо Рассел начинает отчаянно ухаживать за Радмилой, а Юра сидит дичком. Радмила тайком посматривает на Юру и тормозит Джамбо.

Джамбо делает три попытки пригласить Радмилу «пройтись», потанцевать, выпить коктейль и всякий раз возвращается к Юре обескураженный. К их столу подсаживается один из игроков «Фричи-Причи» Роберт Доу, парень, явно подражающий злодеям из вестернов.

– Между прочим, мистер Рассел, вам играть против этого парня, – цедит он сквозь зубы, показывая глазами на Юру.

– Что ж из этого? – мрачно спрашивает Джамбо.

– А то, что перед боем вряд ли стоит дружить. Противники должны испытывать друг к другу хотя бы легкое отвращение.

– Между прочим, мистер Доу, я испытываю к вам сильное отвращение, однако играю с вами в одной команде. Катись отсюда!

– В чем дело, Джамбо? – спросил Юра, когда Роберт Доу выкатился из-за стола.

– Вздор! – пожал плечами Рассел и печально посмотрел на Радмилу, которая в этот момент танцевала в центре зала с красавчиком-далматинцем. – Как ты, Юра, думаешь, почему эта девочка меня тормознула?

– Не знаю.

– Из-за роста. Наш рост, старина, наше проклятье. Пойдем отсюда.

Юра и Джамбо сидят на пустынном ночном пляже. В темном море изредка проплывают прогулочные ярко освещенные катера со смеющимися оживленными людьми. Вдали мерцает огоньками горбатый остров.

– Значит, если ты встретишь где-нибудь в горах какую-нибудь девушку на лыжах и тебе покажется, что она на тебя посмотрела как-то особенно, то… – говорит Юра.

– Это просто значит, что она посмотрела на тебя, как на слона, – печально говорит Рассел. – Мы с нашим ростом здесь отверженные. Мы люди другой планеты, Юра…

Юра встает и входит в море по пояс. Оборачивается.

– Поплыли туда? – тихо спрашивает он Рассела и показывает на горбатый остров.

– Конечно, – тихо соглашается Джамбо и идет вслед за ним.

Они плывут в огромной темной воде, и здесь их размеры ничего не значат. Просто плывут два паренька.

Далее следует вставная новелла, скомбинированная из мульти и обычного кино. Это новелла по мотивам рассказа «Любителям баскетбола» (финал) одноименного автора.

Юра и Джамбо выходят из моря на набережную острова и оказываются в средневековом Дубровнике, но не в обычном Дубровнике, а в городе, где всё немного больше и все люди немного выше и где они вовсе не гиганты, а самые обыкновенные пареньки, а обычные люди, вроде тренеров Грозняка и Мэф. И. Стоуфолла, кажутся местными карликами.

В конце концов парни попадают в танцующую карнавальную толпу возле фонтанов Онофрио, и здесь никто на них не глазеет, не тычет в их сторону пальцем. Здесь они просто и весело танцуют с высокой стройной девушкой Радмилой Войнович.

И вдруг вся площадь оборачивается. По краю площади смущенно пробирается гигант. Покачивается над толпой грустная юная голова, и это, безусловно, голова Юры Кулич-Куликовского. Карнавал весело и, конечно, беззлобно, но очень уж шумно его приветствует… и вдруг Радмила отталкивает двоих своих ловких партнеров по танцу и бросается к гиганту.

– Юра! Юра! Подожди! Не бойся меня!

Когда забрезжил рассвет, на пустынном пляже мы увидели удаляющиеся друг от друга фигуры Юры и Джамбо Рассела.

– So long! – помахал рукой Рассел.

– Пока! – крикнул Юра.

Навстречу им выбегали на разминку команды «Студент» и «Фричи-Причи-Сити-Кампус».

Большинство спортивных обозревателей сходятся на одном: победитель турнира в Дубровнике ясен, вопрос состоит в другом – сможет ли второй финалист, молодая команда «Студент», оказать достойное сопротивление знаменитому клубу.

По улицам Дубровника идет ликующая толпа американских болельщиков-туристов.

У тренера Мэф. И. Стоуфолла спросили журналисты:

– Допускаете ли вы возможность проигрыша?

– Господи, я с детства лишен чувства юмора, – ответил мистер Стоуфолл.

Спор в кафе.

– А я ставлю на русских. Кулич-Куликовский…

– О, этот парень заиграет года через два!

– Между прочим, говорят, странный тип. Сутками не выходит из своего номера – играет на рояле.

– Говорят, сочиняет музыку.

– Воображаю!

– Говорят, он стесняется своего роста.

– Мне бы такой рост!

– А что бы ты с ним делал?

– Да ничего… ходил бы с ним по улице, сидел бы с ним в кафе, гулял бы с ним по набережной, на площади бы с ним стоял, и все бы на меня смотрели.

В пресс-клубе турнира.

Несколько журналистов, и среди них Стеклянный.

– Я слышал, коллеги, что «Студент» – команда настроения.

– К сожалению, это так. Гораздо лучше была бы здесь наша «Инженерия», но они каким-то чудом выиграли у нее.

– Вы видите. Они способны на чудо!

– А что вы скажете об этом новом игроке, коллега, с такой немыслимо длинной фамилией? Грозняк почти не выпускает его. Может быть, скрытая карта?

– Очень способный парень, но, мне кажется, больше к музыке, чем к баскетболу. Вот уж игрок настроения! Совсем не спортивный, скорее художественный тип.

– Можно об этом написать, синьор Стеклянный?

– Попробуйте только, Луиджи!

– Ага, значит, вы верите в чудо?

– Нет, не верю. Я люблю чудеса. Чудо всегда любезно человеческому сердцу.

В гостинице собрались болельщики «Студента». (Здесь возможно присутствие и двух враждующих бабушек.) Среди болельщиков и Радмила с композитором Баклажаном.

– Самое ужасное, товарищи, что наш чабан впал в меланхолию.

– Почему вы решили?

– Из его номера все время слышится грустная музыка.

– Его никто не видит.

– Я его вижу каждый вечер, – грустно улыбнулась Радмила. – Он каждый вечер смотрит из своего окна на нашу эстраду.

– Эврика! – вскричал Баклажан и схватил за руку свою преданную ученицу. – Милка, пойдем, есть «эврика»!

Музыкальная сцена. Юра, как печальный Пьеро, смотрит из своего номера на эстраду, где каждый вечер со своим ансамблем выступает Радмила. И вдруг Радмила начинает петь новую песенку композитора Баклажана о встрече в горах. О синем снеге и о длинном парне, который портил трассу своими ботинками 50-го калибра.

Юрина меланхолия рассеивается.

В автобусе, который вез «Студента» на решающий матч, Самсон Грозняк продолжал психологическую подготовку.

– Ребята, в том, что мы проиграем американцам, нет ни малейшего сомнения, но ведь и проиграть можно красиво. В конце концов, для нас игра с «Фричи-Причи» – уже радость и колоссальный успех. Итак, наша цель сегодня не выиграть, а показать красивый баскетбол. Играйте весело и делайте то, что любите. Ваня, ты любишь бросать крюками – бросай! Кеша, любишь финтить – финти! Толя, любишь дриблинг – дриблингуй! Юра! Эй, чабан, ты что любишь?

– Из баскетбола, Самсон Аполлинариевич? – встряхнулся от задумчивости Юра.

– Ну да, из баскетбола.

– Я люблю, Самсон Аполлинариевич, попадать в кольцо.

– Попадай, черт тебя побери! Играйте, как будто под джаз. Проиграем, но весело!

Грозняк всех действительно расшевелил и снял напряжение. Парни заулыбались.

– Правильно, Самсон, – сказал все еще дрожащий Харитон, – проиграем, но с музыкой.

– Мы выиграем, – прошептал Грозняк и закрыл глаза.

Игровые эпизоды первого тайма.

Под неистовый рев трибун «Студент» выигрывает, он ведет в счете от начала и до конца, хотя разрыв и небольшой – 4–6 очков.

У всех наших парней игра ладится: и крюки, и дриблинг, и финты – все получается.

Американцы, которые начали матч с улыбочками, к концу первого тайма посерьезнели и даже как будто слегка занервничали.

– Самсон, они начали на нас смотреть! – дрожащим от напряжения шепотом говорит Харитон.

Грозняк молча кивнул.

Юра и Джамбо Рассел жестко и сосредоточенно играют друг против друга. У обоих уже по три фола (а в баскетболе после пятого нарушения игрок покидает площадку). Юра несколько раз попал в кольцо. Всякий раз после удачного броска он обводит взглядом трибуны, пытаясь увидеть там Радмилу, но тщетно. Однако он знает, что она здесь, и играет все с большим азартом.

Американский тренер взял тайм-аут.

– Этот малыш Кьюлитч-Кьюликоффски тебя закрыл, Джамбо.

Роберт Доу гадко усмехнулся.

– Дружба всего дороже. Джамбо сентиментален.

Тренер – Расселу:

– Попробуй дальние броски.

Джамбо кивает.

Несколько дальних бросков приносят успех Джамбо Расселу. Команды уходят на перерыв. Американцы выигрывают три очка.

В раздевалке «Фричи-Причи-Сити-Кампус» царит тишина. Игроки лежат на диванах, вытянув ноги. Тренер прохаживается взад-вперед.

– Все в порядке, мальчики. Мы вот-вот найдем ключ к этому русскому сундучку и рас-пе-ча-таем его.

Молчание. Только двигаются челюсти, перемалывающие чуингам.

– Да кончайте вы жевать! – вдруг нервно закричал тренер. – Жуют, жуют, как бизоны. Не нравится мне эта наша национальная привычка! Не интеллигентно! Звезды не должны жевать!

Молчание.

Раздевалка команды «Студент». Шум. Парни, галдя, обсуждают первый тайм. Грозняк передает Юре какую-то записку.

– Вот тут тебе кто-то что-то такое передал.

Юра читает и подпрыгивает от радости. Это текст песни «Встреча на слаломной трассе». Он берет гитару.

– Самсон Аполлинариевич, можно я сыграю?

– Валяй.

Американская раздевалка. Молчание. Вдруг резко захохотал Роберт Доу.

– Между прочим, парни, этот их центровой Ш-ш-шалимов играет с линзами на глазах. С такими же линзами, как на твоих буркалах, мистер Джамбо.

Джамбо Рассел прислушался.

– Ребята, слышите? Русские поют.

– А помнишь, Джамбо, как я тебя ослепил, когда ты еще играл за «Глобус»? – спрашивает Доу. – Есть один приемчик.

– Бросаешься, как камикадзе и… Помнишь, мистер Джамбо?

– Послушай, Роберт, если ты выкинешь здесь такую штуку, я из тебя сделаю отбивную на китайский манер, – медленно говорит Рассел.

– Понятно, – улыбнулся Доу. – Камикадзе все понимает.

Тренер молча слушал этот диалог.

Игровые эпизоды второго тайма. «Студент» выигрывает. Юра играет блестяще. Джамбо Рассел получает пятый фол и покидает площадку.

Идет изматывающий нервы баскетбол. Американцы никак не могут догнать. У «Студента» покидают площадку Покровский и Дворкин.

Осталось три минуты. Грозняк берет тайм-аут. Он преобразился. От его благодушной беспечной мины не осталось и следа.

– Мы выигрываем, ребята. Еще одно усилие и мы их сломаем. Все играйте на Юру! Сейчас все играйте на Юру! Шалимов при первой же возможности со своей точки по кольцу! Юра на подборе!

Через несколько секунд происходит столкновение Толи Шалимова и Роберта Доу. Толя, схватившись за глаза, подбегает к скамейке.

– Линзы! Он выбил мне линзы!

В наступившей паузе к скамейке советской команды подходит Джамбо Рассел. Он вынимает из-под век свои собственные линзы и протягивает их на огромной ладони Шалимову.

– Try my glasses, guy!

Толя вновь вступает в игру.

Джамбо Рассел улыбается.

– О’кей!

Последние секунды матча. Американцы выиграли одно очко. Сирена. Беснование болельщиков. Словом, все то, что мы уже видели в нашем прологе. Часы ошиблись! Доигрывание последних трех секунд. Последний бросок Юры. Мяч в воздухе. Стоп-кадр.

Мяч висит в воздухе. Пустая площадка. Все игроки, и наши и американские, положив друг другу руки на плечи, стоят в углу. Переполненные трибуны молчат.

Юра Кулич-Куликовский, мокрый и измученный, сидит в центровом круге и играет на флейте.

Из публики к нему выходит Радмила Войнович и садится рядом.

Они улыбаются друг другу.

– Мне нравится ваша музыка, – говорит она.

– А баскетбол? – спрашивает он.

– Баскетбол – это ваша юность.

– Горы, слалом, юность, баскетбол…

– Сколько он будет так лететь? – спрашивает она, глядя на мяч.

– Он может лететь хоть целую вечность.

– Ну, хватит, нам пора, – она протягивает Юре руку.

Мяч падает в кольцо.

– – – – – – – – – – – – – – – – – —

1. Он приходит на тренировку. Всеобщий восторг, но его не принимают. На чемоданчике Приколова он видит фото Снежаны под кольцом.

2. Ночью он тренируется на площадке, и утром Грозняк бросает ему форму (он решает во что бы то ни стало вступить в «Студента». Ночью ему кажется, что во всех секциях влюблены в Снежану. (Она со штангой.)

Грозняк тоже не спит.

3. Начинается турне и одновременно работа с Юрой. Здесь всякие сцены с ростом. Грозняк стирает носки всей команде, вписывает себя в заявку. Они проигрывают первый матч «Инженерии», потом выигрывают целый цикл матчей и в финале должны встретиться для определения кандидата на матч Адриатики.

Во время турне Грозняк ни разу не поставил Юру в игру. Юра злится и играет на флейте. Все ребята учатся. Грозняк и Харитон ревностно следят за этим.

Юра жалуется бабушкам и композитору. Совет болельщиков. Требуют включения Кулича в команду.

Однажды Юра находит на рекламном столбе обрывок плаката с лицом Снежаны.

Он набирается смелости и спрашивает Приколова – что это за девушка.

Это иностранка, она училась год в Москве и уехала, но в какую страну, не знаю.

Очень мне нравится твой чемоданчик.

КБ – вот твое рабочее место.

4. Юра в расстройстве покидает команду. Какой теперь смысл играть в «Студенте»? Однако выясняется, что он уже влюблен в баскетбол. Он играет на дачных площадках и пляжах. За ним охотится Фролов с соблазнительными предложениями. Перед решающим матчем «Студент» оказывается без атаки. Грозняк готовил Юру именно к этому матчу. Будем теперь без Юры. Юра обманывает сам себя, что ему наплевать на этот матч. Он в консерватории, слушает концерт, но мучается.

В это время Снежана приезжает на Кавказ.

5. Перед самым началом матча он оказывается на скамеечке запасных.

Этот матч – триумф Юры и «Студента». Они сумели переломить вечную фору в 7 очков и вели весь второй тайм. В конце на площадку вышел и сам Грозняк и точно положил два штрафных. «Студент» едет в Югославию!

6. Первый человек, которого Юра увидел на аэродроме в Дубровнике, была Снежана (Радмила). Она бросилась, но не к нему, а к композитору Баклажану. Фольклор, фольклор! Приколов смущен, а Юра весь трепещет.

7. Вечером состоялась товарищеская встреча «Студента» с легендарными игроками «Фричи-Причи-Кампус». Оказались простыми хорошими ребятами. Юра подружился со своим будущим противником Джамбо Расселом.

Показывают мультяшки собственного изобретения про Цукендорфа и товарища Медвед. Хохочут.

8. После встречи спускаются в бар над морем. Там поет Радмила. Джамбо Рассел отчаянно ухаживает за ней, а Юра сидит дичком. Радмила тайком посматривает на Юру и тормозит Джамбо.

Гигант по-детски огорчен и объясняет Юре – все, мол, из-за роста. Мы отверженные, люди другой планеты. Они сидят на берегу ночного моря, а потом идут купаться. Плывут.

9. Мультфильм. Город на острове, где они оказываются обыкновенными мальчишками. Ночной бал. Радмила. Танец. И вдруг она бросает их и бежит на край площади, где проходит местный гигант.

Мне кружит голову высота.

10. Финальный матч. «Студент» – «Фричи-Причи-Сити-Кампус». «Студент» ведет всю игру. Американцы никак не могут переломить. Юра и Джамбо Рассел в спарринге. Несколько драматических эпизодов матча. Вдруг стремительный Толя Шалимов теряет линзы. (Раньше украли запасные линзы.) Джамбо Рассел дает ему свои. Джамбо несколько раз попадает и выводит команду вперед за три сек. до конца. Конец.

Свалка. Радмила рядом с Юрой. Объяснение в свалке. Возобновление игры. Бросок. Мяч в кольце.

Олег и Ольга

Сценарий художественного фильма

Метель в районе новостроек на окраине Москвы. В быстро бегущих тучах мелькает бледное пятно солнца. Сквозь несущиеся вихри снега неотчетливо видны 16-этажные корпуса, вереница грузовиков, огромное лицо Ленина над станцией метро.

Щедра наша родина Советский Союз по части снега…

На этом фоне пойдут заглавные титры фильма. Они традиционно отмерят пространство пролога.

Снег, снег, снег… Шум моторов проходящих грузовиков перекрывается мотором работающего поблизости автокрана. Громкие голоса рабочих:

– Вирай, етиттвою, Ермолаев!

– Юрка, варежку проглотишь, держи конец!

Бригада рабочих посредине широкого проспекта оформляет «Агитационную клумбу» – при помощи автокрана они устанавливают большущую, не менее 6 метров высоты, этажерку, сваренную из стальных труб, крепят на ней плакаты с изображением советских воинов и видов оружия.

Квадратное лицо фанерного «воина». Большие буквы лозунга – «Вооруженные Силы СССР – оплот мира во всем мире!».

Снег, снег, снег…

Вдоль проспекта сквозь снежную завесу видны тянущиеся в ряд аналогичные этажерки с уже укрепленными плакатами.

Последний плакат закреплен. Бригада любуется плодами своего труда. Ухмыляющиеся лица.

Среди рабочих выделяется несколько странная в московском снегопаде богемного вида фигура – длинное пальто, широкополая шляпа, летящий в пурге шарф. Это наш герой Олег Хлебников. Рабочие обращаются к нему как к начальству, по имени-отчеству.

– Ну что, Олег Семенович, вроде бы неплохо, а?

ОЛЕГ

Лучше не придумаешь. Поехали!

Бригада погружается в микроавтобус «РАФ» и едет вдоль проспекта мимо аналогичных «клумб», квадратных лиц и лозунгов. «Слава Советской науке!»… «Верный помощник партии Ленинский комсомол»… «Там, где партия, там успех, там победа»…

Снег завивается в кольца за машиной. Со всех дорог, словно мамонты, надвигаются грузовики. Временами загораются тормозные огни. Переключаются светофоры.

Снег, снег, снег… Пролог кончается.

Снова белый цвет заливает экран, но теперь это уже не крутящийся снег, а высокие стены какого-то цеха. Большие окна. Над ними полоска лозунга «Идеи Ленина – вечны!».

Весь пол цеха заставлен крупными фигурами. От стены до стены ровными рядами не менее полусотни гипсовых бюстов. Видимо, это что-то вроде… Впрочем, чего там догадываться: это Производственный комбинат наглядной агитации, в котором работает художником наш герой Олег Семенович Хлебников.

Ему, между прочим, 35 лет, он выше среднего роста, широк в плечах и вполне был бы пригоден для героя мирового кино, если бы не явное и довольно уже знакомое выражение российской художнической истерийки, присутствующее в «зеркале души», то есть в лице.

Вот он входит в зал и одновременно входит его друг, тоже художник, Миша Шварц. Два входа через разные двери, немного как (или намеренно как) в театре. Они идут навстречу друг другу.

ШВАРЦ (очень возбужден, едва ли не дрожит).

Олег, вообрази, завтра мы получаем визы!

ХЛЕБНИКОВ

Ну, поздравляю, Мишка, хотя, честно говоря…

ШВАРЦ

Честно говоря, меня просто трясет… не укладывается в уме – через десять дней – Вена, потом Рим…

ХЛЕБНИКОВ

В Вене на Брейгеля побежишь… Завидую…

ШВАРЦ

Олег, но ведь это же конец, а? Все тридцать пять лет жизни остаются здесь. Это как собственные похороны, а?

ХЛЕБНИКОВ

Перестань! Подумай с другого угла – ты просто-напросто переезжаешь в другую страну. Художники всегда таскались по миру. Гоген жил на Таити.

Разговаривая, друзья проходят между бюстами и в конце зала вполне непринужденно, видимо привычно, присаживаются на две головы, достают сигареты.

ОЛЕГ

Больше половины уже друзей за бугром. Грустно…

ШВАРЦ (осторожно)

Олежка, а ты что, разве не понимаешь, чем тут дело пахнет?

ОЛЕГ

Нет, я не поеду. Ну, вообрази, вот я еду из России?! Прости – это вздор!

ШВАРЦ

Это потому, что ты Хлебников, а я Шварц?

ОЛЕГ

Не знаю. Мишка, может быть и поэтому. Просто это – дико. Ну, вообрази… (Он встает с головы Ильича и взволнованно жестикулирует. Надо сказать, что у него в минуты волнений появляется несколько странная, не вполне адекватная жестикуляция.) Олег Хлебников едет в Израиль! Ну, вообрази! Ну, хорошо, Ольга едет со мной… Да ты только вообрази, что будет с ее папашей! Дочка такого чекиста отваливает! Ну хорошо, я на него кладу, но… (На мгновение задумавшись, потом яростно бьет кулаком в ладонь.) Кто-то все-таки должен населять эту территорию!

В это время за стеклянной дверью, соединяющей цех «Ильичей» с какой-то галереей, останавливаются два человека, оба в официальных костюмах с галстуками.

ПЕРВЫЙ (показывает на художников)

Отъезжающий Шварц.

ВТОРОЙ

Шварц нас больше не интересует.

ПЕРВЫЙ

Вот как? Тогда…

ВТОРОЙ

Благодарю вас, Юрий Петрович.

Первый уходит, а второй, еще не старый здоровенный мужлан с широкоскулым крестьянским лицом, украшенным заграничными очками, внимательно и даже не без некоторой симпатии рассматривает Хлебникова.

Олег и Михаил между тем направились к выходу.

ОЛЕГ

…А кто-то должен и покидать эту территорию. Все нормально, Старик. Мы еще встретимся. Глядишь, еще… (Он хмыкает и выразительно хлопает ладонью одну из голов.)

ШВАРЦ

Оптимист!

Они выходят из зала. Субъект в очках с застывшей улыбкой смотрит им вслед на захлопнувшуюся за друзьями белую дверь.

Москва, Садовое кольцо где-то в районе площади Маяковского. Ночь, густой снегопад. Меж двух огромных, в человеческий рост сугробов осторожно паркуются «Жигули». За рулем Ольга, жена Олега. Рядом сидит он сам. Работают «дворники». Сквозь залепляемое снегом ветровое стекло мы все-таки можем увидеть, что супруги о чем-то весьма увлеченно, если не сказать напряженно, беседуют. Он как бы задает ей один вопрос за другим. Жестикулирует, заглядывает в лицо. Она отвечает, не глядя на Олега, так как занята еще и маневрированием. По этой мимической сцене мы можем сделать первую прикидку их отношений.

Машина, наконец, притерлась к обочине. Они вылезли и стали вытаскивать из салона и из багажника холсты на подрамниках, укутанные в старые одеяла. Можно рассмотреть Ольгу – высокую, чуть ли не в рост своего мужа, молодую женщину. Светлые волосы падают из-под меховой шапки. Они продолжают свой разговор, пока вытаскивают картины и пока идут, нагруженные, от машины к подъезду нужного им дома.

ОЛЕГ

В конце концов, кто-то должен населять эту территорию, правда?

ОЛЬГА

В этом-то все и дело.

ОЛЕГ

Ольга, происходит что-то дикое – Оскар, Эрнст, Лева, Гена, Эдик, Борька, Вадим… невозможно перечислить, все отваливают… Да? Русское искусство разваливается, так, что ли? Теперь вот и Мишка Шварц… Что происходит? Почему ты молчишь?

ОЛЬГА

Ты должен уйти из своей шараги, Олег.

ОЛЕГ

Да? А кто будет кормить тебя и Машку? Этим (показывает подбородком на картины) не прокормишься.

ОЛЬГА

И все-таки ты должен уйти. (Она на секунду останавливается и тоже подбородком очерчивает панораму ночной Москвы, в которой сквозь снег единственное, что выделяется, так это подсвеченные прожекторами коммунистические лозунги, транспаранты, плакаты, физиономии Брежнева и Ленина.) Нельзя тебе больше заниматься этим свинством…

ОЛЕГ

Вот как? А кто кормить…

Он смотрит на Олино лицо, румяное, с блестящими глазами, и начинает ее целовать.

(Суета, кто-то кого-то встречает. Новые гости входят в подъезд со снегом, отряхивают снег с шуб, хлопают шапками о колено, топают ногами…)

Наконец все собрано, и они у нужного подъезда.

На участке тротуара возле этого подъезда (6-этажный дом серого камня, «русский модерн» начала века) странное оживление. Здесь запаркованы машины иностранных марок, среди них даже один «кадиллак» с бразильским флагом и ливрейным шофером. Несколько прохожих остановились поглазеть, что, мол, за дип. прием там, где никакого нет посольства. Определенные личности в штатском покуривают в некотором отдалении. В этот подъезд и заходят Олег и Ольга. Там уже собралось много людей, ждут лифта, отряхивают снег с шуб, стучат ногами.

В большом старинном лифте плечом к плечу не менее десятка людей, среди них бразильский посол, мужчина с крупным носом, в шубе с бобровым воротником. Слышится английская, французская и бразильская, т. е. португальская, речь.

Олег и Ольга прижаты к стене лифта. Рядом с ними два местных жителя – бабка со злобным и подозрительным личиком и сохраняющий советское достоинство мужичишко из домоуправления, вполне очевидный бывший вохровец.

БАБКА (шепчет громко, вроде бы шипит, так как ей кажется, что никто в лифте не понимает по-русски).

Это, что ли, все к мадаме с чердака собрались, кумпания? Куда же смотрят, Иваныч?

ВОХРОВЕЦ (важно и со значением).

Куда надо, туда и смотрят, Петровна. Понятно?

БАБКА (догадливо).

Тада понятно, Иваныч, тада понятно. Тада порядочек… (хихикает по-блатному)

Ольга с Олегом переглядываются. Лифт останавливается на верхнем этаже, и бразильский посол на чистом русском языке с великолепным бразильским акцентом обращается к бабке:

– После вас, мадам! Прошу!

Гостей в чердачном помещении набралось, видимо, столько, что уже не вполне и вмещаются. Несколько человек курят на лестнице. Мимо них протаскивают свои картины Олег и Ольга. Богемная публика с любопытством их рассматривает. Реплики вслед:

– Как? Разве Хлебников еще здесь?

– А ты думал, уже в Париже?

– Киса! Он ежедневно на проспекте Вернадского пропаганду развешивает… Ради хлеба насущного приходится и черту в жопу…

– Тише, Сорокин тащится!

Разминувшись с Хлебниковыми и дружески похлопав их по спинам, к курящим приближается стукач Сорокин.

– Слышал, Паша, Хлебников уезжает…

БУРЕ (у него мощный бархатный баритон).

Пустое, Сорокин! Неправильная информация.

СТУКАЧ СОРОКИН.

Посмотри в мои рыжие глаза. Ты мне не веришь?

Все на лестнице довольно бесцеремонно хохочут.

Быстро проносится худой озабоченный Слава Горшков.

– Ребята, все горючее сдаете мне! Приказ хозяйки!

На дверях чердачной квартиры объявление.

Ежегодный декабрьский вернисаж

у Лики Димитриади.

Сегодня «Салон троих»

Ростислав Хризантемов, Нина

Хмельницкая, Олег Хлебников.

Хозяйка, декольтированная Лика Димитриади, в тесной передней, заваленной мокрыми пальто, встречает гостей, как будто на лестнице родового замка.

– Ну вот и наши варяги!

ОЛЕГ И ОЛЬГА

Господа, приветствуйте виновников торжества (шепчет Олегу, прикрывшись ладонью словно веером). Ты с ума сошел, развешивайся скорее – в каминный! (Тут же протягивает оголенные руки бразильцу.) Mister Ambassador, that is great pleasure to see you with us!

Олег и Ольга протискиваются по узким коридорчикам в «каминную». Становится совсем тесно, потом еще теснее. Лика ведет почетного гостя в гостиную, однако длинноволосые юнцы не очень-то церемонятся на встречных курсах, и вскоре посол, улыбнувшись, снимает галстук и прячет его в карман.

Картины развешаны повсюду, даже на дверях туалета. Немыслимая толкучка и в коридорах и двух комнатах трехкомнатной квартиры. Только в так называемой «каминной», где камин просто нарисован на стене, пока еще никого нет. Здесь развешивают свои картины Хлебниковы.

Вбегает с авоськой, полной бутылок, озабоченный Слава Горшков. Мечется из угла в угол. Вскоре авоська пуста. Подбегает к Олегу.

ОЛЕГ.

Видишь, развешиваем…

СЛАВА (досадливо отмахивается).

Я не об этом. Есть горючее? (получает от Ольги бутылку коньяку, оживленно) Блеск! В заначку! Ребята, вы не волнуйтесь, у меня полно горючего в заначке. Захотите выпить, обращайтесь ко мне… (сморщившись, вытаскивает четвертинку из кармана джинсов). Пока никого нет, Олег, соси! Ольга, ты, конечно, откажешься?

ОЛЬГА.

Да почему же? Давай!

Пьют водку из горлышка. Слава из другого кармана вытягивает большой вялый огурец. Закусывают.

СЛАВА (мотает головой в сторону других комнат).

Они там сухое вино сосут, а настоящее горючее у меня в заначке, однако не для себя же прячу, Горшков не такой человек. Прячу для настоящих художников.

Настежь открываются двери «каминной», и на пороге толпа гостей во главе с хозяйкой салона Ликой Димитриади.

ЛИКА.

Имею честь представить коллекцию третьего участника вернисажа – Олега Хлебникова. Вот он и сам перед вами со своей очаровательной женой. Олег и Ольга – наши варяги. Олег, скажи, пожалуйста, несколько слов о своих холстах.

ОЛЕГ (он очень волнуется, даже побледнел).

Эта серия называется «Долгожданные животные». Я работаю над ней пять, нет, простите, шесть лет. Впрочем, виноват, уже около семи, ну, словом, вот… звери, так сказать…

Публика, благодушно улыбаясь, занялась созерцанием картин.

Престраннейшие животные смотрят с полотен на публику – волки с огромными испуганными глазами, нежнейшие эротические тигры, собаки и кошки. Как бы молящиеся и взирающие на небо, и так далее. Все эти твари, кажется, вот-вот заговорят, похвастаются или поплачут. Изображены они в манере так называемого «суперреализма», то есть с доведенным до предела живописным мастерством.

Престраннейшая, надо сказать, публика взирает на полотна: уцелевшие еще снобы Москвы, богемная молодежь, подозрительные денди, без сомнения артистические девушки от 20 до 60, дипломаты и иностранные журналисты. Разговоры среди гостей.

– …не узнаю Хлебникова. Он вырос в мастера!..

– Нет еще. Тамарин папаша разрешения не дает…

– Слышали про Шварца? Уже звонил из Вены…

– That’s wonderful painting!

– Oh, yes! I love it!

– А вы не собираетесь в отвал?

– Товарищи, уверяю, из самых серьезных источников – Олег Хлебников намылился в эмиграцию…

– А ты, Сорокин, не подумываешь?

– Что мне там делать? С голоду подохну.

– Говорят, Хризантемов попросил за свои «Овалы» 10 тысяч. Интересно, сколько Хлеб просит за свои холсты?

– Se voudrais acheter. Est-il paz cher?

– У Хризантемова, господа, концепция, а здесь, по сути дела, детский сад.

– Хлебников над каждым холстом работает полгода, а Хризантемов мажет…

– А мне, братцы, из всего этого больше всего нравится мадам Хлебникова.

– Шимкусы в Иерусалиме, но им там не нравится, кажется, собираются в Канаду…

– Лев женился на рестораторше, подает кофе туристам… Спился…

– Вздор, у него выставка в Копенгагене, его холсты идут по десять тысяч!..

– Я бы уехала, если бы точно знала, что в этом есть хоть малый смысл…

– Отъезд – это климакс, господа…

– Мы решились. Не можем больше здесь. Тошнит от этих рыл… от их речей… от их… всего… пошли бы они все к е… м…

– Тише, Паша, стукач Сорокин…

– Да пусть хоть Андропову стучит. Ненавижу!

– Славка, ты куда все горючее заначил? Людям выпить нечего!

– Спокойно, мальчики, все будет – и кофе и какао…

В углу «каминной» стоят Anne Stuart и Sean Caddihy, корреспонденты United Press International, оба совсем молодые люди, толстяку Caddihy лет тридцать, ну а Анн не более 25, она выпускница Школы журналистики в University of California at Berkley, и это ее первый месяц в Москве.

Мы попросили бы зрителей запомнить ее легкую фигуру, пышные волосы и огромные очки на розовощеком лице, впоследствии ей предстоит сыграть в этом фильме роль более серьезную, чем просто иностранной гостьи салона Лики Димитриади.

ANNE STUART.

I love these long-awaiting animals! But… for Christ sake, Sean, tell me, how they can be considered dangerous for State?

SEAN CADDIHY.

Imagine! This guy Khlebnikov has never gotten any display officially approved. Apparently they (он показал пальцем в потолок) just perceive something wrong. I know here an artist who paints only the roses, however everybody in Moscow finds these roses a little bit anti-sovietic, and nobody is surprised why he is in underground. When you start to write about none-conformists, you should realize what conformism means here…

Анн Стюарт внимательно смотрит на Олега, который в это время, запустив одну пятерню в шевелюру, а другую в бороду (привычный жест), презрительно взирает на одну из своих картин.

К нему подходит Слава Горшков с бутылкой лимонада и стаканом.

СЛАВА.

Успех, Олежа! Поздравляю! (Подмигивает.) Хочешь лимонадику? (Шепчет.) Это подкрашенная «Столица»! (Наливает стакан, торжествующе хохочет.) Дуй!

Стукач Сорокин шепчет ему на ухо:

– Хризантемов сказал, что вы говно…

Олег, словно мальчишка, грозит кулаком:

– Сам он говно!

Стукач Сорокин с готовностью отправляется передавать ответную ноту.

Анн все еще смотрит на Олега, явно заинтересована.

– Well, Sean, nevertheless they are permitting the exhibitions like this…

CADDIHY.

Liberalization? Forget it! There are two or three spots like this over Moscow, but I believe that’s KGB’s network. Madame Dimitriadi could be honest and devoted, but they are everywhere and… Anyway, to hell with them! Most people tonight are nice…

Он перехватывает взгляд девушки и, тонко улыбнувшись (будущий Хемингуэй), проталкивает ее поближе к Олегу:

– Привет, Олег. Познакомься с моей коллегой. Анн Стюарт из Сан-Франциско.

ОЛЕГ.

Звучит как романс Вертинского.

АНН (трудно не заметить румянца под тонкой кожей идеального ребенка из пригородов «высшего среднего класса»).

Мне очень нравятся ваши «Одушевленные животные». Простите мой русский…

ОЛЕГ (он уже крепко «под банкой»).

Хотите позировать, мисс?

Ольга проталкивается к мужу:

– Извините, ребята. ЧП. Олег на иностранку падает.

СЛАВА (шепчет на ухо Олегу).

Эти, из ЮПИ, принесли три бутылки виски. Я одну выставил, а две заначил.

АНН.

Значит вам позируют люди?

ОЛЕГ.

Девушки. Эта зебра, например, Нина Попова, а лошадь – Салли Фокс.

КАДДИХИ (хохочет и заглядывает в глаза Анн).

Странно, правда? Странно, а? (хохочет)

ОЛЬГА (довольно бесцеремонно отодвинув плечом Анн да еще и смерив ее красноречивым взглядом).

Пошли, Олег. С тобой какой-то мистер Ксерокс, коллекционер, хочет поговорить.

Олег послушно следует за ней, оглядывается на Анн не без сожаления, но через минуту, конечно же, забывает ее, а Анн растерянно улыбается.

CADDIHY.

I told you, Ann. All Russian artists are cuckoos…

В квартире, переполненной людьми, есть маленький закуток с окном на потолке, куда допускаются только избранные. Закуток называется «Грот», но напоминает больше ярмарочный балаганчик.

Лика, разумеется, возлежит на софе, демонстрируя, пару неплохих ног.

Навстречу Хлебниковым из кресла поднимается Чарльз, дядя, основательно за пятьдесят, одетый весьма странно, в легкую кожаную курточку, какие носят автогонщики. Впрочем, во рту внушающая уважение сигара.

ЛИКА (томно).

Чарли очень впечатлен твоей серией, Олег.

КСЕРОКС (с сильным акцентом, но очень правильно).

Думаю, у вас нет нужды в комплиментах. Вы зрелый мастер и знаете себе цену.

ОЛЕГ (пожимает плечами).

Наоборот, ни черта не знаю – то ли миллион, то ли копейка в базарный день…

Лика за спиной Ксерокса делает ему круглый рот, круглые глаза и палец у виска – ты что, мол, очумел?

ОЛЬГА.

Мой муж шутит. Он приблизительно знает себе цену.

КСЕРОКС (усмешкой показывает, что он понимает беспокойство Ольги).

Don’t worry, mam, мы говорим пока об эстетической ценности. Что касается коммерческой цены, то, по моим предварительным подсчетам, картины мистера Хлебникова могут котироваться от 7 до 18 тысяч долларов каждая.

КСЕРОКС.

Называю эту цену, как это по-русски, на глазок – потому что вы, мистер Хлебников, еще не известны на Западе и вашего имени нет в каталогах. Если вы готовы расстаться с «Долгожданными животными», моя фирма оформит на ваше имя договор приблизительно на… (он вытащил из нагрудного кармана здоровенный бумажник, внутри которого был вделан еще и миниатюрный калькулятор, потыкал в него пальцем) …семьдесят пять – сто тысяч долларов сроком на два года (из того же бумажника извлекается визитная карточка). Вот, извольте, карточка моей фирмы International Art, мой апартамент соединяется с офисом, найти легко – Manhattan, Park Avenue (все это произносится несколько усталым тоном, сопровождается странноватым подчихиванием и шмыганьем носом, впрочем, иногда бросается на Олега и цепкий изучающий взглядик). Я буду в Москве еще три дня. Если за это время вы примите решение, вот телефон в «Национал». Сейчас я отчаливаю. До свидания, моя дорогая. Не провожайте меня, я прекрасно найду свое пальто сам. Господин Хлебников, госпожа Ольга, буду очень рад при случае приветствовать вас в Нью-Йорке. Чудесно, что русское искусство все еще живо.

С этими словами Чарли Ксерокс покинул «грот». Дверь за ним закрылась.

ЛИКА.

Я потрясена. У меня нет слов. Олег, ты понимаешь, что у тебя начинается новая жизнь? Чарли Ксерокс третий из мировой десятки! Нью-Йорк! Парк-авеню!

Олег не отвечает, смотрит в пол. Оцепенение.

ЛИКА.

Да что ты, дурачок, молчишь? Ольга, что с ним?

Ольга нервно передергивает плечами.

ЛИКА.

Вы, по-моему, ничего не понимаете.

ОЛЬГА.

Как он переправит картины?

ЛИКА (с тонкой улыбкой).

Это его заботы. Ой, мальчики-девочки, я вижу, вы все еще ничего не понимаете. Вы сейчас плясать должны от радости.

Звуки рок-н-ролла. Олег танцует с Ольгой. Вокруг танцуют другие художники. Вернисаж очистился, и в квартире остались только свои.

Слава Горшков священнодействует, вытаскивает из разных углов «заначенные» бутылки и расставляет все это (явно чрезмерное) на столе.

СЛАВА

Ребята, внимание! Это все – наше! (Падает без сознания.)

Олег остановился посреди танца, притянул к себе Ольгу, шепчет ей в ухо:

– Пойдем в ванную!

ОЛЬГА (смеется).

Ты меня с кем-то путаешь, старик. Я твоя законная жена.

ОЛЕГ (он что называется «хорош»).

Пошли в ванную. Я тебя хочу сейчас… в ванной… как тогда…

Кто-то через головы танцующих протягивает ему гитару.

– Олег, общество ждет!

Олег пьяно улыбается. Идея «ванной» уже заменилась идеей «гитары»:

– Вы хо́чите песен? Их есть у меня!

Рок-н-ролл прерван. Олег садится на пол посреди комнаты. Вокруг рассаживаются художники, их друзья, среди них, разумеется, и стукач Сорокин, их девушки.

Олег поет песенку собственного сочинения с припевом такого рода:

ОВИР нас не разгонит ни навеки, ни на час,

И если вдруг случится, затоскуешь,

С тобой я повстречаюсь на Бульваре Монпарнас,

А ты ко мне вернешься на Тверскую…

Хлопнув дверью, вызывающе уходит ненавистник Хризантемов. За ним подчиненное существо Хмельницкая.

Олег после каждого куплета отпивает из стакана добрый глоток коньку и обращается в пространство:

– Вы мне предлагаете славу и жемчуга стакан, и все-таки пошли бы вы подальше! Увы, господа, мы не можем отсюда уйти, мы ждем наших долгожданных животных, простите нас…

Далее следует почти невразумительное бормотание под гитару, Ольга теребит мужу волосы, и в это время вбегает Нина Хмельницкая с криком:

– Братцы, Хризантемова дружинники избили!

Нечего и говорить, что среди вскочивших, чтобы дать отпор дружинникам и отомстить за честь Хризантемова, первым был Олег.

Элегантный вернисаж завершается топотом ног в темноте по лестнице, хриплыми криками, матерщиной, слышится еще некоторое время крик Ольги:

– Олег, не смей!

Снегопад не прекращается ни на минуту. Олег бежит к площади Маяковского. Он оторвался от друзей, бежит один, яростно, изо всех сил, хотя на ночной улице ни души.

Вдруг под репертуарным стендом Театра Сатиры он видит шевелящийся полузасыпанный снегом комочек – художник Хризантемов.

– Иннокентий! Кеша! Ты в порядке?

Пытается поднять Хризантемова, но ноги его скользят, и он падает рядом с ним. Теперь Хризантемов пытается поднять его, но, конечно же, безуспешно, и растягивается с ним рядом. Друзья-соперники хохочут, обнимаются… «Ты гений, Олег», «ты гений, Иннокентий!»… Махнув рукой на всякую попытку встать, они поют известную всем советским художникам песню Глеба Горбовского:

А на дива-, а на дива-, а на диване,

Мы лежим, художники,

А у меня, да маево друга Вани,

Протянулись ноженьки…

Снег засыпает их, они поют, блаженно мычат, глаза их закрываются, и они не сразу замечают, как на тротуар и стенку ложатся тени трех могучих комсомольских фигур.

Безобразную сцену задержания двух художников и посадки их в патрульную машину милиции издали наблюдает крупный мужчина с широким деревенским лицом, на котором странно выглядят импортные очки.

Отделение милиции № 50 в центре Москвы, так называемый «Полтинник». В приемной комнате под стражей сидят вдоль стены выловленные за ночь нарушители общественного порядка. Над ними лозунг «Превратим Москву в образцовый коммунистический город!».

На другой стене портрет Феликса Дзержинского. Под ним сидит усталый дежурный капитан, заполняет протокол на задержанного за хулиганские действия художника Олега Хлебникова. За спиной у Олега три дружинника, у одного из них красноречивый фонарь под глазом. С ненавистью смотрят на пьяно ухмыляющегося и весьма растерзанного художника.

Между тем Иннокентий Хризантемов мирно спит, положив голову на колени какой-то толстой проститутке.

ОЛЕГ (оборачиваясь на дружинников и показывая им два пальца).

Они гения Хризантемова, товарищ капитан, хватали руками за лицо. Экие свиньи, товарищ капитан, хватают за лицо русского гения!..

КАПИТАН (как бы стараясь сдержать его и без особенной приязни глядя на дружинников).

Легче, легче, Хлебников. Какого вы года рождения?

ОЛЕГ.

1946-го. Послевоенного урожая. Мой батя без ноги с фронта пришел (легко плачет).

КАПИТАН.

Ну, мой, предположим, без руки, но это не причина для слез. Место работы?

ОЛЕГ.

Эх, капитан, это самый позорный пункт в моей анкете. Я делаю… – чтобы показать образцы своей продукции, оглядывает стены и замечает портрет Дзержинского. Пьяно хохочет: – Козлобородый палач в длинной кавалерийской шинели! – Вдруг вскакивает, забегает за перегородку, срывает портрет и бросает его на пол. – Рыцарь революции! Свинья! Долой!

Капитан в отчаянии закрывает голову руками. Хохочут нарушители общественного порядка, алкаши и проститутки. Хризантемов мирно спит. Дружинники скручивают Олегу руки за спиной. «Ну, фашист, сейчас мы тебе покажем пятый угол!»

ОЛЕГ.

Кто фашист? Я? Это вы меня называете фашистом? Ах да, у вас свое есть имя – коммуниды!

НАРУШИТЕЛИ (с восторгом).

Коммунниды!

Двое дружинников затаскивают Олега в следственную комнату. Оттуда начинают доноситься крики избиения. Третий дружинник, холеный юнец в дубленке и пыжиковой шапке, объясняет капитану:

– Это опасный тип, капитан. Вам же дали понять, это идеологический враг. Гнездо сионидов под видом художественного салона. Теперь вы видите сами – прямой фашизм.

КАПИТАН (морщится).

Легче, легче, разве не понимаете, в каком сейчас состоянии нервы у людей…

Звонит телефон. Капитан снимет трубку. Третий дружинник направляется в следственную комнату.

В темной камере с зарешеченным окном трое молодчиков садистически избивают Олега.

– Вот тебе, сволочь, за Рыцаря Революции.

Олег уже почти без сознания. От каждого удара у него в голове рассыпаются искры, которые опадают в черноте какой-то пропагандистской мишурой. Он хрипит:

– Ссуки!

Вдруг вспыхивает свет. На пороге дежурный капитан.

– Прекратить безобразие!

Поднимает Олега и вытирает ему лицо носовым платком, обращается к дружинникам:

– Олухи царя небесного! У парня тесть – Лубенцов, куратор нашего министерства в Центральном Комитете. Только сейчас сам генерал Абрамов звонил (застегивает Олегу порванный пиджак). Вы свободны, товарищ Хлебников.

ОЛЕГ.

Без Хризантемова не уйду.

КАПИТАН.

Оба, оба свободны… (Выводит Олега.)

Дружинник в пыжиковой шапке смотрит вслед, криво улыбаясь:

– Лубенцов? Очень-очень любопытно…

В предрассветных сумерках возле магазина «Российские вина» на улице Горького трое: Олег, Ольга и Хризантемов, ловили такси.

По-прежнему шел густой снег. Москва еще спала.

Странно видеть под светящимся фонарем роскошную молодую даму в норковой шубе, поддерживающую двух растерзанных «ханыг».

Оба художника еще не вполне вернулись к реальности, однако Хризантемов в отличие от Олега, изрыгающего только одно слово «суки», пребывает в блаженном состоянии и мурлычет какой-то вздор:

Рембрандты и Ван Гоги,

Большие носороги…

ОЛЬГА.

Ну, успокойся, успокойся, Олег, ну перестань зубами скрежетать, ну, посмотри на Кешу, какой он милый, ну успокойся…

Олег вдруг вырывается и, качаясь, устремляется к телефонной будке.

В это время появляется такси. Ольга оглядывается с тревогой на Олега.

ОЛЕГ (хрипит в трубку).

Хей, мистер Ксерокс, это Хлебников. Пора вставать. Какой Хлебников? Забыли уже? «Долгожданные животные», «Long-awaiting animals». Дошло? О’кей! В общем я согласен, лады, забирайте товар! Что? (Хохочет.) ОК, ОК, до встречи!

Он выскочил из будки и скользя побежал к такси, куда Ольга в этот момент усаживала Хризантемова. Последний голосил на всю ивановскую:

Матиссы и Шагалы,

Красивые шакалы!..

ОЛЬГА.

Куда ты звонил?

ОЛЕГ (тычет пальцем в сумерки).

В-о-от туда, напротив, в «Нац»…

ОЛЬГА.

Принял предложение?

ОЛЕГ.

Да!

ОЛЬГА.

Ну, что ж…

Подталкивает Олега внутрь такси, а сама на мгновение застывает, остановившимся взглядом глядя на витрину «Российских вин», фонарные столбы и огромные сугробы, как будто осознавая, что, может быть, именно в этот момент произошел какой-то поворот судьбы.

…Такси уходит в сумерки, выхлопы завиваются в кольцо между двумя красными огоньками.

Чинная и очищенная от снега улица Алексея Толстого, район цэковских жилых домов. У подъездов в будках здоровенные милиционеры в дубленых шубах и белых портупеях. Яркий полусолнечный день. Падают редкие благопристойные снежинки.

К одному из этих домов подкатывает лимузин, новая модель «Чайки», это автомобили второго эшелона советской бюрократии, заведующих отделами ЦК и министров.

Милиционер берет под козырек. Из лимузина выходит крепкий мужчина слегка за 60, на лице которого, словно лепра, отпечаталась советская бесконтрольная власть – отец Ольги.

В это же самое время в отдалении появляется высокая фигура Олега Хлебникова. По мере приближения мы можем сделать заключение, что после геройской схватки с дружинниками уже прошло некоторое время: от синяков на благородном лице остались лишь легкие следы, облик чист и даже опрятен.

У милиционера однако возникают вполне оправданные подозрения – чего этому хиппи надо в цэковском доме?

– А вы к кому направляетесь, гражданин?

– К Лубенцовым, гражданин, – отвечает Олег.

– К Лубенцовым? – милиционер удивлен. – Чего это ты у Лубенцовых потерял, гражданин? – Характерный цепкий прищур.

– А я их зять, гражданин, – фиглярничает Олег. – К папе иду в шахматы играть, гражданин, – добавляет он.

– Я вам не гражданин, – вдруг обиделся милиционер. – Я офицер!

– Так точно, товарищ капитан, – сказал Олег.

МИЛИЦИОНЕР (удовлетворенно).

Откуда вы знаете, что я капитан, ведь у меня погоны сержантские.

ОЛЕГ.

Не первый день на свете живу.

Милиционер удовлетворенно улыбнулся и пропустил сообразительного зятя в святая святых, в обитель почти самых равных среди равных.

Между тем папаша Лубенцов вступил в свои апартаменты (все финское, шведское и частично французское) и спросил у устремившейся ему навстречу супруги:

– Явились?

СУПРУГА.

Ольга с Машенькой здесь.

ЛУБЕНЦОВ.

А гений?

СУПРУГА.

Оля говорит – будет.

ЛУБЕНЦОВ.

Польщен, весьма польщен.

С радостным писком «деда-деда» выбежала шестилетняя внучка. Деду на шею. Государственное лицо расплылось в простой человеческой радости. «Рыбка, киска, зайка моя».

Вышла и Ольга в затертом, конечно же, джинсовом костюме, тоже была поцелована, хотя и с нахмуренными бровями, однако не без удовольствия.

Тут на пороге появился и Олег:

– Извините за опоздание.

ЛУБЕНЦОВ (саркастически).

Вашему брату полагается опаздывать – артисты. (Супруге.) Вообрази, Варя, Шкуро недавно вызвал Ахмадулину, так та опоздала на полчаса. Вообрази, к человеку моего уровня.

ОЛЕГ.

Он ее не вызывал.

ЛУБЕНЦОВ.

Ты, кажется, мои слова под сомнение ставишь?

ОЛЕГ.

Ну что вы, Юрий Иванович. Я просто знаю, мы с ней приятели. Она пошла к Шкуре выяснять, почему ее во Францию не пускают. Если бы он ее вызвал, она не пошла бы, Юрий Иванович… Она слишком…

ЛУБЕНЦОВ.

Вот потому и не пускают, что слишком.

Супруга со знанием дела хохотнула, опытная партийная дама, и позвала – «к столу, к столу, товарищи!».

Все прошли в столовую, очень просторную комнату, где у огромного окна накрыт был стол для семейного обеда. Лубенцов по дороге к столу вдруг задумался, переменил направление и подошел к оформленному на западный манер «бару», где все западное, валютное красовалось – всякие «скочи» и вермуты.

СУПРУГА.

Может, за столом, Юрий Иваныч?

ЛУБЕНЦОВ.

Подожди, Варя, до обеда я хочу с товарищем художником выяснить некоторые вопросы. Чтобы не сидеть за столом с лягушкой за пазухой. Всех прошу присутствовать. (Наливает себе коньяку, вопросительно взглядывает на Олега и не настаивает, когда тот отказывается.) Я вас, что уж тут темнить, Олег, потому и пригласил сегодня, что мне были доложены подробности вашего позорного поведения в милиции.

ОЛЕГ.

Ничего позорного для себя не вижу.

ЛУБЕНЦОВ.

Ах так? (Внимательно, поверх стакана, смотрит на Олега, словно изучает.) Ничего позорного не видите?

ОЛЕГ.

Это была с начала до конца гэбэшная провокация.

ЛУБЕНЦОВ.

Какая провокация? (В голосе его слышится отдаленная гроза.) Повторите, какая?

ОЛЕГ.

Ольга, объясни своему отцу…

ОЛЬГА (она понимает, что сейчас произойдет дикий скандал, и еще пытается его предотвратить).

Ребята, может быть, сначала, ха-ха-ха, все-таки пообедаем с лягушками за пазухой? А, папка? Олежка?

ОЛЕГ.

Объясни, что такое… гэбэшная… гэ… бэ…

Мы видим, что тесть и зять испытывают друг к другу весьма сильное чувство, похожее на ненависть.

Здесь следует заметить, что в течение всей этой сцены Машенька будет кататься по огромной квартире на велосипеде и появляться всякий раз неожиданно со смехом с куклами или киской в руках.

ЛУБЕНЦОВ.

Вы отец моей внучки, иначе… (Залпом выпивает свой коньяк, но не делается от этого добрее.) Разговариваете, словно диссидентская мразь… Кто вы такой, чтобы на вас тратил свои усилия Комитет государственной безопасности СССР?!

ОЛЕГ.

Вот именно, кто я такой? Однако их, видимо, стало сейчас так много, что скоро они начнут воробьев ловить.

ЛУБЕНЦОВ.

Вам надо о своем хулиганском диссидентском окружении подумать, а не на Комитет валить.

ОЛЕГ.

Меня вчера вызывали в профком, и там сидело лицо из ГЭБЭ. Угрожали, что если я не прекращу встречи с иностранцами, то советское искусство без меня обойдется.

ЛУБЕНЦОВ.

Почему вы решили, что это лицо из КГБ?

ОЛЕГ.

По лицу…

Мрачное молчание. Олег останавливается у пианино, наигрывает одной рукой какую-то мелодию Beatles.

ЛУБЕНЦОВ.

Перестаньте брынчать!

ОЛЕГ (достает из кармана какую-то бумажку)

А это, по-вашему, откуда?

ОЛЬГА.

Что это? (Пытается выхватить у Олега плотную бумагу с гербами, но тот задерживает ее руку.)

ОЛЕГ.

Час назад обнаружил в почтовом ящике… (Усмехается.) Причем до того уже откровенность дошла, что даже нет почтового штемпеля на конверте. Приглашение в Израиль. Моя, видите ли, тетя Винник Зора Пихоковна приглашает воссоединиться с ее семьей.

ЛУБЕНЦОВ.

Дайте! (Протягивает руку, но Олег не двигается с места и потому ему (тестю) проходится подойти самому, что он делает без должного величия, а даже с некоторой суетливостью. Читает. Потрясенный, поднимает глаза, и тут впервые мы можем уловить мелькающий в них страх.) Послушайте, Олег, все это вздор, ведь вы же в конце концов наш, русский, чистокровный человек… (Вдруг он орет.) Да как они смели Ольгу и Машеньку сюда вставить! (Берет себя в руки.) Ну, в общем, я берусь все уладить, если… если, конечно, и вы пойдете навстречу… По крайней мере объяснитесь по поводу портрета Феликса Эдмундовича… Ну…

Воцарилось молчание. Супруга Лубенцова обняла Машеньку за плечики, как бы говоря – не отдам! Ольга сидит на валике тахты, скрестив руки на груди, совершенно невозмутимая, с каменным лицом, погасшая сигарета в углу рта.

ЛУБЕНЦОВ.

Я могу сейчас же позвонить Андропову, и все будет улажено… Лады?..

ОЛЕГ (подходит, берет из его пальцев бумажку и аккуратно прячет ее в задний карман джинсов).

Не утруждайтесь.

ЛУБЕНЦОВ (с открытой уже угрозой, нажимами).

Это как же понимать?

ОЛЕГ.

Как понимаете.

ЛУБЕНЦОВ (быстро меняет тон, он как бы старается отвратить неотвратимое, теперь его голос звучит нравоучительно и даже с некоторыми патернальными интонациями).

Многие почему-то не хотят понять, что коммунистические изменения необратимы, даже в нашей стране есть люди, к счастью ничтожное меньшинство, которое жаждет каких-то других путей, не существующих во времени и пространстве. Вы, Олег, один из этих заблуждающихся. Страна сейчас избавляется от этого балласта, и неужели вы не понимаете то, что благодаря политике Леонида Ильича, мы делаем это самой малой кровью, фактически без…

ОЛЕГ.

Почти без убийств, вы хотите сказать? Только лишь лагерями, психушками, высылками за границу, гигантской своей нескончаемой ложью, на которую и я, мерзавец, работал, ставил по Москве ваших истуканов ради куска хлеба. Хватит!

ЛУБЕНЦОВ.

Значит, решились, Олег Семенович? В Израиль отчаливаете?

ОЛЕГ.

Хотя бы в Гренландию, только от вас подальше.

ЛУБЕНЦОВ.

А вы, Ольга Юрьевна?

Новая пауза, новое напряжение, все смотрят на Ольгу, которая чиркает зажигалкой, но не прикуривает.

Одна лишь Машенька занята посреди столовой изящным пируэтом.

ОЛЬГА.

Жена да прилепится к мужу.

Лубенцов быстро вышел из столовой. Супруга устремилась за ним. Олег улыбнулся Ольге, развел руками, как бы извиняясь, потом присел к пианино и пропел на мотив какой-то песенки «Beatles»:

– Жена да прилепится к мужу.

Вдруг они оба бодро заиграли в четыре руки и запели.

Машенька остановилась посреди пируэта и сунула палец в рот.

Вбежала супруга Лубенцова:

– Какой позор!

МАШЕНЬКА.

Баба, а что мои папа и мама будут делать, когда вырастут?

Вышел из внутренних покоев и сам товарищ Лубенцов. Никаких рефлексий уже не было видно на его лице, не оставалось сомнений, что решение им принято.

ЛУБЕНЦОВ (достаточно громко, но без всякой истерии).

Вон из моего дома!

На этом советско-античная сцена завершилась.

По Колпачному переулку в старой Москве, переваливаясь, тащится приезжая тетка, обвешанная покупками, с огромным сидором на плече, с двумя гигантскими авоськами, растянутыми апельсинами.

Падает густой снег. Меж сугробами видна протянувшаяся вдоль тротуара очередь.

Тетка заметила очередь, заволновалась, обращается к хвостовым гражданам:

– За чем стоите, ребята?

Молодой человек оборачивается к ней с усмешкой:

– За визами, мамаша.

Мы можем разглядеть людей, ждущих приема в Отделе Виз и Регистраций при Управлении Внутренних Дел Мосгорисполкома: разных возрастов, разных общественных групп и даже, на беглый взгляд, весьма разных национальностей, хотя все эти люди проходят под грифом «граждане еврейской национальности». Впрочем, и среди этого разнообразия Олег и Ольга выделяются, внешность у них и в самом деле вальяжная.

К ним приглядывается их сосед по очереди, пожилой человек с пегой бородкой, в каракулевой шапке пирожком, с вечной папиросой в пожелтевших от курения пальцах:

– Простите, молодые люди, вы уверены, что стоите в правильной очереди? Здесь ведь только евреи стоят, а неевреи проходят на второй этаж. Нужно только сказать милиционеру…

Олег раскрыл было рот, чтобы пуститься в объяснения, но Ольга ответила коротко:

– Мы евреи.

Сосед иронически хмыкнул:

– Как изменился нынче этнический тип советского еврея.

Сосед сзади объясняет собравшимся вокруг него женщинам:

– Это нас к приезду Миттерана выпускают, товарищи. Понимаете? Редкая удача, товарищи. Прошлый раз к приезду Гельмута Шмидта мой двоюродный брат получил разрешение, хотя подал позже меня.

ЖЕНЩИНА В ПОТЕРТОМ ПАЛЬТО.

Мы ждали три года. Веня когда-то работал в почтовом ящике. Что они там делали? Ах! Сплошное дерьмо. Мы получили уже два отказа. Все продали. Не верится, что все позади…

НЕКТО.

Скажите спасибо товарищу Миттерану.

ЖЕНЩИНА.

И таки спасибо.

ОЛЕГ.

Видишь, Ольга, люди ждали годами, а мы с тобой всего две недели. Что из этого следует?

ОЛЬГА.

Что мы с тобой самые хорошие евреи.

ОЛЕГ.

Правильно, и вот тебе еще одно подтверждение. Взгляни на «Волгу» у ворот Института международного рабочего движения.

Ольга смотрит через улицу и видит серую машину с надписью на боку «Трест Сантехника». Там за стеклом обнаруживается безучастное широкоскулое лицо в очках с толстыми стеклами.

ОЛЕГ.

Это рыло как будто бы преследует меня все последнее время. Оно похоже на мои персонажи с плакатов, не находишь?

ОЛЬГА.

Да, прости, Олег, у тебя воображение разгулялось.

В это время на крыльце ОВИРа начинается некоторое бурление, готовится запуск очередной группы.

МИЛИЦИОНЕР НА КРЫЛЬЦЕ.

Граждане еврейской национальности, соблюдайте порядок! Сейчас заходят десять человек, только десять человек!

По всей очереди волнение, и тетка с покупками, до которой не дошло обращение милиционера, уже выступает в своем репертуаре, кричит режущим нервы голосом:

– А вон, длинный без очереди полез! Гляньте, что делает! Вот люди! Не пускайте длинного-то!

Олег и Ольга в числе десяти очередников попадают внутрь ОВИРа. В спину им внимательно смотрит широкоскулая личность в импозантных очках.

В кабинете инспектора ОВИРа здоровенная лошадь, тов. Рыжина, обменивает эмигрантам внутренние советские паспорта на сомнительные выездные бумажки:

Хейфец, вас сколько выезжает?

Несовершеннолетних сколько?

Почему у вашей бабки год рождения

в третьем экземпляре перепутан?

Надо быть внимательнее.

Хейфец! Вот здесь распишитесь,

вот здесь, и здесь.

Многосемейный отец Хейфец в некоторой растерянности направляется в коридор. Олег протягивает товарищ Рыжиной почтовую открытку и два паспорта, свой и Ольгин.

И вдруг что-то особенное ломает эту рутину. Товарищ Рыжина с вытянувшимся лицом смотрит снизу от стола на Олега:

– Хлебников? Олег? Семенович? Так-так-так.

От брезгливо-делового тона не осталось и следа. Инструктор Рыжина явно в растерянности, делает вид, что перебирает какие-то бумаги, заглядывает себе за спину, где имеется дверь в какую-то еще комнату, видимо, кабинет более высокого чина.

В это время этот высокий чин, нагловатый сорокалетний детина с лицом взяточника и картофельного обжоры, заходит из коридора.

К нему обращается Хейфец:

– У меня к вам вопрос, товарищ Горышин.

НАЧАЛЬНИК.

Я вам уже не товарищ, Хейфец.

ХЕЙФЕЦ.

Как же мне вас теперь называть?

НАЧАЛЬНИК (усмехаясь).

Можете называть меня господин подполковник.

ИНСТРУКТОР РЫЖИНА.

Глеб Владимирович, тут Хлебниковы пришли.

Горышин, тут же подобравшись, расставаясь с глумливым выражением лица, молча забирает паспорта Олега и Ольги и удаляется в свою комнату.

Олег и Ольга в невероятном напряжении. Казенное убранство кабинета, плакат «Выше знамя социалистического соревнования!», шкафы с делами… Неопределенно постукивая багровыми ногтями по столу, товарищ Рыжина, растерянный Хейфец, трясущаяся жена, бабушка, величественная, как Екатерина II.

ХЕЙФЕЦ.

Товарищ Рыжина…

РЫЖИНА (досадливо).

Марк Петрович, вам же сказали.

ХЕЙФЕЦ (на грани некоторой истерики).

Значит, я уже не товарищ… Воевал, был товарищ… пробито легкое… и я уже не товарищ…

Вышел начальник Горышин и с любезной миной обратился к Олегу и Ольге:

– Вот ваша виза, Олег Семенович (протянул разовую бумажку), а вам, Ольга Ивановна, в визе на выезд отказано. (Вернул Ольге «краснокожую паспортину».)

У Олега потемнело в глазах.

ОЛЬГА.

Мы муж и жена. Вы соображаете, что говорите?

ГОРЫШИН.

Я соображаю, что говорю. Я выполняю распоряжение вышестоящих инстанций. Все понятно? Больше вас не задерживаю. (Он открыл дверь и позвал дежурного милиционера.) Проводите… вот этих. (И когда за Олегом и Ольгой закрылась дверь, явно с облегчением вздохнул и благодушно к Хейфецу.) Ну-ну, Хейфец, радоваться должен – скоро заживешь буржуем…

Когда Олег и Ольга вышли на крыльцо, там базарила изгнанная мешочница:

– Значит, еврея́м дают? А русского человека опять обманули?..

…Они медленно брели вниз по Колпачному. Шел снег.

Было почти безлюдно, только метрах в двадцати за ними тихо ехала серая «Волга». Ольга все еще держала в руках свой паспорт.

ОЛЕГ.

Они думают, что меня выпрут, а дочь товарища Лубенцова оставят?! Наглые мерзавцы! Зачем подписывали Хельсинкскую декларацию? Привыкли издеваться над людьми! Сейчас же соберу пресс-конференцию! Прямо вот сейчас позвоню в NY Times!

Ольга вдруг слабо вскрикнула и упала на скользком тротуаре. Паспорт выпал из ее рук и лежал теперь на сугробе красным пятном.

ОЛЕГ (бросается к ней).

Что с тобой?

ОЛЬГА (в отчаянии пальцем тычет в сторону паспорта).

Посмотри, посмотри, Олег, что там внутри! Они поставили там печать о разводе!

Всхрапнул позади мотор – это разворачивалась в обратную сторону серая «Волга». Она поехала вверх по улице одностороннего движения, оставляя позади один за другим три красных знака «Проезд запрещен».

В этом месте сценария автор предлагает режиссеру откровенную любовную сцену.

Ночь. Студия Олега освещена только уличным фонарем из окна. Серебрящийся снег за стеклом на карнизе.

Олег и Ольга в постели, катаются среди скрученных простынь и скомканных одеял, мучают друг друга, словно они не супруги с многолетним уже стажем, а недавние любовники. Вот Олег отпивает глоток воды из стоящего рядом стакана и продолжает, продолжает.

– Ну, Олег, ты уймешься когда-нибудь, – со слабым смешком шепчет Ольга, но все продолжается, продолжается…

Пустая улица за окном, падающие снежинки, голые ветви бульвара, дурацкое лицо Брежнева на фронтоне Комбината Печати. «Печать – острейшее оружие нашей партии!»

Наконец они расцепились и лежат теперь рядом, тяжело дыша, чудные их лица покрыты крупными каплями пота.

ОЛЬГА.

…и все-таки ты уедешь, Олег…

ОЛЕГ.

Нет!

ОЛЬГА.

Без тебя мне будет легче выбраться. Отец готов на все, а ты видишь, какая у него власть, как они считаются с твоей Хельсинкской декларацией… Ты уедешь, Олег… вот увидишь, так будет лучше… если ты не уедешь… ты же знаешь, они могут все… вспомни Костю Богатырева, Женю Рухина…

Олег вылез из постели, прошел на кухню за сигаретой, возвращаясь обратно, заглянул в соседнюю маленькую комнату, где мирно спала Машенька, подошел к окну и открыл форточку. Морозный свежий ветер дохнул ему в лицо, и он вдруг бездумно по-юношески чему-то обрадовался, глаза зажглись вдохновением. Затем, должно быть устыдившись, он нахмурился и позвал: Ольга!

Она не отвечала, спала, раскинув руки, измученная его любовью, счастливая улыбка как бы блуждала по ее лицу.

ОЛЕГ.

Нет уж, дудки, не уеду один…

Шереметьевский аэропорт, отправка самолета на Вену. Основные пассажиры – отъезжающие евреи.

Идет «шмон» ручного багажа. Мы видим в толпе немало знакомых по очереди в ОВИРе лиц. Среди отъезжающих и Олег.

Он стоит в очереди к таможенному досмотру. Он почти в прострации. Глаза блуждают. За многочисленными стеклянными перегородками он уже потерял надежду увидеть в последний раз жену и дочь.

Между тем таможенники активно «трудятся». Вот у какого-то молодого интеллектуала вырвали из книги титульный лист:

– Запрещается вывоз книг с дарственными надписями…

У старушенции изымается аляповатый подсвечник:

– Предмет старины, мамаша…

Плотный, близкий уже к пенсионному возрасту таможенник весьма ловко, профессионально «шмонает» багаж еврейского семейства. Семейство, очевидно, возмущается, однако глава, представительный, лет 60, человек, успокаивающе похлопывает жену по руке.

Чиновник обнаруживает в чемодане железную коробочку, открывает ее – там драгоценности. Смотрит в глаза главе семейства.

– Разве вы не знаете, что можно ценности до 200 рублей? Придется составить акт на конфискацию.

ГЛАВА СЕМЬИ (еле слышно).

Сергей Владимирович, побойтесь Бога! Ведь мы же договаривались. Вы получили деньги…

ТАМОЖЕННИК.

Перестаньте провоцировать! Я могу аннулировать вашу визу!

Глава семьи машет рукой в отчаянии.

В зале стоит гул десятков голосов, кое-где слышатся плач, иногда и вызывающий смех.

Проходит на посадку более удачливое семейство, которое лучше «договорилось» – три носильщика катят тележки с их багажом.

Ольга с Машенькой метались в общем зале аэропорта. Она пыталась объяснить служащим, что не успела еще попрощаться с мужем, нельзя ли ей пройти хотя бы на балкон, хотя бы махнуть рукой…

– Отъезжающие в Израиль уже попрощались, – объясняли ей служащие.

– Да как же? Мы не успели даже и посмотреть друг на друга…

Служащие сердились:

– Вы что, русского языка не понимаете? Сказано, евреи попрощались.

Вдруг Ольгу окликнули по имени. К ней приближался крупный таможенный чин в отутюженном, ловко сидящем на нем, сером мундире. Это был ее бывший соученик Жильцов.

– Ольга, что ты тут делаешь?

ОЛЯ.

Жильцов, проведи меня на балкон. Мой муж уезжает в эмиграцию…

– No problems, – со смехом сказал Жильцов, взял ее под руку, а Машеньку за руку.

…Сверху с балкона они увидели зал таможенного досмотра и среди шапок и шляп белую гриву Олега.

– Ваш багаж? – обращается к Олегу таможенник.

Олег молча ставит на досмотровый стол свою единственную плечевую сумку.

– Где остальное?

Олег пожимает плечами.

– Нет остального?

К нему быстро подошел Жильцов и тронул за плечо:

– Олег Семенович, посмотрите вот сюда. С вами прощаются.

Олег поднимает голову и видит на балконе жену и дочку. Они весело, очень жизнерадостно машут ему, посылают воздушные поцелуи и даже приплясывают. Их настроение ободряет и Олега, он посылает им поцелуй и показывает два расставленных пальца – западный жест – Victory.

– Переходите к пограничному контролю!

Вместе с другими эмигрантами Олег переходит еще одну стеклянную грань и теряется из виду.

Ольга и Машенька идут к выходу общего зала аэропорта и выходу. Жильцов провожает их и, надо сказать, выглядит несколько растерянным и смущенным.

ЖИЛЬЦОВ.

Как давно мы не виделись, Оля…

ОЛЬГА (через силу).

Кажется, первый раз после института?

ЖИЛЬЦОВ.

Третий раз. (Смущается еще больше, нагибается к Машеньке.) Машенька, ты любишь маму?

МАШЕНЬКА (не без вызова).

И папу тоже!

ЖИЛЬЦОВ.

Конечно, конечно…

Последние пяди священной земли социалистического отечества. Пассажиры поднимаются по коридору в самолет. У люка стоит молодой пограничник, широкое плоское неподвижное лицо, как будто он сын того чекиста, что следил за Олегом.

Олег застывает на мгновение и смотрит парню в лицо. Тот не шевелится, не мигает.

ОЛЕГ (тихо).

Прощай, болван…

…Закрывается дверь самолета. Лицо молодого солдата искажается едва ли не детской обидой.

– …Я вам не болван, я вам не болван, – шепчет он.

Кабинет в ГБ, широкоскулый куратор Олега передает его «досье» секретарше.

– Отправьте Хлебникова в архив, Софи, а мне принесите папку Хризантемова.

Мид-таун Манхэттена в разгаре делового дня: автомобильные пробки, разгружающиеся грузовики, ремонтные машины, отбойные молотки – дикий звуковой фон, дополняющийся еще музыкой из дверей бесчисленных магазинов; всеязыкая толпа, текущая по Пятой авеню, по Мэдисон, по 57-му стриту; развороченные мостовые, ямы и выбоины в асфальте и над ними роскошные витрины; мусор, мешки с отбросами, уродливые пожарные лестницы на мрачных фронтонах и ослепительные стеклянные поверхности новых небоскребов…

В деловой толпе то и дело мелькают странные личности, создающие удивительную жизнь NY улицы – вот вдруг кто-то затанцевал, закружился и запел, вдруг возвысился над толпой седобородый «пророк», мелькнул человек, играющий на пиле, саксофонист у стены, ободранный рисовальщик и т. д. и т. п. …

В этом вареве, которое в фильме должно занять немалый кусок экранного времени, ибо оно представляет собой некий музыкальный и лирический контрапункт нашей истории, то и дело мы можем видеть нашего героя Олега Хлебникова: ест, курит, глядя на Empire, спрашивает дорогу у черного полицейского, разговаривает с двумя сомнительными девицами. Мы видим, что он возбужден, глаза горят, волосы растрепаны, и если бы можно было нарисовать на асфальте его путь, то получился бы престраннейший пунктир: словом, поведение его типично для русского эмигранта, впервые попавшего в самое пекло Большого Яблока.

Но вот он наконец у цели – Park Avenue. Вынимает визитную карточку Charles Xerox’a. Дом № 2121. Шикарный подъезд, тент с кистями, дормэн в ливрее. В холле алюминиевые двери лифтов.

Дормэн останавливает Олега, тот пытается объясниться, сует визитную карточку. Дормэн снимает телефонную трубку, говорит довольно развязным тоном.

– Hi, Mr. Xerox. I have a guy here, he wonna see you, sir…

ГОЛОС КСЕРОКСА.

I don’t expect anybody.

ДОРМЭН.

This guy telling me he’s from Russia. Does it mean something for you?

КСЕРОКС.

His name?

ДОРМЭН.

I can not pronounce that.

КСЕРОКС.

Try anyway.

ДОРМЭН.

Kidding?

КСЕРОКС.

O, boy! Let him go.

…Олег выходит из лифта. Он явно обескуражен: ожидал увидеть шикарную галерею, а попал в темноватый коридор с десятком дверей, среди которых не так-то просто найти нужную. Вот наконец медная табличка:

Charles S. Xerox INC

Ему открывает дверь белокурый юноша с двумя косичками и обнаженной грудью.

– Come in, please…

Юноша, оказывается, не так уж юн, горькая морщина пролегла в углу рта. Он с интересом осматривает Олега.

ОЛЕГ.

I am from Moscow.

«ЮНОША».

Let’s be friends! (Протягивает Олегу руку, глубоко заглядывает в глаза.) How old are you?

ОЛЕГ.

I would like to see Mr. Xerox… Is it a gallery of Charles Xerox?

Он оглядывает большую комнату, несколько мрачноватую, темноватую, заставленную разностильной мебелью, с двумя-тремя какими-то невыразительными абстракциями, с камином и софой, вызывающей некоторую брезгливость.

«ЮНОША».

Tell me, Din, do you love music? Tell me honestly, don’t you?..

Олег явно растерян, он явно не ожидал увидеть здесь что-либо подобное и уж никак не ожидал встретить такого жалкого и бедного, фальшивого юношу.

«ЮНОША» (с пластинкой в руках).

Now, please, attention – Aram Krhachaturian, Dance with sables!

Под звуки хачатуряновской музыки он начинает бурно летать по холлу, явно предполагая, что является предметом созерцания.

Олег вдруг замечает плакат с надписью «Expose yourself to art», на котором изображен клошар, раскрывающий пальто, надетое на голое тело перед обнаженной скульптурой женщины. Он усмехается.

«ЮНОША» (явно огорченный невниманием Олега подбегает к плакату).

I hate it! I really hate this stupid poster! (Протягивает руку, чтобы сорвать ненавистную вещь, но оборачивается на звук шагов.)

На пороге в луче солнечного света появляется Чарли Ксерокс. В луче света плавают пылинки, и сам Ксерокс кажется слегка пыльным, во всяком случае, далеко не такой роскошно-загадочный, как на чердаке у Лики Димитриади.

КСЕРОКС.

Leave the poster alone, Jemmy!

«ЮНОША» (капризно).

I hate it! (Срывает плакат. На стене остается лишь клочок этого забавного плаката.)

КСЕРОКС.

Idiot!

«Юноша», оскорбленный, отходит к окну и, завернувшись в портьеру, усаживается на подоконник, где и будет пребывать в течение всего разговора Олега и Ксерокса.

Глаза Ксерокса привыкли к сумраку комнаты, и он заметил Олега. Улыбнулся несколько натянуто:

– А, это вы! Честно говоря, не думал, что вы так быстро здесь окажетесь. Рассчитывал, что выставлю вас как московского нонконформиста…

ОЛЕГ.

Так получилось.

КСЕРОКС.

Жаль, жаль… (С наигранной бодростью.) Но, главное, вы здесь и потому – Welcome to New York, Борис!

ОЛЕГ

Олег, с вашего разрешения. (Видно, что ужасно волнуется.) Скажите, пожалуйста, как мои холсты? Могу ли я их видеть?

КСЕРОКС.

Простите, Олег… конечно же. Олег… Олег и Ольга, да-да… чудесный был вечер… Холсты, увы, еще не прибыли. (Прохаживается по комнате; приблизившись к окну, примирительно кладет руку на плечо обиженному «юноше»; засовывает сброшенную с плеча руку себе под мышку, слегка подчихивает, сморкается, чуть-чуть скребется, потом жестом приглашает Олега к конторскому столику и зажигает над ним яркую лампу.) Впрочем, Олег, мы, конечно, подпишем договор на тех условиях, о которых я говорил в Москве. О’кей?

ОЛЕГ (у него явно отлегло).

Конечно о’кей! Оф корс, конечно… Где подписать?

КСЕРОКС (улыбается).

Какой вы стремительный. Договор подготовит адвокат. На это уйдет дней десять, не меньше… впрочем, я на него нажму, может быть, хватит и недели. ОК, я жду вас здесь ровно через неделю. Разочарованы, Олег? Ну-ну, через неделю вы будете well-to-do artist. Что-то вы скисли, друг? А, понимаю! Должно быть, совсем без денег? ОК, сейчас посмотрим, может быть, наскребу в этом ящике какую-нибудь наличность…

Он открывает ящики своей конторки и одновременно раскуривает сигару. «Юноша» на окне фыркает и произносит брезгливо:

– That’s disgusting smoke. I hope you are not a smoker, Oleg?

Ксерокс выныривает из свой дымовой завесы с пачкой долларов в руке и подмигивает Олегу.

– У нас тут семейные неурядицы. Нет ничего хуже семейных ссор. Согласны? Вам удается поддерживать мир в семье?

ОЛЕГ.

Моя жена осталась в Москве.

КСЕРОКС.

Счастливый человек! В самом деле, довольно глупо приезжать в Нью-Йорк с женой. Вот смотрите, Олег, я наскреб для вас две тысячи. Хватит на неделю?

ОЛЕГ (безмятежно улыбается, пачка долларов как рукой сняла все волнения, ему уже кажется, что фортуна никогда не изменит – такова натура нашего героя, его не назовешь человеком с железными нервами).

Ну, постараюсь, подожмусь, авось, дотяну, мистер Ксерокс.

Чарли Ксерокс тоже изменился на глазах, он тоже улыбается, похлопывает Олега по плечу, поглядывает на «Юношу», как бы призывая и его разделить общее хорошее настроение, и тот, надо сказать, тоже вроде бы уже готов расстаться со своей надутостью.

КСЕРОКС.

Авось! Как я люблю это русское слово. Авось! – в этом суть. Авось, авось (кричит «Юноше»)! Слышишь, дурак? Авось! Так и Андрюша Вознесенский говорит: авось! Ну вот, через неделю в честь подписания нашего контракта мы устроим пир. Авось!

«Юноша» спрыгнул с подоконника и подлетел к Олегу, обнял его за талию и заглянул в глаза:

– Авось?

Солнце было в зените, когда Олег встретился в Гринич-Вилледже со старым другом Мишей Шварцем.

– Удача Миша! Посмотри! (Показывает Шварцу пачку своих долларов.) Это он мне кинул на семечки. Воображаешь? Я уже переехал в «Плазу».

ШВАРЦ.

Сотня в день?

ОЛЕГ.

Сто десять, но это…

ШВАРЦ.

You are crazy, Oleg…

ОЛЕГ.

Ерунда, я чувствую – начинается полоса удач. Я это всегда чую…

Они заходят в бар «Sterling» и попадают из слепящего дня в прохладный мрак, где поначалу ничего не видно и слышно лишь, как кто-то в глубине зала упражняется на саксофоне.

Когда глаза привыкнут к темноте, мы увидим за стойкой бартендера Соловейко, отчетливо южнорусский, т. е. одесский тип молодого человека средних лет.

ШВАРЦ.

Знакомьтесь, это мой старый друг – Олег Хлебников.

СОЛОВЕЙКО.

Очень приятно. Шура Соловейко.

ОЛЕГ.

Откройте бутылку шампанского, пожалуйста. Есть у вас «Вдова Клико»?

СОЛОВЕЙКО.

Возьмите лучше калифорнийский «Корбело». В три раза дешевле, а вкус не хуже.

ОЛЕГ.

Нет, нет, «Клико», пожалуйста.

Бартендер, улыбнувшись, идет за бутылкой.

ОЛЕГ.

Где мы, Мишка? Как будто и не эмигрировали – все говорят по-русски…

ШВАРЦ.

Мы здесь все, понимаешь ли, друг за друга держимся, и временами действительно просто не замечаем американской жизни. Вот Соловейко недавно купил половину этого бара. Теперь у нас уже свой форпост в Гринич-Вилледже.

ОЛЕГ.

Надеюсь, хотя бы саксофонист – американец.

Он смотрит на саксофониста, сидящего к ним спиной в глубине бара и репетирующего свои «квадранты».

ШВАРЦ.

Не уверен.

Бартендер ставит перед ними бокалы, открывает бутылку.

ОЛЕГ.

Налейте, пожалуйста, и себе.

СОЛОВЕЙКО.

Благодарю. Это у вас проблемы с женой? В таком случае, вам повезло – вы встретили Соловейко.

ОЛЕГ.

Кого?

СОЛОВЕЙКО.

Меня. Ну, со свиданьицем! Я тебе помогу. Считай, что с ложкой во рту… I beg your pardon, это уже перевод с английского. Считай, что в рубашке родился. Тебе действительно повезло. Слушай сюда. Ты со мной?

ОЛЕГ.

В каком смысле?

ШВАРЦ.

Это опять перевод с английского. Просто Соловейко просит внимания.

СОЛОВЕЙКО.

Сакс будем слушать или Соловейко будем слушать? ОК, слушай. Май казен Доди, собрался за бугор со всей своей … Поймал? У Додика сын неженатый, Сенька. Мы ему устраиваем бумажную женитьбу с твоей разведенкой.

ШВАРЦ.

Бумажная женитьба – это, типа, прямой перевод. В общем, фиктивный брак.

ОЛЕГ.

Гениально, но вряд ли получится.

СОЛОВЕЙКО.

У Додика не получится? Kidding? У него там такая система смазки разработана. Гэбэшка, братцы, тоже берет на лапу, I bet!

ОЛЕГ.

ГэБэ берет на лапу?

СОЛОВЕЙКО.

Старо как мир! (Вытаскивает из-под стойки телефон.) Ну, попробуем!

ОЛЕГ (несколько растерян).

Прямо отсюда?

СОЛОВЕЙКО.

Ты любишь тянуть быка за яйца? Соловейко не любит. Киев я набираю маленьким пальцем (показывает мизинец).

ШВАРЦ.

Мизинцем.

СОЛОВЕЙКО.

Вот именно. (Набирает систему цифр.) Алло, дед Арон, это Шурик из Нью-Йорка. Как твое ничего-себе-молодое? Дай-ка Додика, дед Арон! Додик, хочу с тобой посоветоваться. (Начинает говорить, как-то странно растягивая слова, иногда заглядывает в какую-то таблицу.) Мой босс решил купить икру на Аляске. Тот, кто любит икру, будет есть сыр. Да-да сыр. Разница восемьдесят пять процентов. Конечно, главное здоровье. Мази, аспирин – вот что поможет. Жду писем и телеграмм. Большой комсомольский привет Семену. Целую. Соловейко. (Брякает трубку, хохочет очень довольный.) Все в порядке, бадди! Можешь отправлять жену в Киев. Вот тебе адрес (пишет): Давид Басицкий, 7 Крещатик 21, Киев. Поймал?

ОЛЕГ.

А Додик-то поймал?

МИША.

У них, как видишь, код какой-то разработан.

СОЛОВЕЙКО.

Нет таких крепостей, которые не взяли бы большевики.

Все трое расхохотались. Подошел саксофонист, посмотрел на них, присел на соседнюю табуретку, сказал по-русски:

– Привет, чуваки!

ОЛЕГ.

Еще две бутылки «Клико». Я же тебе говорил, Мишка, начинается полоса удач…

Ранняя весна в Москве. Подтаивающие чернеющие сугробы, лужи вокруг. С крыш сбрасывают тяжелые пласты снега.

Проехавший по лужам самосвал со снегом окатил волной грязи желтенький «жигуленок» Ольги Хлебниковой (стоящий у обочины). Заработали дворники, и мы снова увидели лицо Ольги и рядом с ней лицо Доры Каплан, суровой молодой особы с определенно диссидентским выражением лица.

Машина стояла у подножия широченной и пологой лестницы, в которой любой москвич может распознать лестницу «Ленинки», т. е. Государственной библиотеки им. В. И. Ленина.

В руках у Ольги был тонюсенький листок папиросной бумаги – письмо от Олега. Она жадно перечитывала его, явно не первый раз, и чуть не задыхалась от волнения.

«…отправляйся сразу же в Киев, Крещатик, 7, квартира 21. Там ты найдешь Давида Басицкого. Он все объяснит. Мои дела идут блестяще, скоро будет подписан договор и устроена выставка «Долгожданных животных», а если киевский вариант выгорит, скоро будем вместе. Соскучился страшно…»

ДОРА КАПЛАН.

Простите, я спешу. У вас больше нет ко мне вопросов?

ОЛЬГА.

Боже мой, Дора, что означает этот адрес в Киеве?

ДОРА.

Я ничего не знаю. Меня просили передать это письмо, что я и сделала. Засим, прощаюсь.

ОЛЬГА (умоляюще).

Дора, но неужели вы не понимаете? Мой муж там, а я здесь…

ДОРА (усмехается).

Сногсшибательно! Невероятно! Первый случай за всю эмиграцию.

ОЛЬГА.

Я понимаю, вы из какого-нибудь правозащитного комитета. Я бы хотела… Не могла бы я…

ДОРА.

Я из еврейского комитета отказников. Простите, но мне пора.

Не попрощавшись даже как следует, Дора хлопнула дверью машины. Ольга смотрела ей вслед. Дора строго передвигала тонкие ноги в дешевых сапогах из лживой кожи. Она приближалась к группе женщин, которые, очевидно, ее ждали. Вместе с Дорой их стало восемь.

Дворники широкими лопатами сгребали вокруг мокрый снег.

Вдруг все, кто был на площади перед «Ленинкой», почему-то стали смотреть на группу из восьми женщин. Мгновенная пауза, предчувствие чего-то неожиданного.

Ольга выскочила из машины и побежала к женщинам, перепрыгивая через лужи. Женщины разворачивали скатанные в трубку плакаты, вытащили из сумки матерчатый лозунг, подняли его над головами.

«Требуем свободного выезда в Израиль!»

Демонстрация! Мелькнуло изумленное лицо постового. Пробежал некто в светлом анораке, щелкая автоматической фотокамерой. Двое в шляпенках ринулись за ним. Тетка, обвешанная сумками, остановилась, открыв рот. Затормозила черная «Волга», из нее выскочили гэбэшники в штатском, побежали к женщинам, крича что-то постовому милиционеру – вызывай, дескать, фургон.

Ольга опередила гэбэшников и присоединилась к демонстрации. Сердитое лицо Доры Каплан. В последний момент она все же чуть-чуть подвинулась и дала Ольге прикоснуться к тряпице лозунга.

Штатские гэбэшники пытаются вырвать у женщин лозунги и плакаты. Происходит что-то вроде неуклюжей и вполне неприличной свалки. Из всей звуковой каши наконец прорезалось отчетливое:

– Ну, погодите, жидовки!

Вдруг обнаружилось, что безобразную сцену кто-то еще снимает, на этот раз киноаппаратом из автобуса «Volkswagen». Часть гэбэшников бросилась в сторону VW. С разгону влетели по ступенькам вверх два милицейских мотоцикла. Силы порядка становились все гуще. Подъехал фургон.

Лозунги вырваны и смяты. Женщин, и среди них Ольгу, заталкивают в фургон. Изумленная физиономия мешочницы.

Резкий, как пила, крик бабы:

– Чаво украли? Люди добрые, чаво украли?

Юрий Иванович Лубенцов играл в теннис в просторном и пустом зале. Неплохо получалось даже и после дня государственных забот. Бум, бум, вполне технично он отбивал мячи, посылаемые спарринг-партнером, профессиональным теннисистом. Каменным истуканом сидел у стены его телохранитель, только глаза бегали вслед за мячом.

У другой стены сидела мрачная замкнутая Ольга. Она старалась не смотреть в сторону отца и вообще как бы подчеркивала, что она здесь чужой человек, да и зашла ненадолго, даже куртку не скинула.

Лубенцов поглядывает на дочь:

– Эй, Ольга, разделась бы, сыграла! Подмени Сережу!

ОЛЬГА.

Я на пять минут. Мне нужно тебе кое-что сказать.

ЛУБЕНЦОВ (прыгает на площадке, как молодой).

А почему бы тебе не сыграть? Ты совсем забросила теннис. Это не-хо-ро-шо-о-о-бум! (Идет с мячами на линию подачи и останавливается возле дочери.) Не хочешь ничего общего иметь с правящим классом, да? Презираешь?

ОЛЬГА.

Ты можешь прерваться хотя бы на минуту?

ЛУБЕНЦОВ.

Одного не понимаю (подает мяч)… Если ты политически против (отбивает драйв партнера)… то хотя бы (теряет мяч)… Должно же у тебя быть хотя бы национальное сознание? Ведь с чужаками связалась… не стыдно? не противно?

Ольга встает и, чуть-чуть подпрыгнув, перехватывает мяч. Подходит к отцу.

– (Тихо.) Я пришла тебе сказать одну вещь. Если ты еще раз помешаешь мне уехать, я посажу себя в тюрьму. (Отдает отцу мяч и быстро выходит из зала.)

Лубенцов некоторое время молча смотрит ей вслед, потом, слегка закусив губы, возобновляет игру. Несколько сильных ударов. Выходит к сетке, и тут его партнер, видимо забывшись на мгновение, начинает бить в полную силу. Юрий Иванович пропускает мяч, и тот влепляется ему прямо в лоб.

Глухой удар. Юрий Иванович на мгновение потерявший координацию, падает плашмя на площадку.

С медвежьим храпом телохранитель тут же наваливается на партнера Сережу.

Юрий Иванович через мгновение уже на ногах, возмущенно кричит телохранителю:

– Тело, дурак! Ты кем при мне поставлен? Телохранителем! Твое первое движение должно быть ко мне. К телу! Все разваливается из-за неучей и олухов! Поучился бы у Сергея, как надо вникать в профессию. Сережа, новая подача!

Теннис возобновляется.

Знакомый уже нам подъезд дома на Парк-авеню в Нью-Йорке. Знакомая порочная физиономия дормэна ухмыляется в спину Олегу Хлебникову.

…Олег выходит из лифта на нужном этаже. Дверь апартамента Чарли Ксерокса почему-то открыта. Внутри доносятся шумные голоса. С порога он видит несколько людей, занимающихся установкой какого-то сложного фотографического оборудования. Квартира неузнаваема, все двери открыты, исчезли шторы и драпировка, исчезла тяжеловатая мебель, рояль, картины…

Олег потряс головой, ему стало даже слегка не по себе от неузнавания. Может быть, ошибся дверью? Но нет – вот висит на прежнем месте обрывок плаката, сорванный прошлый раз капризным «Юношей»…

Озабоченные молодые люди не обращают на вошедшего никакого внимания. К кому бы он ни обращался…

– Can I see Mr. Xerox? Where is Charles Xerox, please?

…все только пожимали плечами.

Один из фотографов довольно бесцеремонно попросил Олега:

– You guy, take a spot for a moment.

…и сфотографировал растерянную физиономию на фоне белой стены: видимо, ему нужно было прикинуть свое рабочее место.

Наконец Олег определил менеджера, делового субъекта в твидовом пиджаке и темных очках, показал ему визитную карточку и спросил:

– What’s going on?

Менеджер повертел в руках карточку, потом его как будто осенило.

– Well, this fellow is gone. He sold the studio to my boss and went home.

ОЛЕГ.

Home? where is his home?

МЕНЕДЖЕР.

Ask another question, buddy. Somewhere abroad, I guess. Well, somewhere in Australian, I bet. Why? What’s the matter with you? Are you OK? What can I do for you?

Вдруг на мгновение перед глазами Олега как бы вспыхнул ярчайший свет, и он увидел, что стены студии оклеены его московским кошмаром – плакатами массовой агитации. Ничего больше в поле зрения, только Брежнев, Ленин, ракетчик, рабочий, Брежнев, Ленин… Он тряхнул головой и снова увидел суетящихся рабочих и менеджера, который повторил свой вопрос:

– What can I do for you?

ОЛЕГ.

Nothing.

Другой бы, может быть, и не поверил в неожиданное несчастье, в коварный поворот судьбы, попытался бы еще что-то спасти, куда-то бы еще помчался, стал бы, что называется, трепыхаться, нашему герою достаточно было «Австралии», чтобы убедиться, что все рухнуло, все пропало, он обманут, предан и началась черная полоса его жизни.

Он идет по вечерним манхэттенским улицам, медленно тащится со своей московской сумкой. Мелькающие огни на Сорок Втором стрите, черные физиономии развязных проституток – Come on, honey! – вырывающаяся вдруг из-за угла буйная толпа подростков, преследующая несущегося в ужасе человека без штанов, вздыбившиеся лошади двух конных копов… в этой свалке постепенно растворяется фигура Олега Хлебникова. Быть может, в последний раз мы увидим его, прыгающим в автобус-экспресс, курсом на аэропорт JFK.

…Несокрушимая и легендарная, в боях познавшая радость побед, родная армия…

Грохочущая музыка из телевизора. Под этот марш на экране проходят танки и бронетранспортеры, проносятся реактивные самолеты.

Мы видим атлетически сложенного молодого человека Сеню Басицкого, который сидит вполоборота к телевизору за обеденным столом, одним глазом созерцает прохождение войск, другим – содержимое тарелки.

– Сенька, что ты смотришь этот милитаризм, – слышится повелительный старческий голос.

Неожиданно мы оказываемся в кругу незнакомых людей. Большая еврейская семья за обеденным столом. Во главе стола восседает дед Арон Басицкий, рядом с ним его сын Давид, лет 50, при одном взгляде на него сразу скажешь «Энергичный человек», трое их детей, упомянутый уже выше Семен, парень лет 25, и две девочки в нежном возрасте Мусик и Тусик.

В ответ на реплику деда Сеня Басицкий лишь пожал правым атлетическим плечом:

– Интересно, вот и смотрю…

ДЕД.

Что тут интересного? Они хвастаются своими железками, а ты смотришь как дурак!

РОЗА.

Папа, в самом деле! Мальчик служил в десантных войсках! Сеня, скажи!

Сеня пожал левым атлетическим плечом.

ДЕД.

Роза, ты дура!

РОЗА (оборачивается к мужу, беспомощно).

Додик, ну как тебе это нравится? И мы вместе едем в Америку!

ДЕД.

Можете не ехать в Америку!

ДАВИД (обращается к отцу как к явному своему любимцу и баловню).

Дедушка, дедуля, что-то ты сегодня разошелся…

Слышится звонок в дверь, и Тусик с Мусиком бросаются открывать. Давид, их папа, тут же встает, чтобы укрыться в спальне, кричит вслед:

– Если участковый, меня нет!

ДЕД.

Успокойся, это Соня. (Смотрит на Розу.)

РОЗА (со значением).

Соня уже три дня лежит без движения.

ДЕД.

Дай Бог тебе такое движение, как у моей сестры Сони.

Тусик и Мусик возвращаются с Ольгой Хлебниковой, восхищенно взирают на стильную особу.

– Пап, это… это не участковый…

Ольга растерянно озирается под взглядами всего семейства, вертит в руках листок бумаги с адресом.

– Простите, я не ошиблась? Вы Басицкие?

Недоуменные взгляды семьи. Мама Роза поджала деликатные губки, но ответила неделикатно:

– С утра были Басицкими.

Дедушка Арон вдруг закричал яростно:

– Стул!

Тусик и Мусик подпрыгнули в ужасе:

– Дедушка! Дедушка!

ДЕД АРОН.

Стул для дамы, неучи и невежды!

Сенька тут же предложил Оле стул. Тусик и Мусик кофе. Додик цепким взглядом озирал Ольгу. Роза смотрела неприязненно, а дед Арон сиял и поглаживал свой ус а-ля Серго Орджоникидзе.

ОЛЬГА.

Я не совсем понимаю, почему я здесь… но вот у меня письмо… от мужа… из Америки…

ДЕД АРОН (не без блаженства).

Из Америки?

ОЛЬГА.

…и там сказано, чтобы я передала вам привет из бара «Стерлинг»…

ДОДИК (восторженно).

Да ведь это от Шуры Соловейко! (Оборачивается к сыну.) Сенька, это твоя невеста приехала!

Сеня Басицкий мягко улыбнулся и вышел из столовой.

РОЗА (возмущенно).

То есть как это – невеста? Муж в Америке, и она еще невеста?

Вернулся Сеня Басицкий в отличном кожаном пальто с ондатровым воротником:

– Я готов.

Все повернулись к нему, включая и Ольгу. «Куда готов?» – был немой вопрос.

СЕНЯ.

Я готов в ЗАГС.

Мама Роза в отпаде. Дед Арон бурно аплодирует.

Ольга и Сеня Басицкий шли по широкому тротуару Крещатика мимо очередей в молочную, гастроном, универмаг, в магазин «Киевские торты» и в ювелирный. Публика оглядывалась.

– Что это они оглядываются? – нервно сказала Ольга.

Семен мягчайшим образом улыбнулся (удивительная у парня улыбка) и успокоил ее:

– Не нервничайте. Это не на вас оглядываются. Это на меня оглядываются.

ОЛЬГА (с некоторой насмешкой).

А вы-то что за звезда?

СЕНЯ (скромно).

Я за «Динамо» в основном составе играю.

ОЛЬГА.

Ого! Значит, вы… (Она вдруг осознает, что в этой насмешливой интонации есть нечто вроде кокетничанья с красивым парнем, и довольно неуклюже меняет тон.) Значит, вы по профессии футболист?

СЕНЯ.

Точнее, полузащитник.

ОЛЬГА.

Что же вы собрались в Америку? Там не играют в эту игру.

СЕНЯ.

Шутите?

Они уже на ступенях «Отдела записи актов гражданского состояния». Ольга вдруг при виде вывески заколебалась, засмеялась нервно:

– Ну и жизнь! Докатилась до фиктивного брака!

Невольно произошло подчеркивание слова «фиктивный», а также и испытующий взгляд был брошен на «жениха».

СЕНЯ.

Посмотрите на меня! Похож я на бесчестного человека?

ОЛЬГА.

Да ну вас к черту! Вы еще мальчишка! Пошли!

Дверь ЗАГСа закрывается за ними.

Дверь ЗАГСа открывается перед ними, и они выходят на крыльцо.

СЕНЯ.

Поздравляю!

ОЛЬГА.

С чем это?

СЕНЯ.

Через две недели мы станем мужем и женой.

ОЛЬГА.

Я надеюсь, вы понимаете, чем отличается фиктивный брак от настоящего?

СЕНЯ.

Конечно, понимаю.

Они снова идут по сумрачному уже Крещатику и снова прохожие, особенно молодежь, разевают рты на Семена Басицкого.

Сеня же ни на кого не обращает внимания, а только лишь посматривает на свою миловидную «невесту». Весьма осторожно задает вопрос:

– А вот вы говорили, муж в Америке… Как же так получилось?

ОЛЬГА.

Долго рассказывать. Он художник. Не поладил, видите ли, с советской властью…

СЕНЯ.

Уважительная причина. Вполне уважительная причина.

ОЛЬГА (улыбается).

Как у вас все просто, у молодежи.

СЕНЯ.

Посмотрите на меня. Похож я на человека, который ничего не понимает?

ОЛЬГА.

Ах, Сеня, вы бы знали, как я волнуюсь! Олег пропал. Раньше звонил каждый день, и вот уже две недели ни слуху, ни духу. Дочка спрашивает…

СЕНЯ (цепко).

Имеется дочка? Как звать?

ОЛЬГА.

Маша.

СЕНЯ.

О’кей!

ОЛЬГА.

А почему вы-то в Америку собрались?

СЕНЯ.

Вы Додика видели? Моего батю? Гениальный человек!

ОЛЬГА.

Почему?

СЕНЯ.

Верьте мне – гениальный. Он был директором магазина «Океан» и не того, что в центре, а того, другого.

ОЛЬГА (улыбается).

Сеня, я не знаю ни того ни другого.

СЕНЯ.

Коммерческий гений. А вообще-то нас всех дед Арон сагитировал. Был комсомольцем 20-го года, а сейчас такая стала контра! И что вы думаете, нет уважительной причины? Есть уважительная причина!

И снова мы вокруг большого обеденного стола в семействе Басицких. Много еды и кое-какие бутылочки и соответствующие шуточки, типа «ну-ка водочки для обводочки и пивка для рыбака».

За столом на этот раз присутствует и объект вечных споров между Розой и дедом Ароном, его сестра Соня, довольно дряхлая уже старушка, что называется, «божий одуванчик». Она, однако, ведет себя довольно активно, охотно все пробует и даже наливает себе сладкого винца и очень оживленно временами обращается к Розе с вопросами, типа «а где вы берете эти куры?».

Дед Арон любовно поглаживает сестричку по голове, приговаривает:

– В Америке есть такой орех – авокадо…

РОЗА (жарким шепотом).

Тащить Сонечку в Америку! Это преступление!

ДЕД (стучит на Розу кулаком и сверкает очами, ласково кричит Сонечке в ухо).

Чудодейственный орех авокадо!

Мусик и Тусик в это время у телевизора смотрят телеспектакль из жизни революционеров. Звук деликатно приглушен, но тем не менее иногда доносятся патетические вопли типа «На смерть пойдем за ленинскую правду!».

Дед Арон в такие моменты стучит кулаком на Мусика и Тусика, и те вздрагивают спинами.

Между тем глава семьи Додик, не прекращая жевать, выпивать и бросать реплики семейству и новой «родственнице» Ольге Хлебниковой, не прекращает в то же время и говорить по телефону; голова набок, трубка зажата между плечом и щекой.

ДОДИК (в трубку).

…главное у человека здоровье. Так? А для здоровья нужна диэта. Так? Не забывай о диэте. Я не забываю о диэте. (Прикрыв трубку ладонью, громко, к членам семьи.) Кушайте, кушайте, все кушайте, я тоже кушаю, Оленька, почему вы не кушаете, Сенька, ухаживай за гостьей! Дед, помолчи! (Снова в трубку.) Диэта, у меня здесь. Да, здесь. Да, и Сенька сидит на диэте. Молоко, это хорошо. Коньяк не пьешь? Почему коньяк не пьешь? Можешь по буквам? Эл-и-эм-о… Лимонов нету?.. Тогда не надо пить коньяк…

Ольга сидела рядом с Семеном. Вначале она с интересом за всем наблюдала, ела с аппетитом и даже выпила с Сеней «водочки для обводочки», потом ее стал смущать телефонный разговор Додика. Сеня шепнул ей что-то, но она не расслышала, хотя он приблизил свои губы довольно близко к ее уху. Он еще больше приблизил губы к ее уху. Опять ничего не слышно, кроме жаркого невразумительного шепота. Оля отшатнулась.

Дед Арон сурово глянул в сторону Сеньки и стукнул пальцем по столу. Сеня тогда сказал громко:

– Слышите, Додик шифром говорит с Нью-Йорком.

ОЛЬГА (изумленно).

С Нью-Йорком?

Додик делает ей жест, дескать подождите, есть новости и для вас.

СЕНЯ.

Они с дядей Шурой Соловейко могут своим шифром чесать по любому вопросу…

ОЛЬГА

Пусть спросит об Олеге.

Додик кивает ей, дескать, спрашиваю или уже спросил, и заканчивает свой разговор словами:

– …В любой рецепт ты можешь взять как соль, так и перец. Пока, Сашок! – Резко потирает руки, еще озаренный какой-то отдаленной улыбкой, потом смотрит на Ольгу: – Передал, что вы расписались с Сенькой, моя дорогая. Там очень рады и желают удачи. От Олега пока, к сожалению, ничего не слышно, моя дорогая. Куда-то парень заховался…

Раздается резкий звонок в прихожей. Одновременно вскакивают Мусик и Тусик.

– Ой, папка, на этот раз, наверное, участковый!

ДОДИК.

Тусик! Мусик! Стоп на месте! Я сам! (Выходит в прихожую.)

Ольга некоторое время сидит оцепеневшая, смотрит в одну точку, видимо, сообщение о том, что Олег в Нью-Йорке «куда-то заховался», слегка ее оглушило.

Сеня с беспокойством заглядывает ей в лицо, бормочет что-то несуразное, что, дескать, не волнуйтесь, найдем Олега, он возьмет это на себя, посмотрите на него, похож он на трепача, подвигает ей рюмочку и даже кладет ей руку на плечо, не обращая внимания на грозный палец деда Арона и оскорбленное в лучших чувствах лицо мамы Розы.

Ольга как бы очнулась, увидела на своем плече руку Сени, усмехнулась. Встала и поблагодарила за угощение.

ДЕД.

Куда же вы, Ольга? У нас найдется место для ночлега.

ОЛЬГА.

Спасибо. Я остановилась в «Днепре».

СЕНЯ (вскакивает).

Я вас провожу!

Она не отвечает и идет к выходу, а Сеня от переизбытка чувств даже испарину со лба вытирает.

Додик Басицкий, положив скрещенные руки на поясницу, смотрел в «глазок» на входной двери.

В «глазке» определялся участковый уполномоченный капитан Капитонов и с ним незнакомый Додику штатский.

– Кто там? – спросил Додик.

– Свои, Ароныч! Открой! – попросил капитан.

ДОДИК.

Вас вижу, товарищ капитан и уважаю вашу форму, а вот пальтецо, что с вами, мне ничего не говорит.

УЧАСТКОВЫЙ.

Да свой это, Ароныч. Совсем свой.

ДОДИК.

Ручаетесь, товарищ капитан?

УЧАСТКОВЫЙ.

Да что ты, Ароныч, как не родной.

ДОДИК.

Хорошо, пускаю вас обоих, но учтите, я огражден положением Конституции о неприкосновенности жилищ.

Открывает дверь и впускает участкового и сыскного.

В это время в прихожей появляются Ольга и Сеня. Набрасывают пальто и выходят на лестницу. Участковый зорко смотрит вслед Ольге.

– А это что за кадр с Семеном?

ДОДИК.

Не кадр, товарищ капитан, а законная невеста прославленного спортсмена.

УЧАСТКОВЫЙ.

Неужто из ваших? Что-то не похожа.

ДОДИК.

Из наших, товарищ капитан, из советских людей. Ну, джентльмены (довольно нагло обнимает за талию сыскного), наверное, вас интересуют накладные на копченую селедку? Пройдемте в мой кабинет.

Ольга и Сеня стояли на обочине тротуара и ловили такси. Она спросила:

– Чего они хотят от Давида Ароновича?

СЕНЯ.

Презренного металла. Шантажируют. Сейчас Додик их забашляет и порядок. Такси! Такси!

Он бросился в сумерки и тут же вернулся с машиной. Открыл дверцу для Ольги. Смотрел на нее с явной робостью, с мальчишеским восхищением.

Она усмехалась как бы в роли «львицы», но видно было, что и сама слегка трусит. Тем не менее сказала резким тоном из глубины машины:

– Ну что же вы? Садитесь!

Сеня тут же плюхнулся с ней рядом.

Последнюю сцену можно начать по-разному. Можно и передать эротические восторги Сени и Ольги, а можно и в традициях 40-х годов показать их, что называется, «APRES», лежащими на гостиничной постели.

Во всяком случае APRES Ольга отвернулась и, когда благодарный и влюбленный по уши Сеня попытался поцеловать ее в щеку ли, в шею ли, в ухо, она довольно резко его отодвинула и сказала пренеприятнейшим тоном:

– Давайте-ка без поцелуйчиков. Учтите, это все чистая физиология. Я люблю своего мужа. Наш брак фиктивный, а это… а это… ну сами понимаете…

Сеня смотрел на нее со счастливой улыбкой. Резкость ее слов не очень-то до него доходила, он бормотал:

– Ну уж чего уж на вы-то… Ольга, ты не права… давай уж теперь-то уже на ты…

ОЛЬГА.

Нет уж, извольте на вы, месье!

Завернувшись в простыню, она перескакивает через Семена, пробегает в ванную. Обалдевший юноша в счастливом экстазе – лицо в подушку, стучит кулаком по спинке кровати.

В номере полутемно, только светится ночник да глядит в окно большая неоновая вывеска «ГОССТРАХ».

Стук в дверь, Сеня вскакивает с кровати, простынь на манер римской тоги, открывает дверь. За дверью дежурная по этажу с соответствующей физиономией и огромнейшей волосяной башней на голове.

– Посторонним после одиннадцати…

Сеня весело возразил:

– А мы уже не посторонние, мамаша.

Пораженная его дерзостью «дежурная по этажу» даже понизила голос.

– Вы что же тут? Раз-вра-том занимаетесь? Сейчас милицию вызову.

СЕНЯ.

Мамаша, мы сегодня заявление подали, а через две недели расписываемся.

ДЕЖУРНАЯ.

А где соответствующие документы?

Сеня прыгнул в сторону, вытащил из штанов четвертную ассигнацию.

– А вот, мамаша, соответствующие документы!

Дежурная взяла деньги, удовлетворенно хмыкнула и благосклонно кивнула. Дверь закрылась.

Сеня в переизбытке чувств и сил встал на руки вниз головой.

Ольга вышла из ванной с сигаретой в губах, в задумчивости остановилась перед зеркалом, пробормотала:

– Он там наверняка спит с кем попало. А мне что же, нельзя подцепить мальчика?

Странное удивление появилось у нее на лице, когда она увидела стоящего на руках Семена. Потом улыбнулась, словно бы вспомнила, как будто после грехопадения прошло несколько лет.

– Молодой человек, посторонним лицам после одиннадцати…

Сеня воскликнул:

– Бэби, мы уже не посторонние!

Ольга расхохоталась:

– Какая я вам «бэби»! Я вас старше на десять лет.

Сеня возразил:

– Прошу прощения, кажется, на восемь.

Она бросила ему его одежду, посмотрела и увидела, что парень сидит на ковре, очень печальный… красивый мальчик, длинные волосы на футбольный манер, отчетливая мускулатура… Безотчетно она подняла брошенное, сложила брюки, повесила на спинку стула, потом вдруг обратилась к Семену впервые за весь день серьезным тоном:

– Скажите, Семен, а почему, если всерьез, ваше семейство решило переехать в Америку?

Семен смотрел в одну точку и с некоторым опозданием вздрогнул, поднял голову.

ОЛЬГА.

Ну в самом деле? Папа ваш процветал, вы знаменитость…

Он ответил печально:

– Мы уезжаем от будущих погромов.

Она так изумилась, что села с ним рядом и заглянула в лицо.

– Сеня, вы серьезно? Неужели вы думаете, что в России возможны погромы?

Он не ответил, только пожал плечами, а перед ней на мгновение возникло «волевое» лицо ее собственного папаши с его национальной концепцией в зубах.

Безотчетным движением она протянула руку и погладила Сеню по голове. Он перехватил ее руку и стал целовать ладонь. Она вырвалась.

– Нет, нет, кончено. Уходите!

Сеня умолял, приближался все ближе.

– Я люблю тебя! С первого взгляда полюбил! Оля, пожалуйста…

Простынь, замотанная вокруг тела, не особенно надежная защита. Все же она еще некоторое время пыталась возражать.

– Вздор! Вздор! Прекратите хотя бы это непотребство! Нашли себе любовь! Ха-ха! Не лезьте с поцелуями! Никогда! Никогда!..

Движущийся коридор вокзала TWA в аэропорту JFK. Нескончаемая череда прибывающих пассажиров, разноплеменная толпа. Подплывающие и проходящие мимо лица. Для одних это обычный рутинный прилет в Нью-Йорк, для других исторический момент.

Зоркий зритель издали заметит в тоннеле семейство Басицких, их непривычно напряженные лица. Впереди, разумеется, папа Додик, рядом мама Роза, которая обхватила одной левой рукой обоих подростков Тусика и Мусика, а в правой держит гирлянду итальянских пластиковых сумок. Затем торжественный дед Арон, держащий под руку свою шаткую сестрицу Сонечку. И еще дальше новоиспеченное «семейство»: Сеня и Ольга с Машенькой, которая держит за руки обоих.

Тоннель приближается к концу, появляется стеклянная стена аэровокзала, толпа встречающих, вереница желтых такси за стеклом…

– Что и требовалось доказать, – говорит Додик. – Мы в Америке!

– Тусик, Мусик, не глазейте по сторонам! – закудахтала Роза. – Папа, вы держите Сонечку?

– Сонечка крепче тебя в сто крат, – почему-то тихо резанул в ответ дед Арон, вытащил из кармана орден Отечественной войны II степени и приколол его к кармашку френча а-ля Киров.

– Семен, не потеряй Олю! Где Машенька? – продолжала командовать мама Роза.

Ольга еле сдерживала нервную дрожь. Она боялась смотреть на толпу встречающих, не поднимая головы, тихо и быстро говорила Семену:

– Надеюсь, вы не забыли, как себя вести? Надеюсь, понимаете, что он может быть здесь?

Парень жутко страдал, ему, как видно, никакая Америка не была интересна.

– Почему же опять на «вы»? Разве нельзя по-товарищески?.. – бормотал он.

Машенька тянула Ольгу за руку.

– Мама, мне кажется там Олег! Ой, там папина голова торчит! Сеня, смотри, там мой папа!

Некто в ярчайшем американском пиджаке вдруг рванулся к семейству.

– Welcome to America!

Это, конечно, был Шура Соловейко. Обхватил Додика и тряс.

– Додька! Ты здесь! Глазам своим не верю! Рукам своим не верю! Щипайте меня. Щипайте! Розка! Дедка! Туська! Муська! Сонечка, это сон! Щипайте меня! Сенька, это не ты! Ох, Додька, мы с тобой тут такой возьмем бизнес!

Тут Соловейко заметил Ольгу с Машенькой и несколько сник.

– А это наша невестка, – в простоте душевной пролепетала Роза.

– Скажите, где Олег? – еле выдавила из себя Ольга.

– Не знаю, – развел руками Соловейко. – Дизапирд.

Америка расплылась перед глазами Ольги, прокрутилась несколько раз каруселью и померкла.

Разгар делового дня в down town’е. Сан-Франциско. Слегка знакомая нам молодая дама пилотирует новенький BMW. День яркий и свежий. Машина останавливается на горбатых улицах у светофоров, ветер треплет волосы Anne Stuart, т. е. именно той девушке, которую мы уже видели в роли американской корреспондентки на вернисаже у Лики Димитриади.

В районе Интон Square Анн закатывает свою машину в тоннель подземного parking lot. Аттендант в красном жилете берет у нее ключи и дает талон.

– How long will you stay, lady?

Анн отвечает автоматически.

– One hour, – закидывает сумку на плечо, пройдя несколько шагов, останавливается и оборачивается – что-то привлекло ее внимание в голосе аттенданта.

Он уже поехал вниз на ее BMW, но через минуту снова появился на поверхности за рулем белого «кадиллака», усадил в него дряхлого старикашку в клетчатых штанах и получил tips, несколько монеток. Теперь он идет к вновь прибывшему «корвету», протягивает талон черному плейбою. На секунду останавливается покурить среди группы таких же, как он, аттендантов в красных жилетах.

Анн смотрит на испитое, заросшее щетиной лицо и, не веря своим глазам, узнает в аттенданте знаменитого московского художника Олега Хлебникова.

Перед ней возникает на миг возбужденная атмосфера того вечера, на котором они познакомились, и холсты «Долгожданных животных», и насмешливое лицо тогдашнего Олега.

Она нерешительно приблизилась и произнесла по-русски:

– Олег, что вы здесь делаете?

Он посмотрел несколько диковато, но улыбнулся:

– Parking cars…

Ей показалось, что он даже не осознал, что с ним говорят по-русски.

– Don’t you recognize me? – спросила она.

– Well you are woman… – он усмехнулся, – …more preciously, you are young woman…

Она была почти напугана – кажется, он под сильным драгом.

– I am Anne Stuard.

Он весело почти юношески рассмеялся.

– I thought you are Pamela Clark!

Заглянул ей в лицо.

– What’s the matter with you? Wоnna fuck?

В лице ее появилась решимость.

– Yes! Let’s go!

Он хлопнул себя по бедрам, крикнул другу-китайцу:

– Chung, I’m splitting! – как будто не в первый раз приходилось ему покидать parking с молодыми леди типа Anne Stuart.

Они ехали по фривэю. Окна в BMW были открыты, и ветер трепал волосы Анн.

Олег откинул голову на спинку кресла и заговорил наконец по-русски.

– Вот теперь я вас узнал. Смешно, но тогда у Лики я именно так вас себе представил – за рулем и ветер треплет волосы…

Она чуть не плакала от жалости.

– Олег, что случилось с вами?

Он закрыл глаза.

– Да ничего особенного. Просто выпал в осадок.

Машина въехала в переулок, один из тех американских alley с пожарными лестницами и мусорными баками, где любое сердце охватывает тоска.

Это в районе Heights Ashberry, где когда-то зародилось движение хиппи, а сейчас осталась одна лишь желтая тоска и худосочие.

Длинноволосый старик спал на земле у спуска в бейсмент, где помещалась «квартира». Черный трансвестит стоял с остекленевшими глазами напротив у стены. Его сзади обнимал и, кажется, слегка мастурбировал пьяный индеец. Здесь шумно жила большая мексиканская семья – женщины стирали, дети катались на роликах, мужчины играли в карты…

– Ну вот, видите, здесь я живу, – сказал Олег. – До свидания. Встретимся в другой раз. Обещаю побриться.

Анн настойчиво проследовала вперед.

– Нет-нет, я хочу посмотреть, как вы живете!

Старик, лежащий у входа, открыл один глаз и пробормотал:

– Congratulations, Olek! You got a girl!

Олег сунул ему за пазуху несколько долларов.

Сквозь тусклое окошко в комнате Олега была видна задница старика. Посредине комнаты на штативе стоял начатый и брошенный холст с засохшими красками – свидетельство того, что вначале Олег еще пытался бороться.

Они сидели у колченогого стола и смотрели друг на друга. На столе стояла галлонная бутыль дешевого вина. Олег, ковыряя пальцем в жестяной коробочке:

– Хотите «смок»? – спросил он.

Она отрицательно покачала головой, налила себе вина. На лице ее все еще было выражение какой-то решимости, что вкупе с замечательным румянцем и чистотой глаз очень ей «шло».

Он стал скручивать сигарету, бормотал:

– Это, вы же знаете, вполне невинная вещь… Это же все курят…

АНН.

Олег, но это все ужасно!

Он затянулся марихуаной и сразу повеселел:

– Ровно ничего ужасного, сударыня.

АНН.

Вы талантливый художник! И вы все бросили! Живете в slums… Нет, я этого не допущу! Это правильно по-русски – не допущу!

Он улыбнулся мягко и положил свою руку на ее ладонь:

– Кажется, спасти меня решили, сударыня?

АНН.

Да.

Он засмеялся, налил себе вина, потом, будто вся мерзость его вдруг отпустила, вытащил из угла дряхлую гитару и запел уже известную нам песню.

…ОВИР нас не разгонит ни навеки, ни на час,

А если, вдруг случится, затоскуешь.

С тобой я повстречаюсь на Бульваре Монпарнас,

А ты ко мне вернешься на Тверскую…

В окошке появились стоптанные башмаки старика… Видимо, вдохновленный Олеговыми долларами, он собрался в поход.

Башмаки исчезли. На их место прибежал и растянулся в солнечном пятне пузатенький щенок.

Ночью оказалось, что луна все же проникает в жилище Олега и даже освещает кусок стола и подушки на тахте, а следовательно, и лица двух лежащих рядом людей.

Анн смотрела на Олега с влюбленно-заботливым выражением.

С улицы доносился голос бухого старика:

Mankind I love you

While you are sleepy…

I’m like a frog

Who’s singing and leaping…

В окошке появилась бутыль и драный сапог.

– Слышишь? – сказал Олег. – Это Грегори. Он поэт.

Анн положила ему голову на грудь.

– Это, конечно, очень романтично, но завтра ты переедешь ко мне на Belveder Island.

Олег промолчал, но обнял ее и потянулся не без блаженства, не без освобожденности, не без того, что можно было бы назвать на старинный манер «благодарностью судьбе».

Семейство Стюардов с первого взгляда можно назвать well-to-do. Идеальная американская фамилия из верхушки среднего класса.

Мистер Стюард, не будем уточнять, кто он, преуспевающий адвокат или глава фирмы, пятидесятилетний спортивного склада джентльмен, любезнейший, стильный и веселый.

Миссис Стюард, то есть мать Анны, можно, разумеется, без всякого труда принять за ее старшую сестру.

А вот и Марджори Янг, сестра миссис Стюард, художница, музыкант и поэт, особа романтического и слегка богемного плана.

Будет присутствовать и ее, что называется live-in, Пол Дохени, да-да, из тех самых Дохени, сорокапятилетний спортсмен, журналист и член частного комитета по сбору разведывательных данных.

И наконец, два брата Анны, восемнадцатилетние близнецы Джим и Скотт, чудеснейшие ребята, такие же, как и сама Анна, «кровь с молоком». Птенцы американских зажиточных субурбанаций.

Не исключено, впрочем, что может появиться чудо из чудес – бабушка главы семьи столетняя Мими Стюард, о которой все здесь говорят:

– She is our treasure!

Итак, все семейство сидит на холме острова Бельведер возле своего большущего белого трехэтажного дома. Покачиваются под бризом пальмы и кипарисы. Ярко-зеленая постриженная трава. Кусты роз. В глубине стены на дощатом деке сервирован обеденный стол на девять персон.

Внизу блестит под клонящимся уже к закату солнцем заливчик, в котором стоят катера и яхты, далее простирается морская гладь с чернью маленьких островов наподобие самого Бельведера.

– Coming! Coming! – как в стародачной пьесе закричали Джим и Скотт и побежали встречать сестрицу и загадочного русского художника, которого она обещала сегодня привезти с собой.

У подножия холма остановился BMW и из него вышли Анна и Олег.

– Last warning to everybody, – сказал мистер Стюард. – This guy under stress. Anne has beg all of you be nice with him as much as possible…

Олег в самом деле был напряжен, пока они приближались к вершине холма, пока все это к нему приближалась, его новая жизнь, такая чистая и свободная.

– Не церемонься, – шептала ему Анна, – они очень простые. Будь самим собой…

Таким образом, влюбленная Анна и отцу и любимому дала соответствующие советы, которые, возможно, частично и привели к тому, что произошло.

Семейство поднялось гостю навстречу.

– Мистер Хлебников. Как приятно с вами познакомиться.

Джим и Скотт уже катили два карта с напитками и снэками.

– Welcome to Belveder!

– Be at home!

– Call me Ron, – сердечно сказал папа.

– This is Mimi, our national treasure, – так мама Стюард представила свою свекровь.

– I know Russia, – сказала Мими. – The president Nicolaj Lenin lives there.

– I’m sure, you love sailing, – сказал Пол Дохени, из тех самых.

– I am a painter, – очаровательно улыбнулась Марджори Янг и добавила по-французски: – Voulez-vous me donner une lesson, monsieur?

– Hi! – сказал Джим.

– Hi! – сказал Скотт.

Анна смеялась, и Олег, надо сказать, улыбался направо и налево – люди эти ему нравились, и место тоже, и все бы, наверное, прошло хорошо, если бы не одна случайная фраза, вернее даже отдельное словечко, слетевшее с уст мистера Стюарда.

– I used to visit Moscow, – сказал этот джентльмен и добавил: – One can notice certain achievements in this country.

Олег, к этому времени уже хвативший хороший double shot, дернулся.

– Achievements, – криво усмехнулся он. – That’s nice word, such a familiar one…

– Dad don’t you forget that Oleg is emigre? – бросилась на выручку Анна. – They threw him out of Russia!

Олег взял со столика бутылку скоча и сел с ней на траву под пальму.

– Достижения… – бормотал он и вытирал рот рукавом…

Вдруг перед ним пронеслись каруселью кадры прошлой зимы, лица друзей и дружинников, жена, дочка, каменная харя тестя. И вдруг все мгновенно на холме заполнилось продукцией комбината наглядной агитации – лозунгами, плакатами и бюстами Ильича. Он глотнул раз, еще раз и вынырнул, увидал вокруг лиричную картину Бельведера и лица американцев, искаженные гомерическим сочувствием.

– I am sorry, – пробормотал он. – This is just a word, such a shameful word… Achievements…

Мистер Стюард бросился к нему, чтобы загладить свою ошибку.

– That’s my fault, Oleg! I’m terribly sorry! It’s so silly to talk about Russian achievements…

ОЛЕГ.

– Why? If you are left, why should you avoid any talk about soviet achievements? Tell me, is it not bad to be left, residing Belveder Island, sir?

АННА (близка к отчаянию).

– Олег, поверь, папа не левый, он просто…

ОЛЕГ.

– Left, right… it doesn’t make difference… Russian, soviet… Same things for you guys… Да, сударыня?

Размахнувшись, он швырнул недопитую бутылку в розовые кусты и поцеловал старушку Мими в желтую щеку.

– Bravo! – воскликнула Марджори Янг.

– Not bad, – похлопал в ладоши Пол Дохени.

И все зааплодировали. Улыбка освещала лицо Олега.

Миссис Стюард нежнейшим тоном обратилась к нему:

– Would you like to get rest, my friend? Look at these three windows upstairs! This is your room, dear Oleg…

ОЛЕГ.

– Why do you love me so much, ma’m? Why do you care of a tramp like me? I know why! You Americans are fond of handicapped! Who am I other than handicapped, mentally disabled?!

Анна подбежала к нему и обняла за плечи:

– Олег, Олег, пожалуйста!

Он ернически поцеловал ей руку:

– И вы, дорогая, полюбили во мне гандимана, а не художника! Это ваша американская черта – такое яркое сочувствие к гандиманам…

Он оттолкнул Анну и пошел к дому, то и дело останавливаясь и провозглашая:

– OK! I’m ready to be your home handicapped! A little whimsy pet, all right?

Проходя мимо соответствующего столика, он хапнул пятерней верхушку роскошного торта.

В довершение безобразной сцены прыгнул в бассейн, как был – в башмаках и одежде. Поплыл, распевая свою песенку.

Анна сидела, закрыв лицо руками. У всех остальных были каменные лица. И только Марджори Янг хлопала себе ладошкой по колену.

– That’s a real Chekhov’s style indeed.

Ольга и Миша Шварц в вагоне сабвея, идущего в Бруклин. Они продолжают, видимо, долгий разговор.

– Хорошие друзья, – сердито говорит Ольга. – Сколько вас здесь в Америке русских художников? Неужели не можете найти Хлеба? Пропал, и все, да?

ШВАРЦ.

– Да ты пойми, Ольга, я сделал действительно все что мог. Везде, где есть наши, ищут Олега, но толку нет. Осталось только в FBI обратиться.

ОЛЬГА.

– Значит, надо в FBI.

Шварц испытующе на нее посмотрел.

– А ты уверена, что надо?

Она хотела что-то ответить, но только рот открыла и замолчала.

– Прости меня, Оля, – продолжал Шварц, – но здесь говорят, что… что ты вышла замуж и счастлива, вот такие есть разговоры…

Ольга отвечала очень нервно:

– Я вышла замуж фиктивно… ты знаешь прекрасно… чтобы выбраться оттуда… разве ты этого не знаешь?.. чтобы снова быть с Олегом… я его люблю… он отец моей дочери… Что касается… ну… других сторон жизни, то это мы с ним сами обсудим…

Поезд подходил к станции. Шварц печально сказал:

– Да, ты права, конечно. Вот моя станция. Пока. Созвонимся, – и вышел из вагона.

…Поезд грохотал, вагон бросало из стороны в сторону. Ольга сидела с каменным лицом, не замечая, как мелькают станции и вагон постепенно пустеет.

Она опомнилась, когда в вагоне осталось не больше 10 пассажиров, и обратилась к соседке, пожилой даме:

– Could you tell me, m’am, what’s the next stop?

Дамочка посмотрела на нее с недоумением и потом закричала на весь вагон:

– Товарищи, кто говорит по-английски?

Пассажиры пожимали плечами, кто-то вытолкал вперед подростка.

– Валерочка, спроси у тети, что ей нужно.

– What are you looking for? – спросил подросток.

В окне вагона появилась надпись Brighton Beach.

– Спасибо, – сказала Ольга. – Ничего не нужно. Я уже дома.

Какой-то господин приподнял шляпу.

– Простите, я вас сразу не узнал, госпожа Басицкая.

Ольга идет по узкой улочке в том районе Бруклина, который здесь иногда именуется «Малой Одессой». Она погружена в себя, смотрит под ноги, иногда резкими движениями поправляет волосы, словно отмахивается от беспокойных мыслей. Поворачивает за угол и видит крепкий двухэтажный дом с просторным porch’ем, на котором возвышается сухопарая фигура деда Арона с газетами в руках. Перед домом запаркован желтый taxi-cab «Chekker».

Будто спохватившись, она останавливается, смотрит на дом, потом вытаскивает сигареты, закуривает, идет прочь, оглядывается, поворачивает назад, снова останавливается, садится на уличную скамейку и опускает лицо в ладони.

Двери на крыльце раскрыты в living room дома Басицких. Мы видим в глубине возле кофейного столика двух погруженных в жаркую дискуссию бизнесменов – Додика и Шуру Соловейко. На столике горой какие-то рекламные проспекты и бумаги.

Еще глубже, в соединенной с living room кухне мама Роза. Ей все время порывается помочь дряхлая Сонечка, а мама Роза всякий раз выводит ее из кухни и сажает в кресло перед телевизором. По лестнице сверху то и дело скатываются, исчезают в многочисленных дверях и снова взлетают по лестницам Мусик, Тусик и Ольгина Машенька, все трое, разумеется, в американских джинсах и майках. Ближе всех к крыльцу сидит Сеня с самоучителем английского.

– What are you talking about, – повторяет он. – What are you talking about… – а сам все время посматривает на улицу, поджидает Ольгу.

Дед Арон раздраженно швырнул на крыльцо сначала «Правду», потом «Новое Русское слово».

– Ну, что они пишут? Одни лжецы, другие олухи! Что пишут – уши вянут!

Проходит в гостиную и слышит Сенино what are you talking about, передразнивает его:

– Ебаут, ебаут! У тебя, Семен, только одно на уме!

Дискуссия двух бизнесменов. (Додик уже тоже облачен в ярчайший клетчатый пиджак.)

ДОДИК.

– Объясни мне, Шура, за-Бога-ради, почему я не могу пустить этот товар за этот баланс? Какие тут две большие разницы?

ШУРА.

– Это у тебя, Додик, пережитки социализма в сознании. Хочешь знать, почему я имею здесь хорошее время? Я изжил из себя пережитки социализма. Поймал? Товар не нуждается быть оверпрайзед, товар нуждается быть продан! Усек? Тогда ты будешь иметь хорошее время…

Дед Арон поставил на кухне два полугаллонных пакета молока, сказал маме Розе:

– Вообрази, Роза, вхожу в Дэвис-шоп, прошу молока, а Дэвис смотрит на меня, как баран на новые ворота.

РОЗА.

– Папа, но вы же знали, что в Америке многие говорят по-английски и не понимают по-русски…

ДЕД АРОН.

– Но не до такой же степени! Пакет молока, в самом деле… Элементарные вещи не понимают…

Достает из холодильника три плода авокадо, затем извлекает деревянную дощечку, молоток и приглашает сестру.

– Сонечка, к столу!

Старушка, скорчив детскую гримасу еле скрываемого отвращения, садится к столу.

– Ежедневно, Сонечка, ты должна кушать чудодейственный орех авокадо.

Чистит авокадо, отбрасывая съедобную мякоть в тарелку. Лупит по ореху молотком, отдувается: трудно потреблять авокадо, но нужно.

Ну, а дети в семействе Басицких – и Тусик, и Мусик, и Машенька – уже лепечут по-английски:

– You can not imagine, Тусик, how he looked at me and I…

– What you did, Мусик?

– I told him you are not a good boy Jerry Laber!

– Gee! I can not imagine that!

– I can! – вскричала Машенька.

Семен посмотрел на часы, встал, бросил взгляд на экран телевизора, где шла бесконечная футбольная американская битва, пожал плечами и спустился с крыльца. Еще раз посмотрел на часы и на дорогу и, не заметив Ольги, пошел к своему такси-кэбу.

Ольга увидела его возле машины, вскочила и побежала к дому. Семен услышал стук каблуков, выглянул, лицо его помрачнело, отразило тяжкие переживания, он тронул свой «chekker» и так поехал – медленно-медленно, с повернутым к Ольге мрачным лицом.

Она успела добежать и ухватила его за локоть.

– Сэндвичи, конечно, забыли? Подождите!

…Вбежала на кухню, прыжок к холодильнику, вытащила пакет с сэндвичами, схватила с полки термос, наполнила его кофием…

Тут она заметила, как Сонечка мучается с «орехом авокадо», быстро порезала оставшуюся мякоть, полила оливковым маслом, поставила тарелку перед Сонечкой, а «орех авокадо» стряхнула. Засим выскочила из кухни.

– Ольга! – закричал, оторвавшись от коммерческих бесед, Шура Соловейко. – Я тебе джоб накнокал, в книжном магазине на Пятой авеню!

Ольга даже подпрыгнула.

– Ой, Шура, не шутите?

Выбежала к Семену.

– Чего не сделаешь для невестки, – крикнул ей вслед Соловейко.

С кухни прилетел восторженный вопль Сонечки:

– Это же вкусно!

…Ольга протянула пакет и термос своему «фиктивному» мужу, а тот, теперь уже сияющий не понятно, по каким причинам, обхватил ее за талию и попытался притянуть поближе на предмет поцелуя.

– Ну-ну, – сказала она, смеясь, – давайте-ка без телячьих нежностей.

СЕМЕН.

– Посмотри на меня! Похож я на…

ОЛЬГА.

– Очень похож.

Сияющий Сеня уезжает на своем огромном «chekkere», и Ольга даже смотрит ему некоторое время вслед, то есть как бы пребывает в роли действительной, а не фиктивной жены.

Сияющий Сеня высадил пассажира возле площади, на которой пуэрто-риканские мальчишки гоняли в «соккер».

Некоторое время он смотрит на игру, потом, не выдержав, выскакивает из машины.

Мяч попадает ему в ноги, и вот он, забыв обо всем, мчится на площадке, делает обманные движения, дриблингует с таким искусством, что мальчишки только рты разевают… прыгают цифры на забытом счетчике в его кэбе.

Гвалт спортивной площадки сменяется идиллической тишиной, в которой слышится только чистенький наивный голос флейты.

Зеленый холм острова Бельведер, на котором всего несколько страниц назад разыгралась довольно безобразная сцена. И вот, пожалуйста, все забыто: художник Хлебников пишет маслом большую картину, изображая по памяти московского снежного жирафа, а рядом миловидная тетя его возлюбленной Анны пишет то, что видит, то есть пейзажи, а рядом Пол Дохени, из тех самых Дохени, обнаженный до пояса, играет на флейте. Все трое улыбаются друг другу.

Где-то в глубине кадра на вышке над бассейном дурачатся мальчишки Стюарды. Папа на веранде читает газету. Мама и «национальное сокровище» играют в шахматы. Словом, безобразнейший инцидент прощен и забыт, и патронаж семьи Стюардов над пошатнувшимся русским талантом продолжается.

А впрочем, может быть, и Олег сам уже стал частью этого спокойного, комфортабельного, чистого и честного мира? Во всяком случае, он спокойно работает, насвистывает в такт флейте и весело смотрит, как бежит к нему по тропинке почему-то чрезвычайно возбужденная Анна.

Он улыбается.

– Look at your niece, Margie! She’s excited again…

Тетя улыбается в ответ.

– It’s your fault, dear…

Подбежавшая Анн выпаливает:

– Oleg, we gonna fly to New York! Immediately!

Олег улыбается:

– You just arrived from New York, I guess. We gonna relax, I guess… Look at this beast!

АННА

– I saw all your beasts, honey! All your «Long awaiting animals». Charley Xerox started to exhibit them last night!

Олег отшвырнул кисть и вскочил. Снова паника в благородном семействе.

Анна и Олег бегут вниз по холму к машине.

Миссис Стюарт догоняет их с плащами и шляпами.

Художественная галерея где-нибудь в районе 57-й улицы. Там целая стена занята экспозицией знакомых нам «Долгожданных животных», посетителей не так много, однако на двух-трех картинах уже имеются таблички «sold».

А вот на стене и портрет автора этих картин, «сибирского отшельника Мити Бредова» – заросшая седоватым мохом физиономия, рубашка в петухах, монокль – довольно грубый фотомонтаж.

…Олег был счастлив, когда увидел холсты. Целы! Приехали! Он даже потрогал краску ладонью. Обернулся в поисках Анны, сиял, заглянул в лицо какому-то посетителю, прислушался к разговору.

Анна между тем напряженно беседовала с двумя молодыми людьми, служащими этой галереи, наседала на них, показывала на Олега. Те недоуменно улыбались, пожимали плечами, потом положили перед ней ворох каких-то бумаг, но она не стала их смотреть и подошла к Олегу.

– They’ve never heard neither your name, nor Xerox… I am sure he uses a front, a dummy… That’s a swindler!

И вдруг они оба одновременно увидели Чарли Ксерокса. Почтенный коллекционер появился в боковом проходе за стеклянной стенкой. Раскурил свою трубку, поднял голову и увидел смотрящего прямо на него Олега. Затем – нервы, очевидно, у коллекционера не простые, а большевистские – не торопясь направился по проходу к выходу на улицу. Выпуская клубы дыма, слегка подчихивая.

Олег и Анна пошли за ним вдоль стеклянной, в человеческий рост, перегородки.

– Мистер Ксерокс, кажется опять у вас грипп? – поинтересовался Олег. – Почему вы не следите за собой? Поверьте, грипп вам не к лицу. Вам нужно вылечиться, как ты считаешь, Анн, нужно ему вылечиться?

АНН.

– Ему нужно сделать укол, вакцинацию, о’кей?

Чарли Ксерокс, не поворачивая к ним лица, нахлобучил шляпу и влез в рукава плаща. В том месте, где кончалась стеклянная перегородка и где они сошлись с Олегом, он сделал некоторое опасливое движение плечом.

– Какая вы сопля, Чарли. Надо лечить насморк, – сказал на прощание Олег.

Ксерокс вышел на улицу и через мгновение затерялся в толпе.

Хохоча, Олег и Анна вернулись в зал и сняли со стены изображение The Siberian recluse Mitja Bredow.

Тут же к ним как будто по заказу подлетел нью-йоркский фрукт.

– What’s going on, folks? I am reviewing this stuff for «New Yorker»…

Здесь мы можем включить музыку, ибо начинается новая полоса в жизни Олега Хлебникова. Мы можем отъехать с нашей камерой назад и чуточку подняться на операторском кране, чтобы показать общий вид галереи и фигуры наших героев, рассказывающих нью-йоркскому фрукту и еще кучке галерейных зевак свою странную историю.

Затем музыка выключается, и мы слышим фразу нью-йоркского фрукта, заключающую этот эпизод.

– OK, folks, I’ll pick you up tomorrow at 10.30.

На следующее утро в указанное время Олег, Анна и нью-йоркский фрукт вывалились в страшной спешке из отеля Plaza. NФ был в явном ажиотаже, частил, вылупляя глаза:

– My boss is excited! Everybody is excited! That’s a real story! Hurry up, folks, we got a thing!

Он бросился в гущу трафика и остановил такси.

Все трое бухнулись на заднее сиденье «чеккера». NФ прокричал в окошечко адрес шоферу, потом тут же вытащил перо и блокнот.

– Let’s go further! You don’t like New York, do you? You cannot like it, I guess…

ОЛЕГ.

I cannot, but I love it.

NФ.

Why? Why you Russians like this junkyard?

В этот момент водитель такси высунулся из окна и закричал кому-то на чистом русском языке:

– Еттитвоюматьюшит!

Олег и Анна покатились с хохоту. NФ подпрыгнул.

– What’s the matter? What’s the matter?

Водитель кричал, размахивая кулаками:

– Он взял мой зеленый!

Анна сказала NФ:

– That’s why they Russians love it!

NФ.

What did he say?

Олег спросил водителя:

– Ты откуда, друг?

ВОДИТЕЛЬ.

С Киева.

ОЛЕГ.

Давно приехал?

ВОДИТЕЛЬ.

Три месяца.

Как вы уже, конечно, догадались, судьба и законы драматургии свели в этом пункте сценария Олега Хлебникова и Семена Басицкого.

Сеня крутил баранку, улыбался, поглядывал в зеркальце на пассажиров. Хоть и не было в этом по нью-йоркским понятиям ничего особенного, но все-таки приятно везти соотечественника. Вдруг до него долетел обрывок разговора.

NФ.

Let me check your spelling once again.

ОЛЕГ.

Кэй-эйч-эл-и-би-эн-ай-кэй-оу-ви. Олег Хлебников. Олег is my first name.

NФ.

It’s much easier, Aulik… But last one…

Старается правильно произнести полное имя и всякий раз получается что-то несусветное.

Олег и Анна смеются, поправляют журналиста, и до потрясенного Сени окончательно доходит, кого он везет.

«Чеккер» плывет через Петро Авеню на красный свет. Скрип тормозов, гудки, крики:

– What’s he doing?

Семен перекладывает руль в полупрострации направо-налево.

– Where are you going? – кричит ему в прострации NФ. – You took a wrong direction, buddy!

«Chekker» останавливается у витрин большого книжного магазина. Семен вылезает и говорит на заднее сиденье:

– Можно тебя на минуточку, Олег?

В полном недоумении Олег вылезает из машины.

– В чем дело?

Семен обеими руками вытирает себе лицо и мотает головой в сторону магазина.

– Зайди туда.

Шаткой походкой, почти ничего уже не видя, во власти мощного предчувствия, Олег входит в магазин и видит в конце длинного прохода меж бесчисленных книг идущую ему навстречу Ольгу.

…С улицы через стеклянные двери смотрят трое, Семен, Анна и нью-йоркский фрукт.

Анна отшатнулась.

– Кто это?

– Это Ольга, – тихо сказал Семен.

– А вы? – прошептала Анна. – Неужели вы?.. Как?.. Вы Семен Басицкий?

– Вот именно, – сказал Семен.

– Я все знала про вас. Мне рассказывали… я все знала… Боги… Зачем вы это сделали?

Семен опять вытер лицо ладонями, тряхнул головой и пробормотал:

– Посмотрите на меня. Похож я на гада?

Они вздрогнули, услышав щелканье автоматического фотозатвора. NФ, не понимая, что происходит, но чувствуя журналистским чутьем, что это real story, фиксировал все на пленку.

Уже начали сгущаться сумерки, когда из задрипанного отельчика на West Side вышли Олег и Ольга. Ветер закручивал на перекрестке маленький мусорный вихрь. Бродяга возле цветочного магазина играл на скрипке.

Не глядя друг на друга, они постояли возле скрипача, бросили ему в футляр каждый по четвертаку. Потом Олег купил у цветочника букетик гвоздик.

The man I love. Рядом со стаканом скоча в развинченной позе расположился нью-йоркский фрукт. Он говорил Анне.

– Ann, I fell in love with you.

Она отвечала ему по-русски

– Пошел к черту!

Он кивал головой.

– Ann, I really did.

…Мяч уже плохо был виден, но Socker на пустыре продолжался с невероятным азартом, и в центре игры разумеется был Сеня Басицкий. Он играл самозабвенно, выкладывался, что говорится, на полную катушку, не видя, что…

… из остановившегося поблизости «ягуара» за ним наблюдают два спортивных джентльмена. Один говорил с голландским акцентом, другой с немецким.

– No doubts, he’s a real «prophy»…

– His play resembles Kruif…

– As to me he dribbles like Bekki…

– Well, let’s talk to this guy…

В пустые секции телефонной будки зашли толстый черный франт и сикх в традиционной чалме. В отличие от Олега и Ольги оба дозвонились сразу. Негр захохотал, а сикх заговорил о чем-то с изнеможением и даже скрытым трагизмом. Олег, не поднимая головы, продолжал набирать свой номер. Тем же была занята и Ольга.

Здесь мы можем на прощание дать последнюю ноту West Side’a с отдаленной скрипкой, хохотом негра, глухим голосом сикха и гудочками телефона, ноту печальную. Но не оборванную, не случайную, а как бы продолжающую весь наш концерт.

Затем, как эпилог, возникает снова московский снег, и мы поймем, что прошло еще сколько-то месяцев.

Снег лепил в большие окна вельможной квартиры на улице Алексея Толстого, где в своем обширном кабинете сидел за чтением бумаг товарищ Лубенцов. Нельзя не сказать, что семейные неприятности все же как-то отразились на его наружности и выглядел он сейчас отнюдь не таким молодцом, как в начале фильма, но основательно усталым, почти стариком.

Телефонный звонок прервал труд государственного человека. Он покосился – звонила не «вертушка», а обыкновенная городская дрянь. С косой миной, свидетельствующей об ухудшении кислотности желудка, снял трубку.

– Слушаю!

И вдруг все в нем вспыхнуло, все вдруг воссияло, когда в трубке послышался детский голос.

– Дедушка! Это я! Маша!

Что он хотел сказать своей крошке? Трудно узнать – в следующий момент радость сменилась знобящим страхом. Лицо покрылось испариной.

– Кто говорит? – спросил он странным голосом.

– Дедушка, да это же я! Маша! I call you from New York.

Он зажимает трубку ладонью, так как боится, что внучка за 10 000 км услышит его хриплое дыхание. Потом говорит словно робот:

– Вы ошиблись. Неправильный номер.

И вешает трубку.

…Потрясенный Юрий Иванович встал из-за стола и зашагал по кабинету. Вот перед ним карта мира. Он смотрит на нее, словно пытается вообразить себе расстояние между собой и внучкой. Все эти поля и моря.

Снова зазвенел телефон. На этот раз он просто вырвал шнур из штепселя. Снова зашагал, остановился посреди кабинета. Мрачно и враждебно посмотрел на собственное отражение в зеркале, на портрет Брежнева возле письменного стола, прошагал к окну и раскрыл его одним движением.

Влетел снежный заряд, загудела ночная Москва, он рванул со стены портрет «любимого вождя» и с ледяной яростью швырнул его в темноту.

Внизу по тротуару плелась мешочница. Портрет спланировал к ее ногам.

– Патретик! – обрадованно ахнула бабка, вытерла находку платком и сунула в сумку, откуда торчали десятка два куриных лап.

Вашингтон, 1981

CASTLE COOMBE

WARREN CUTTING, KINGSTON HILL,

SURREY KT2 7HS, ENGLAND

01-942 2727

29 July 1985

Mr Vassily Aksyonov,

c/0 Vladimir Maximov,

11 Bis Rue Lauriston,

Paris 75016

Dear Vassily and Mayichka,

Thank you for sending the notes re alterations: I was expecting something longer, «but what I expect is one thing, what I get is another.

I feel that we are both becoming tired of the script: you want it your way, and I want it my way, and since I approached you and commissioned you to write it, and told you in Washington exactly what kind of a script I wanted, you should have produced something which would «be acceptable to me (please see my letters when you go back to Washington), I am right and it was wrong of you to tell me on the telephone that I should have described what I wanted from the start. Neither the first nor the second scripts were acceptable to me or to various directors. Andre also told you his opinion: he was expecting something much better from you. It is not possible that you should be in the right and everyone else is wrong.

You are a lovely person, and I am very fond of you, but you are very stubborn, and you rushed the work. You know how much I respect your name, but as I said on the telephone, your name is valuable on a screen-play only when the work is good.

We must restructure the script now, it is our only opportunity. To the present you are known in the west as a novelist, but not as a screen writer and here is the chance. I have honoured my side of the bargain, and you must do likewise and produce a finished script as soon as possible. Please Vassily, try to make it good.

Each addition, alteration or ommission, from the English or Russian script must be marked and listed on a separate sheet of paper so that we can find the place easily.

I am convinced that you should open the film in 1939 with the original frontier scene identifying Garri. When he falls wounded a guard picks up the hat, looks at the holes made by dum dum bullets, and shows it to an officer who says ‘You were just born, but you will be spending at least ten years in Siberia for this’.

Something private and personal which I must tell you and Mayichka, is that I am very happy and privileged to have met you both, and that goes for Josie too. We love you both and hope that our friendship will be a long one, and will become stronger in time. We hope you feel the same. We have both fought against the Soviet system to be able to live free and to speak the truth.

We would like to see you in the South of France, and I look forward to receiving the finished work before you leave Europe. We shall be in Monte Carlo from 1st to 15th August, at the Hermitage Hotel, telephone:

(Code: 93) 50 67 31. After our holiday we shall be here for two months.

We kiss you both

Примечания

1

Садовник-пчеловод – это респектабельный человечек в целлулоидном воротничке, в котелке, надвинутом на целлулоидные уши, с глазами и носом побитой без вины собачонки. М. б. его лик должен мелькать в этих отступлениях? (Примечания автора.)

2

Хроникальные отступления, написанные через один интервал, встречаются в нескольких местах сценария. Прием этот, конечно, не нов, но здесь, на мой взгляд, весьма уместен. В отличие от Дос-Пассовского «Киноглаза» я назвал его «пульсом времени». Пульс этот, разумеется, бешеный. Постановщик может использовать все, что его душе заблагорассудится: старые кадры, рисунки, фото, заголовки газет, современную съемку со скоростью 16 м. Хотелось бы, чтобы все эти изображения сопровождались пением тромбона или трубы.

3

Здесь возможна панорама по лицам на галерке.

4

Несколько раз в сценарии встретятся и отступления такого рода, «ассоциативные» (напечатаны они с большими полями). Цель этих отступлений вызвать собственную фантазию постановщика, а вовсе не изобразить то, что в них написано. Если будут совпадения – прекрасно! (Примечание автора.)

5

М. б., эта сцена на совершенно темном экране?

6

Девушка из «вневременных» ассоциаций Берга, конечно, – «Струна»-Надя. (Примечание автора.)

7

За Ю. утвердилось «Кацо».

Content

Василий Аксенов
О, этот вьюноша летучий!

Предисловие Вольные хлеба

…Пока безумствует мечта сценарий приключенческого фильма

Москва

Папа, клянусь!

С прибытием, господа хорошие. Столица империи

Ау, ау, есть здесь кто-нибудь из Царевококшайска?

И откуда только берется нахальство?

Братия, кто здеся из Царевококшайска?

Ловок бес!

Ночь, ледяная гладь канала, аптека, улица, фонарь

Тайная война

Свежая струя

Капитан свободного шара

Перехлестываешь, Ваня!

Траектория полета бабочки

Перпетуум мобиле

Интермеццо

Жив курилка!

Сколько вам лет, месье Пирамида?

Кафе «Лунатики»

Унзере гешихте

Ушел! Молодчага!

Интермеццо

Моноплан для двоих

Демон ночей моих

Летучий человек будущего

Юноши и мужчины (литературный киносценарий)

Кто первый поймает Гитлера литературный киносценарий

Перекресток сценарий

Бурная жизнь на юге Комедия для кино с семью песнями

Сена – Нева, морем и по воздуху («От Невского до Монпарнаса») Сценарий музыкальной комедии

«О, этот вьюноша летучий!» Сценарий музыкального фильма по мотивам старинных русских повестей и сказок

Пять тысяч секунд

Олег и Ольга Сценарий художественного фильма

Примечания