Анна Малышева

Дом у последнего фонаря

Глава 1

Сделав еще несколько шагов наугад, женщина остановилась. Она едва не подвернула ногу, ступив в выбоину на асфальте, и теперь не решалась двинуться дальше, пока глаза не привыкнут к темноте.

Только что отъехавшее такси еще маячило габаритными красными огнями, ныряя в ямы на разбитой и размытой дороге, ведущей от дачного поселка к городу. Александра держала в руке визитку, которую ей напоследок вручил водитель. Внезапно женщину посетило искушение вынуть из кармана телефон и тут же позвонить по номеру на визитке. Вернуть машину и немедленно уехать, пока не поздно.

«Но я не уеду. — Она провожала взглядом огни, горевшие особенно ярко на фоне черного ночного леса. — О нет, я использую этот шанс!»

Таксист, высаживая пассажирку на границе поселка, казавшегося необитаемым, несколько раз переспросил, не подождать ли ее? И так же настойчиво предлагал довезти до самой дачи, хотя Александра нетвердо помнила дорогу, да и ориентиров в темноте не было видно. Она отвергла все его предложения, и водитель отправился обратно в Москву один. Как только свет фар полностью растворился в ночи, женщина пожалела о своем решении.

«Надо было искать дом вместе, хоть час, хоть два! Толку-то, что есть фонарик, у него давно сели батарейки! И лучше бы повременить с визитом до утра… Но ведь мне сказали ясно: “Приезжайте немедленно!” Лыгин недоверчив, как все коллекционеры, и чудаковат, как все одинокие люди… Если бы я приехала утром, он бы обиделся и попросту не отпер дверь. Ведь я так давно впустую расспрашивала его об этой тайной коллекции! Зная меня семь лет, и только с хорошей стороны, Лыгин все равно скрытничал. И вдруг решился, без всяких причин, ни с того ни с сего… Нет, я рискнула не зря. Осталось лишь найти дом!»

Александре довелось побывать на даче у своего давнего знакомого, любителя и собирателя редкостей, всего один раз. Но и это стало событием из ряда вон. Человек, который сейчас снова позвал ее в гости, слыл настоящим отшельником, и это был самый мягкий из отзывов о нем. Женщине приходилось слышать, как Лыгина называли маньяком и сумасшедшим, как упоминали несколько гнусных комбинаций, на которые он в свое время пошел ради пополнения своих знаменитых коллекций. Некогда Лыгин покинул Москву, без сожалений оставив квартиру, от пола до потолка набитую книгами и редкостями, к которым вдруг остыл. Насколько знала Александра, доступа в эту квартиру никто из его родни и знакомых не имел. Да и значили ли для него что-то слова «родные», «знакомые»? Удалившись в свой старый дачный дом, этот мизантроп почти полностью порвал связи с внешним миром. В шестьдесят пять лет, в том возрасте, когда люди начинают особенно ценить родственные и дружеские связи, Лыгин ни в ком не нуждался. Круглый год жил один, никого не зовя в гости. Раз в месяц, как знала женщина с его собственных слов, коллекционер пешком отправлялся в ближайший городок. Прогулка составляла пять километров и отнимала у него два часа. Обратно он возвращался на такси, набитом покупками. Так Лыгин существовал уже семь лет, ровно столько, сколько с ним была знакома Александра.

Знакомство их состоялось несколько экстравагантным образом. Однажды утром в мансарде, где располагалась мастерская художницы, зазвонил телефон. Женщина едва откопала его из-под груды пыльных этюдов, привезенных прошлым летом с натуры. Она успела снять трубку в последний момент. Впоследствии Александра задавалась вопросом, перезвонил бы ей коллекционер, если бы она так и не подошла к телефону? И отвечала себе: «Нет!» Этот человек никогда не повторял ни просьб, ни предложений.

В трубке раздался незнакомый мужской голос. Художница было решила, что звонит какой-нибудь приятель ее недавно скончавшегося мужа. Бывшие собутыльники нет-нет да и наведывались иногда в мастерскую по старой памяти. Ведь раньше это было его логово, Александре оно досталось по наследству. Но голос в трубке тут же ее разуверил:

— Нет, я не знакомый Ивана Корзухина. Что за идея? Мне нужна… — Последовала короткая пауза, звонивший явно сверялся с какой-то записью. — Александра Мордвинова.

— Корзухина-Мордвинова, — уточнила Александра. Тогда она еще не была знакома с этим человеком, иначе не рискнула бы его поправлять.

— Как вам угодно, — ответил незнакомец с язвительной вежливостью. — Мне рекомендовали вас. Сказали, что вы помогаете избавиться от старого хлама.

— Я реставрирую картины, резьбу по дереву и берусь иногда за прикладное искусство, — с достоинством информировала художница собеседника. — Соответственно, перепродаю кое-что. Если ваш «хлам» такого рода, то буду рада посодействовать.

Послышался странный, скрежещущий смешок — будто точили ржавый нож.

— Мой хлам разного рода… Самого разного. Взглянуть не желаете?

— Давайте назначим встречу. — Александра обернулась на часы. — Сейчас я должна появиться в Союзе художников, улаживаю кое-какие дела покойного мужа… В два часа меня ждет заказчик. Заберу у него картину на реставрацию и прямо к вам. Куда подъехать?

— Нет, я ждать не собираюсь, — строптиво заявил мужчина. — Приезжайте прямо сейчас или не утруждайте себя вовсе!

— Но…

— Так вы приедете? Да или нет, не отнимайте у меня время!

Александра не ожидала столкнуться с капризами клиента на такой ранней стадии общения и была готова отказаться от встречи. «Что за тип? Почему он так со мной разговаривает? Я пока ничего ему не должна и ни в чем не провинилась!» Но что-то помешало ей свернуть разговор и положить трубку, вернуться к делам, которых, по совести говоря, было не так много. Заказчик, на которого сослалась женщина, не торопил с реставрацией, да и картина не представляла из себя ничего стоящего. В Союзе художников Александру тоже никто особенно не ждал. Она уже не раз наведывалась туда, пытаясь выбить законное пособие на похороны мужа, но возвращалась ни с чем. Оказалось, муж последние годы не платил членские взносы и тем самым лишился прав на все выплаты… Александра уже не могла без тошноты видеть секретаря правления — грузную, вульгарно накрашенную даму с изумрудами в ушах и с лицом вокзальной бродяжки. Чиновница от искусства ждала элементарного подношения — бутылки коньяка и коробки конфет, но Александра упорно делала вид, что не понимает этого. Она считала, что Союз и так немного сделал для покойного художника и тот ничего никому не должен. Женщина бросила бы затею с пособием, но на тот момент осталась совершенно без денег. После смерти Ивана обнаружились долги, которые пришлось заплатить, потому что занимал муж у людей небогатых, таких же пропойц-художников, как он сам.

— Хорошо, — скрепя сердце выговорила она. — Я приеду сейчас. Куда?

— Недалеко от вас. Вы обитаете на Китай-городе, если меня правильно информировали? А я на Яузском бульваре.

— Так я пешком дойду! — обрадовалась Александра. — Скажите адрес и… Кажется, я еще вашего имени не знаю?

— И впрямь, я не представился! Лыгин, Дмитрий Юрьевич. Записывайте адрес. Поторопитесь. Я жду.

Повесив трубку, женщина бросилась искать куртку, как всегда, куда-то запропастившуюся. И вдруг засмеялась — впервые за последние три недели, прошедшие со дня похорон. «Что я так тороплюсь?! Этот тип командует мною, даже не соизволив познакомиться толком, а я и рада слушаться! Возьму да не пойду!» Но она понимала, что пойдет.

Дом, глядевший торцом на Яузский бульвар, вопреки ожиданиям Александры, оказался вовсе не особняком девятнадцатого века или эпохи модерн, а брежневской кирпичной девятиэтажкой. Желтая одноподъездная башня, втиснутая в щель между старыми постройками, резала глаз, несмотря на то что была так же загримирована уличной копотью, как соседние здания. «Человек, которому в восьмидесятых годах дали тут квартиру, был шишкой, это очевидно!»

Лифт с обожженными кнопками доехал только до шестого этажа, и на девятый, где располагалась нужная квартира, пришлось идти пешком. На это художница первым делом и пожаловалась мужчине, отворившему ей дверь. Никаких извинений не последовало, Лыгин просто ответил:

— Знаю. Лифт давно сломан, и чинить его не собираются.

— Но я решила, что застряла на шестом, когда кабина вдруг остановилась и свет погас! Слава богу, дверь открылась… Вы меня не предупредили…

— Неужели должен был? — В голосе коллекционера звучала насмешка. Он оглядывал гостью критически, и Александра вдруг устыдилась своего вида — заношенной брезентовой куртки, испачканных краской джинсов, которые не удосужилась переодеть, растрепанных волос… Она затем и стриглась очень коротко, чтобы не возиться с прической, и считала, что выглядит неплохо, но под взглядом Лыгина вдруг ощутила себя ощипанным воробьем. А хозяин квартиры щеголял в брюках со стрелкой, в начищенных ботинках и кашемировом свитере. Черные волосы с сильной проседью, резкие черты лица, которого время словно побоялось коснуться, темные прищуренные глаза — все это делало его похожим на стареющего актера. Александре показалось даже, что она уже видела где-то это лицо, и женщина, не удержавшись, спросила:

— Мы не встречались?

— Не знаю, — пренебрежительно ответил Лыгин. — Я вас, во всяком случае, не припомню.

Александра разозлилась на себя за то, что задала этот вопрос, и твердо решила молчать, пока речь не зайдет напрямую о деле. «Что за нарцисс! — негодовала она, ступая в прихожую и далее, вслед за хозяином, проходя в комнату. — Что за самомнение! Ведь он не такой уж красавец, скорее, у него неприятное лицо…»

В следующий миг она забыла о своей досаде. Двадцатиметровая комната, куда попала женщина, была сплошь уставлена шкафами и горками, на полках которых теснились старинный фарфор, красный богемский хрусталь и шкатулки. Едва взглянув на них, Александра почувствовала сильное сердцебиение. Шкатулки являлись ее коньком и страстью. Три года назад она начала закупать для антикварных салонов именно этот вид предметов и, преуспев поначалу, была преисполнена самых радужных надежд. После у нее случались как удачи, так и горькие промахи, но со шкатулками неизбежно везло.

— Желаете их продать? — спросила женщина, остановившись у застекленного шкафа, заполненного исключительно шкатулками. — Я охотно возьмусь.

— Еще бы вы не взялись! — фыркнул хозяин у нее за спиной. — Эта коллекция вывезена из Германии после войны одним генералом, которому посчастливилось квартировать в доме барона Карла Варнбюлера фон унд цу Хемминген… Генерал продал мне все это добро в семьдесят третьем году, когда женил внука и решил подарить ему «Волгу».

И снова раздался скрежещущий смешок, который так неприятно подействовал на Александру, когда она разговаривала с коллекционером по телефону.

— Генерал — болван, — язвительно заявил Лыгин. — Шкатулки стоили неизмеримо больше, а любитель не расстался бы с ними и за целый автопарк. Чего стоит вот эта! — Он указал на круглую фарфоровую бонбоньерку, расписанную фиалками и инкрустированную крохотными аметистами по окружности крышки. — Она принадлежала императрице Сисси. Бедняжка хранила в ней свои любимые конфеты, засахаренные фиалки. Только и радостей было в ее жизни, что эти лакомства. На дне — инициалы императрицы. Можете убедиться. Взгляните!

Лыгин открыл дверцу шкафа и, достав бонбоньерку, положил ее на трепещущую ладонь Александры.

— Изумительно… — прошептала она, разглядывая вещицу. — Вы готовы с ней распрощаться?

— Я к ней охладел. Увы, людям свойственно менять пристрастия. Я собираюсь избавиться от всего, что можно продать. А что не продам, то обменяю.

— Я прямо сегодня поговорю с одной своей знакомой, у нее небольшой магазин в центре и множество связей, — взволнованно ответила Александра. — Но неужели вы продаете ВСЕ?

— Все, что вы видите. — Мужчина широким жестом обвел комнату. — Фарфор, хрусталь, шкатулки и табакерки. Игральные и гадальные карты восемнадцатого-девятнадцатого веков. Одна колода, по слухам, принадлежала самой Марии Ленорман, но я не стал бы настаивать на этой версии. В другой комнате пара сундуков с игрушками, пуговицами, позументами и вышивками. Словом, хлам.

Так завязалось самое странное знакомство в жизни Александры. Этим было сказано многое, ведь среди ее окружения встречалось мало заурядных людей. Художники, скульпторы, резчики по дереву, реставраторы, коллекционеры и скупщики антиквариата — эта каста стала Александре родной со студенческих лет, и за ее пределы женщина выходила редко. В такой среде процент чудаков неизбежно выше обычного, но Лыгин выделялся даже из диковинного окружения. Александра назвала бы его страстным коллекционером… Но это была какая-то ледяная страсть. Лыгин становился безжалостным к вещам, к которым охладел, и расставался с ними, даже не гоняясь за большим барышом. Часть коллекции, которую художнице поручили распродать, ушла чуть не за бесценок только потому, что Лыгин торопил с продажей.

— Подождем! Через неделю я встречусь с одним любителем из Питера, который заплатит вдвое больше, — отговаривала его Александра. — Мы потом пожалеем, что пороли горячку!

— Мы? — раздражался Лыгин. — Вы-то пожалеете, понятно, у вас комиссионные получатся меньше. А мне нужно только скорее продать.

Такая позиция была непонятна женщине. У нее не создалось впечатления, что хозяин коллекций остро нуждается в деньгах. Лыгин ни слова не сказал о том, что у него финансовые затруднения. Люди, продававшие с помощью Александры свои вещи, обычно откровенничали с ней. Скупщик антиквариата — во многом психолог. За три года, которые Александра занималась этим делом, она выслушала десятки исповедей и жалоб. Лыгин не рассказал ничего. Через год она знала о нем не больше, чем в первый день знакомства. Имя, адрес, номер телефона. Есть ли у него семья? Жена, любовница? Дети? Друзья? На пенсии ли он и какова была его основная профессия? Лыгин оставался для Александры загадкой, и загадкой неприятной.

Несмотря на то что женщина недурно зарабатывала, пристраивая его коллекции к новым хозяевам и Лыгин ни разу не остался в претензии, что она продала вещи дешево или возилась долго, ее не радовала эта «золотая жила». Александра откровенничала с давней знакомой, владелицей антикварного магазинчика, практически своей крестной матерью в мире коллекционеров:

— Понимаешь, Альбина, он не то чтобы хамит мне, но умудряется всякий раз останавливаться в миллиметре от прямого оскорбления. Не понимаю, как у него это получается?

— Лыгин — странный тип. — Альбина прикуривала одну сигарету от другой и кивала пегим пучком волос, небрежно заколотым на затылке. — Я о нем слышала, но сама ни разу не встречалась. Он какой-то анахорет. Никто ничего о нем толком не знает. Сын военного, чуть ли не генерала. А может, и нет. И чем ты недовольна? Он дает зарабатывать — спасибо, и точка.

— Как с ним пообщаюсь, хочется топать ногами и плевать в зеркало, в свое отражение за то, что молча слушала и ничего ему не ответила!

— Ну так плюй, но не теряй такого сказочного клиента, — советовала старшая подруга. — Поверь уж мне, старой ведьме, в нашем деле подобные сговорчивые продавцы встречаются реже, чем подлинные Айвазовские. Вообще-то, удивительно, что он пустил тебя в свое логово, позволил продавать все под корень и даже не пытается контролировать. Ему повезло. Если бы он нарвался на маклера без совести, его бы обчистили до нитки. Кстати, кто тебя ему рекомендовал?

Александру и саму занимал этот вопрос, но, когда она задала его Лыгину, тот небрежно ответил: «Я уж забыл». Вероятно, коллекционер лгал. Рекомендация, которой он слепо последовал, должна была исходить от очень близкого друга. Иначе почему он вдруг доверился незнакомке?

А доверие было так велико, что женщина не во всем решалась признаться даже Альбине. Сразу после того, как Александра продала первые вещи и принесла деньги на квартиру, Лыгин ее ошеломил:

— Продолжайте дальше в том же духе, пока не расчистите весь хлам. А я уезжаю на дачу. Ключ вам оставлю. Слишком хлопотно всякий раз встречаться, чтобы передать вещи. За деньгами буду наезжать по мере… мм… надобности.

— Вы хотите оставить мне ключ от этой квартиры?! — Александра испугалась, услышав и осознав это. — Но здесь коллекции… А вы меня совсем еще не знаете…

— Если не возьмете ключ, нам придется расстаться, — перебил Лыгин. — Не думаете же вы, что я собираюсь таскаться в город всякий раз, когда вам понадобится взять отсюда табакерку?!

И Александра приняла ключ, почти не веря в то, что это происходит с ней. Лыгин взглянул в ее искаженное лицо и вдруг заявил:

— Что-то вы слишком волнуетесь. Или задумали меня ограбить?

Александра не успела протянуть ему ключ обратно, как он разразился своим скрежещущим смехом:

— Я пошутил, пошутил! Уж кто меня грабит, так это я сам. Думаете, я не понимаю, что мог бы выручить за коллекции несравненно больше? Но время работает против меня. Продавайте все, и продавайте быстро. Больше я ничего не требую.

И с той поры художница беспрепятственно входила в квартиру на Яузском бульваре. Когда заблагорассудится, выносила вещи, каждый раз чувствуя себя едва ли не воровкой. Изредка хозяин наведывался в Москву и забирал вырученные деньги. Шкафы и полки постепенно пустели. Лыгин обводил их отсутствующим взглядом, а женщина вновь поражалась тому, насколько он непохож на остальных знакомых ей коллекционеров.

— Пойми, — говорила она Альбине, — человек может охладеть к статуэткам и начать коллекционировать, скажем, самовары. Но ему не будет все равно, кому продана коллекция статуэток, да еще продана за полцены, наспех, только бы сбыть с рук! Никогда не будет все равно. Точно так же тебе никогда не станет безразличным мужчина, с которым ты была близка и вдруг порвала отношения. Или уж надо быть совсем бревном!

— Немного же ты знала мужчин, — смеялась приятельница. — Мне шестьдесят, я чуть не вдвое тебя старше, а во сколько раз умнее, уточнять не буду, ты обидчива. Поверь мне на слово — можно охладеть навсегда и к мужчине, и к коллекции. Но только в том случае, если их место займет другое увлечение, более сильное.

— Я уже не верю, чтобы Лыгин мог искренне увлекаться!

— А я верю, — прищурилась антикварша. — Думаешь, куда он тратит деньги? Зачем распродает все за бесценок? Он, с твоих слов, примерно мой ровесник. Для женщины этот возраст — первый луч заката, выражаясь романтическим слогом. Для мужчины — повод порезвиться напоследок. У него кто-то есть там, за городом. Напросись в гости на дачу и убедись! Сразу поймешь, живет он с женщиной или один.

Александра, разумеется, в гости не напрашивалась и с переменным успехом продолжала расправляться с накопленными в квартире залежами. Наконец, два года назад, она продала мебель, от которой Лыгин также попросил избавиться. Двухсотлетние резные шкафы и комоды из груши и ореха, старинные деревенские сундуки, покрытые наивной росписью, шаткие бамбуковые этажерки эпохи модерн — все было распродано в считаные дни, так как хозяин велел не торговаться и отдавать за первую названную цену. У художницы сердце кровью обливалось, когда она пересчитывала деньги, отправив последние грузовые машины покупателю. До вечера Александра слонялась по пустой квартире, слушая эхо, сопровождавшее каждый ее шаг. Женщину не покидало ощущение, будто она только что кого-то похоронила.

Лыгин явился в десятом часу, как и было условлено. Александра отдала ему деньги и протянула ключ.

— Мм… в самом деле, — пробормотал коллекционер, опуская ключ в карман пиджака. — Зачем он вам теперь?

— Извините, я уж на прощание скажу то, что давно хотела, — не выдержала женщина. — Незачем было нанимать специалиста, чтобы избавиться от ценных вещей по таким бросовым ценам. Вы могли бы просто дать объявление в газету и продать все «стервятникам». Я провозилась пять лет, потому что пыталась еще бороться. Искала какие-то компромиссы, хотя и не говорила вам об этом. Маклеры бы вас обчистили за пять недель. И вы этого заслуживаете!

Впервые Лыгин посмотрел на Александру с интересом. Собственно, он вообще впервые задержал на ней взгляд дольше двух секунд.

— Вы что, обиделись? — с сомнением проговорил коллекционер.

— Меня эта ситуация унижает. Мне даже похвалиться нечем: вот, мол, как удачно распродала ценнейшие коллекции! Мне стыдно, попросту стыдно. Я знаю, что не виновата, но все равно ругаю себя. Пошла у вас на поводу! Могла ведь отказаться!

Лыгин вдруг часто заморгал, словно ему что-то попало в глаз.

— Но нет, не могла… — вздохнула Александра, решив высказаться до конца. — Я привыкла сюда приходить. Мне нравилось тут рыться, выбирать вещи, сортировать их, дышать здешней пылью… Антиквары вообще отчасти крысы.

— Абсолютно с вами согласен! — В голосе мужчины прозвучало удивление. — Крысы и есть! И, как крысы, они не любят света, шума и чистоты.

Он впервые говорил с Александрой на отвлеченную тему, и женщина с трудом в это верила. «А может быть, я сама виновата в том, что у нас практиковалось чисто формальное общение? Ведь я никогда даже не пыталась его разговорить!»

А Лыгин между тем разглагольствовал, прохаживаясь по опустевшим комнатам, то и дело отбрасывая носком ботинка попадавшиеся на пути куски картона и упаковочной бумаги:

— Собственно, собирательство вообще дело темное. Ценности в нем относительны… И часто отрицают сами себя. Скажем, клочок бельевого полотна, сотканного во Франции накануне Великой революции, сам по себе ничего не стоит. Но если на этом куске сохранились следы крови, если это край простыни из ванны, где Шарлотта Корде зарезала Марата, его цена может сравняться со стоимостью эскиза Делакруа или Энгра. Не глупость ли это? Кусок грязной заскорузлой тряпки…

Остановившись и взглянув прямо в глаза неотступно сопровождавшей его женщине, Лыгин с нажимом спросил:

— Вы ведь меня понимаете? Понимаете, о чем я?

— Я сама часто об этом думаю, — с запинкой ответила Александра. — С вещами случаются такие странные перевоплощения! Другое дело — картины. Конечно, их тоже затрагивает этот глупый закон — чем старше, тем дороже. А художественная значимость для цены вторична. Но есть и бесспорные истины. Ватто — это всегда Ватто.

— С одним условием, — улыбнулся мужчина, — что на Ватто смотрит человек, а не шимпанзе. Для шимпанзе его картина — всего лишь кусок грязной тряпки. Вы, помнится, не раз спрашивали, не жаль ли мне расставаться с вещами, которые я собирал столько лет? Так вот, стоит мне к чему-то охладеть, и я превращаюсь в шимпанзе. Для меня уже ничего не имеет ни цены, ни красоты, ни смысла. Более того, я начинаю раздражаться, чувствую себя обманутым. Столько лет дрожать над собранием коробочек или чашечек и вдруг понять, что все это пыльный хлам… Согласитесь, лишнее доказательство того, что жизнь проходит впустую. Когда тебе за шестьдесят, такие пощечины переносятся все хуже и хуже.

— Так вы поэтому решили все распродать?

Александре показалось, что Лыгин собирается ответить, но его губы, уже приоткрывшиеся, снова плотно сжались. Теперь у него было прежнее лицо — отстраненное, замкнутое, будто покрытое коркой льда. Сощурившись, он уклончиво мотнул головой:

— Так или иначе, мы с этим покончили.

— Не совсем. Осталось продать квартиру, — пошутила Александра.

— Я бы с удовольствием, но квартира уже не моя. — Мужчина нехотя улыбнулся, показывая, что оценил шутку. — С этим я прогадал. Бывшая жена узнала, что я все распродаю, и приставала до тех пор, пока я не переписал квартиру на дочь. Они боялись, что останутся без наследства… Не без оснований боялись! — В его черных глазах вспыхнул сумрачный огонек, губы скривились. — Я сдался, позволил отвести себя к нотариусу. Жена твердила, что я делаю это ради дочери… А я в тот день окончательно потерял семью. Опять «синдром шимпанзе»: вдруг видишь все в настоящем свете и реальность представляется не сложнее и не ценнее ореха. Остается взять орех, положить за щеку и разгрызть.

Коллекционер впервые упомянул о семье, да еще выказал при этом неожиданную откровенность. Александра молчала, боясь сказать что-то, отчего Лыгин вновь замкнется.

— Я разгрыз орех и съел ядро. И меня тут больше ничего не держит.

— Вы так и останетесь жить за городом?

— Почему бы нет? Я привел дом в жилой вид. Он теплый, удобства почти все. И главное, никому там нет до меня дела. Кстати, может быть, я как-нибудь приглашу вас туда. За пять лет скопилось немало балласта, и кое-что нужно будет продать.

— Опять продать?! Вам уже и новые коллекции надоели?

— Я очень непостоянный шимпанзе, — кивнул мужчина.

— А не собирать не могу. Дурная болезнь. Она у меня с детства. Я сам, можно сказать, экспонат из коллекции…

Последних слов он не объяснил, прервав откровенный разговор так же внезапно, как начал. Они расстались чуть не на год, и Александра давно перестала воспринимать его приглашение всерьез, когда Лыгин вдруг позвонил. Просил приехать, помочь избавиться от «пары коробок хлама», по его собственному выражению.

— Автобусом доедете до городской стелы. — Он назвал подмосковный городок, где Александра никогда не бывала. — Там выйдете, свернете в переулок направо и отправляйтесь прямо по дороге. Придется пройти километров этак пять.

— Пять?! — ахнула женщина. — Но это очень далеко!

— Отличная прогулка по красивой местности, — с некоторой обидой возразил Лыгин. — Но если лень идти, поймайте такси. Их по шоссе десятки шныряют. Когда попадете в дачный поселок, обратите внимание на фонари. Они установлены вразнобой, как пришлось и как кому повезло. Мой дом у самого последнего фонаря. Столб стоит прямо на моем участке. Легко найдете.

И Александра действительно сразу нашла этот дом, когда приехала. Но тогда, чуть больше года назад, был ясный летний день, светило солнце, и в прозрачном воздухе четко рисовались очертания садовых домиков и бетонных фонарных столбов. Сейчас же стояла непроглядная ноябрьская ночь, и ни в поселке, ни на небе не было ни искорки света. Лишь очень далеко, за сосновой грядой, тянулась цепочка голубых огней — изгиб шоссе. Но оно располагалось словно на другой планете, такая тьма и тишина окружали остановившуюся на разбитой дороге женщину.

Александра расстегнула сумку и вслепую нашла телефон. Нажала кнопку, экран осветился. «Тридцать две минуты первого. Почему Лыгин сидит в темноте? Почему не включил фонарь, ведь он включал его в прошлый раз, когда я уезжала поздно вечером? Он ждет меня или нет? Или это опять его чертов «синдром шимпанзе», и он передумал, во всем разочаровался, и я зря ищу приключений ночью в лесу…»

И, словно в ответ на ее мысли, на краю поселка вспыхнул фонарь. Яркая желтая звезда, неожиданно загоревшая в темноте, на миг ослепила Александру. Тьма тут же показалась еще чернее и глубже. Но фонарь горел, указывая направление и вселяя надежду. Женщина положила телефон в сумку и торопливо пошла на свет.

Вот и короткий проулок, памятный ей с прошлого визита. Разбитый асфальт сменился гравием, безжалостно царапавшим высокие каблуки ее сапог. Художница выбежала из дома, одевшись впопыхах, и уже в такси подумала, что надо было изменить своим привычкам и надеть спортивную обувь. «Но у меня голова шла кругом, чудо, что я сумку-то взяла!»

Звонок Лыгина, сорвавший ее из мастерской, где она реставрировала голландский пейзаж, прозвучал, как всегда, неожиданно. Они не контактировали уже очень давно. Мужчина был предельно краток и категоричен, это напомнило Александре их самый первый, неприятный разговор.

— Вы, помнится, стремились посмотреть, чем я в последние годы занимаюсь. Ну вот, я вас жду.

— Но уже поздно… — растерялась художница. — Одиннадцатый час… Я приеду завтра, рано утром, идет?

— Приезжайте немедленно! — резко сказал Лыгин. — Я свое предложение повторять не буду.

— Вы хотите показать мне коллекцию прямо сейчас? — Александра в смятении запустила испачканные краской пальцы свободной руки в волосы и, шепотом чертыхнувшись, запоздало их отдернула. — Хорошо, я приеду.

— Вы говорите так, будто делаете мне одолжение, — брюзгливо заметил Лыгин. — Я от Богато милостей не жду, а от вас подавно не приму! — И бросил трубку.

А женщина торопливо вытерла краску с волос влажной салфеткой, натянула вязаную шапку, сорвала с вешалки куртку, сумку и привычно сунула ноги в сапоги на каблуках. Будучи невысокого роста, Александра носила каблуки с последних классов школы. К сорока годам она привыкла к ним так, что совершенно не ощущала. Разве что здесь, за городом, на мокром гравии.

…Вот и ограда, сваренная из крашеных железных прутьев, вот приоткрытая калитка. Прямо над ней, высоко на столбе, горит фонарь. Александра толкнула калитку, распахнув ее шире, и ступила на выложенную кирпичами дорожку, ведущую к дому. Она сразу отметила единственное освещенное окно в мансарде. Неудивительно, что издали его вовсе не было видно, свет скрадывали плотные одеяла, служившие вместо занавески. Сквозь них наружу пробивался только слабый малиновый отсвет, тут же растворявшийся в темноте.

«Мог бы включить свет на веранде, там столько старья наставлено, недолго переломать ноги!» Женщина наткнулась на опрокинутое ведро, валявшееся у ступенек, и оно с грохотом откатилось в сторону. Поднявшись на крыльцо и войдя на застекленную веранду, откуда вела дверь в кухню, она подала голос:

— Я приехала!

Ответа не прозвучало. Открыв обитую черной клеенкой дверь, Александра вошла в темную кухню и принялась нашаривать на стене выключатель. Пальцы натыкались на провода, змеившиеся по вагонке, она задела и сорвала с гвоздя что-то железное, тонко зазвеневшее на полу. Наконец нащупала допотопный выключатель и повернула его до щелчка.

Вспыхнувшая под потолком лампа осветила обстановку, которую Александра хорошо помнила. Несколько шкафов, газовая плита с подсоединенным к ней красным баллоном, большой круглый стол, покрытый изношенной скатертью. Дверь в глубине вела в другое помещение, которое Лыгин целиком отдал под коллекции. Вдоль длинной стены кухни поднималась лестница в мансарду, где располагалась спальня коллекционера. В прошлый визит Александра побывала и там, потому что вещи, как водится у собирателей, расползлись по всему дому.

— Я уже здесь! — крикнула женщина, встав на первую ступеньку лестницы и задрав голову к светящемуся проему в дощатом потолке. — Дмитрий Юрьевич!

И вновь нет ответа. «Кажется, он попросту ушел. Черт его знает куда?! Включил фонарь во дворе и ушел. Выходка вполне в его духе. Может быть, он не собирался ждать меня дольше двух часов?! Обиделся?! Хочет наказать?!»

— Послушайте! — уже без всякой надежды проговорила Александра, медленно поднимаясь по крутой лестнице. — Послушайте…

На предпоследней ступеньке женщина остановилась.

Отсюда она видела всю мансарду.

Вот большое окно, плотно завешенное одеялами. Включенная настольная лампа с розовым шелковым абажуром. Письменный стол, заваленный кипами бумаг. Стопки книг по всем углам и составленные друг на друга ящики с коллекциями. Широкая тахта под скатом крыши, несколько скомканных пледов и одеял на ней. Вот подушка на полу…

Подушка на полу.

Взгляд Александры вернулся к подушке, которой было вовсе не место на полу посреди спальни. Женщина преодолела последнюю ступеньку, сделала шаг и наклонилась, чтобы поднять подушку и положить ее на тахту.

Позже она не раз спрашивала себя, зачем сделала это. Из врожденной любви к порядку? Увы, в ее собственном жилище всегда властвовал хаос. Просто потому, что подушка мешала ей пройти к столу, присесть в продавленное кресло, чтобы спокойно дождаться возвращения Лыгина? Но Александра не могла припомнить, что собиралась его дожидаться. В ту минуту ее обуревали другие чувства. Обида. Растущий гнев. Желание посчитаться с человеком, так много мнившем о себе и так мало уважавшем ее. Желание никогда больше его не видеть.

Она помнила, что хотела достать из кармана куртки визитку таксиста, позвонить и сказать, чтобы он возвращался в поселок и забрал ее. Ориентир был прекрасный — единственный горящий фонарь. Дом у последнего фонаря.

Вместо этого женщина наклонилась и подняла с пола подушку.

Под ней обнаружился предмет, который Александра сразу узнала. Довольно массивная цепочка из темного металла с необычной подвеской, привлекшей ее внимание еще в день знакомства с Лыгиным. Тогда украшение было надето им поверх свитера, и художница не сводила с подвески взгляда, пока Лыгин не спросил, по своему обыкновению резко и нелюбезно:

— Ну, в чем дело? Это я НЕ продаю.

— Я только пыталась определить время изготовления подвески, — смутилась Александра.

— И что вы об этом думаете? — Как и ожидала женщина, Лыгин смягчился.

— Затрудняюсь сказать… Это ведь двуликий Янус? Но работа, безусловно, не римская… Может быть, Позднее Возрождение? — И так как Лыгин молчал, она поторопилась поправиться: — Нет, вернее всего, модерн. А сделано в Италии.

Лыгин начал улыбаться, медленно растягивая сухие губы, не сводя с женщины сощуренных, черных, как смола, глаз:

— Янус двуликий, Janus Bifrons, бог входов и выходов, начал и концов, дверей, врат и мостов… Одно его лицо — мужское, другое — женское. Одно лицо соответствует прошлому, которого уже нет, другое — будущему, которого еще нет. Но есть и третий, сокровенный лик, взгляд которого устремлен в настоящее. Этот лик невидим, так же как и настоящее — неуловимое мгновение перехода из прошлого в будущее. — И, откашлявшись, насмешливо добавил: — Было забавно наблюдать, как вы пытались датировать подвеску. Вас швыряло аж по двум тысячелетиям, и вы так ни на чем не остановились. И кстати, ни разу не угадали. А что вас сбивало с толку? Янус. Вы решили, раз божество римское, это может быть или сам Рим, или Возрождение, когда такие темы вновь вошли в моду, или модерн, достигший вершины в стилизации. Но это вовсе не Янус.

— Как?

— Это Бафомет. — Лыгин уже открыто улыбался, наслаждаясь растерянностью Александры. — Герметический брат Януса, также божество, но тайное. Подвеску эту сняли с шеи Великого магистра рыцарей-храмовников Жака де Моле, перед тем как подвергнуть его пыткам и впоследствии сжечь. Папа Климент V, расправившийся с орденом, приказал отвезти в Рим все архивы инквизиции, касавшиеся процесса над тамплиерами. Подвеска хранилась в Ватикане среди самых важных улик, свидетельствовавших якобы о связях ордена с дьяволом. Но, как видите, была кем-то украдена.

— Значит, это примерно четырнадцатый век?

— Я не рискну утверждать, когда она была изготовлена и, главное, КЕМ, — Лыгин провел пальцем по темному, будто обожженному металлу, — знать наверняка ничего нельзя. Но как бы то ни было, с этой вещью я не расстанусь никогда. Прочее можете беспощадно продавать.

…И вот эта подвеска на разорванной цепочке лежала у ее ног, на затоптанном, давно не мытом полу. Александра с трепетом взяла раритет, оглушенная стуком, который вдруг подняло сердце. Кровь шумела в ушах, приливала к щекам, ноги ослабли. Ей пришлось присесть на край тахты. Художница не сводила взгляда с подвески. Странно тяжелое, ледяное на ощупь украшение мертвенно холодило ее ладонь.

Два лица, обращенные в разные стороны, две головы, сросшиеся затылками. Линия сращения скрыта причудливо извивающимися прядями волос. Лицо мужчины сурово, почти свирепо, лоб нахмурен, мясистые губы приоткрыты, как для окрика. Востроносое лицо женщины миловидно, безмятежно, тонкие губы сложены в мечтательной полуулыбке. Два лица, не ведающих друг о друге, одно целое, но непостижимо различное.

Александра вскочила, будто ужаленная, обошла мансарду, заглядывая во все углы. Даже сунулась под тахту, передвинула несколько стопок обитавших там книг. Осмотрела стол. «Может быть, Лыгин оставил мне записку?» Мысль была неискренняя, она в это не верила, но все же с минуту выискивала эту мифическую записку среди разложенных бумаг. «Ничего. Ничего и быть не могло. Ты себя обманываешь!»

Сжимая подвеску в кулаке, Александра бегом спустилась на первый этаж. Обыскала кухню, зажгла свет в соседней комнате и потратила еще несколько минут, чтобы убедиться в том, что Лыгина в доме нет, ни живого, ни мертвого. Александра набрала номер его телефона, но ответом ей были долгие гудки. Мобильник не зазвонил нигде в доме. Не услышала она сигнала, и выйдя на крыльцо. В безлюдном поселке было тихо до такой степени, что звенело в ушах. Женщина не сомневалась, что звонок донесся бы до нее даже издалека.

Вернувшись в дом, она подвела итоги.

Казалось бы, поводов для беспокойства немного. Беспорядок во всех комнатах не больше того, что был в прошлый ее визит. Еще теплый чайник на плите. Дотлевающие угли в голландской печи. Наверху — включенная настольная лампа. Во дворе — зажженный фонарь. Все выглядело вполне невинно, словно хозяин ждал гостью и решил немного прогуляться на свежем воздухе. Может быть, пошел встречать ее другим переулком и они разминулись в темноте… Надо просто подождать его возвращения.

Но задерживаться в этом доме Александра ни в коем случае не собиралась!

«Эта подвеска, случайно или нарочно прикрытая подушкой! Подвеска, с которой он обещал никогда не расставаться! Если все, что говорил о ней Лыгин, правда, это его самое ценное приобретение среди тех, о которых я знаю. И вот цепь разорвана, и подвеска Жака де Моле лежит на полу. В доме ни души, и в поселке, похоже, также. Второй час ночи. Не знаю, что здесь случилось, но я должна немедленно уехать!»

Художница положила подвеску в нагрудный карман куртки и тщательно защелкнула кнопку на клапане. Позвонила таксисту. К счастью, тот был на полпути к Москве и обещал вернуться.

— Ориентир простой. В поселке горит только один фонарь, к нему и подъезжайте, — сказала Александра.

А спрятав телефон в карман, вдруг ощутила ледяную корку на затылке, под волосами — там, где соприкасались две стороны Януса. Женщина торопливо выключила свет на кухне и, оставшись в темноте, сквозь жидкие белые занавески выглянула во двор. Фонарь горел ярко, и в его свете были отчетливо различимы кирпичи дорожки, блестевшие от мелко моросящего дождя, сырая, еще зеленая трава, черный выключатель на столбе, на уровне человеческого роста.

«Кто зажег фонарь за пять — семь минут до того, как я тут появилась? Ведь кто-то же зажег фонарь?! Если Лыгин, тогда он где-то совсем рядом. А если не он?! Тогда этот ДРУГОЙ тоже близко!»

Александра не могла больше думать ни о чем и пряталась за занавесками до тех пор, пока за оградой не возникли фары такси. Она выбежала навстречу машине, едва прикрыв за собой входную дверь, даже не поднявшись в мансарду, чтобы выключить там лампу. К выключателю на фонарном столбе она тоже не прикоснулась.

У нее было такое искаженное, испуганное лицо, что таксист, едва взглянув на пассажирку, спросил:

— Ничего не случилось?

— Ничего, — ответила она, радуясь уже тому, что слышит чей-то голос. — Поедемте скорее, уже так поздно!

И все время, пока машина пересекала поселок, вновь ныряя в выбоины разбитой дороги, Александра оглядывалась на горевший фонарь, боясь увидеть, что он вдруг погаснет. И тогда ей придется вернуться. Вернуться, чтобы узнать, что же там на самом деле происходит? Но фонарь горел, одиноко и безмятежно, походя на желтую звезду, упавшую в черный осенний лес и застрявшую в ветвях.

«Завтра утром позвоню Лыгину и потребую объяснений, — твердила про себя женщина, когда машина свернула на шоссе в сторону Москвы. — Да он и сам позвонит, едва обнаружит пропажу своей драгоценной подвески! И на этот раз встретимся в городе, сюда я больше не поеду!»

Александра повторяла эти фразы, как мантру, пытаясь отгородиться ими от чего-то страшного, черного и бесформенного, как тьма, не озаренная ни единым огнем.

Глава 2

Она проснулась далеко за полдень. Женщина спала бы еще, но ее разбудила кошка. Цирцея, обычно дремавшая в ногах у хозяйки, принялась бродить по постели, уминая лапками теплый плед, под которым нежилась Александра. Кошка утробно урчала, тыкалась острой мордочкой в лицо женщине… Наконец Александра не выдержала и села. Цирцея приветствовала пробуждение хозяйки возбужденным настойчивым мяуканьем.

— Рано обрадовалась, есть все равно нечего, — пробормотала Александра. — Сейчас вот попробую умыться и схожу в магазин.

Она зашла за ширму, отгораживающую угол мансарды, отвернула вентиль позеленевшего от старости крана, вмонтированного в заплесневевшую стену. Вода полилась тонкой струйкой, сперва толщиной с вязальную спицу, потом — с нитку и в конце концов иссякла. Александра успела два раза набрать пригоршню и ополоснуть лицо. С умыванием было покончено.

Женщина давно притерпелась к неудобствам чердачной жизни и не променяла бы эту захламленную мастерскую на самую благоустроенную квартиру. Из удобств здесь имелись только раковина, холодная вода, унитаз и ржавые, вечно ледяные батареи. Зимой приходилось отапливать огромную мансарду электрическими нагревателями, но из щелистого пола дуло так же отчаянно, как из рассохшихся оконных рам под скатом крыши.

Первое время женщина мерзла и беспрестанно болела, затем незаметно привыкла и почти перестала страдать от холода. Она привыкла и ко многому другому — к непостоянным заработкам, к вечно испачканной красками старой одежде, к одиночеству и неудачам… А больше всего — к свободе, к независимости все от тех же денег, от семьи, от удобств и условностей. Ей давно уже казалась нормальной жизнь в этом расселенном доме, где располагались мастерские художников, скульпторов и реставраторов. Нормой стало дрожать зимой под грудой одеял, умываться из горсти и, спускаясь по лестнице, отталкивать носком сапога попадавшихся навстречу наглых неторопливых крыс. Зато никто ей не указывал, как жить, никто ни к чему не принуждал, и если она брала на себя какие-то обязательства, то лишь перед клиентами, отдавшими ей вещь для реставрации или перепродажи.

Мать Александры до сих пор не могла смириться: «Когда тебе было двадцать лет, мы с отцом питали такие надежды! Ты была такой талантливой, трудолюбивой девочкой, и все, ВСЕ мне говорила! Когда тебе подкатило под тридцать и ты привела в дом своего подозрительного первого муженька, мы так расстраивались… Знали бы, что потом ты свяжешься с этим пропойцей Корзухиным и переедешь к нему, на этот ужасный развалившийся чердак! Там на пол ступить страшно — того гляди вся эта гниль проломится! И чем ты занимаешься теперь, в сорок лет, когда нормальному человеку положено уже всего достичь? Картин больше не пишешь. Живешь черт знает как! Питаешься бог знает чем! Худая, как щепка, бледная, в каких-то старых страшных тряпках… Брось свой чердак и переезжай к нам с отцом, мы освободим твою комнату. И слушай, я недавно встретила бывшую сокурсницу, у нее сын год назад развелся. Отличный мужик, работает в банке, не пьющий, разумный, катается на лыжах…»

Александра причесалась перед мутным от старости зеркалом и скривила губы, будто попробовала что-то очень горькое — размолотую таблетку аспирина, например. Вчерашняя поездка за город вспомнилась ей в мельчайших деталях. «Трудно было ожидать, что Лыгин начнет со мной любезничать, поцелует руку, солжет, что я замечательно выгляжу… Я и не ждала ничего подобного. Но мог хотя бы меня дождаться, раз уж пригласил, да еще так срочно, в такой поздний час! Никогда не пойму этой выходки. Никогда не прощу! Я выбросила чуть не последние деньги на такси, а от заказчиков еще пару недель ничего не получить!»

Чем больше Александра думала о вчерашней неудаче, тем быстрее росла злоба. «Хамство, безмерное хамство! Так не поступают с женщиной, если хоть во что-то ее ставят! А уж с деловым партнером такие номера проделывают, если хотят с ним расстаться! Я столько для него сделала, он всегда был доволен! Мне даже казалось, Лыгин начал хорошо ко мне относиться, видеть во мне человека. И когда мы встречались в последний раз, он воздерживался от язвительных замечаний и ни разу не сказал ничего неприятного…»

Пока на крохотной допотопной плитке варился кофе, она набрала номер мобильного телефона Лыгина. Александра решила не готовить гневной речи, а импровизировать на ходу. «Потребую вернуть мне деньги за такси — это раз! А еще обязательно выскажу то, что рвалось у меня с языка все эти годы: до чего он надутый, самовлюбленный, чванный тип!»

Но когда ей вдруг ответил звонкий женский голос, Александра растерялась и какое-то время молчала. Наконец в трубке прозвучал вопрос:

— Вы будете говорить или мне отключиться?

— Извините, — опомнилась Александра, — я звоню Дмитрию Юрьевичу.

— А папа уехал, — с готовностью ответила женщина, судя по тембру голоса, очень молодая.

— Ах, вот как… — протянула Александра. — Это все объясняет.

— Объясняет — что?

— Вчера вечером Дмитрий Юрьевич просил меня приехать к нему на дачу, по делу. Я приехала, но его дома не оказалось. А надолго он уехал?

— Я не знаю, — настороженно проговорила девушка. — А вы кто?

— Простите, а я с кем говорю? — в свою очередь осведомилась Александра.

— Я его дочь.

— Слышала о вас…

— Не может быть! — воскликнула девушка. — А что папа говорил?

— Не помню толком, но что-то хорошее, — солгала Александра.

— Имя называл? Меня зовут Лиза.

— Очень приятно. Я — Александра. Он говорил именно о вас, не сомневайтесь. Если вы его единственная дочь, конечно.

— Чудеса, — с прежним недоверием в голосе заметила Лиза. — А знаете, папы сейчас правда нет. Он уехал куда-то, а телефон забыл. Я его нашла сегодня утром на даче, на письменном столе.

— Там не было телефона! — вырвалось у Александры.

— Вы что, заходили в дом?!

— Ну конечно! Вошла, поднялась в мансарду… И я уверена, Лиза, что телефона на письменном столе не было!

— А как вы дверь открыли? У вас есть ключи?

— Нет, что вы. Но дверь была не заперта.

— Дверь была закрыта на оба замка, когда я приехала туда сегодня. — Теперь девушка говорила совсем уж неприветливо. В ее голосе слышались очень знакомые Александре надменные нотки: — Ключи у меня, к счастью, имеются. Я вошла в дом, обнаружила, что папы нет. А телефон лежал на столе, наверху.

— Настольная лампа горела? — взволнованно спросила Александра.

— Нет. А вы меня сейчас станете уверять, что лампа горела, когда вы там побывали?

— Она горела, когда я вошла в дом, и более того — я оставила ее включенной, когда уехала, — твердо сказала женщина.

— Не понимаю. А когда вы приезжали?

— Примерно в половине первого ночи. А уехала через час.

— И целый час вы пробыли в доме совершенно одна?

— Представьте, мне пришлось вызвать такси и дождаться его! А вы что же, меня в чем-то подозреваете? — Александра сняла с плитки турку с вскипевшим кофе и поставила ее на треснувшую кафельную плитку, заменявшую подставку под горячее. — Надеюсь, из дома ничего не пропало?

— Как я могу знать, что оттуда пропало, если я не в курсе, что там было? — резонно возразила девушка. — Думаете, я каждую вещь наперечет помню? Да я там была всего только раз! Я ничего против вас не имею… Но вы все время мне противоречите, говорите то, чего не было. Дом был заперт, телефон лежал на столе и лампа не горела. Я пока не сошла с ума, все помню. Час назад оттуда вернулась.

— А фонарь? Фонарь во дворе был включен?

— Фонарь? — удивилась собеседница. — Зачем его включать? Ведь светло.

— Ночью фонарь горел, — терпеливо пояснила Александра.

— А утром… Не знаю… — задумалась Лиза. — Было так солнечно… Даже если лампочка и горела где-то наверху, я бы не заметила.

— А вы туда поехали… почему? Вас отец пригласил?

Ответом было молчание. Александра ждала, затаив дыхание, опасаясь, что Лиза положит трубку. Простое объяснение, которое сперва совершенно удовлетворило художницу — Лыгин внезапно уехал, забыв отменить встречу, — теперь не вносило никакой ясности. «Лиза не знает правды, — поняла женщина. — Ей известно об отце не больше, чем мне!»

— Собственно, я ничего не должна вам рассказывать, — после паузы отозвалась наконец девушка. — Но все это действительно странно. Вы кто? Папина любовница?

— Нет, мы общались исключительно по делу! — смутилась Александра. — Я продавала его коллекции… Мы с ним семь лет знакомы.

— Тогда ладно… Понимаете, отец меня на дачу вообще не звал. Я уже говорила, что побывала там лишь раз, в детстве, лет десять назад. Потом родители развелись, разъехались, после отец совсем на эту дачу переселился. И никого туда не приглашал. И уж конечно, меня! Девушка нервно рассмеялась. — Он вообще мне никогда не звонил. Ни разу в жизни. И вдруг вчера вечером!.. А я не услышала, телефон лежал в застегнутой сумке, в прихожей. Я была в гостях, там музыка играла… Уже заполночь засобиралась домой, села в машину, достала телефон и… Глазам не поверила — отец звонил!

— Вы перезвонили?

— Конечно, и не раз, но он не отвечал. Телефон был включен, но трубку не брали.

— И я примерно в то же время пыталась позвонить вашему отцу, Лиза! — убедительно произнесла Александра. — Та же картина. И поймите, я находилась в доме и не слышала звонков! Ни своих, ни ваших! Кстати, когда вы нашли телефон, звонок был выключен?

— Нет, — растерянно ответила девушка. — Телефон почти разрядился, но еще «дышал». И звонок был включен.

— Если бы телефон зазвонил в мансарде, я услышала бы обязательно. Из любого угла в доме.

— Я ничего не понимаю, — удрученно призналась Лиза. — Вы меня путаете… И пугаете. Когда я приехала утром на дачу и не застала там папу, то особенно не встревожилась. А вы начинаете внушать мне такие вещи, что в голову уже черт-те что лезет!

— Лиза, я не собираюсь вас пугать, но прошлой ночью мне самой пришлось подрожать от страха. Я была совсем одна, в темном нежилом поселке, где горел всего один фонарь! И кто-то зажег этот фонарь прямо на моих глазах! А когда я подошла к дому, там уже никого не было! Кто-то включил фонарь и ушел, будто спрятался от меня!

— Почему вы говорите «кто-то»? — севшим голосом спросила Лиза. — Это папа включил фонарь и ушел… Уехал.

— Нет, тут обошлось без машины. Было так тихо… Я бы обязательно услышала мотор, увидела свет фар, пусть вдали. И потом, машина наверняка поехала бы в мою сторону, в сторону города. Куда же еще — за поселком только поля… Но мне никто не встретился.

Лиза молчала.

— Если учесть все, что обнаружили утром вы, — продолжала Александра, не дождавшись ответа, — то в доме кто-то побывал после моего отъезда. Этот человек где-то прятался и ждал, пока такси уедет. Тогда он вернулся в дом, положил наверху телефон, выключил лампу и запер дверь.

— Это мог быть только папа! — вырвалось у девушки.

— Ваш отец ждал меня. И думаю, не стал бы прятаться и ставить гостя в такое затруднительное положение. Зачем?…

— Мне пора на работу, — внезапно заявила Лиза. — Я и так прогуляла полдня.

— Пожалуйста, позвоните мне по этому номеру, когда ваш отец объявится!

— Хорошо, — неохотно пообещала девушка.

— Кстати… Извините мое любопытство… Зачем вы забрали его телефон?

Александра думала, что ответа не последует, так долго молчала Лиза. Женщина уже собиралась отключиться, когда услышала тихие слова:

— Решила, что будет повод с ним увидеться.

И гудки.

Разговор взбудоражил художницу так, что она вплоть до вечера не могла заставить себя приняться за работу. Выйдя на полчаса за покупками, Александра долго сидела потом на тахте, завернувшись в плед. Куря одну сигарету за другой, уставившись в пустоту, она задавала себе вопросы, на которые не находила ответов.

«Предположим, эта мистификация — дело рук самого Лыгина. Он просто раздумал со мной встречаться и удрал. Отправился гулять по поселку, дожидаясь моего отъезда. Потом вернулся, а к утру снова исчез. Вполне резонно выключил свет в мансарде, но неразумно бросил телефон. Запер дверь, но забыл про фонарь. Во всем этом просматривается что-то судорожное, ненормальное. Так не поступают люди в своем уме. Не хочешь встречаться — позвони и отмени встречу. Но прятаться в темноте больше часа, на холоде, под дождем…»

В прежние времена Александра позвонила бы Альбине, поделилась своими сомнениями и наверняка получила бы дельный совет. Уж во всяком случае, слова утешения. Но Альбина умерла в марте этого года, после операции на сердце, не приходя в сознание, в реанимации. Хирург, с которым разговаривала Александра, сказал, что у шестидесятисемилетней пациентки было изношенное сердце глубочайшей старухи.

— Накануне операции она улизнула-таки в туалет, хотя я запретил ей ходить из-за тромба, и выкурила там подряд полпачки сигарет, — с упреком заявил он. — О чем еще можно говорить?

Заплаканная Александра и не собиралась обвинять врача. Она, как никто другой, знала, что Альбина никогда не берегла себя. Оголтелое курение, бесконечный черный кофе с утра до ночи, а в былые времена и кое-что покрепче — вот была ее обычная «диета», практиковавшаяся годами. Альбина относилась к болезням и смерти философски, повторяя, что эта доля никого не минует, и как будто совсем не боялась близкого конца… Накануне операции, когда женщины увиделись в больничной палате, подруга была не подавлена, а, скорее, задумчиво грустна.

— Не расстраивайся сильно, если я не встану, — сказала она Александре, — и забери себе мой архив. Там все контакты, все клиенты за тридцать лет. Дарю.

— Прекрати… — содрогнулась Александра.

— Это ты брось себя обманывать. Я такая развалина, что самой противно. Не плачь. Сейчас же перестань плакать!

…Вспомнив этот последний разговор, Александра прошла в угол мансарды, за ширму, где громоздились картонные коробки с бумагами, папки с этюдами и стопы журналов. Тут же стоял старый фанерный чемодан с обитыми жестью углами. В нем хранился архив Альбины, уже не раз послуживший новой хозяйке.

Щелкнув тугими латунными замками, Александра принялась перебирать пухлые растрепанные тетради и рассыпающиеся блокноты, поднося их к свету слабой лампочки, едва освещавшей угол. Альбина, безалаберная во всем, что касалось ее личной жизни, здоровья и прочих «мещанских» мелочей, вела скрупулезный учет всем своим деловым контактам. Каждый клиент, хотя бы раз купивший у нее вещь или продавший что-нибудь, неизбежно попадал в архив. Здесь фиксировались не только имя, адрес, телефон, но и все известные Альбине факты — от семейного положения до религиозных убеждений и кулинарных пристрастий. И разумеется, описывалась каждая сделка — что куплено или продано, когда и почем.

Архив был организован самым тщательным образом. Случайных или начинающих клиентов Альбина отмечала в тетрадях с серыми обложками. Если клиент продолжал совершать сделки, он переводился в тетради красного цвета. Для постоянных клиентов заводились именные блокноты — по одному на человека. На каждой странице фиксировалась отдельная сделка. Все было устроено очень удобно. Едва открыв блокнот, Александра получала полную информацию о том, что можно предлагать тому или иному человеку, чем он интересуется и что может продать сам. Накануне крупных европейских аукционов, изучив предложения, Александра садилась за телефон и, обзванивая клиента за клиентом, формировала портфель заказов.

Близился декабрь, месяц самых сумасшедших продаж. Обычно Александра планировала несколько поездок только на первую половину месяца. Но в этом году ей фатально не везло. Клиенты, которым она звонила и сообщала предложения аукционов, мялись, сомневались и выказывали единодушие только в том, что не собирались выдавать авансов под покупки. Деньги кончались. Ей снова вспомнился Лыгин, и художница больно прикусила губу.

«А я размечталась, что он даст мне заработать! Всегда у нас все гладко сходило. Почему же теперь сорвалось? Необъяснимо. Не понимаю!»

Когда Александра встретилась с Лыгиным в последний раз, он передал ей на реализацию не «пару коробок хлама», как грозился, а вполне полноценные коллекции. В основном бронзу и холодное оружие. Все это женщина продала сразу, с помощью Альбины, в архиве которой значилась чуть не сотня коллекционеров такого рода вещей. Но попадались среди «накоплений» Лыгина и странноватые экспонаты, с которыми Александра не всегда понимала, что делать…

Например, латинский молитвенник шестнадцатого века, с вырезанными в конце страницами. Глядя на срезы, женщина предположила, что они совсем свежие. Но кто испортил этот прелестный томик, переплетенный в красный бархат, вышитый потускневшим от времени жемчугом и золотыми нитями? Она решилась спросить об этом Лыгина, когда ей не удалось сосватать молитвенник страстным любителям подобных предметов культа.

— Я звонила двум коллекционерам, и те сперва очень заинтересовались. Но я была вынуждена сказать, что в молитвеннике вырезана вся заупокойная служба, понимаете? — жаловалась Александра Лыгину по телефону. — Они пошли на попятный. Даже взглянуть не захотели. Что делать?

— Предлагайте еще кому-нибудь, — равнодушно отвечал Лыгин.

— Если бы молитвенник не был испорчен, я бы продала его за очень большие деньги… — осторожно продолжала художница.

— Но он испорчен, — так же невозмутимо сказал собеседник. — Что тут обсуждать? Ищите покупателя на то, что имеете.

— Вы не знаете, чьих это рук дело? Просто варварство, изрезать раритет 1553 года!

— Книга попала ко мне уже в таком виде. Я даже ничего не подозревал, пока вы не сказали.

— Боюсь, ее не удастся продать, — сокрушенно вздохнула женщина.

— Пусть полежит у вас. Может, подвернется покупатель. Мне она больше не нужна.

Молитвенник не нашел нового владельца по сей день.

Александра даже не предлагала его никому, твердо решив вернуть Лыгину при первом удобном случае. Но вчера она собиралась в такой спешке, что забыла захватить книгу.

Также среди вещей, отданных ей прошлым летом на реализацию, были позеленевшие медные серьги и нагрудные украшения из какого-то кургана, горсть мелких монет Римской империи, несколько малоценных гемм, печаток и медальонов. Все, по мнению Александры, с нелегальных, «черных» раскопок. Ничем подобным Лыгин прежде не интересовался, его старые коллекции отличались избирательностью, даже рафинированностью. Он и сам признал, что эти последние, случайные приобретения были сделаны без цели и смысла.

— Я давно уже перестал заниматься антиквариатом прицельно, только набегами. Собирать хлам — скверная привычка. Но в последние годы я посвятил себя только одной теме. Это очень дорого, постоянно нужны деньги. Так что продавайте барахло, за сколько получится.

— А чем именно вы занимаетесь? — поинтересовалась Александра и нарвалась на грубый ответ:

— Вам это не по зубам. Впрочем, — прибавил Лыгин, будто раскаиваясь в своей резкости, — когда-нибудь я вас посвящу в некоторые детали. Уверен, ни с чем подобным вы еще не сталкивались!

…Лампочка, вдруг замигав, разгорелась ярче.

Александра вздрогнула, будто проснувшись. Кошка, давно уже тершаяся рядом, мягко боднула ее лбом в колено. Женщина взяла зверька на руки.

«Он даже не намекнул ни разу, чему отдает все силы и куда тратит деньги вот уже семь лет. Хотя семь лет — это лишь столько, сколько мы знакомы. Увлечение Лыгина явно родилось еще раньше. Сперва оно пожрало все его накопления, потом — великолепные коллекции. Его поглотило нечто иное, всесильное, чему он тайно служил. И вот вчера Лыгин решился посвятить меня в тайну… Передумал или струсил? Некоторые коллекционеры ревнивы, как влюбленные старики. Дрожат над своими сокровищами, боясь показать их кому-то… И хорошо, если сокровища того стоят!»

Прижимая к груди кошку, Александра свободной рукой взяла с полки злополучный молитвенник. Почти не осыпавшийся красный бархат, пожелтевшие пергаментные страницы, рукописный латинский текст, иллюстрированные в цвете заглавные буквы в начале каждого раздела. Вышивка жемчугом и золотом придавала переплету парадный, помпезный вид. Несколько веков назад его сжимала белая холеная ручка знатной дамы. На титульном листе значился год, когда молитвенник был переписан, — 1553 от Рождества Христова. Имя заказчицы, однако, отсутствовало.

«Если бы не эта заупокойная месса! Но даже и в таком виде молитвенник должны были оторвать у меня с руками. Тем более Лыгин никогда не настаивал на высоких ценах. В чем же дело? Подряд двое коллекционеров, некогда купивших у Альбины немало подобных книг, оборвали меня, едва выслушав предложение по телефону. Оба, не сговариваясь, заявили, что им это не интересно ни по какой цене. Может, стоило настоять на встрече и показать молитвенник? Решать такие вопросы по телефону неэффективно. Но они не хотели встречаться. Спрашивали год издания, интересовались, как выглядит переплет, но как только слышали про заупокойную мессу, сразу отказывались».

Женщина положила молитвенник обратно на полку, спустила на пол кошку и принялась перелистывать красные тетради, одну за другой. Быть может, найдется еще какой-нибудь любитель подобных вещей? До сих пор Александра осваивала блокноты. К красным тетрадям она обращалась редко. В серые вообще никогда не заглядывала, полагая, что не стоит тратить силы и время на случайных клиентов.

Одна фамилия, замелькавшая на страницах очередной красной тетради, пробудила у нее смутные ассоциации. Буханков. Олег Буханков. У Альбины он приобретал антикварную мебель. Александра никогда с ним не контактировала. И все же имя было ей знакомо.

— Олег Буханков, ну конечно! — Женщина поднесла тетрадь ближе к свету, убеждаясь, что прочитала имя правильно. — Почему я сразу не вспомнила?!

Кошка протяжно, вопросительно мяукнула. Она так и не привыкла к тому, что хозяйка зачастую говорит и даже спорит сама с собой, как многие одинокие люди. Животное настораживалось всякий раз, когда Александра подавала голос, обращаясь не к ней.

— Понимаешь, Цици, — так художница сокращала звучное имя Цирцея, — это мой сокурсник, вместе учились в Питере, в Репинке. А у меня из головы вон! Он ведь был не москвич, а местный, я и не думала, что Буханков вдруг окажется здесь!

Она отлично помнила Олега, одного из трех парней, учившихся на искусствоведческом отделении, традиционно «девичьем». Тихий, бледный, невероятно худой, с длинными каштановыми волосами, собранными над шеей кожаным шнурком, с всегда опущенным взглядом. Он казался Александре слегка помешанным из-за странной манеры общения. Стоило с ним заговорить, по самому ничтожному поводу, как он мучительно напрягался и по его бескровным губам начинала расползаться виноватая улыбка. Смотрел он куда угодно, но не в лицо собеседнику. Однажды Александра, в ту пору куда более резкая и прямолинейная, чем нынче, спросила его:

— Почему у тебя всегда такой вид, будто ты что-то украл?

Олег онемел и, перестав улыбаться, уставился куда-то в угол.

Больше они не общались. Александра и прежде-то едва обращала внимание на парня. А тут у нее случился роман с молодым скульптором, который вскоре стал ее первым мужем, и она вовсе забыла обо всем на свете.

И вот знакомые имя и фамилия черным по белому значились в красной тетради, ими была испещрена чуть ли не треть страниц. Женщина нашла номер мобильного телефона. Адреса не было, особых пометок рядом с именем не имелось.

Она сама не знала, почему решила позвонить. Говорить им было не о чем, и Александра не принадлежала к числу людей, отыскивающих бывших сокурсников и одноклассников в различных социальных сетях, чтобы похвастаться достижениями и вспомнить былое. Но она слишком остро ощущала свое одиночество этим вечером. Хотелось услышать чей-то голос, пусть ненужный сердцу, давно забытый. И Александра набрала номер.

— Слушаю, — тут же ответил Олег.

— Привет, — теперь настала ее очередь смущаться, — ты меня, конечно, не узнаешь. Я Саша, твоя сокурсница, из Академии художеств.

— Помню тебя, сразу узнал. — Олег говорил быстро, напористо, в его голосе не осталось и следа былой невероятной застенчивости. — А ты меня как нашла?

— У нас имеется общая знакомая. — Александра немного приободрилась, поняв, что собеседник не держит на нее обиды. — Альбина Гуляева, ты у нее мебель ампир покупал.

— Альбину помню. Так вы с ней дружите? Она давно не звонила.

— Она в марте умерла.

— Вот как. — Олег даже не пытался изображать горе или сочувствие, и это понравилось художнице. Александра терпеть не могла людей, которые едва сознание не теряют, узнав о смерти чужого им человека. Она считала, что подобные плакальщики, щедро льющие слезы, обесценивают горе тех, кто действительно скорбит по умершему.

— Альбина передала мне дела, теперь я за нее. Так что, если тебе что-нибудь нужно, могу поискать. Кстати, ту мебель, которую ты покупал, тоже в основном я подбирала. Вкусы твои знаю…

— Да я уже обставился, — помедлив, ответил Олег. — В общем…

— Ну, если надумаешь еще что-нибудь приобретать, звони. — Александра не была разочарована, она и не рассчитывала всерьез на какую-то сделку. — Ты ведь в Москве?

— Да, уж лет двенадцать.

— По профессии работаешь?

— По профессии! Насмешила. Так, продаю старье, покупаю, снова продаю… Диплом искусствоведа пригождается исключительно для понта.

— И я тем же самым пробавляюсь, как ты уже понял. Торгую антиквариатом, ну, и реставрирую понемногу, случается.

— А картины пишешь?

— Бросила, — шутливо ответила Александра и засмеялась. — Для любителя я рисую слишком хорошо, для настоящего художника — посредственно. Я решила быть вообще никем.

— Мудрая позиция. — Олег, казалось, что-то обдумывал. — Слушай, а мы могли бы увидеться? Я тут время от времени приобретаю кое-какую ересь, не то чтобы собираю, а так, балуюсь… Показал бы тебе свои сокровища.

— А я с удовольствием взгляну! Никогда не угадаешь, на почве чего люди с ума сходят! Это до того непредсказуемо! У меня есть один знакомый коллекционер, который открыл, что собирателям присущ некий «синдром шимпанзе». Человек вдруг охладевает к коллекции, и она становится для него кучей грязного хлама — все равно как для обезьяны!

— Лыгин?

Александра усомнилась, что расслышала правильно, и переспросила:

— Что? Как ты сказал?

— Это тебе говорил Лыгин? — с непонятной иронией повторил Олег.

— А вы знакомы?!

— Что тут удивительного? Разве такое уж редкое счастье с ним познакомиться? Знакомы, и не один год. Я же говорю, старьем приторговываю, он кое-что у меня покупал.

Александра обескураженно засмеялась:

— Если такой привереда, как Лыгин, «кое-что» у тебя покупал, то ты занимаешься антиквариатом куда серьезнее, чем пытаешься мне представить. И почему я с тобой никогда не сталкивалась?

— Потому что мы, видно, ходим разными дорожками, — туманно ответил мужчина. — Ну, так приедешь в гости?

— Если всерьез зовешь…

Олег снимал квартиру в Измайлово, недалеко от станции метро. Александра записала адрес и пообещала собраться к нему на днях.

— Да к чему церемонии, приезжай хотя бы и без сборов, — засмеялся мужчина. — Прямо сейчас!

— Уже поздно. — Художница взглянула на часы.

— А днем ты меня и дома-то не застанешь, я всегда возвращаюсь после десяти. Вот только-только приехал!

Она все еще колебалась. Энтузиазм первых минут прошел, и теперь Александра вовсе не была уверена в том, что ей хочется видеть бывшего сокурсника. Но Олег разбил ее сомнения, с удивительной прозорливостью предложив приманку:

— Поболтаем о Лыгине. Я давно искал случая перемыть ему косточки, да никто с ним тесно не водился. Он такой еж, руками не возьмешь! А ты, как я понял…

— Сейчас приеду.

Готовясь на выход, Александра уложила в объемистую брезентовую сумку несколько мелочей, рассчитывая показать их старому знакомому. В том числе она прихватила молитвенник, бережно обернув его в газету. «Чем черт не шутит, вдруг удастся продать? Молитвенник “от Лыгина” точно будет Буханкову интересен!»

…Она быстрым шагом шла к станции метро «Китай-город». Ежась в тонкой куртке, низко надвинув на лицо капюшон, Александра жалела о двух вещах: о том, что не оделась теплее, и о том, что вовсе не осталась дома. С неба сыпал дождь вперемешку со снегом, женщина отворачивалась от резкого ветра, норовившего дунуть в открытое горло и леденившего грудь. В метро она спустилась, ощущая себя совсем разбитой и простуженной. «О чем я думала? К кому еду? Если бы к другу…»

Олег обитал в новенькой кирпичной башне. Александра, вечно коченеющая на своем запущенном чердаке, была поражена чистотой подъезда, густым приятным теплом, исходившим от батарей. «На этой лестнице удобств больше, чем у меня в мастерской!» — не без зависти думала она, выходя из лифта на этаже, где жил Олег, и отмечая взглядом цветы на окне, ковровую дорожку на чистейшем плиточном полу…

Александра предполагала, что Олег сильно изменился, но мужчина, который открыл дверь, был как будто вовсе ей не знаком. Высокий, рослый, представительный, сильно поседевший шатен не торопился приглашать гостью в квартиру. Он рассматривал ее, не скрывая изумления, как показалось Александре, неприятного. Женщина смущенно улыбалась. Она тоже была поражена тем, что от прежнего тщедушного, болезненно робкого Буханкова ничего не осталось.

— Ты совсем другим стал! — вырвалось у нее.

— И ты… Едва признал… У тебя волосы тогда были другого цвета.

Женщина расхохоталась, ероша коротко подстриженные темные пряди на макушке:

— «Онегин, я тогда моложе, я лучше, кажется, была…» Правда, в Питере я носила волосы длиннее и красила их в странный красный цвет. Но удивительно, что ты это вообще заметил!

— А я часто на тебя смотрел, только ты внимания не обращала. — Придя в себя, Олег отступил вглубь прихожей, делая пригласительный жест. — Ведь ты была самой красивой девушкой среди художниц!

— О, это сомнительный комплимент. — Александра переступила порог, сама себе удивляясь. Немыслимо — она слегка кокетничала с этим мужчиной, находя его интересным. — Там все были такие уродины!

— Я на других не заглядывался. — Хозяин повесил ее мокрую куртку на вешалку. — Идем, выпьем чего-нибудь, а то ты заболеешь. Я тоже намерзся сегодня зверски… Мотался целый день… Погода собачья.

Он ронял отрывистые фразы, а сам не сводил глаз с ее лица, словно никак не мог к нему привыкнуть. У Александры даже возникло ощущение, что Олег чего-то от нее ждет. Каких-то действий, объяснений. Она вопросительно подняла брови, и мужчина тут же спрятал взгляд в угол. На миг перед ней мелькнул прежний Буханков. Но только на миг. Александра даже решила, что это смятение в его глазах ей померещилось. Почему он должен был смущаться?

Единственную комнату в квартире загромождала мебель, частично спрятанная под целлофаном. Повсюду стояли не распакованные коробки и сумки. Олег тут же пояснил:

— Недавно переехал, а разбирать вещи времени нет. Но кое-что я для тебя все равно откопаю.

— Я тоже прихватила несколько пустяков, — призналась женщина, присаживаясь на диван. — В основном ерунда, конечно, но есть одна загадочная вещь. Она попала ко мне от Лыгина, он просил продать.

— Ты близко его знаешь? — Олег высунулся из серванта, держа в зубах пробку от бутылки. Он слегка шепелявил: — Всерьез с ним завязана?

— Всерьез… — Александра отмахнулась, принимая низкий пузатый бокал, на треть наполненный коньяком. — Нет, это громко сказано. Но я распродавала его имущество, целых пять лет подряд. Потом был еще один эпизод… И, в общем, на этом все.

— Так это ты помогла старику пустить по ветру все его знаменитые тайные сокровища? — Олег присел рядом. Он покачивал в сомкнутых ладонях бокал, согревая коньяк. — Небось, гордишься тем, что участвовала в этом безумии.

— Я еле выбралась из депрессии, когда все закончилось!

Александра сделала маленький глоток и закрыла глаза, откинувшись на спинку дивана. В квартире было тепло и тихо, в окна ритмично барабанил дождь. Как будто некто набирал воду горстями и через равные промежутки времени швырял в стекла. Где-то за стеной, у соседей, слышалась приглушенная музыка. Александра вспомнила, что перевалило за одиннадцать, подумала о ледяной мансарде, которая ждала ее по возвращении, и тяжело вздохнула.

— Что вдруг замолчала? — осведомился Олег, ставя опустевший бокал на журнальный столик и закуривая.

— Накатило… Задумалась, почему я не живу, как все люди. Не могу жить, как все, или не хочу?

— А я даже не задумываюсь ни о чем, — фыркнул Олег. — Прежде тратил время на эту ерунду, только и спрашивал себя: а что обо мне подумают, что скажут, нравлюсь я кому-то или не нравлюсь?.. А как только перестал мучиться впустую, жизнь наладилась. Уехал в Москву и все начал с чистого листа.

— Может быть, мне тоже надо уехать подальше, — тихо проговорила Александра. — Засасывает какая-то черная трясина. Весной умерла лучшая подруга, тогда же я ввязалась в историю, которая едва меня саму в могилу не свела… И вот сейчас опять происходит что-то странное, и мне это не нравится, очень не нравится.

— А что конкретно происходит? — после паузы спросил мужчина.

Александра вдруг испытала сильное желание расплакаться, излить душу. Это испугало ее. «Неужели я настолько одинока, что готова откровенничать с человеком, который мне даже не близок?» Она встряхнулась и постаралась как можно более естественно улыбнуться:

— Ерунда, чепуха. Ты же в курсе, наверное, какой мерзкий характер у Лыгина? Он меня вчера, на ночь глядя, позвал в гости, а сам куда-то уехал. Ни записки не оставил, ничего.

— Меня он отродясь не звал в гости. — Олег рассматривал женщину в упор, с бесцеремонной пытливостью, будто пытаясь прочитать ее мысли.

И на этот раз глаза опустила Александра. «Как же он изменился! Невероятно изменился!»

— Ты говорила, старик дал тебе для продажи какую-то вещицу? — Буханков продолжал сверлить гостью взглядом. — Любопытно взглянуть. Знаешь, а я вот никогда не бывал у него в гостях, он меня и на порог не пускал. Сам ко мне заглядывал. Последний раз это случилось, помнится…

Александра, усердно копавшаяся в своей сумке, в этот миг повернулась к нему с молитвенником в руке. Газета, шурша, упала на пол, и Олег тут же замолчал. Мужчина высоко поднял брови, часто моргая, до смешного напоминая прежнего, нелепого парня. У Александры даже от души отлегло. Ее почти пугало его удивительное преображение, из-за этого мужчина казался ей едва не оборотнем.

— Вот, представь, молитвенник 1553 года. — Она протянула книжку Олегу, все еще сидевшему совершенно неподвижно. — И я никак не могу его продать. Не буду скрывать, есть небольшой недостаток…

— Я знаю, — кивнул мужчина, с трудом стряхнув оцепенение. — Там одна заставка нарисована дважды.

— Прости? — Теперь настала ее очередь удивляться.

— Дорсетширское аббатство нарисовано дважды, в начале первого раздела и в конце, перед заупокойной мессой. — Олег взял молитвенник. — Но я никогда не считал это недостатком. Скорее, интересный изъян, увеличивающий ценность в разы. Так бывает у почтовых марок — надпись кверху ногами или опечатка.

— Но я имела в виду нечто иное…

Александра не договорила. Олег заглянул в молитвенник, и книга открылась как раз на месте вырезанных страниц. Она услышала короткий хриплый выдох, вырвавшийся из груди мужчины.

— Господи Иисусе… — прошептал Олег, лихорадочно перелистывая остальные разделы. — Старик сошел с ума… Он же чуть не на коленях ползал передо мной, умоляя продать этот молитвенник, и все ради того, чтобы его изуродовать!

— Это ужасно. — Александра передернула плечами, будто на них вновь оказалась насквозь промокшая куртка. — Просто нож в сердце!

— Я ему этого не спущу! — Олег страшно изменился в лице. — Старик ответит за каждую страницу! Я упрячу его в сумасшедший дом, ему давно туда пора!

Он повернулся к женщине, запальчиво потрясая книгой перед самым ее лицом:

— Жемчужина моей коллекции! Я держался за этот молитвенник, я не расстался бы с ним ни за какие деньги! А старый могильный червяк вполз мне в душу, ныл, упрашивал, предлагал вещи на обмен… И нашел-таки, чем взять… Но если бы я подозревал… Если бы знал…

Александра молча плеснула в его бокал еще немного коньяка, полагая, что в такую минуту любые слова будут лишними. Олег залпом выпил и сипло закончил:

— Пристукнул бы его!

— Попробуй успокоиться, — вздохнула женщина. — Знаешь ведь, как это бывает… Трудно привыкнуть к мысли, что вещь, которую ты продал, уже не твоя. Но она не твоя. Ее могут испортить, потерять, подарить, выбросить… Это надо принять.

— ЗАЧЕМ он это сотворил?!

Олег стиснул лицо ладонями. Когда он отнял их, кожа на его лбу покраснела, глаза увлажнились. Он выглядел подавленным.

— На этот вопрос может ответить только сам Лыгин, — заметила Александра. — Но боюсь, найти его теперь будет не просто. От квартиры он избавился, с дачи, где жил последние годы, исчез. Остается ждать, когда он сам соизволит объявиться.

Мужчина покачал головой, глядя в пустоту:

— Я ждать не буду. У меня к нему есть разговор.

— Когда найдешь Лыгина, позвони мне, я тоже мечтаю сказать ему пару слов! — Александра пыталась говорить в шутливом тоне. Она проклинала себя за то, что ненароком вызвала бурю.

— Обязательно позвоню. — Олег проговорил это с такой ненавистью, что женщина содрогнулась. — Ты сможешь навестить его в больнице.

— Олег, ты что же, собираешься его бить?!

— Непременно. Этот тип знал, ЧТО покупает, я все ему рассказал… И все же он поднял нож на эту книгу! После этого он не антиквар. Он после этого для меня вообще никто.

— Я, к стыду своему, так и не поняла, чем примечателен этот молитвенник, — виновато произнесла Александра. — Это не моя специализация. Я нечасто имею дело с книгами. Да и читаю все больше по необходимости, листаю альбомы, справочники… Другое дело — ты! Я всегда считала вас, искусствоведов, какой-то невероятно просвещенной публикой… О чем говорить, если среди моих сокурсников встречались экземпляры, которые даже к выпускным экзаменам так и не узнали, кто такой, например, Домье… Сами все гении…

Казалось, Олег пропустил мимо ушей ее неприкрыто лестную сентенцию, продиктованную как любопытством, так и желанием разрядить ситуацию. Он перелистывал молитвенник, то и дело поднося его к свету бра, горящего над диваном. Лицо Олега хранило отсутствующее и страдальческое выражение, словно он вел с кем-то неслышный разговор на болезненную тему. Александра уже изобретала предлог, чтобы попрощаться и уйти, когда Буханков вдруг заговорил.

Глава 3

— Случалось тебе когда-нибудь делать находку всей своей жизни? — спросил мужчина, по-прежнему обращаясь к раскрытому молитвеннику. — Бывало у тебя такое?

— Да, и совсем недавно, в этом году… — начала художница, но осеклась, поняв, что ее ответ собеседнику неинтересен. Да и сама Александра предпочитала сейчас не говорить, а слушать.

— Лучшие находки делаются случайно, — продолжал Олег, не отрывая взгляда от пергаментной страницы, на которой красовалась заключенная в рамку-медальон иллюстрация, необычайно тонко написанная и раскрашенная с наивной яркостью.

Александра и сама не раз любовалась этой картинкой. Это была сцена поклонения волхвов. Монастырский живописец изобразил святое семейство и трех магов в современных ему европейских одеждах, нимало не заботясь о правдоподобии. Их лица также не имели ничего общего с восточными прообразами. Дева Мария, белокурая дама с узким анемичным лицом и пронзительно голубыми глазами, вообще казалась Александре портретом заказчицы этого роскошного молитвенника, который мог стоить целое состояние.

— Вот так же случайно я взял в руки этот молитвенник, когда приехал в Берлин к одному своему приятелю, собирателю не по призванию, а от избытка денег. Он только что получил значительное наследство, и ему взбрело в голову, видишь ли, что в нестабильные сегодняшние времена нет ничего стабильнее прошлого. Он и начал скупать вещи, не очень-то вникая в то, что приобретает. Разумеется, у него сразу появилась целая свита советчиков и посредников, этих вшей, питающихся чужой плотью и кровью. Они жирели и процветали, а мой приятель набивал три комнаты своей квартиры несусветным хламом, который почитал бог весть за какие сокровища!

Олег отрывисто рассмеялся, положил наконец молитвенник на столик и снова наполнил бокалы коньяком.

— У меня где-то тут была плитка шоколада, — встрепенулся он, увидев, что Александра даже не поднесла бокала к губам. — Сейчас найду… Больше ничего, увы…

— Не хлопочи, я все равно больше пить не буду, — остановила его женщина.

— Ну а я выпью. До чего расстроил этот старый бес!

Из дальнейшего рассказа Александра узнала, как берлинский приятель Буханкова принялся хвастаться перед Олегом коллекциями, от одного беглого взгляда на которые у того потемнело в глазах.

— Это была несусветная ерунда. Большей частью подделки или вещи куда менее ценные и старинные, чем думал этот горе-коллекционер. Бедняга Клаус считал себя обладателем эскизов Кранаха, вышивок эпохи Карла IV, частей коронационных доспехов императора Максимилиана II… Надо признаться, подделки могли ввести в заблуждение любого дилетанта, а на другое звание Клаус никогда и не претендовал. Он сиял от счастья, когда я осматривал эти «сокровища», требовал угадать, сколько он за них заплатил, просил оценить коллекцию — по самым скромным меркам… Словом, я оказался в глупейшей ситуации.

Олег признался, что боролся с желанием выложить приятелю всю жестокую правду, поведав ему, как «удачно» тот вложил немалые деньги, внезапно полученные в качестве наследства. И в то же время ему не хотелось становиться «черным вестником».

— В моей жизни уже случалось такое. Хорошая знакомая была фанаткой одного британского актера, человека очень пожилого. И вот я из иностранной газеты узнал, что он умер. В русской прессе нигде об этом не говорилось, у нас он почти неизвестен. Я привез ей эту газету… И больше она никогда мне не звонила и на мои звонки не отвечала. А ведь мне показалось тогда, что она даже не особо огорчилась, увидев некролог! Вы, женщины, вообще загадочные существа!

— Какая глубокая мысль! — усмехнулась Александра. — Главное, свежая!

— Но верная! — парировал Олег. — Значит, стоял я среди этого мусорного развала и думал, как бы исхитриться — не рубить сплеча, не доводить друга до сердечного приступа и одновременно убедить его бросить затею разбогатеть на антиквариате. Сперва чесался язык открыть ему глаза… А потом я подумал — что толку? Деньги он уже все равно истратил, прихлебатели разом отстали, как только банковский счет опустел. Пусть живет среди «сокровищ» и радуется им потихоньку.

Олег милосердно утаил истину и выразил сдержанное одобрение всем сделанным покупкам. Клаус был немного обижен суховатой похвалой, но наверняка решил, что русский друг ему просто позавидовал. А Олег тем временем рассматривал альбомы с гравюрами — роскошно переплетенные в кожу и бархат образцы салонного декора конца девятнадцатого столетия. Такие альбомы некогда лежали во всех гостиных, служа развлечением для гостей, не знавших, как убить скучный вечер, и подтверждая высокий социальный статус хозяев дома. Новый владелец искренне считал их раритетом.

— Если бы этот бедный осел дал себе труд зайти в любой букинистический магазин, каких в его районе десятки, он бы купил такой альбом за восемьдесят евро штука, и ему были бы еще благодарны, потому что качество гравюр в изданиях такого рода невысокое. Рыночный товар. И вот я листал проклятые альбомы, раздумывая о тщете всего земного, и вдруг обнаружил среди макулатурных завалов книжицу карманного формата — вот эту самую, сударыня! — И Олег любовно взглянул на молитвенник. — Я взял томик, начал его осматривать… Это было как глоток свежей воды, после того как поневоле напьешься из грязной лужи. Я сразу увидел, что передо мной подлинник. Не просто молитвенник середины шестнадцатого века, а книга говорящая, знаковая. Сам год его появления на свет чего стоит! Саша, разве тебе он ничего не говорит?

— Тысяча пятьсот пятьдесят третий? — Александра с неуверенной улыбкой качнула головой. — Но… разве тут есть некое особое значение?

— Католический молитвенник, переписанный для некоей знатной английской дамы в самый разгар Реформации… — внушительным тоном пояснял Олег. — В год, когда скончался Эдуард VI и на трон попыталась воссесть леди Джейн Грей, правившая Англией всего несколько дней… Год, когда воцарилась законная наследница престола, дочь Генриха VIII и Екатерины Арагонской Мария Тюдор. Англия, вышедшая было из-под власти папы, при ней вновь становится католической. В самом мрачном и кровавом испанском стиле. Вновь открываются закрытые Генрихом монастыри. В монастырских библиотеках усаживаются за работу переписчики священных книг и молитвенников. Рядом с ними сидят иллюстраторы — безвестные, кропотливые труженики, зачастую большие художники.

Олег умолк. Александра не прерывала установившегося молчания. С заблестевшими глазами она взяла молитвенник, который столько раз держала в руках, листала, рассматривала, не давая себе труда как следует задуматься о его происхождении.

— Я почему-то считала его французским, — почти шепотом вымолвила женщина, медленно перелистывая страницы.

— Почему бы тогда не итальянским? — не скрывая иронии, подхватил Олег. — Признаться, я бы скорее отдал голос за Италию. Переплет совершенно в римском духе — красный бархат, золото, жемчужная сетка. Вещица для сумочки знатной куртизанки, любовницы епископа или кардинала. Но я тут же обратил внимание на иллюстрации. Прежде всего, на первую.

— Это и есть Дорсетширское аббатство? — Александра открыла нужную страницу. Четверть листа занимала заглавная буква, причудливо выписанная на фоне старинного замка еще романской постройки. Во всяком случае, Александра принимала это здание за замок.

— Ну, это я понял не сразу, — признался Олег. — Зато подлинность молитвенника была для меня несомненной.

Со слов Буханкова, Клаус, увидев заинтересованность друга, сделал широкий жест и предложил книгу в дар. Олег уверял, что долго отказывался, ведь одна эта вещь могла стоить намного больше, чем все прочие приобретения. Александра, согласно кивавшая в такт рассказу, со своей стороны была уверена, что Олег молитвенник выпросил или выкупил. Так или иначе, книга оказалась у него. По приезде в Москву новый владелец принялся более пристально исследовать трофей.

— Меня сразу заинтересовало то, что на титульном листе нет обычной для таких книг формальной надписи: «Сей молитвенник, принадлежащий благородной леди (или даме, далее титул), переписан в лето от Рождества Христова (далее год) смиренным братом (имя монаха) в аббатстве (или монастыре, далее название). А здесь ничего, ровным счетом. Только год. Это указывало на определенную степень конспирации.

Олегу сразу пришла на ум Реформация. Монах-переписчик явно работал не легально, в монастыре, а подпольно, в доме своего высокого покровителя. Буханков тщательно исследовал молитвенник и предположил, что старинное крепостное здание, изображенное в начале первого раздела, и есть аббатство, из которого происходил монах. Но тут же он обратил внимание на то, что такая же заставка имеется и в начале последнего раздела. Ошибка немыслимая для времен, когда книга являлась предметом культа, объектом долгих кропотливых трудов!

— Я предположил, что книгу переписывали и иллюстрировали частями, в разных местах, и один художник не ведал, что делал другой. После разрозненные части свели воедино и переплели. К тому моменту я уже не сомневался, что имею дело с раритетом английского происхождения. В 1553 году, вплоть до августа, в стране господствовала протестантская реакция. Монастыри были закрыты, церковное имущество и земли конфискованы. Хотя епископат, догмы и обряды формально оставались неприкосновенными, значения это уже не имело. Монахи превратились в бродячую братию, голодную, озлобленную и опасную. Именно в эти черные для католической церкви времена и был создан молитвенник. Уж точно до воцарения Кровавой Марии. Налицо строжайшая конспирация…

— А для кого он был переписан, Олег? — решилась спросить Александра. — Ты пытался узнать?

— Собственно, точно узнать это невозможно. — Буханков взял у нее молитвенник. — Зацепок никаких. Мне удалось лишь опознать аббатство… Пришлось долго рыться в архивах и сличать снимки, прежде чем я нашел гравюру, где это здание было изображено в том же ракурсе. Это оказалось аббатство графства Дорсетшир.

Аббатство, как выяснил Олег, в самом деле было закрыто и разорено в годы торжества Реформации. Монахи разбежались, и лишь в год свадьбы Марии Тюдор стали возвращаться на место. Гонения католиков в графстве усугублялись тем, что карательные операции лично курировал сэр Генри Грей, четвертый маркиз Дорсет, отец леди Джейн Грей, едва не узурпировавшей английский престол во главе протестантской партии.

— Далее мои поиски были обречены на провал, — продолжал Олег, явно наслаждаясь вниманием слушательницы. — Я мог сколько угодно листать «Книгу пэров» — толку-то? Ясно одно, некий представитель католической знати Дорсетшира в этот смутный год отдавал замуж дочь. Молитвенник походил на свадебный. Но список имен невест мог оказаться как огромным, так и неточным. Семьи в ту эпоху были, как правило, большие, а учет церковных браков в пору Реформации велся не слишком строгий. Достаточно вспомнить, что многие церкви были попросту сожжены вместе со всеми церковными книгами.

Олег снова открыл молитвенник на иллюстрации, изображавшей поклонение волхвов, и сделал Александре знак придвинуться поближе.

— Взгляни, ведь это портреты! Дева Мария на десять страниц раньше — это каноническая Мадонна Ренессанса. Дева Мария в цикле покаянных псалмов — канонична. Но эта, в сцене Рождества Христова, отличается от тех двух, как луна от солнца.

На ней пурпурное платье, отороченное широким горностаем, — символ принадлежности к королевской семье. Волосы украшены золотой сеткой с жемчугом и драгоценными камнями. Традиционно Мадонна изображается в синем платье и белом головном покрывале. Кто же эта особа, дерзнувшая заказать свое изображение при таких королевских регалиях? — И, переведя дух, Олег торжествующе закончил: — Кто же она, как не сама леди Джейн Грей, захватчица престола? Может быть, это свадебный молитвенник. Но это может быть и молитвенник для коронации. Пусть для протестантки это формальность, дань пока не умершим традициям, но она могла быть соблюдена. Еще многие десятилетия в рамках англиканской церкви упорно жили католические каноны! Леди Джейн Грей… Злосчастная самозванка, чья гордая голова скатилась на эшафот вместе с головой ее мужа, лорда Гилфорда Дадли, и свекра, графа Уорвика… Именно лорд Дадли изображен здесь в виде Иосифа, а граф Уорвик — волхв, подающий Мадонне золотой венец. Венец Англии, не больше не меньше, венец, который он выманил для своей невестки у умирающего Эдуарда VI! Это молитвенник заговорщиков!

— Но это невероятно ценная реликвия! — воскликнула Александра. Однако восторг, охвативший ее, мгновенно сменился отчаянием, стоило вспомнить, какой страшный урон нанесен книге.

— Теперь ты понимаешь, что натворил этот негодяй! — подвел итог Олег.

— Понимаю… Но поверить не могу.

Ей вспомнились хладнокровные и циничные рассуждения Лыгина об относительной ценности предметов старины. «Для ценителя картина Ватто — это вечный шедевр. Для дилетанта картина Ватто — тоже вечный шедевр. Но для шимпанзе — это просто заманчиво пахнущий кусок старой грязной тряпки». Лыгин говорил, что стоит ему потерять интерес к предмету, как он превращается в шимпанзе, способного все уничтожить, растоптать, испачкать. «Тогда я выслушала эти рассуждения как нечто отвлеченное. Даже прониклась ими отчасти. Но поверить, что он способен скатиться до вандализма, ни за что не смогла бы!»

— Когда он отдал тебе молитвенник?

— Прошлым летом, — очнулась от задумчивости женщина.

— Примерно тогда же я встретил его в последний раз, — с ненавистью проговорил Олег. — И он мне ни словом не намекнул, гад… Только все усмехался, разглагольствовал о своем тайном увлечении.

— Мне он тоже об этом говорил, но до чего туманно! — поддакнула Александра. — А чем конкретно Лыгин занялся?

— Да разве он прямо скажет? Все разговоры велись лишь на тему, как дорого ему это обходится да как он всех поразит… «Всех, способных оценить!» — твердил этот надутый индюк! Разумеется, он же голубая кровь, аристократ, а мы все плебеи!

— А Лыгин правда аристократ? — со жгучим интересом спросила женщина. — Я слышала, он сын военного, какого-то генерала…

— Он такой же сын генерала, как я! — фыркнул Олег. — Его отец — немецкий военнопленный, а мать была женой действительно генерала. Скандал с появлением Лыгина на свет вышел несусветный, поскольку генерал, отвоевав, явился к жене только в конце сорок пятого, когда ребеночек уже умел пользоваться горшком, ложкой и говорил «мама». В результате генерал прямой наводкой отправился в лагерь, военнопленный из лагеря досрочно вернулся домой, в Германию, за хорошее поведение и идеологическую активность, не иначе! А мать с ребенком остались одни, в эвакуации, где этот несуразный роман имел место быть!

Олег внезапно начал изъясняться в ломаной, неприятной манере, словно находя извращенное наслаждение в том, чтобы вытащить на свет грязное белье ненавистного ему человека.

— Потом они переползли-таки в Москву. А после смерти Сталина и генерал вернулся, живой, поутихший. И как ни удивительно, супруги вновь стали жить вместе. Даже пользовались привилегиями. Квартира в центре, машина, дача. Не тот домишко, где теперь окопался Лыгин. Отцовскую дачу он продал еще в девяностых.

— Откуда тебе все это известно? — недоверчиво поинтересовалась женщина. Она вспомнила, как Альбина, знавшая все про всех, ничего не смогла рассказать о Лыгине.

— От бывшей супруги этого старого пройдохи, — небрежно бросил Олег. — Имел счастье как-то с ней познакомиться. Прежде я даже сочувствовал Лыгину — жить с такой женщиной, значит, гарантированно обеспечить себе ранний инфаркт! Подобная особа ради своих целей убьет и не задумается! Но теперь мне очень жаль, что они развелись! Она бы давно уложила муженька в могилу, и он не успел бы изуродовать молитвенник! Зачем этот урод вырезал заупокойную мессу?!

— Может, все-таки это не он? — осторожно предположила Александра. — Мне Лыгин сказал, что даже не подозревал о вырезанных страницах, что молитвенник, попал к нему уже в таком виде.

Она тут же пожалела о своих словах. Лицо мужчины сделалось прямо-таки землистым. Он прошипел:

— Ложь, наглая ложь! Лыгин получил молитвенник прямо из моих рук. Я битый час повторял ему все, что мне удалось разузнать, умолял беречь эту книгу и ни в коем случае не продавать ее на сторону, если вдруг вздумается. Я бы сам выкупил ее обратно! Хотя даже цену назвать затрудняюсь. Мы-то с ним менялись!

— Если не секрет, на что?

— Негодяй соблазнил меня редким герметическим трактатом Фомы Эвбия, прижизненным списком конца пятнадцатого века. «Пустая опочивальня черного ворона» — слышала о таком? — И так как Александра отрицательно покачала головой, Буханков с укоризной продолжил: — А ведь это своеобразная библия алхимиков, наряду с творениями Иренея Филалета. Наверняка трактат Эвбия краденый, из Венской пинакотеки. Лет десять назад там вдруг недосчитались нескольких раритетов. Найдено ничего, конечно, не было. Другой, так называемый еретический вариант трактата хранится в Ватикане. Его никто в руках не держал, в глаза не видел, снимков с него нет… И по всей вероятности, он под более надежной охраной. Во всяком случае, я не слышал, чтобы он пропадал, хотя святые отцы не любят поднимать шумиху вокруг своих промахов… Но у меня, конечно, венский вариант. Лыгину я вопросов не задавал… Когда занимаешься антиквариатом, быстро учишься радоваться молча!

Внезапно Александре попались на глаза настольные часы, полускрытые стопкой книг. Женщина испуганно вскочила с дивана:

— Боже, ну и засиделась я! Первый час ночи!

— Я отвезу тебя домой. — Олег, заметно пошатываясь, принялся натягивать куртку, висевшую на спинке кресла. — Нет проблем.

— Ты же выпил…

— Не в первый раз…

— Нет, я с тобой не поеду, — решительно сказала женщина. — Разве что на такси.

— Как скажешь. — Буханков, казалось, почти не слушал. Вид у него был больной, на высоком, слегка полысевшем лбу проступила испарина. — Все равно отвезу.

Она смотрела, как Олег одевается, ищет на столе телефон, сигареты — не глядя, уставившись в пустое пространство, как сомнамбула. На сердце у художницы было тяжело. Александра понимала, какой страшный удар ненароком нанесла, понимала, что должен переживать коллекционер, над чьим открытием надругались так грубо, варварски. Но она и сама сегодня получила ощутимую рану. Ее вера в Лыгина («А во что я верила, совсем его не зная?!») была так же безжалостно искромсана, как молитвенник леди Джейн Грей.

«Он казался мне неприятным, заносчивым, загадочным… Но я его безотчетно уважала. Хотя бы за умение составить уникальную коллекцию. За вкус, за эрудицию, за внутреннюю силу, которую всегда ощущала в нем. Те редкие беседы, которыми он меня удостаивал, я ценила больше, чем показывала, больше, чем сама себе в этом признавалась. Даже спросила себя как-то раз — всего один раз! — смогла бы я полюбить такого человека и каково это, любить его? Но теперь… Неужели он и правда сумасшедший?!»

Олег наконец собрался. Александра, поколебавшись, положила в сумку злополучный молитвенник и виновато пояснила:

— Я бы оставила тебе книгу, но… Придется потом отвечать перед Лыгиным.

— Зачем такие жертвы, — отмахнулся Буханков. — Что кончено, то кончено. Ты все на часы смотришь, опаздываешь? Кто-то ждет?

— Только кошка, — призналась Александра. — А на часы смотрю потому, что вчера, как раз в это время, я плутала по дачному поселку, где у Лыгина дом. В полной тьме, одна, под дождем… Признаться, было страшно. И ровно в тридцать две минуты первого, то есть как раз сутки назад, на его участке зажегся фонарь.

— Так ты с ним все же виделась вчера?

— Нет. Дом был пуст. Открыт, но пуст. Во дворе горел фонарь, наверху, в мансарде, включена лампа, но меня никто не ждал. Пустая опочивальня черного ворона…

Александра сама не знала, почему процитировала это название. Ей вдруг пришло на ум, что Лыгин очень похож на ворона. «И его спальня была пуста, когда я приехала. Пуста, и дом открыт… А утром, когда приехала его дочь, дом оказался заперт… И это невозможно понять, как нельзя понять, почему Олег смотрит на меня сейчас такими безумными глазами!»

А он смотрел так странно, что женщина встревожилась:

— Что случилось?

— Почему ты так сказала? — глухо спросил он. Казалось, мужчина разом протрезвел. Его взгляд сделался колючим, цепким.

— Но ты же сам говорил о трактате, на который поменялся…

— И ты поэтому так сказала? — Олег не сводил с нее глаз, и Александра окончательно расхотела, чтобы он ее провожал.

«Этот тоже не вполне нормальный. Боже мой, господа коллекционеры все, как на подбор, кандидаты в дурдом! Успею я на метро? Еще смогу, если бегом. Или придется отдать последние гроши за такси. Дураки обречены платить, а я сваляла дурака, сорвавшись вечером из дома!»

— Ты оставайся, я и одна доберусь, — твердо сказала она, застегивая куртку и направляясь к двери. — Ничего страшного. Я не ребенок.

Но Олег слышать ничего не хотел. Он так и вцепился в локоть женщине, словно боясь, как бы та не сбежала. Оказавшись на улице, он все же разжал руку, чтобы поймать такси. Александра хмуро стояла рядом. Ей не хотелось, чтобы Олег узнал, где она живет. «Но что делать? Удрать, назвать неверный адрес, что-нибудь соврать? Все глупо. Какой у него был тяжелый взгляд! Тяжелый и подозрительный. Будто он искал в моих словах смысл, которого в них нет. В институте он казался мне слегка сдвинутым. И почему я вдруг решила, что с ним все в порядке? Поторопилась!»

А Олег, поймав машину и усадив спутницу на заднее сиденье, устроился с нею рядом, не переставая рассуждать:

— Ты теперь не теряйся, и я буду иметь тебя в виду. Договорились? Старые друзья не должны друг друга сторониться.

«Нашел друга! — безмолвно комментировала женщина, почти не слушая рассуждений Буханкова и посылая ему вымученную улыбку. — И зачем я сказала про кошку?! Он же мог воспринять это как аванс, дескать, я свободна и готова к близким отношениям… Нет, надо немедленно все прояснить!» Но «прояснить все немедленно» мешал таксист.

— Я найду тебе новых клиентов, — бормотал Олег. Его язык заметно заплетался. — У меня куча знакомств. Почему мы с тобой раньше не встречались в Москве?

— В самом деле, почему? — тоскливо бросила Александра, отворачиваясь и глядя в окно.

— Злишься, что ли? — Подвыпивший мужчина заметил наконец ее раздражение. — В чем дело? У меня нынче траур, а у тебя — что за беда?

— Я думаю о том, что совсем не разбираюсь в людях, — мрачно ответила она. — Неприятно ошибиться в ком-то, да еще так сильно…

— Неприятно! — воскликнул Олег. — Замечательное словечко — «неприятно»! А уж как мне неприятно, если бы ты знала!

— Я способна понять твои чувства. Я тоже не макаронами торгую, — огрызнулась Александра.

— Если у тебя плохое настроение, попробуй немного помолчать!

— Ради Бога… Я не просила меня провожать! Остановите, пожалуйста! — Последние слова она адресовала уже водителю. — А ты, Олег, езжай домой. Я отсюда пешком за минуту доберусь.

Машина остановилась на Солянке, и Александра, не дав спутнику опомниться, выскочила на тротуар и хлопнула дверцей. Она шла быстро, почти бежала, не оглядываясь. На углу Подколокольного переулка все же замедлила шаг, обернулась. Никто ее не преследовал. Редкие в эту пору машины сейчас отсутствовали вовсе.

Александра перевела дух. Незапланированное свидание, начавшееся так неожиданно, закончилось еще более странно. «В будущем, если Олег в моем присутствии начнет выпивать, лучше сразу исчезать. В институте он, помнится, не пил совсем. Чуть ли не единственный на всех курсах!»

Женщина часто возвращалась домой пешком после закрытия метро. Она привыкла к этим кривым, горбатым переулкам, как привыкают к любимой одежде, к комнате, в которой прожито много лет. Она знала каждую трещину в асфальте, каждое окно, имевшее обыкновение светиться заполночь.

Александра ничего и никого здесь не боялась и теперь шла не торопясь, жадно вдыхая холодный воздух, освеженный недавним дождем. С неба изредка капало, в апельсиновом свете фонарей дымился поднимающийся туман. Спрятав озябшие пальцы в рукава куртки, она опустила голову и следила за собственной черной тенью, влачившейся рядом по узкому тротуару.

Вот и ветхий особняк, занятый под мастерские. Дверь подъезда, как всегда, распахнута. Света на лестнице нет. Лампочки не имеет смысла вворачивать, они перегорают в первый же час из-за скачков напряжения в изношенных сетях и неисправных патронов. Александра вошла в подъезд, привычно нащупывая в темноте носком сапога первую выщербленную ступеньку. Она могла бы подняться к себе в мансарду, на пятый этаж, с закрытыми глазами. Темноту женщина воспринимала как должное. «Жить в этой трущобе и чего-то бояться — слишком большая роскошь. Я бы давно отсюда сбежала, если бы не закалилась физически и морально!»

На площадке второго этажа ей почудилось движение в углу. Женщина остановилась, прислушиваясь. Впрочем, тут же успокоилась. Знакомый едкий запах мебельного клея и лака немедленно сообщил, кто находится в шаге от нее.

— Сергей Петрович? — окликнула Александра темную массу, копошащуюся под окном, забитым фанерой. — Что же вы на лестнице сидите?

— Мм…

— Выпили? — Вздохнув, она наклонилась и попыталась поставить мужчину на ноги. — Вам же нельзя. Вас же доктор еще весной предупреждал, что почки совсем откажут. Вы как ребенок.

Старый реставратор мебели, занимавший квартиру на третьем этаже, только неразборчиво мычал, повисая на ее плече. Александра едва дотащила его до нужной двери, сама отперла замок и довела спотыкающегося соседа до кровати.

— Ну вот. — Тяжело дыша, художница свалила свою ношу на матрац, застланный обрывком простыни. — Всего-то сделать пару шагов… Нельзя опускаться, спать в подъезде. А где ваши таблетки? Забываете принимать? Как не стыдно, вы же себя убиваете!

— Ладно тебе, Саша, — слабым голосом ответил реставратор. — Принеси-ка водички. На окне банка стоит.

Она напоила старика, оставила ему свои сигареты и спички. Спившийся, опустившийся, жалкий, он был ей памятен по прежним временам как один из самых успешных и популярных московских мастеров. Александра смотрела на беспомощную развалину, стонущую на кровати, и вспоминала покойного мужа. «Немногие из русских художников начала восьмидесятых годов могли бы похвалиться таким ярким началом и таким бесславным концом, как Иван Корзухин», — припомнилась ей фраза из обзорной статьи, напечатанной в каталоге выставки сразу после его смерти. Тогда она почувствовала себя оскорбленной. «Бесславный конец» — это было как плевок на могилу. Но сейчас, глядя на корчащееся перед ней тело, Александра подумала, что критик выразился еще очень мягко. «Бесславный конец… Это не беда и не обида. О славе судят не современники, а потомки. Хуже, когда человек сам себя переживает. Плоть еще ворочается, дышит, страдает… А дух уже погиб!»

— Ты уходи, я засну, — прошептал Сергей Петрович, не открывая глаз. — Свет оставь.

— Таблетки все-таки примите, когда отлежитесь. — Александра придвинула пачку, найденную на тумбочке, к банке с водой. — Хотелось бы знать, кто вас угостил, какой гад… Ну, я пошла.

Она уже сделала шаг к двери, когда ее остановил возглас реставратора:

— К тебе там кто-то пришел!

— Точно? — обернулась Александра. — Ко мне, наверх?

— К тебе, на чердак, — подтвердил мужчина. — Я думал, ты дома, вы встретились… А тут ты идешь… Значит, он там до сих пор на лестнице ждет!

Озадаченная Александра задала несколько вопросов и выяснила детали. Сергей Петрович вернулся от друга, чуть не насильно его угостившего, около часа назад. Точнее он сказать не мог, так как ни часов, ни телефона у него давно не водилось. Поднявшись на два лестничных пролета, старый реставратор вдруг почувствовал себя так плохо, что был вынужден присесть на ящик в углу под окном. Сколько Сергей Петрович там просидел, он опять же сказать не мог, потому что задремал. Разбудил его проходивший мимо мужчина. Тот впотьмах ушиб ногу об угол ящика, выругался и спросил, есть ли тут кто?

— Я посоветовал осторожнее бегать, ступеньки-то не в порядке, недолго ногу сломать. Тогда он извинился и спросил о тебе. Как пройти, дома ли ты? Я его послал наверх. Сказал — в мансарде железная дверь.

— И он не спустился оттуда? — взволнованно спросила Александра.

— Разве что я опять задремал… — усомнился Сергей Петрович. — Да нет, я уж не спал. Сердце разболелось. Потом ты пришла.

— Побегу, может, еще застану! — Александра открыла дверь. — А к вам утром загляну. Принесу чаю. Надеюсь, на опохмелку у вас денег нет? И очень хорошо!

Попрощавшись, женщина торопливо пошла вверх по лестнице. Поднявшись на четвертый этаж, поравнялась с двумя запертыми нежилыми мастерскими и остановилась. Александра прислушивалась, вглядываясь в темноту. Наверху было мертвенно тихо и черно. Ни шороха, ни вздоха, ни огонька сигареты. До этой секунды она думала о Лыгине, ей почему-то показалось, что ждать ее может только он. Но сейчас женщина спросила себя, откуда у нее взялась такая уверенность?

Ей оставалось миновать последний отрезок лестницы — длинный, самый крутой, с грохочущими железными ступенями. «Почему я решила, что там Лыгин? Почему вообразила, что он будет искать встречи?» Внезапно увлажнившимися пальцами она тронула кнопку нагрудного кармана куртки. Там лежала подвеска из темного металла. Бафомет, двуликое божество Жака де Моле. «Лыгин должен прийти за подвеской!»

— Это вы, Дмитрий Юрьевич? — струсив, негромко окликнула она темноту.

Ответа не последовало.

— Есть там кто, наверху?

На дне сумки по-прежнему болтался фонарик, но батарейки она так и не заменила. «Сергей Петрович просто заснул и не слышал, как тот человек ушел. Зачем стоять и ждать столько времени в темноте, на холоде?»

Александра медленнее обычного поднималась по ступенькам, осторожно ставя ноги, держась за шаткие перила, бессознательно стараясь производить меньше шума, хотя в этом не было никакого смысла. «Девять, десять, одиннадцать, — считала она про себя ступеньки в кромешной тьме. — Тринадцать, четырнадцать. Я однажды сломаю ногу или шею. Завтра куплю батарейки и заряжу фонарь! Шестнадцать, семнадцать, все!»

Остановившись перед дверью, она достала из кармана ключ. Провела пальцами по влажноватому стальному листу, которым была обита дверь, привычно нащупала замочную скважину. В следующий миг ключ упал на пол, и Александра издала вопль, оглушивший ее саму.

В темноте, вкрадчиво и безмолвно, кто-то коснулся ее руки.

Глава 4

…Три года назад она по случаю приобрела ящик старинных обливных изразцов, иранских и самаркандских. Ящик поселился рядом с тахтой, на которой Александра обычно разбирала мелкие приобретения. Вечерами, включив сильную настольную лампу, она сортировала изразцы. Женщина знала, что они прибыли на машине прямиком из Узбекистана, и предполагала, что изразцы либо нелегально добыты на законсервированных раскопках, либо вообще украдены из запасников не слишком бдительного краеведческого музея. В ящике, среди вполне заурядных плиток, нашлось несколько поистине прекрасных образцов персидской керамики. Александра несколько месяцев не находила в себе сил расстаться с ними, любуясь ни с чем не сравнимым бирюзово-млечным прозрачным оттенком глазури.

Точно такого же цвета были глаза молодой девушки, склонившейся над художницей. До странности широко посаженные, чуть раскосые, цвета персидской бирюзы.

Это было первое, что осознала Александра. Сознание вернулось к ней вместе с ярким светом, сильной головной болью и чувством неудобства во всем теле. Потом она увидела другие склонившиеся над ней лица и села, изумленно озираясь.

С площадки ее перенесли в мастерскую, и кроме незнакомой девушки, вокруг собрались все немногочисленные соседи, обитающие в выморочном подъезде. Не явился лишь Сергей Петрович, очевидно, успевший крепко уснуть. Зато прибежали скульптор Стас, занимавший большую мастерскую на третьем этаже, в сопровождении своей верной домработницы, старухи тети Мани, и Рустам, художник со второго этажа.

— Как я испугалась! — звонко воскликнула девушка, заправляя за ухо выбившуюся прядь пышных рыжих волос.

Прядь немедленно выскочила обратно. Волосы, роскошные, упруго струящиеся по плечам, явно раздражали незнакомку. Вытащив из кармана куртки стальную заколку, она, клацнув, скрепила над ухом непослушную прядь и посмотрела на Александру с непонятным вызовом.

— Это вы меня схватили за руку? — спросила Александра, окончательно опомнившись.

— Я не хватала, — обиженно проговорила девушка. — Я только пыталась вас остановить, чтобы вы на меня не наткнулись.

— А почему молчали?! Я же спрашивала, кто там, наверху?

Девушка заметно смутилась. Запустив пальцы обеих рук в волосы, она скрутила несколько прядей в два толстых жгута, на манер бараньих рогов, подергала, словно проверяя, крепко ли они держатся, и наконец призналась:

— Не знаю. Правда, глупо вышло.

— Ну, если бы у вас действительно «вышло», вы бы меня на тот свет отправили!

Александра поднялась на ноги и направилась в отгороженный досками угол, заменявший кухню. Включив плитку, она налила в турку воды. После коньяка, которым угощал ее Олег, ей страшно хотелось пить.

— Все в порядке? — спросил скульптор Стас, почесывая волосатую грудь, видневшуюся из-под шелкового китайского халата, украшавшего его могучий торс зимой и летом. Спрашивал он хозяйку мансарды, а глаз не сводил с девушки.

— И нечего было орать! — заявила тетя Маня, обнажая в презрительной улыбке железные зубы и с треском вставляя в них мундштук с папиросой. — Вечно всех на уши ставишь из-за ерунды.

— Спокойной ночи, — не оборачиваясь, ответила ей Александра. Обычно старуха забавляла ее своей беспричинной ненавистью, проявлявшейся по-детски наивно, но сегодня у женщины не было настроения с ней пикироваться. — Всем спасибо, что пришли. А то иной раз сомневаюсь, услышит ли меня кто, если я закричу, или придется пропадать?

— Я думал, тебя режут, — высказался Рустам и, одолжив несколько сигарет, удалился первым.

Тетя Маня помедлила на пороге, дожидаясь своего подопечного, которого лелеяла и нянчила, как ребенка, несмотря на зрелый возраст скульптора и его далеко не детские вкусы и привычки. А Стас никак не мог оторвать взгляда от девушки, от ее чудесных волос. Незнакомка стояла неподвижно, как статуя.

— Вы не натурщица, случайно? — не выдержал он, игнорируя грозные взоры старухи.

— Что? Вы мне? — очнулась девушка, устремив на него взгляд туманных бирюзовых глаз.

— Стас, иди, это ко мне пришли, не к тебе. — Александра на правах хозяйки потеснила соседа к выходу.

— Если вы позируете, я как раз ищу ваш типаж… — раздалось уже с лестничной площадки, когда закрывалась дверь.

Шум спускающихся шагов в подъезде утих, и Александра вернулась к плитке. Всыпав кофе в закипевшую воду, она сняла турку с раскаленного диска и принялась медленно помешивать гущу длинной ложечкой. На девушку художница демонстративно не обращала внимания, ожидая, не заговорит ли та сама. И тактика сработала. Гостья еще раз ожесточенно дернула себя за волосы, отпустила их и робко спросила:

— Почему вы не спросите, кто я?

— Потому что боюсь вновь услышать ваш потрясающий ответ «Не знаю!» — бросила Александра. — Ничего невероятнее в жизни не слышала! Вы стоите наверху, у моей двери, слышите, что я иду, спрашиваю, кто там… И ни звука! Вместо этого предпочитаете схватить меня за руку и отправить в нокаут!

— Я прошу прощения… — чуть не со слезами ответила девушка. — Я так растерялась, когда вы назвали имя папы… Хотела затаиться и удрать потом потихоньку… Я сама вас испугалась… Мне показалось, что вы вот-вот сшибете меня в темноте, и только вытянула руку… И после прерывистого вздоха закончила: — Я вечно попадаю в такие глупые истории.

— Вы дочь Дмитрия Юрьевича?! Лиза?!

Девушка кивнула, не поднимая головы. Александра помедлила секунду, осмысливая услышанное, взглянула на часы и нахмурилась.

— Почему вы здесь в такое время, одна? Уже третий час ночи!

— Я должна была вас увидеть, — пробормотала гостья.

— Непременно должны были? — не сдержав улыбки, уточнила Александра. — А почему хотели сбежать?

— Я вдруг подумала, что вы… Что, может, вы мне сказали неправду и вы все-таки любовница папы…

Женщина засмеялась, громко и не очень искренне.

Она почувствовала, что к щекам прилила кровь, и рассердилась — не то на себя, не то на эту рыжую девочку, годящуюся ей в дочери. «Но ни дочери, ни сына у меня никогда не будет. Может, поэтому я, встретив кого-то не старше двадцати лет, на миг представляю этого человека своим ребенком — вот как ее сейчас…»

— Сколько вам лет, Лиза? — спросила Александра.

— Девятнадцать.

— А мама знает, что вы отправились в эту трущобу совсем одна? Кстати, как вы мой адрес узнали?

— Мама ничего не знает. — Девушка неожиданно улыбнулась. — Я уже не маленькая, два года, как живу отдельно. А ваш адрес нашелся в записной книжке, в телефоне у папы. Правда, там было только название переулка и номер дома. Я все гадала, почему нет квартиры, а теперь понимаю. Дом идет под снос? Вы живете тут нелегально?

Она с нескрываемым ужасом разглядывала захламленную мансарду, и впрямь ничуть не походившую на жилище современного человека. Александра тем временем изучала Лизу. Худое востроносое лицо, скорее странное, чем миловидное. Очень белая кожа, какая бывает только у рыжих. Ресницы и брови золотистого цвета. Из сотни обладательниц таких ресниц девяносто девять девушек накрасили бы их перед выходом из дома. Но Лиза оказалась той самой сотой оригиналкой, которая не сделала этого. Губы тонкие, бескровные, едва-едва розоватые. «Нервы или анемия, — сделала вывод Александра. — Или то и другое вместе». То, что у новоиспеченной знакомой были не в порядке нервы, можно было догадаться и по тому, что та никак не оставляла в покое свои прекрасные волосы. Худые, узловатые пальцы девушки крутили, дергали, тянули рыжие пряди, словно боролись с клубком змей, стремящихся расползтись по ее плечам и спине.

Александра, следившая за этим бессознательным самоистязанием с возраставшим удивлением, воскликнула наконец:

— Что вы делаете, оставьте их в покое!

— Кого? — испугалась Лиза.

— Ваши волосы! Вы же их вырвете и останетесь лысой!

— Мама тоже вечно ругается. — Лиза спрятала руки за спину, совершенно детским движением. — Я этого не замечаю. Дурная привычка. Кто-то ногти грызет, кто-то губы кусает. А я вот волосы выдираю.

— Если они вас так соблазняют, постригитесь коротко! — посоветовала Александра, разливая кофе в две кружки и ставя рядом сахарницу.

Лиза склонила голову на бок, словно прислушиваясь к ей одной слышимому звуку, и сощурила глаза. Помолчав, она заявила:

— Нет, этого я не хочу. Они меня, правда, бесят, но расставаться с ними я не собираюсь. Я к ним привыкла.

— Многие браки существуют точно по такому же принципу, — пошутила Александра. — Садитесь же, выпейте кофе. Я ничего не готовлю, да и холодильник у меня антикварный, в худшем смысле слова, но хорошим кофе угостить могу…

Усевшись за стол, она жестом пригласила гостью последовать ее примеру. Но та стояла неподвижно, тяжело, отрывисто дыша. Присмотревшись, шокированная Александра увидела, что на глазах девушки выступили крупные слезы.

Она вскочила:

— Что случилось?

— Он вам все рассказал, да? — прошептала Лиза. — И после этого вы говорите, что не были его любовницей?

— Клянусь, я ничего не понимаю, — растерялась женщина. — О чем вы?

— О нем и о маме… Как они жили…

Осознав, в каком ключе была воспринята ее шутка, Александра еще раз убедилась в справедливости своей догадки: Лиза нервна до чрезвычайности. Она обняла вздрагивающие плечи гостьи:

— Я ничего не знаю о вашей семье, мы с Дмитрием Юрьевичем никогда не говорили на эту тему. И мне даже смешно повторять, что я не его любовница. Ну не плачьте, хватит… Вы ведь пришли о чем-то поговорить? О чем-то важном?

…Лиза успокоилась только после настойчивых уговоров и утешений. Александра отыскала в холодильнике древний пузырек из-под корвалола, но из него не удалось вытряхнуть ни капли. Художница заставила девушку выпить стакан воды, твердила ласковые слова до тех пор, пока они не утратили для нее всякий смысл. Казалось, все впустую — девушка не собиралась останавливаться. И вдруг она резко замолчала, вынула из кармана куртки платок, вытерла слезы и подняла глаза. Александра перевела дух:

— Слава богу, а то я уж не знала, что с вами делать.

— Я боюсь, — прошептала девушка, в упор глядя на нее покрасневшими глазами.

— Боитесь чего? — Александра тоже невольно перешла на шепот.

— Я уверена, с папой что-то ужасное случилось. Вы… правда ничего о нем не знаете? Если знаете, скажите!

Женщина сжала ее ледяные руки в своих ладонях:

— Ничего не знаю и сама боюсь. Значит, теперь и вы начинаете понимать… Утром вы мне не верили, кажется?

Лиза покачала головой. Вид у нее был измученный, под глазами пролегли синеватые тени, особенно заметные на тонкой белой коже.

— Я ведь снова ездила за город после разговора с вами, — призналась она. — На работу не пошла, наврала по телефону, что нездорова. И все грызла себя, все грызла… Вы меня так взбаламутили своими рассказами про лампу, про дверь и фонарь… Я такая мнительная! Стала сомневаться, правда ли на даче все было так, как я запомнила… Только в телефоне была уверена, он ведь лежал у меня в кармане.

Будто желая подкрепить свои слова, девушка достала телефон и положила его на стол. Александра, сделав большой глоток еле теплого кофе, кивнула в знак того, что узнает аппарат. Лыгин за модой не гнался и все последние годы пользовался этой устаревшей моделью, в черном пластиковом корпусе, с истертыми кнопками и поцарапанным дисплеем. Лиза тоже притянула к себе кружку:

— И зачем я его увезла с дачи, не знаю. Утащила, как воровка… Смешно! Когда я увидела на столе телефон, мне почему-то пришло в голову, что он для меня там оставлен…

Александра опустила глаза. Она отчетливо помнила собственные ощущения, когда подняла с полу разорванную цепочку с подвеской. «Мне показалось, что эта вещь оставлена не зря, что это послание лично для меня. Да как бы я посмела ее взять, если бы не это ощущение?! А почему я так решила, сама теперь не понимаю…»

— За весь день папин телефон ни разу не зазвонил. — Лиза накрыла его ладонью. — А списки вызовов… Последний принятый звонок — от вас, но говорила с вами уже я. Не отвеченные последние вызовы — тоже наши с вами. Я просмотрела все списки, какие сохранились. Контактов не густо. Впрочем, папа никогда не был душой компании. Но все же и для него пять-шесть номеров, как входящих, так и исходящих, это слишком мало. Там — вы и трое людей, о которых я ничего не знаю, все мужчины. Еще мама и я. Маме он никогда не звонит. — Лиза скривилась, словно от внезапного приступа зубной боли. — Зато она отмечается регулярно. Продолжает просить деньги на мое содержание. Я два года живу отдельно, работаю и сама себя содержу, а она продолжает клянчить у отца!

Лиза вдруг запнулась, словно впервые сообразив, что откровенничает с незнакомым человеком. Помолчав минуту, девушка сменила тему.

— И вот я опять поехала на дачу, — нервно сглотнув, проговорила она. — Знаете, зачем? Нет, я не думала встретить папу. Я почему-то вообще не сомневалась — его там нет. Я поехала проверить, горит ли этот проклятый фонарь.

— И…

— Фонарь горел.

Они молча смотрели друг на друга, две женщины, сорокалетняя и совсем юная, выхваченные из темноты, поглотившей углы огромной мансарды, светом висящей над столом лампы. Было оглушительно тихо, и Александра слышала, как где-то на крыше порывистый ветер шевелит отстающий лист кровельного железа. Это был неуютный, раздражающий звук, будто огромная когтистая лапа осторожно скреблась наверху, пытаясь проникнуть внутрь дома.

— Когда я приехала, уже темнело, — продолжала Лиза. — Фонарь увидела еще издали. Только этот фонарь, больше ни единого огонька.

Александра молча кивнула.

— Когда я была там утром, то особо не задумывалась, живет кто-то в поселке или все разъехались на зиму. Утром светло, не страшно. А вечером стало жутко. Ясно, что там никого… Или еще хуже — есть кто-то, но он прячется, следит за тобой…

— Вы… заметили что-то в этом роде? — взволнованно перебила Александра.

— Я ехала к дому медленно, поглядывая по пути, нет ли где огонька. — Лиза будто не услышала вопроса. — Везде темно. У папиного дома остановилась, посидела в машине. Сама не знаю, чего ждала. Может, просто боялась выйти. Человек в машине все же как-то защищен. Можно рвануть с места и уехать. А так…

Она снова судорожно вцепилась пальцами в спутанные волосы и ожесточенно дернула их — раз, другой, третий… Ее глаза смотрели куда-то за плечо сидевшей напротив женщины. У Александры вдруг возникло ощущение, что Лиза созерцает нечто в сумраке мансарды, нечто, видимое только ее остановившемуся взгляду. Она поборола в себе инстинктивное желание обернуться и, одним глотком допив кофе, обратилась к замершей гостье:

— Так вы вошли в дом?

— Не сразу, — очнулась та. — Сперва во двор, постояла, прислушалась. Потом осмотрела дверь. Я не видела, не слышала ничего необычного, напротив, все казалось таким спокойным… Но меня все время мучило ощущение, что на меня смотрят чьи-то глаза.

И снова тягостная пауза. Александра подобралась, ожидая продолжения. «А может быть, девушка не вполне вменяема? — вдруг подумала она. — Эти почти белые, анемичные губы, странные глаза, эта впечатлительность, к месту и не к месту… А как она схватила меня за руку в темноте! И стояла молча, ждала, когда я подойду… Нормальные люди так не поступают!»

— Чей-то взгляд непонятно откуда, — пробормотала девушка отрывисто, с запинками, будто во сне. — Я не понимала, в спину мне смотрят или прямо в лоб. Будто у меня вдруг стало два лица или смотрел двуликий.

— Как?! — воскликнула Александра. — Что вы сказали?

— А что я сказала? — Лиза смотрела на нее изумленным взглядом грубо разбуженного человека.

— Про два лица… Про двуликого!

Лиза покачала головой:

— Я иногда задумаюсь и болтаю непонятно что. Потом даже вспомнить не могу. Мама говорит, что я в такие минуты не в себе.

— Ах, вот как… — протянула Александра, не зная, что еще сказать.

— Она не имеет в виду, что я сумасшедшая, — уточнила девушка со снисходительной улыбкой. — Просто ее это раздражает. Мама вообще не понимает меня. Вот поэтому я ничего ей не рассказываю. Если бы она узнала, что я ездила к папе на дачу, был бы дикий скандал, с обмороками, с битьем посуды… И не только посуды!

Лиза сделала выразительный жест, символично похлопав себя ладонями по щекам. Александра поморщилась:

— Только не говорите мне, что она вас бьет! Такую взрослую самостоятельную девушку?!

— Я, конечно, могла бы сопротивляться, — вздохнула Лиза, — но ее это как-то успокаивает…

— Пощечины?!

— Ну да. Она сначала сорвет злость, а потом просит прощения, становится такая ласковая. Лучше уж позволить ей это, чем целую неделю терпеть нытье и придирки. С ней просто надо уметь ладить… Но жить вместе, конечно, было очень тяжело!

Все это Лиза рассказывала невозмутимо, легким тоном человека, который не видит в своих словах ровным счетом ничего особенного. Александра была вне себя. Ей припомнилась нелестная характеристика, которую дал бывшей супруге Лыгина Олег. «Гарантированный инфаркт…»

А Лиза внезапно вернулась к рассказу о поездке на дачу.

— Дверь была заперта, как я ее и оставила. Я вошла в кухню, осмотрелась, прислушалась. В доме тихо, свет везде погашен. Все, как в первый раз. Кроме этого кошмарного ощущения, что за мной следят. Я даже не решилась включить свет. Фонарь светил сквозь занавески, все можно было разглядеть. Потом поднялась в мансарду. А вот там я уже стояла в кромешной темноте — окно ведь наглухо закрыто одеялами. Какие-то дурацкие мысли в голове крутились: «Если зажгу свет, сразу станет ясно, что я в доме!» Кому станет ясно? Я не знала…

Лиза вздрогнула всем телом и с мольбой заглянула в глаза Александре:

— Но вы-то меня сумасшедшей не считаете? Вы верите, что можно кожей чувствовать опасность?

— Очень верю, — убежденно ответила художница. — Я вообще поражаюсь вашей смелости. Вернуться туда после того, что я вам рассказала по телефону…

— Но я потому и поехала на дачу снова. — Лиза искренне ее не поняла. — Ведь это нельзя было так бросить… А если с папой что-то случилось? И когда я наконец зажгла лампу, сразу убедилась, что так оно и есть! Понимаете, я весь день крутила в голове наш с вами разговор. Сопоставляла то, что вы видели ночью, и то, что я застала утром. Я говорила себе, что мы обе могли ошибаться. Вы могли убежать ночью из дома, захлопнуть дверь, она защелкнулась на один замок… А мне утром показалось, что я отпирала не один замок, а оба. Такие мелочи ведь забываются… Вы могли не заметить ночью телефона на столе. Так же как я не заметила утром горящего фонаря на улице. Но настольная лампа! Вы утверждали, что она была включена. Когда я утром вошла в комнату, солнце било прямо в окно, и, даже несмотря на эти одеяла, можно было все рассмотреть. И я не включала тогда лампу. Не проверяла, работает она или нет. А лампочка ведь просто могла перегореть! Я могла видеть утром ВКЛЮЧЕННУЮ лампу с перегоревшей лампочкой.

…Пройдя через темную комнату, девушка на ощупь нашла письменный стол, нашарила провод, тянувшийся от лампы, и нащупала на нем пластиковый переключатель. Стоило сдвинуть рычажок, как тут же мягко осветился розовый шелковый абажур…

— В комнате стало светло, а в душе у меня целая буря поднялась. Значит, поняла я, в доме кто-то побывал — между вами и мною. Выключил лампу, положил телефон, запер дверь на оба замка. И вы не лгали мне… И я сама ничего не перепутала утром.

…Лиза была в замешательстве, мысли путались, паника все нарастала. Ей хотелось побыстрее уехать. Но она понимала, что вернуться сюда снова уже не решится…

— Я стояла и разглядывала бумаги, валявшиеся на столе. Папин рабочий стол… Я хорошо помню, что папа все время сидел в своем кабинете, рылся в книгах, делал выписки, что-то срисовывал, сравнивал… Родители развелись, когда мне было девять. Я в том возрасте еще слабо понимала, чем занимается папа, в чем весь смысл его жизни. Мне подумалось вдруг: вот он, мой единственный, последний шанс стать к нему ближе…

…Преодолевая усиливавшуюся тревогу, девушка принялась перебирать бумаги. К ее огромному разочарованию, в основном попадались ксерокопии иностранных текстов…

— Я узнала лишь английский язык, да и тот был какой-то странный. В английском и частиц-то таких нет, и слова корявые…

— Староанглийский, — предположила Александра, сетуя на то, что сама упустила шанс «заглянуть через плечо» Лыгину.

— Мм… наверное, — с сомнением протянула Лиза. — И еще там были записи от руки, все исчерканные, неразборчивые… Я бы и за год не расшифровала. Но вдруг мне попалось кое-что совершенно иное…

Она сняла куртку, в которую до сих пор зябко куталась, и осталась в футболке с короткими рукавами. Еле заметный светлый пушок на руках тут же встал дыбом от холода. Александра хотела попросить ее одеться — гости, непривычные к чердачным сквознякам, жестоко простужались в два счета. Но женщина онемела, увидев, что именно Лиза достает из внутреннего кармана куртки.

Рванув «молнию», та извлекла на свет свернутые трубочкой пергаментные листы, желтые от старости, пятнисто-бурые от щедро покрывавшей их субстанции, в которой Александра с содроганием заподозрила засохшую кровь.

Лиза, сурово сдвинув золотистые, едва видимые брови, развернула сверток и вытряхнула на стол с десяток измятых, иссиня-черных блестящих перьев.

— Что это? — спросила Александра, едва вновь обрела способность говорить.

— Я заметила, что из-под одной картонной папки торчит что-то странное. Сдвинула ее и нашла вот это, — хрипло сказала девушка. — И весь стол был в пятнах. Догадываетесь, в каких?

— Кажется, похоже на…

— Это кровь, — теперь Лиза говорила резко, заносчиво. Казалось, еще секунда — и она не выдержит, вспылит. — При чем тут «похоже» и «кажется»?! Это кровь. Там ее было полно. Кровь и вороньи перья.

— Господи помилуй… — пробормотала женщина. Она осторожно взяла пергаментные листы, осмотрела их и прикусила губу. — Вот они где!

Не осталось ни малейших сомнений: в руках у нее была отсутствовавшая, заключительная часть молитвенника. Александра наметанным взглядом опознала и шрифт, и манеру исполнения заставки с изображением Дорсетширского аббатства, и формат страниц.

«Вот она, заупокойная служба из свадебного молитвенника леди Джейн Грей!»

— Кое-кто будет очень рад, что вы это нашли, — сказала художница, разглаживая страницы, покрытые засохшими пятнами крови. — Кое-кто будет просто счастлив.

— А мне все равно, — огрызнулась девушка, продолжая демонстрировать переменчивость нрава. Несколько минут назад она казалась нежной, доверчивой и беспомощной, зато сейчас ее заносчивый тон не посрамил бы самого Лыгина. — Какое мне дело до чужого счастья, как вы думаете?! С папой что-то случилось. Это точно. Теперь я перестала сомневаться.

Опомнившись, Александра отложила в сторону страницы, вырезанные из молитвенника.

— Может быть, сообщить в полицию о его исчезновении? — предложила она. — Чем раньше начнут искать, тем лучше. И еще можно позвонить хотя бы по тем телефонам, которые нашлись в его мобильнике. Вы пробовали?

Лиза, опустив голову, перебирала вороньи перья, наблюдая за сине-стальными переливами, блуждающими по черному муару. Казалось, она не слушает, однако ответ Александра получила сразу.

— Не звонила и не буду.

— Но почему?!

— Лучше, если это сделаете вы.

Ошеломленная женщина молчала, а Лиза, не отрывая взгляда от перьев, продолжила:

— Я уже говорила, мне он не звонил ни разу в жизни. Маме тоже. Тем трем мужчинам, которые значатся в его записной книжке, — редко и давно.

А вот вам — только вчера. И вы разговаривали. Вы были ему ближе всех.

— Это ничего не значит! — возмутилась Александра. — Если уж я — самый близкий человек вашего отца, тогда у него вообще нет близких людей! Потому что для меня это сугубо деловое знакомство, которое поддерживают не ради удовольствия!

— Так вы не будете мне помогать? — ощетинилась девушка.

— Лиза, обратитесь в полицию. Если нужно будет, я вас поддержу. Но мы с вами ничего не сможем сделать сами. Вы же видите, — она указала на испачканные страницы, — это кровь, дело обстоит очень скверно.

— Это воронья кровь, — безмятежно ответила гостья, устремив на Александру взгляд своих удивительных, млечно-бирюзовых глаз. — Сама ворона валялась под столом. Я ее нашла, когда стала осматривать комнату внимательнее. Думала даже прихватить, но потом не стала пачкаться. Обычная дохлая птица. Перья торчком. Будто в когтях у кошки побывала.

— Не понимаю… — немеющими губами выговорила Александра. — Откуда она взялась?

— Я думаю, отец ее купил. Кто-нибудь для него поймал птицу, а он заплатил, — так же невозмутимо ответила девушка. — Он сам никогда их не приманивал, обычно привозил с Птичьего рынка или покупал у дворника. Тот уж знал, что ему требуется.

— Но зачем ему ворона?!

Лиза открыто улыбалась, наслаждаясь растерянностью хозяйки мастерской.

— Папа снова взялся за старое. Когда-то из-за таких вот дел мама его выгнала из дома.

— Пожалуйста, объясните, — взмолилась женщина. — Неужели вы хотите сказать, что ваш отец когда-то покупал и истязал животных?!

Едва она произнесла эти слова, перед ее внутренним взглядом возник изуродованный молитвенник. «Изрезанная книга, истерзанная птица. Одно равнозначно другому. Если он сделал одно, мог сделать и другое. Никогда в жизни не подам ему руки! Если… увижу его еще хотя бы раз…»

— Истязал животных? — Лиза рассмеялась в голос. — Да что вы, нет, конечно, нет! Он просто увлекался алхимией. Скупил все книги, какие только смог найти, устроил целую лабораторию в кабинете, истратил на это кучу денег, даже влез в долги… Ажертвенная кровь требовалась на определенном этапе. Только и всего. И, пожав плечами, добавила: — Хотя ворону, конечно, он убил.

Александра молчала, не в состоянии прокомментировать такое признание. На миг ей подумалось, что не стоит верить каждому слову этой странноватой девушки, которая сама призналась, будто иногда не понимает, что говорит… А Лиза продолжала сверлить ее взглядом.

— Но самым страшным, что я увидела там, была не дохлая ворона, нет. Пусть она меня напугала, скрывать не буду. Словно все самое худшее, что случилось со мной когда-то в детстве, вдруг разом вернулось. К горлу подкатило, воздуха перестало хватать. Я сорвала с окна одеяла, вместе с гвоздями, на которых они висели. Толкнула форточку… И увидела во дворе человека.

…Мужчина шел по выложенной кирпичами дорожке, направляясь к калитке, которую Лиза оставила приоткрытой. Он покидал двор, не оборачиваясь, не торопясь, размеренным шагом. Оцепенев от страха и неожиданности, девушка провожала его взглядом, пока фигуру не стерли сумерки, окончательно сгустившиеся к этому часу. Выйдя из бледного широкого круга света, отбрасываемого фонарем, мужчина попросту исчез. Лиза даже не смогла бы определить, в какую сторону он двинулся, да и ушел ли вообще? Не притаился ли поодаль, наблюдая за ее тенью в окне, внезапно оголившемся и ярко освещенном?..

— Я не помню, сколько так простояла, прежде чем догадалась погасить свет. В голове все смешалось. Я не понимала, откуда он взялся? Неужели вышел из дома?! Где же он прятался от меня? Судорожно сглотнув слюну, девушка добавила с вялым отчаянием в голосе: — Я даже не понимала толком, видела ли его на самом деле или померещилось со страху? Ожидала что-то увидеть, вот и…

…При слабом свете фонаря, задевавшем лишь край письменного стола, Лиза уложила на испачканные листки пергамента несколько вороньих перьев. Соорудив сверток, спрятала его во внутреннем кармане куртки. Она не смогла бы объяснить самой себе, зачем делает это. Ей смутно думалось о каких-то уликах…

— Я думала о вас. О том, что вы можете мне что-то объяснить, раз последнее время общались с папой. То есть думала-то я о том мужчине, который прошел по двору, но где-то на заднем плане была мысль о вас.

…Страшно ей было так, что девушка даже дышала с трудом. Она заставила себя выйти из дома, только прихватив с кухонного стола большой нож для разделки мяса. Так, с ножом в руке, настороженно озираясь, Лиза пересекла двор, подошла к своей машине, отперла дверцу и уселась за руль. Нож она швырнула через ограду, и он со звоном упал на кирпичи дорожки…

— Я не хотела больше прикасаться к нему. Женщина с ножом в руке — это кошмар всей моей жизни, — отрывисто призналась Лиза. — Кто-то боится пауков, кто-то уколов, кто-то темноты…

— Я боюсь высоты, — машинально отметила вслух Александра.

— А я боюсь женщины с ножом в руке. Знаете почему?

Скрюченные пальцы несколько раз рванули спутанные рыжие пряди, свисавшие вдоль бледного, измученного лица.

— Потому что это — моя мать, — глухо пояснила Лиза, не дождавшись встречного вопроса. — Я всегда боялась стать такой, как она, всегда жила от обратного примера. Не понимаете? Если она жаловалась на что-то, я в такой же ситуации молчала. Если она срывалась на крик, я улыбалась. Если она упрекала весь свет, я никого ни в чем не винила. Я все делала наоборот, только бы не стать на нее похожей. Всегда спрашивала себя: «А ОНА как бы сейчас поступила? Что бы ОНА сказала?» А тут мне было просто очень страшно, не до вопросов. Я схватила нож и выбежала из дома. И в этот миг все мои старания пошли прахом. Я стала ЕЮ.

Девушка спрятала лицо в ладонях. Ее плечи содрогались, но всхлипываний слышно не было. Александра молча поднялась из-за стола, налила стакан воды, поставила его рядом с гостьей. Она испытывала смешанные чувства, и кошка, внимательно слушавшая весь разговор, казалось, их разделяла. Цирцея волновалась, косясь на рыжую незнакомую девушку, вставала, снова ложилась, то щурилась, то отрывисто мяукала.

«У Лыгина, вижу, семейка подстать ему самому. — Женщина отошла к окну, приоткрыла форточку и достала сигареты. — Очень странная дочь, которая боится еще более странной, по всей вероятности, матери. Лиза вбила себе в голову, что именно я была самым близким другом ее отца и потому обязана его искать! Скоро рассветет, а я еще глаз не сомкнула». Александра ощущала нарастающее глухое раздражение и потому не обернулась, когда Лиза снова подала голос.

— Что, по-вашему, я могу рассказать в полиции? — спросила девушка. — Что? Какая-то дохлая ворона, человек во дворе, который даже не обернулся и ничего мне не сделал… Они пошлют меня в дурдом.

— Ну а я что могу сказать? — стоя спиной, ответила Александра. — Я и этого не видела.

«Ты лжешь, — твердил ей беспощадный внутренний голос. — Ты украла бесценную подвеску, имеющую как художественную, так и культурно-историческую ценность, и ни одной живой душе не желаешь признаться в этом. Украла, в прямом смысле слова, и надеешься, что она останется у тебя, и Лыгина в твоей жизни больше не будет! А тут эта девочка с глазами русалки и волосами ведьмы, с вороньими перьями и ножом, который она, к счастью, выбросила. Пришла просить помощи и совета. Ты не смеешь на нее посмотреть, потому что тебе стыдно!»

Александра заставила себя обернуться.

— Утро вечера мудренее, Лиза, — с натянутой улыбкой сказала она. — Может быть, ваш отец позвонит утром и расскажет, почему и куда так срочно уехал. Объяснит то, что нам с вами не под силу.

— Вы предлагаете просто ждать? — Лиза поднялась со стула и напряженно выпрямилась.

— Ждать или обратиться в полицию. — Александра говорила преувеличенно спокойно, хотя ее наперебой жалили страх, жалость, угрызения совести. — И наденьте скорее куртку, вы насмерть простудитесь!

Девушка оглядела куртку, лежащую на столе, с недоумением, словно не узнавая. Взяла ее подмышку и медленно, не сводя глаз с хозяйки мансарды, стала отступать к двери. Наткнулась на табуретку, задела пустую жестяную банку… На пороге, уже взявшись за дверную ручку, вопросительно произнесла:

— Вы правда не хотите мне помочь?

— Если бы я могла…

— Вы пожалеете об этом. — Лиза как будто ее не услышала. — Придет день, и вы очень пожалеете. Все самое плохое только начинается!

Она уже захлопнула за собой дверь, по железной лестнице загремели торопливые спускающиеся шаги, а Александра все стояла, не шевелясь, хотя из окна дуло прямо ей в спину. Ее ошеломила мысль, внезапно оттеснившая все прочие.

«Лиза приехала и ждала меня наверху. Но тогда… куда делся мужчина, который тоже искал мою мастерскую?! Сергей Петрович не просто слышал, как некто прошел мимо него в темноте, они столкнулись, разговаривали. Перепутать девушку и мужчину невозможно. И где он?! Может, Лиза с ним пересеклась?!»

Она бросилась к двери, распахнула ее, прислушиваясь, не звучат ли еще внизу шаги Лизы. Но на лестнице было тихо. Здешние богемные обитатели, обыкновенно ложившиеся далеко заполночь, как раз видели самые сладкие сны.

«Пророчество этой рыжей девочки сбывается, — подумала Александра, тщетно вглядываясь в темноту. — Я уже начала жалеть о том, что прогнала ее!»

Глава 5

Серый ледяной рассвет застал женщину за работой. Она слой за слоем снимала корку лака с пейзажа, взятого на реставрацию, бросая в коробку грязные комки ваты, пахнущие растворителем. Действовала бездумно, механически — как ремесленник, выполняющий одну и ту же работу в тысячный раз. Мысли Александры были далеко.

Угрызений совести, одолевавших ее поначалу, художница больше не ощущала, их удалось прогнать путем самоубеждения. Но осталась тревога — сверлящая, уничтожающая сон и покой. «Чем, собственно, я виновата перед Лизой и ее драгоценным папашей? — спрашивала себя Александра. — Да ничем. Подвеску верну. Но отдам только прямо в руки хозяину. И не буду его упрекать, что он напрасно меня вызвал среди ночи. Даже к лучшему, что я не удостоилась свидания с мужчиной, способным свернуть голову вороне! Но один вопрос я все же задам. Покажу молитвенник, предъявлю вырезанный фрагмент и спрошу, какому богу принесены такие жертвы? Не этому ли двуликому Бафомету?»

Александра и представить себе не могла, насколько ее выбьет из колеи рассказ Лизы о повторном визите на дачу. «Девочка слишком впечатлительна. Она многое придумала и сама себя напугала до смерти. Какой-то взгляд — откуда, чей? Мужчина, который вышел (или померещилось, что вышел) из дома, не то ушел, не то спрятался поблизости… Она сама не уверена, что это было реальностью. Может, Лиза в самом деле слегка не в себе? Это навязчивое выдирание волос… То, что она до таких лет позволяет матери себя бить… Какое-то застарелое самоистязание, которого никто из родителей, к сожалению, не остановил. А может, и заметить не соизволили. Слишком заняты собой, не иначе! Об этом я тоже скажу Лыгину. Обязательно скажу. Пусть вспомнит, что у него есть дочь, которой он, думается, очень нужен!»

Когда окончательно рассвело, художница заставила себя оторваться от мольберта, на котором была установлена картина. Пальцы окоченели и перестали сгибаться, голова слегка кружилась. Хотя помещение было очень большим и по нему вовсю гуляли сквозняки, Александра все же нанюхалась паров растворителя. Прибравшись, она умылась ледяной водой, почистила зубы и включила электрический чайник. Кошка пронзительным мяуканьем напомнила, что наступило время завтрака. Женщина угостила ее сырой сосиской.

Народу на улице становилось все больше, уже весь тротуар занимали тесно припаркованные вдоль стен зданий машины. Остановившись у окна с сигаретой, Александра наблюдала за привычной глазу утренней суетой проснувшегося центра. Она знала почти все машины, помнила их хозяев. «Вот на этой черной приехал лысый, который даже летом в жару ходит в костюме-тройке. А на той, красной, — женщина с очень злым лицом, у нее всегда такой вид, будто ей на ногу наступили. Старый седан привез двух детишек в садик за углом. В синей «девятке» хозяина всегда ждет такса. А это что за красота?»

Машину, вдруг обратившую на себя внимание, Александра видела в переулке впервые. «Я бы запомнила ее, — думала женщина, любуясь, как спортивная иномарка перламутрового цвета, отливающего розово-серо-голубыми тонами, медленно проезжает по переулку, отыскивая местечко, где встать. — Машина явно дамская. Бывают же у людей дорогие игрушки… Я бы тоже купила себе такую. Если бы умела водить. И если бы у меня были деньги!»

Машина свернула за угол, но спустя полминуты вернулась и поползла обратно. Внезапно водитель принял отчаянное решение и въехал в подворотню дома напротив, перекрыв ее почти полностью. Снаружи остался торчать только бампер. Александра обратила внимание на включенные «аварийные» огни и усмехнулась, поняв, что таким примитивным способом хозяйка машины рассчитывала уклониться от ответственности за подобную парковку. «Она с ума сошла, через минуту-другую кто-нибудь поедет со двора!» — Александра наблюдала за машиной с возрастающим интересом.

Ее догадка относительно пола владельца иномарки тут же подтвердилась — из подворотни торопливо вышла женщина в кожаном плаще с меховым воротником. Оглядевшись, она направилась к подъезду дома, где располагались мастерские. Александра шире открыла окно и отчетливо расслышала, как завизжала на ржавых пружинах и хлопнула входная дверь.

«К Рустаму, — решила художница, закрывая окно. — Или к Стасу? Вряд ли, он крутит романы исключительно с натурщицами, а эта дама на натурщицу не похожа. У нее такой вид, будто она идет кого-то бить!»

Женщина налила в кружку дымящийся кипяток, утопила в нем пакетик с чаем и, закутавшись в плед, устроилась завтракать на тахте, усевшись на нее с ногами, чтобы согреться. «Может, через часик удастся уснуть. Опять весь режим сбился. Хотя не было у меня никакого режима. И кому он нужен? Кроме кошки, близких никого. А Цици обожает, когда я с ней полуночничаю…»

Кошка, уминавшая лапками местечко на краю тахты, готовясь улечься и завести песенку, вдруг выгнула спину мостиком, надулась и упруго соскочила на пол. Она повернулась к двери и, горбясь, высоко подняла напряженный хвост. Александра перестала жевать бутерброд. Такое поведение Цирцеи свидетельствовало об одном: кто-то миновал нежилой четвертый этаж и взялся за перила железной лестницы, ведущей в мансарду.

Теперь она и сама слышала шаги. Спустя мгновение в дверь постучали — настойчиво, громко, чем-то железным, будто бородкой ключа.

Александра не двинулась с места. Она не сомневалась в том, что за дверью стоит владелица красивой машины. Незнакомая женщина, которой если что и можно было вменить в вину, то лишь неправильную парковку. Может быть, заказчица, пришла по чьей-то рекомендации. Или дама просто ошиблась этажом. На дворе стояло утро, на улице полно народу. Художница не боялась открывать незнакомым людям. Ее богемный образ жизни исключал какой-либо порядок визитов. Но…

Открывать ей очень не хотелось. «Не надо двигаться, и тогда она уйдет. — Трусливая мысль скользнула по краю сознания, изумив Александру. — А чего я боюсь? Неважно. Пусть она лучше уйдет. Я просто посижу минутку тихо!»

Но гостья продолжала стучать, требовательно, нетерпеливо. Затем раздался ее голос:

— Откройте, я знаю, что вы дома! Откройте немедленно, или я вызову полицию!

Последнее обещание разом успокоило Александру. «Это ошибка!» — поняла она и, спрыгнув с тахты, пошла открывать. Цирцея бежала рядом, толкаясь лбом в ноги хозяйки и утробно урча, как всегда в минуту возбуждения.

В замке щелкнул ключ, Александра потянула на себя тяжелую дверь, одновременно спрашивая:

— Вы к кому?

— Да к вам же! — выдохнула женщина, стоявшая на площадке, занеся руку для очередной серии ударов по двери.

В следующий миг Александра поняла, как жестоко она ошибалась, полагая, что гостья стучит ключом. В руке у блондинки, одетой в дорогой плащ с норковым воротником, был нож.

«Ну почему я ей открыла?!» Задав себе этот бесполезный вопрос, Александра замерла, не сводя взгляда с лезвия. Впрочем, оно было повернуто от нее. Стучала блондинка черенком. Но сам нож художнице очень не нравился. Массивный, агрессивно выгнутой формы, с тяжелой литой ручкой — такая вещь не попадается под руку случайно. Ее покупают осознанно и носят при себе не без умысла.

Блондинка же, казалось, вовсе не думала об оружии, которое сжимала в кулаке. Вытянув шею, она пыталась что-то рассмотреть за спиной Александры. Не удовлетворившись результатом, женщина воскликнула:

— Дайте войти!

— А вы точно ко мне? — пробормотала Александра, сторонясь и пропуская гостью в мастерскую. Она сочла за благо не спорить с опасно настроенной особой.

Блондинка молниеносно обежала все углы, заглянула за сломанную ширму, отгораживавшую унитаз и раковину, и остановилась посреди комнаты с озлобленно недоуменным видом. Александра не спешила прикрывать дверь. Ей хотелось оставить себе возможность для отступления.

Цирцея давно убежала на улицу.

— Где Лиза? — отрывисто вымолвила блондинка, продолжая простреливать взглядом мастерскую. Нож она, правда, сложила и опустила в карман плаща. Александра отметила движения ее рук — нервные, усталые, нескладные. У нее создалось впечатление, что женщина едва держится на ногах. Когда прозвучало имя девушки, художница выдохнула:

— Так вы ее мама? Вы мать Лизы?

— Она здесь была? — Гостья будто не слышала вопроса.

— Была и ушла. — Александра все-таки закрыла дверь. Драгоценное и весьма условное тепло, с таким трудом поддерживаемое с помощью двух электрических батарей, катастрофически утекало на холодную лестницу.

Блондинка приложила пальцы к вискам, будто пережидая приступ головной боли. Морщась, она озиралась, в который раз фиксируя взглядом ветхую разномастную мебель, груды хлама, коробки, стопы старых эскизов, холсты и сломанные подрамники. Наконец, будто подведя итог, передернула плечами:

— Ну и свинарник!

— Вы очень любезны! — не удержавшись, съязвила Александра. Она окончательно пришла в себя. — Но вообще-то, я гостей не ждала, так что и не прибиралась нынче!

До гостьи ирония не дошла. Теперь она осматривала саму хозяйку, причем так же придирчиво и бесцеремонно, с ног до головы, всем своим видом выражая, насколько она невысокого мнения о ее внешности и одежде. Это взбесило Александру. Из последних сил сдерживаясь, она осведомилась:

— Может, скажете, в конце концов, чем обязана визитом?

— Лиза к вам прибегала прятаться, — гневно произнесла дама. — А теперь она где? На квартире нет. На работе не появилась. Что вы сделали с девчонкой?

— Я не понимаю. Почему «прятаться»? От кого?

— От меня, — фыркнула гостья. — И это я не понимаю, как можно прятаться от матери. Нашла ведь, к кому пойти! — И снова послала взгляд, обдающий кислотно-едким презрением.

Александра нахмурилась:

— Что значит, «к кому»? Вы так со мной разговариваете, будто я перед вами чем-то виновата! С какой стати? Лиза приезжала поговорить и провела здесь какой-то час от силы… Потом уехала. Не знаю куда.

— Ну да, ну да. — На губах блондинки обозначилась издевательская усмешка. — Никто никогда ничего не знает. Да вы и не обязаны передо мной отчитываться. Кто я такая? Всего лишь бывшая жена вашего любовника! Но Лиза, Лиза, как она могла…

Александра почувствовала, что кровь прихлынула к лицу. Она больше не чувствовала холода, ей стало жарко. Низким, чужим голосом женщина произнесла:

— Постыдитесь! Как не совестно говорить мерзости? Ничья я не любовница. Этого еще не хватало!

— Это МНЕ должно быть стыдно?! — взъерепенилась та. — Это от ВАС я должна выслушивать мораль? Какая наглость! Да я все знаю про вас и про него! Знаю с самого первого дня, когда вы втерлись к нему в доверие, чтобы обокрасть его подчистую! И чем только взяли?! У Димы всегда был странный вкус на женщин, но до ТАКОГО он все-таки не опускался…

Александра больше не могла говорить. У нее перехватило горло от негодования. Она даже с трудом слышала то, что выкрикивала гостья, все повышавшая голос.

— Семь лет залезали к нему в карман, таскали оттуда, сколько хотели, продавали его коллекции, почем удастся! И вы будете утверждать, что он позволил бы это сделать, не будь вы его любовницей?!

Все наши знакомые говорили, что он попал в лапы к опасной аферистке. Мне звонили, упрашивали, чтобы я вмешалась, пока вы его не угробили, чтобы завладеть всем! Но я, конечно, держалась в стороне от этой свинской истории! У меня еще осталась гордость, да, не все уничтожил этот сумасшедший, хотя ему и хотелось этого, всегда хотелось…

Александра, не устояв на ногах, присела на подвернувшийся стул. Она уже не чувствовала гнева. Женщина, оторопев, внимала потоку жалоб, обвинений и бессильных угроз, и в ее сердце просыпалось совсем другое чувство. А именно — бесконечная жалость к Лизе, которая многие годы была вынуждена жить бок о бок с человеком, так агрессивно отстаивающим свою «беззащитность».

— За меня-то никто не заступался, пока я жила с ним, — продолжала гостья, расхаживая по мастерской. Пять шагов направо, пять налево, и вновь туда и обратно. Она как будто металась по невидимой клетке, наталкиваясь на одной ей различимые прутья. — Сколько он выпил моих слез, крови, и никто не верил, что я терплю каждый день такое, от чего любая женщина повесилась бы! Нет, он умел остаться для всех идеалом человека, чуть ли не богом! На что же мне жаловаться? Никто не верил… И сейчас не верят… даже дочь… — Слова блондинки постепенно глохли в судорожных всхлипах. Слез, впрочем, Александра так и не заметила. — Так почему я должна была спасать его от вас? Подумала — пусть. Пусть он получит то, что заслужил. Пусть его обдерут до нитки, и пусть он умрет под забором. Только квартиру я обязана была спасти для Лизы! А вам я не мешала…

Александра разглядывала гостью, благо та, казалось, разговаривала не с ней, а с ближайшей стеной. «Лиза похожа на мать. — Взгляд художницы с профессиональной цепкостью скользил по бледному лицу гостьи. — Те же острые черты и эта белая кожа с еле заметными веснушками у глаз… Наверное, мать тоже от природы рыжая, только красится в блондинку. А вот глаза у матери другие. Голубые, но на этом сходство кончается. У этой глаза посажены слишком близко, и они жесткие, взгляд неприятный. Ни намека на сказочную, зачарованную бирюзовость, из-за которой дочка выглядит чуть ли не пришелицей из средневековья! Лицо матери как будто просвечивает в лице дочери сквозь еще чьи-то черты. Словно совместили две разные фотографии, напечатанные на прозрачной пленке. В одном лице зашифровано два. И что интересно, «второе лицо» Лизы мне тоже почему-то кажется знакомым! Как будто я уже видела его когда-то… Но ведь на отца она совершенно не похожа!»

— Я вовремя спохватилась, и квартирой вам завладеть не удалось, — продолжала между тем гостья, с ненавистью косясь на ноги Александры. Встречаться с ней взглядом она избегала. — Дачей, насколько я знаю, тоже, хотя он мог сделать в вашу пользу завещание, о котором мне ничего не известно… И тогда вы решили прибрать к рукам Лизу, чтобы через нее воздействовать на…

Александра, собравшись с мыслями, встала. Она сама удивлялась тому, какое спокойствие сейчас испытывала. Волнение исчезло бесследно. «Это же просто больная, ненормальная, — сказала она себе, глядя на женщину, бормотавшую все новые и новые нелепые измышления. — Ее надо отсюда выставить. Обижаться и спорить бесполезно! И я позвоню Лизе, поговорю с ней по-другому. Девочке правда не с кем посоветоваться. Не с этой же “невинной страдалицей”!»

— Я очень занята, а вам пора уходить, — громко сказала художница.

— Что? — Гостья осеклась, испуганно взглянув на нее.

— Вам надо уходить, ко мне сейчас придут люди.

— Вы что же… прогоняете меня? — изумилась мать Лизы.

— Прошу уйти, — с нажимом, но негромко повторила Александра. — Я вас выслушала и больше слушать не буду. Если вам интересно, могу сказать, что в связи с вашим бывшим супругом никогда не состояла, видов ни на квартиру, ни на прочее имущество не имела, и от продажи коллекций получала только законный процент посредника. Ну а с вашей дочкой познакомилась только что.

Блондинка покачала головой. Правда, в ее глазах мелькнуло нечто похожее на недоумение. Она сделала шаг к двери и остановилась. Было заметно, как женщину что-то мучает. Возможно, гостью сбил с толку спокойный тон, каким говорила на все лады оскорбленная ею хозяйка.

Александре вспомнился совет, полученный в детстве от отца во время отдыха на даче, в деревне. Тогда ей, десятилетней девчонке, не давала прохода соседская злая собака. Взъерошенная шавка бегала без привязи и, едва завидев девочку, бросалась к ней и рычала, зловеще клацая зубами под коленями. Не кусала, но пугала до полусмерти. Отец посоветовал Саше не кричать, не швырять в собаку камнями и ни в коем случае от нее не убегать. «Ты ее удиви, — сказал он. — Заговори с ней шепотом!» И совет, каким бы странным он ни показался сперва, сработал. В момент следующего нападения Саша принялась громким шепотом отчитывать собаку: «Что ж ты такая дура! Кому же ты такая нужна! Отвяжись! Нельзя же быть такой дурной!» Собака замолчала, села, прислушиваясь. Вид у нее был обескураженный, она смешно приподнимала уши, как только Саша вновь начинала шептать. Больше собака на девочку не нападала, а к концу лета даже радостно махала хвостом, завидев ее на улице.

Сейчас примерно с таким же смутным удивлением смотрела на Александру женщина, которая только что вовсю поливала ее грязью.

— Но… Как же… — Теперь и блондинка заговорила тоном ниже. — Я должна сперва дождаться Лизу!

— С чего вы взяли, что она сюда еще раз заглянет? — пожала плечами Александра.

— Прибежала раз, прибежит и второй, — мрачно бросила гостья.

— Простите, я до сих пор не знаю вашего имени…

— Светлана.

— Светлана, вашей дочери больше незачем ко мне приходить. — Александра говорила с настойчивой мягкой убедительностью, как с капризной больной. — Мы встретились почти по недоразумению…

Женщина запнулась. Она не знала, насколько бывшая жена Лыгина осведомлена обо всех последних событиях, и не хотела сболтнуть лишнее. Но та сама ей помогла.

— По недоразумению, как же! — фыркнула Светлана. — Нет, этот номер не пройдет. Лиза примчалась сегодня, еще впотьмах, ко мне. Вытащила из постели, сказала, что уезжает, я не поняла куда, и может, не вернется! И еще сказала, что все вопросы — к вам! Назвала ваше имя и адрес, я сразу поняла, о ком речь! И вы мне врете, что встретились случайно?! Куда она поехала, я спрашиваю?!

Александра была так ошеломлена, что только развела руками. Светлана раздраженно отмахнулась:

— Не изображайте святую невинность! Я уже поняла, с кем имею дело! Мне вы мозги не запудрите! Лиза была в ужасном состоянии, все твердила про какого-то мужчину, которого где-то встретила и который ее напугал… Кто он такой?! Вы его знаете?

— Постойте, — с трудом опомнилась художница, — я ничего не понимаю и тем более не знаю. Почему она сказала, что все вопросы — ко мне?

— Сказала — значит, правда!

Возражать на это категоричное заявление было невозможно, да гостья и не приняла бы возражений. Она вновь заметалась в своей невидимой клетке — пять шагов направо, пять налево.

— Я спросонья не поняла, куда и зачем она едет. Одна едет или с этим мужчиной, о котором говорила? Сейчас все в голове смешалось… Лиза сказала, что была у вас ночью, говорила об отце… Зачем она к вам пришла?!

— Затем, что… Дмитрий Юрьевич куда-то исчез с дачи, вы знаете об этом?

Александра не ошиблась в своих догадках — Лиза ничего не рассказала матери. Светлана разом остановилась, ее глаза внимательно сузились. Она открыла рот, готовясь что-то сказать, но сдержалась.

Напряженно обдумала услышанное и наконец отрывисто произнесла:

— Исчез? Куда?

— Я не знаю. А Лиза хотела узнать от меня. Круг замкнулся, ответов ни у кого нет. Она рассчитывала, неизвестно почему, что я буду помогать ей искать отца, но я отказалась. Лиза обиделась и убежала. Это все. Все!

Светлана кусала губы, глядя в пол. Верила ли она хоть слову или по-прежнему держалась того мнения, что имеет дело с прожженной аферисткой, определить было невозможно. Александра, отчаявшись встретить понимание, отошла к окну с сигаретой. Выглянув на улицу, она в ужасе воскликнула:

— Ваша машина!

— Что такое?! — Светлана, мгновенно очнувшись от задумчивости, подбежала и, оттолкнув локтем хозяйку мансарды, сама высунулась в окошко. — Боже мой! Боже!!!

То, что увидели женщины, в самом деле нельзя было наблюдать равнодушно. У бампера перламутровой «красавицы», выглядывавшей из подворотни, то и дело приостанавливались прохожие. Вся видимая часть машины была расписана ярко-красными зигзагами — краской из баллончика.

— Все из-за вас! — закричала Светлана, поворачиваясь к художнице.

— Ну уж извините! — возмутилась та. — Вы перекрыли целый двор, ни въехать, ни выехать, довели людей до белого каления, а виновата я?! Кто так паркуется?

— Вы меня не учите!

Александра всплеснула руками:

— Как будто это я вам навязалась! Уходите и решайте свои проблемы сами!

— Где моя дочь?

— Вы ненормальная, что ли? — не выдержала женщина. — Вам тысячу раз было сказано, что я не знаю!

— Тогда я никуда не пойду, буду ждать ее здесь!

Кто знает, как долго продолжалась бы эта пикировка, если бы в кармане плаща у гостьи не замурлыкал телефон. Она торопливо выхватила аппарат, нажала кнопку и радостно закричала:

— Ты?! Слава богу! А я сейчас у этой психопатки, отцовской любовницы, она мне врет, что не знает, куда ты… Что? Где?

В наступившей тишине Александра услышала приглушенный голос Лизы. Ей показалось, что девушка говорит с запинками, будто задыхается или плачет. Лицо Светланы изменилось. Оно подергивалось, оттопыренные губы заметно дрожали.

— Зачем ты на даче? — сипло выговорила она. — Одна? С кем? Правда? Этого не может быть. Подожди… ты уверена, что он мертвый?

Александра вдруг ощутила биение сердца в ушах, как бывало с ней только в минуты крайнего волнения. Она со страхом ожидала продолжения разговора, но Светлана слушала молча. Говорила Лиза — все в том же странном темпе, с провалами и паузами. Наконец ее мать встрепенулась:

— Ничего не делай и никуда не езди! И не звони, нет, не звони! Я сейчас приеду! Слышишь? Мы что-нибудь придумаем. Ты не должна себя винить… Ты просто не понимала, что делаешь, как тогда, помнишь?! Жди, я сейчас выезжаю, из Москвы пробок не должно быть, за час доберусь!

Она сунула в карман замолчавший телефон и, не глядя на Александру, кинулась к выходу. Художница схватила ее за рукав:

— Что там случилось?

— Не ваше дело!

— Лиза попала в беду? Она на даче? Кто умер?

— Да пустите же! — Светлана с силой рванула руку и высвободилась. На ее искаженном лице внезапно появилась торжествующая улыбка. Так жутко мог бы оскалиться осужденный на казнь, узнав, что его злейшего врага тоже приговорили к смерти. — Кто умер? А, вам это будет интересно! Ваш любовник! Что, рады?!

И, не дав Александре опомниться, выбежала на лестницу, не затворив за собой дверь.

Художница медлила недолго. Она бросилась в погоню спустя несколько мгновений, но Светлана, словно преследуемая сворой бесов, неслась куда быстрее. Когда Александра оказалась на улице, перламутровая машина уже выезжала из подворотни. Рядом с ней, согнувшись, шел парень и выкрикивал что-то в открытое окно со стороны водителя. Александра, приблизившись, услышала:

— Я ваш номер записал и сообщил в местное отделение ГИБДД, а еще снял вас на телефон и уже выложил в Интернете… Жена не попала вовремя на работу, вы за это ответите…

В окне показалась яростно машущая рука. Мотор взвыл, и машина, резко развернувшись посреди переулка, унеслась в сторону Покровки.

Обратно на пятый этаж Александра взбиралась будто во сне. Она чуть не столкнулась со Стасом, отправлявшимся в свой традиционный утренний поход по окрестным магазинам, и не сразу расслышала его вопрос. Женщина обернулась, только когда он, повысив голос, повторил:

— Говорю, рыженькая уже ушла? Ты оглохла, Саша, за ночь?

— А хорошо бы оглохнуть, — вздохнула Александра. — Жить бы тихо, мирно, лишнего не знать. Ушла, давно.

— Телефончиком ее не поделишься?

— Понравилась?

— Чистый Боттичелли, — причмокнул Стас. — Неужели не натурщица?

— И не мечтай. Такая девушка не про тебя, старый развратник! Ты рожу-то свою давно в зеркале видел? Она на твой шрам как взглянула — вздрогнула!

— Врешь. — Скульптор потер глубокий шрам, пересекавший его лоб и придававший лицу свирепый, варварский вид, усугублявшийся нечесаной курчавой гривой и всклокоченной бородой. — Некоторым женщинам это нравится.

— А мне нет, — усмехнулась Александра.

— У тебя плохой вкус, — не обиделся Стас.

— Очень вероятно. Ладно, бегу, дела не ждут.

Женщина торопливо двинулась вверх по лестнице, боясь заплакать на глазах у изумленного соседа. Войдя в мастерскую, Александра с силой захлопнула дверь, ничком упала на тахту и вцепилась в подушку так яростно, что затрещала наволочка.

«Лыгин умер. Значит, Лиза снова поехала туда… Упорная. Нашла отца… Как все это случилось? Я, может быть, не узнаю. Позвонить ей сейчас, пока мать не приехала? Будет ли она со мной говорить?»

Александра взяла свой телефон, лежавший на полу у тахты, и набрала номер Лыгина. Звонок, раздавшийся на расстоянии вытянутой руки, заставил ее вскрикнуть от испуга.

— Этого еще не хватало! — Подбежав к столу, женщина схватила старый мобильник Лыгина и нажала клавишу сброса. — Она забыла у меня телефон отца!

Лиза также оставила страницы, вырезанные из молитвенника, и вороньи перья, в беспорядке разлетевшиеся по столешнице. Александра собрала «трофеи» в бумажный пакет. «Вот и поговорили!»

О сне она больше не думала. Женщина чувствовала себя такой бодрой, словно выпила целую кастрюлю кофе. Возбуждение было настолько сильным, что она не смогла бы ни вновь приняться за работу, ни взять в руки книгу, которую давно собиралась прочитать. Александра расхаживала по мастерской из угла в угол, пока не поймала себя на том, что двигается точно так, как ее неприятная гостья.

«В этой женщине есть что-то маниакальное, — думала художница, ежась и вытряхивая из пачки последнюю сигарету. — То, как она тараторит, жестикулирует, смотрит на тебя… Она внушает страх. К ней не хочется поворачиваться спиной. И этот нож! Правду говорил Олег, такой супруги лютому врагу не пожелаешь!» Вспомнив об Олеге, она вновь взяла телефон. Ей не терпелось поговорить о Лыгине с кем-то, кто его знал.

Олег ответил не сразу. Взглянув на часы, Александра поняла, что разбудила его. Но ей было все равно.

— Лыгин умер, — без предисловий сообщила она. — Слышал?

— Кто это, к черту… — после паузы хрипло выговорил собеседник. — Саша, ты?

— Я, просыпайся скорее. Лыгин умер. Теперь тебе не придется ему мстить.

Олег издал каркающий звук, прочищая горло. Потом, окончательно придя в себя, спросил, не сошла ли она с ума?

— С чего ты взяла, что старик отбросил коньки?

— Его бывшая жена сказала. Светлана.

— Откуда ты с ней знакома?

— О, я уже и с дочкой его познакомилась, а сегодня утром и с женой! Сами ко мне гуськом тянутся, знать бы только почему! При мне девушка позвонила матери, с дачи, она нашла там мертвого отца.

Только теперь Олег воспринял слова художницы всерьез и воскликнул:

— Так это правда?! Ну и номер! А он мне деньги должен!

— Получать придется с наследниц. — Александра была обескуражена таким меркантильным надгробным словом.

— Вряд ли это будет просто, — задумался вслух Олег. — Что из себя сейчас представляет девчонка, не знаю, я ее видел совсем еще зеленой… А вот вытрясти что-то из мамаши труднее, чем отнять кость у бультерьера!

— Много он тебе должен?

— Порядка двух тысяч евро. Забрал полгода назад несколько книг, обещал решить, что купит, что вернет, да так ничего и не купил, и не вернул… Я ему в таких делах верил как старому клиенту…

— Можешь забрать обратно книги.

— Удастся ли?

Александра никак не ожидала, что они вдруг примутся обсуждать такие приземленные темы. Смерть Лыгина оказалась как будто вторичной. Олег совершенно ею не впечатлился. Не выдержав, женщина напомнила:

— Он умер, понял? Что будем делать?

— А разве мы должны что-то делать? — удивился собеседник. — Это касается только его семьи, полагаю.

— Но мы… — запнулась Александра. — Ты и я… Мы же были его близкими знакомыми… Мы должны как-то поддержать вдову и дочь… Мне так кажется…

Эти неуверенные, бессвязные фразы не убедили даже ее саму. Александра сомневалась, должна ли хоть как-то проявлять себя в процессе подготовки к похоронам? Ей вспомнились обвинения, брошенные Светланой, и у женщины похолодел желудок. «Если я появлюсь на кладбище, она опять устроит безобразную сцену. Лучше уж держаться подальше, найти способ как-то увидеться с Лизой без матери. Я… виновата перед девчонкой, наверное. Отказала в помощи, почти выгнала на улицу. Но раз Лыгин все равно умер, это уже не имеет значения…»

— Ты здесь еще? — спросил Олег.

— Увы, да. Хотелось бы мне сейчас быть далеко… Наверное, ты прав, не стоит формально выражать соболезнования.

— Тем более что я ненавижу старика, а ты ему никто… Если только ничего не скрываешь? — не без ехидства осведомился мужчина.

Александра рассердилась:

— Вы с ума посходили! И ты, и эта безумная Светлана! Разговоры на одну тему, ниже пояса! Он пальцем ко мне не притронулся! Я не собираюсь ничего доказывать и клясться! Это идиотизм!

— А почему тогда злишься? — хладнокровно осведомился Олег. — Разве он был таким уж уродом? Женщины по нему в свое время с ума сходили… Красавец в духе Рудольфа Валентино. Немое кино, разрыв сердца. Он даже старился эффектно, подлец этакий! Так что обижаться тут нечего…

— Иди к черту!

— Да ты хоть в курсе, что была единственной женщиной, с которой он общался последние годы? Что ЕЩЕ может думать его бывшая жена… пардон, теперь вдова? Это же очевидно — тебя одну он подпустил так близко, тебе одной открылся, доверял… Думаю, он в жизни никому не верил, кроме тебя!

Это заявление обезоружило художницу.

— Правда? — спросила она изменившимся голосом и тут же осеклась, боясь выдать обуревавшие ее чувства.

То, что сказал Олег, задело ее глубже, острее, чем она могла ожидать. И в этот миг женщина запоздало спросила себя, как можно было столько лет обманываться, играя с самой собой в то, «как Лыгин мне ненавистен, надоел, как он меня раздражает…»

«А ведь я с самого начала была к нему неравнодушна, — думала Александра с той горечью, которая всегда оседает на дне неудач. — И если бы у меня хватило смелости это понять и выказать ему свою симпатию, кто знает? Кто знает? Может, я не была бы теперь так безнадежно одинока, а он… Он, возможно, был бы жив?»

— Интересно все-таки узнать, отчего он умер? — рассуждал тем временем Олег. — Ведь был здоров как бык. Даже противно. И лет ему было немного, всего шестьдесят пять. Позвоню-ка я безутешной вдовушке.

— Думаю, она еще не добралась до дачи, — заметила Александра и, помедлив, попросила: — Узнаешь новости, перезвонишь мне?

— Идет.

Александра отложила в сторону замолчавший телефон. В ожидании ответного звонка она не знала, чем себя занять. Взяла книгу и тут же отложила ее, не прочитав и строчки. Сделала бутерброд, но не смогла есть. Легла в постель и тут же вскочила. «Если бы у меня было снотворное! Поспать бы пару часов, всего пару, я едва держусь на ногах…»

Рецепт на успокоительное у нее имелся. Месяц назад, когда ей надоели хронические проблемы со сном, художница побывала у невропатолога. Аптека находилась на углу переулка, летом женщина ходила туда в домашних шлепанцах. Пересиливая слабость, Александра оделась. «Пройдусь, заодно потрачу последние гроши, куплю продукты… Пора бы принять душ, осточертело обливаться из кружки холодной водой… Но тащиться сейчас на Сретенку к Кате? Я усну на полдороге или, еще хуже, расплачусь. А уж если Катя дома и начнет расспрашивать, почему у меня такое лицо, я и подавно не выдержу, устрою истерику».

Катя, ее старая знакомая, с которой Александра дружила еще со времен учебы в Петербурге, жила неподалеку. Она была отлично осведомлена о том, в каких ужасных бытовых условиях существует подруга, и дала ей ключ от своей квартиры, чтобы та в любой момент могла приехать и принять душ, а также воспользоваться стиральной машиной. Ехать за этим на окраину Москвы в родительский дом Александра не решилась бы по многим причинам. Прежде всего потому, что на нее вылилась бы очередная порция упреков на тему «Вот до чего ты себя довела!»

На улице женщину встретила настоящая зима. Снег, который в этом ноябре так и не лег, теперь непрерывно падал огромными липкими хлопьями, мигом преображая город — мостовые, ряды машин, торопящихся прохожих. Все стало белым в считаные минуты. В воздухе запахло свежестью только что выстиранного белья. Александра остановилась, завороженная этой картиной. Внезапно ей захотелось уйти по переулку намного дальше аптеки — уйти неведомо куда, прочь от этого ветхого дома, от холодной захламленной мастерской, так пародийно и печально похожей на ее собственную неустроенную жизнь… И вновь ее пронзило сожаление о том, что она в свое время не объяснилась с Лыгиным. «Нет, мне не деньги его были нужны, не квартира, не дача. Мне был интересен он сам. И пусть мы не стали бы жить вместе. Но… встречаться иногда могли бы…»

Александра зашла в аптеку и купила лекарство. Заодно приобрела бутылочку минеральной воды и немедленно проглотила две таблетки — максимальную разовую дозу. Затем отправилась в магазин, где разменяла последнюю тысячную купюру. Там она обнаружила Цирцею. Кошка давно жила у нее, но никак не могла отвыкнуть от бродячей жизни и обходила окрестные магазины, выпрашивая подачки. Стоило черному зеленоглазому зверьку жалобно замяукать, как сердобольные продавщицы немедленно награждали его вкусными кусочками. Александра шутила, что кошка зачастую обедает плотнее, чем ее хозяйка.

Цирцея дипломатично сделала вид, что не имеет никакого отношения к вошедшей в магазин женщине. Вероятно, в ее сознании была четко закреплена истина, что кошка, имеющая хозяйку, не может рассчитывать на поддержку посторонних лиц. Александра уже не первый раз наблюдала эту комедию и потому не обиделась. Она даже гордилась своей смекалистой подопечной.

Набив покупками пакет, женщина вышла на улицу. Снег к тому моменту еще усилился, поднялся ветер. Она надвинула капюшон куртки и, согнувшись, направилась в сторону дома, стараясь отвернуться от летящих хлопьев. В кармане зазвонил телефон. Вслепую выхватив его, женщина торопливо ответила:

— Слушаю!

— Это я, — раздался голос Олега. — Знаешь, дела-то нехорошие. Во-первых, у Светланы отняли права. Ее остановили на выезде из Москвы. Какой-то хулиган разрисовал ей машину, патруль заинтересовался, попутно обнаружилось, что она чуть-чуть выпила. Но ты же знаешь, чуть-чуть тоже считается!

— Так она не доехала до дачи?! — Александра остановилась, пытаясь удобнее перехватить пакет, у которого расползались ручки.

— Нет, и девчонка до сих пор там одна. Светлана попросила меня поехать туда и сделать, что можно. Зачем эта дура напилась?!

— Нет, главное, когда успела?! Ко мне вломилась вроде трезвой…

— Так или иначе, сейчас она надралась! — отрезал Олег. — Наверное, купила бутылку и пила по дороге из горлышка… Я орал, чтобы она взяла такси и все равно ехала к дочери, но она расплакалась и принялась жаловаться на жизнь… Это очень в ее характере. Короче, ты со мной поедешь?

— Я?! — испугалась Александра.

— Ты, ты! — Олег уже не скрывал озлобления. — Да что с вами сегодня, милые дамы?! Простых вещей не понимаете! Я один не справлюсь — там же труп, и с ним девчонка, неизвестно в каком состоянии. И потом… Я ведь тебе худшее не сказал.

— Умоляю… — содрогнулась женщина. — Что может быть ЕЩЕ хуже?

— Сейчас узнаешь. Я-то думал, старик умер от сердечного приступа или чего-то вроде. А Светлана говорит, что он убит! В горле торчит нож. Так ей дочь сказала по телефону. Веселенькая история, не находишь?

Пакет выскользнул из руки Александры и грузно шлепнулся на заснеженную мостовую. Мандарины, которые женщина положила сверху, покатились по переулку, под уклон. Пронзительно оранжевые на белом девственном пуху — глаз художницы машинально отметил красивый эффект. Но ее сознание не отмечало ничего — ни вопроса, который обратил к ней прохожий, ни звука клаксона едущей навстречу машины, ни голоса, который все еще звучал в трубке. Олег о чем-то спрашивал, чего-то требовал, но она не понимала ни слова.

Глава 6

Мальчик, бегущий с таксой на поводке, остановился и с радостным восклицанием подобрал несколько мандаринов. Обнаружив, что они выкатились из пакета, валяющегося у ног женщины, прижавшей к уху телефон, ребенок сконфузился. Он сделал неуверенное движение, собираясь вернуть фрукты. Александра вдруг пришла в себя и отмахнулась:

— Возьми, возьми на здоровье!

— Спасибо!

Мальчишка помчался дальше. Коротконогая собака едва за ним поспевала, поскальзываясь на мокром снегу. Когти на ее лапах были выкрашены ярко-розовым лаком. Александра фиксировала подробности машинально. Ее чувства вдруг невероятно обострились.

— С кем ты говоришь?! — озадаченно спросил в трубке мужчина.

— С… Ни с кем.

— Ты в порядке? Голос какой-то загробный.

— Наверное, в порядке… — как во сне ответила Александра. — Но чувствую себя странно. Я только что приняла новые таблетки… Успокоительное. Нужно было ограничиться одной.

— Того не легче! — чуть не застонал Олег. — Одна напилась, другая наелась таблеток! Почему я один должен ехать спасать девчонку?! Почему я вообще должен туда ехать?

Александра усилием воли стряхнула оцепенение:

— Я поеду с тобой, конечно. Заберешь меня?

— Слава богу! Буду минут через сорок. Диктуй адресок… И главное, не усни!

Но, вернувшись домой и «на минуту» опустившись на тахту, женщина все же уснула. Сон был черный, глубокий, «сон утопленника», как она сама называла такое состояние. Выныривая из него на поверхность реальности, Александра всякий раз испытывала облегчение оттого, что проснулась, а не осталась навсегда в этой вязкой смоляной мгле, где нет ни красок, ни звуков, ни мыслей.

В дверь стучали. Открыв и впустив Олега, она попросила:

— Дай минуту, я умоюсь и найду зимнюю куртку. Никак не соберусь ее вытащить…

— Поторопись, не до нарядов, — бросил он, озираясь со все возрастающим недоумением. — Ты здесь обитаешь? М-да, не царские хоромы!

— Что и говорить. — Александра спряталась за ширмой и отвернула кран, подставив под тоненькую струйку ледяной воды сложенные горстью ладони. — Но я привыкла.

— Ты ведь, я помню, была замужем за тем парнем, из Архангельска… Как его звали?

— Мы с Федором давно разошлись. — Она плеснула в лицо водой и поморщилась от холода. — Потом я снова вышла замуж… Может, слышал имя? Иван Корзухин.

— Ну да, как же, лирический пейзаж… — отозвался гость. — Так вы были женаты? Надо же. Мне ни за что бы не догадаться. А с ним ты…

— С ним я не разводилась. Он умер. — Александра вышла из-за ширмы, промокая лицо полотенцем. — Есть время выпить кофе?

— Давай лучше остановимся где-нибудь на пути, — предложил Олег. — А вообще, надо бы поторопиться.

Через несколько минут они спускались по лестнице. Проходя мимо двери Сергея Петровича, Александра испытала приступ угрызений совести. «Нечего обещать, если не собираешься держать слово… А вдруг он без сознания? Вчера был совсем нехорош!»

Олег категорически отказался задержаться хоть на минуту и заглянуть к реставратору. Узнав, в чем дело, он присвистнул:

— Сашка, какая ты наивная! Да твоего страдальца давно след простыл! Сорвал с кого-нибудь на опохмелку и удрал «лечиться»! Ждет он тебя, как же!

И она была вынуждена безмолвно признать, что приятель прав. Сергей Петрович принимал ее заботы с благодарностью только в минуты крайней слабости, как этой ночью. Во всех остальных случаях участие Александры и особенно ее просьбы вести более разумный образ жизни вызывали у него раздражение.

…Пока старый бежевый джип с зацветшим от ржавчины боком тащился по городским пробкам, женщина дремала, устроившись с ногами на заднем сиденье и завернувшись в меховую куртку, которая была ей на три размера велика. Эту вещь когда-то одолжила со своего плеча Альбина, ужаснувшись, в чем ходит зимой подруга. Александра все собиралась купить себе что-нибудь зимнее и вернуть куртку владелице. Но Альбина под конец жизни поправилась настолько, что куртка была бы ей безнадежно мала, да и на улице больная женщина появлялась все реже… Теперь же, после ее смерти, Александра ни за что не рассталась бы с этой вещью уже по сентиментальным соображениям.

Когда миновали Кольцевую автодорогу и въехали в область, Олег свернул на обочину и остановился. Женщина подняла голову:

— Приехали?

— Вставай. — Он взял с переднего сиденья барсетку. — Тут рядом рыбный трактирчик. Я в это время обычно обедаю.

— Ты же так спешил… — Художница пригладила встрепанные волосы и недоуменно взглянула в окно. — Обедать?! Сейчас, когда нас там ждут?

— Управимся за полчаса. Пойми, как только вся эта заваруха стартует, нам до самого вечера не светит поесть.

Александра не спорила. Ей и самой не очень хотелось спешить. «Ничего радостного меня точно не ждет. А все самое плохое уже случилось!»

Эти слова кое-что ей напомнили. «Все самое плохое только начинается! — сказала, уходя из мастерской, Лиза. — Придет день, и вы очень пожалеете!»

«День пришел… И не какой-то там отдаленный, несчастье случилось через несколько часов. И видит Бог, как я жалею, что не вмешалась в ситуацию, не выполнила ее просьбу, хотя бы позвонить этим трем мужчинам из телефона отца! Может быть… Кто знает… Мое вмешательство изменило бы хоть что-то?!»

Она обедала, не глядя в тарелку, не замечая, что ест, уставившись в пустоту невидящим взглядом. Олег не нарушал ее тяжелой задумчивости. Он тоже о чем-то напряженно размышлял. Когда выпили кофе, мужчина мрачно сказал:

— Не надо бы нам вовсе туда ехать. Втянут нас в историю.

— Каким образом? — Александра тряхнула головой, отгоняя сонную одурь, навалившуюся после сытного обеда.

— Лыгин убит, так? — Ее сотрапезник подался вперед, понизив голос. — Что там случилось, неизвестно. Между прочим, полицию до сих пор никто не вызвал, если я правильно понял. Так что… Ничего там не трогай. Понятно?

— А почему не вызвали полицию?

— Ты дурочка, что ли? — Олег проводил взглядом проходившую близко от столика официантку. — Светлана потому и попросила меня туда подъехать прежде полиции, чтобы помочь девчонке. Я уж не знаю, правда, как… Но не идти же ей в тюрьму за отца! Ей и двадцати, наверное, еще нет…

— Ей девятнадцать лет, — машинально подтвердила Александра и вдруг вспыхнула. Только сейчас до нее дошел смысл туманных намеков, которые делал собеседник. — Ты думаешь, это натворила она?! Господь с тобой!

— А ты исключаешь такую возможность? — сощурился Олег. — Почему? Ты же ее не знаешь. Ни ее, ни эту семью… Ни обстоятельства…

— Лиза очень любит отца, для нее так много значило, что он ей вдруг позвонил… Они так и не поговорили, она не услышала звонка, поэтому вчера с утра поехала на дачу, рассчитывала его застать… — Александра говорила сбивчиво, видя по лицу сидевшего напротив мужчины, что слабые доводы совершенно его не убеждают. — В этих обстоятельствах не убивают!

— Я в таких делах не эксперт, — пожал он плечами, — но сдается мне, настроение — вещь переменчивая. Особенно у такой девушки, как Лиза.

— Что ты имеешь в виду?

Олег молчал чуть не целую минуту. Александра ожидала любых откровений. Она готовилась услышать о наследственном психическом заболевании, о неприятностях, в которые уже попадала девушка, о дурных компаниях… Но он произнес всего-навсего:

— Некоторые люди не умеют быть счастливыми. И других они тоже делать счастливыми не умеют.

— Что? Прости? — переспросила женщина.

— Если хочешь, я как-нибудь расскажу об этой семье, тогда ты меня поймешь. Не сейчас, конечно. Пора ехать.

И она послушно последовала за ним. Весь последний отрезок дороги Александра боролась со сном, проклиная себя за то, что приняла вторую таблетку. «А мне сейчас так нужна ясная голова!» Однако, несмотря на сонливость, она успела остановить Олега, который, въехав в черту городка, едва не пропустил поворот к дачному поселку.

— Стой! — вскрикнула Александра, завидев мелькнувший справа переулок. — Нам туда. Разворачивайся!

— Я тут был всего-то пару раз… — Проехав с десяток метров, Олег развернул машину. — Причем давно.

— Мне кажется, я тоже приезжала сюда много лет назад, — призналась женщина.

…Ей еще несколько раз пришлось сориентировать водителя, уже в поселке, когда машина ползла по скользкой, обледеневшей дороге к дому Лыгина. Наконец они остановились — почти вплотную к облепленной снегом красной «девятке», припаркованной прямо у калитки. Калитка, как отметила Александра, была приоткрыта.

— Машина Лизы? — спросила она, указывая на «девятку».

— Откуда мне знать, — Олег отчего-то заговорил очень тихо. — Я девчонку последний раз видел в том возрасте, когда у нее и прав-то быть не могло!

«Тогда что он может о ней знать? — спросила себя Александра, выбираясь из джипа и оглядывая проулок. — А до чего авторитетно заявил: “Такая девушка, как Лиза…” Ничего он не знает!»

Художнице не терпелось вбежать в дом… И в то же время она не торопилась. Стоя на дорожке, Александра выжидающе смотрела на дверь. Ей казалось, на крыльце вот-вот появится Лиза… Но дом молчал, немо созерцая гостей темными окнами.

Подошел Олег. Ему тоже было не по себе. Александра отметила его бледность, нервные движения рук — он будто перетирал что-то невидимое между ладонями.

— Не дай бог… Не дай бог… — бормотал Буханков.

— О чем ты? — Женщина тоже понизила голос до шепота.

— Не дай бог, она сделала что-то и с собой…

— Да ну тебя! — Рассердившись, Александра быстро пошла к дому.

Войдя в кухню, она задержалась лишь на миг. С самого начала женщина почему-то была уверена, что тело находится наверху, так же как и Лиза.

— Мы приехали! — крикнула она и осеклась. Собственный голос прозвучал незнакомо и жалко.

Не дожидаясь провожатого, женщина взобралась по лестнице. В мансарде было непривычно светло. В сорванные с окна одеяла куталась сидевшая на полу девушка. Александра остановилась перед ней, и Лиза подняла голову. Ее глаза были чуть приоткрыты. Пальцы глубоко погружены в спутанные пряди волос. Казалось, она находится в трансе.

— Где? — коротко спросила художница.

Но еще прежде чем Лиза безмолвно кивнула на тахту, Александра сама увидела неестественно длинное тело, чьи очертания пугающе обрисовывала наброшенная сверху простыня. «Я не помню, чтобы Лыгин был такой высокий!» — пронеслось на краю ее сознания.

— Ты нашла отца на постели? — спросила Александра, не решаясь дотронуться ни до плеча сидевшей на полу девушки, ни до тела Лыгина. Она внезапно перешла на «ты», такой маленькой показалась ей Лиза.

— Папа так и лежал… — ответила девушка, глядя в пол. — Я только накрыла его. Мне было страшно смотреть.

— Когда ты его нашла?

— Утром…

— Зачем ты снова сюда поехала?

Лиза отбросила с лица волосы и с немой мукой посмотрела на женщину. В этот миг показался Олег. Ни слова не говоря, он подскочил к девушке и обнял ее. Та судорожно, шумно вздохнула, ее плечи задрожали.

— Помнишь меня, мышка? — с наигранной бодростью заговорил мужчина. — Я тебя раньше мышкой звал. Я у вас часто бывал до развода, а потом несколько раз приезжал к тебе и маме, когда вы еще жили с ней вместе. Привозил деньги от отца…

— Помню, конечно… — прошептала она. — Дядя Олег…

— Просто Олег. — Он коснулся ее волос и тут же убрал руку. — Какая же ты стала большая! Уже не мышка, а настоящая Елизавета Дмитриевна. Ну, что случилось? Расскажи.

Успокоенная его ласковым тоном, Лиза справилась с душившей ее истерикой и довольно связно поведала о том, как решилась поехать на дачу в третий раз и непременно дождаться отца.

— Первые два раза все было как-то сумбурно. Мне даже казалось, я не до конца понимала, зачем приехала… Что мне здесь нужно?

— Но теперь ты поняла? — Олег взглянул на тахту и перекрестился. — Прежде чем мы вызовем «скорую» и полицию, нужно обо всем договориться.

— О… чем? — Лиза снова ссутулилась, уставившись в пол. — Я приехала, поднялась сюда… А он лежал на постели. И в горле…

— Ты не трогала нож, надеюсь? — сурово спросил Олег. — Ты же понимаешь, что это опасно? На нем могли остаться твои отпечатки!

— Я не прикасалась ни к чему, — прошептала девушка.

— Ну что ж… Уже неплохо. Значит, ты приехала и нашла тело… Никого не видела рядом с домом? Может, машину заметила? Прохожего? Соседа?

На все вопросы Лиза качала головой: «нет», «нет», «нет». И вдруг закрылась рукой, будто от удара. Александра поспешила на помощь:

— Хватит ее допрашивать, это еще впереди. Давайте я вызову полицию? Чего мы ждем?

— Надо убедиться, что все в порядке. — Олег даже не взглянул на нее. — В полицию я позвоню сам. Ничего тут не трогайте. Держите руки в карманах, если можно.

— Смысл? — пожала плечами женщина. — Я приезжала сюда позавчера вечером и чего только не касалась!

— Я тоже все перетрогала… — отозвалась Лиза.

— Ладно, главное, теперь будьте осторожнее! — Олег отправился вниз, на ходу доставая телефон из кармана куртки.

Александра присела на корточки рядом с Лизой.

Художнице было страшно находиться в такой непосредственной близости от трупа, но и бросить девушку она не решалась. А Лиза не изъявляла ни малейшего намерения покинуть мансарду. Завернувшись в груду одеял по уши, она неподвижно сидела на полу, скрестив ноги.

— Скоро все кончится. — Ничего другого Александре в голову не пришло. Впрочем, у нее не было уверенности в том, что Лиза услышала ее. Девушка не пошевелилась, продолжая разглядывать трещины в половице.

— Наоборот, все только начинается, — вдруг услышала ответ художница.

— Что? — Александра склонилась к Лизе. — Что ты имеешь в виду?

— Папино проклятье. Демона.

Три коротких слова прозвучали ясно, но Александра подумала, что ослышалась. «Девушка не в себе. Она в самом деле это сказала?»

— О каком демоне ты говоришь? — осторожно спросила она.

— О Бафомете, — буднично ответила Лиза. — Но это долго объяснять. И вы можете мне не поверить.

Александра вскочила как ужаленная:

— Что ты знаешь о Бафомете?! Расскажи!

— А вы что о нем знаете? — Затуманенный горестный взгляд девушки внезапно сделался цепким и колючим. — И откуда?

— От твоего отца!

Лиза втянула голову в одеяло:

— Ну и ну… Мама вот уверена, что вы — папина любовница, а вы клянетесь, что это не так. Но он никогда никому не рассказывал о Бафомете. Это чисто семейная история.

— Он и мне не рассказывал, — начала оправдываться Александра, — обмолвился как-то случайно… Ну прошу тебя, скажи — что за демон?!

Девушка не успела ответить. В мансарде показался запыхавшийся Олег.

— Вы так тут и сидите?! — изумился он. — Я думал, догадались на кухню перебраться. Лиза, вставай. Я вызвал полицию. Твоя мама приедет минут через десять. Она едва поймала такси.

— Дядя Олег… — вздохнула Лиза.

— Просто Олег, давай без «дядь». — Он помог девушке подняться с пола и, сняв с ее плеч одеяла, набросил на нее огромный овчинный тулуп, висевший на гвозде в углу. — Так вот теплее будет. Идем вниз!

Распоряжался он по-хозяйски, говорил громко. Лиза повиновалась ему покорно, даже с радостью. Было видно, как ей хочется передать кому-то тяжкое бремя самостоятельного принятия решений. Александра задержалась в спальне, когда эти двое уже спустились по лестнице.

Приблизившись к постели, женщина осторожно отогнула край простыни в изголовье. Она ожидала увидеть нечто ужасающее — окровавленное лицо, искаженное агонией, остекленевшие глаза… Но лицо Лыгина, изжелта восковое, было расслаблено и спокойно. Художница отвернула простыню ниже. Теперь стало видно нож. Захватанная деревянная рукоятка, широкое лезвие, наполовину вошедшее в горло.

Александра вернула простыню на место медленным, вкрадчивым движением сомнамбулы. У художницы возникло чувство, что она все видит во сне — мансарду с голым, ободранным окном, сквозь которое беспрепятственно льется белый снежный свет; покойника, накрытого простыней; себя саму, до странности спокойную, равнодушную, будто околдованную. «Это таблетки, — вспомнила она. — Мои таблетки. Все-таки хорошо, что я их приняла!»

— Саша, иди к нам! — раздалось снизу.

Спустившись, она застала Лизу в слезах. Девушка вдруг очнулась от оцепенения и разрыдалась, спрятав лицо в ладонях. Растерянный Олег стоял рядом со стаканом воды.

— Сделай что-нибудь! — понизив голос, потребовал он у Александры.

— Что же я сделаю?! — таким же театральным шепотом ответила она. — Разве что…

К счастью, успокоительное оказалось в сумке, а не в демисезонной куртке, оставшейся дома. Женщина вытряхнула из флакона две таблетки и на ладони поднесла их Лизе.

— Прими, так будет лучше. Тебе нужно немножко расслабиться.

Та послушно приняла лекарство. Запивая таблетки, Лиза облилась и вновь разрыдалась.

— Будешь давать показания, лишнего не болтай, — наставлял ее Олег. — Говори, что решила навестить отца, нашла его мертвым. Ничего не видела, ничего не знаешь.

— Но так же все и было… — всхлипывая, отвечала девушка.

— Вот-вот. Так и говори. Пусть они уж сами разбираются.

— Да что ты ее натаскиваешь! — вступилась Александра, заметив, что Лиза готова вновь разрыдаться. — Найдет она, что сказать. Посоветуй лучше, мне-то уезжать или остаться? Сейчас приедет Светлана. Ты понимаешь… Я боюсь сцены.

Олег знаком отозвал ее в сторону и еле слышно шепнул:

— А чего тебе бояться?

— Она думает, что я и Лыгин… Может вообразить, что мне его смерть была на руку… Откуда я знаю, что еще ей в голову придет?!

— Если ты уедешь, получится куда хуже, — авторитетно заявил мужчина. — Начнутся домыслы: зачем приезжала, почему удрала? Наплюй на все и держись как ни в чем не бывало. Ты, надеюсь, к этому, — он указал пальцем на потолок, — отношения не имеешь?

— Ты… с ума сошел?! — безголосо воскликнула Александра.

— Ну так и не переживай. Конечно, Светлана способна выдрать позвоночник у носорога, но сейчас она не боец. Я слышал ее голос по телефону. Она в шоке. Да и я рядом, в обиду тебя не дам.

Внезапно насторожившись, Олег повернулся к двери. Лиза подняла голову и вытерла слезы. В окно Александра увидела, что за оградой остановилось такси. Задняя дверца распахнулась, Светлана выбралась наружу и, спотыкаясь, бросилась к дому. Вид у нее был растерзанный: плащ расстегнут, волосы встрепаны.

Спустя мгновение она оказалась в кухне. Не взглянув ни на Александру, ни на Олега, женщина бросилась к дочери:

— С полицией объяснялась?

— Мы их ждем, — ответил за Лизу Олег.

— А ТОТ где?

Мужчина показал наверх. Когда Светлана сделала движение к лестнице, он ее остановил:

— Не стоит ходить. Чем меньше там наших следов, тем лучше.

— Но я хочу взглянуть! — заупрямилась Светлана, вырывая руку. — С ума сошел?! Чтобы я не имела права посмотреть, как умер мой муж?

Александра уже успела поймать на себе ее взгляд. Но едва взглянув, Светлана немедленно отвернулась. Художница ждала скандала, новых нелепых обвинений. Вдова же делала вид, что незнакома с нею.

Настояв на своем, женщина отправилась наверх. Спустилась она почти сразу. Лицо у нее было жесткое, словно скованное невидимым корсетом. Она едва шевельнула губами, глядя куда-то в угол:

— Как он умер?

— Ты же видела. — Лиза, переставшая плакать в момент появления матери, сидела прямо, настороженно следя за ней.

«Она тоже боится, что Светлана выкинет какой-нибудь номер!» — догадалась Александра.

— Ничего я не видела, — дернула плечом женщина. Достала сигареты, ощупала взглядом присутствующих. — Что вы все на меня уставились? Он же не зарезан, нет?

— Как раз да, — возразил Олег, услужливо чиркая зажигалкой. — А ты что же, думаешь иначе?

— Он дал себя зарезать, как жертвенное животное, так, по-твоему? — раздраженно спросила Светлана, прикуривая и разгоняя повисший перед носом дым. — Ты, видно, забыл, что он из себя представлял?! Прекрати реветь! — прикрикнула она на дочь.

— Но я не плачу, — обиженно ответила девушка.

Ее голос не был услышан. Светлана, раздраженно мотнув головой, снова повернулась к Олегу:

— Значит, он залез в постель, лег спать в спортивном костюме, а потом кто-то пришел и всадил ему нож в горло, так получается? Причем наш же собственный нож!

— Как — ваш? — насторожился Буханков.

— Нож для мяса, я его сама покупала сто… ну, не сто, а десять лет назад. Когда мы еще жили вместе.

— Таких ножей миллион, — фыркнул Олег. — Как ты можешь узнать какой-то нож, купленный десять лет назад?

Александра молчаливо с ним не согласилась. «Женщина твердо помнит любую ерунду, которую когда-то купила или хотела купить!» Лиза шевельнулась, будто хотела вставить слово, но сдержалась. Она вообще словно вдруг онемела. Не то начали действовать таблетки, не то присутствие матери влияло, но девушка казалась необычайно заторможенной.

Олег посмотрел в окно:

— А вот и полиция приехала. Готовьтесь морально…

— Без глупых советов, пожалуйста! — попросила Светлана, отчаянно затягиваясь затрещавшей сигаретой.

Все происходившее впоследствии оставило у Александры впечатление бесконечной и малоосмысленной суеты. Следом за первой машиной вскоре приехала вторая. Дом наполнился людьми в форме и в штатском. Кто-то снимал комнаты на камеру. Кто-то шумно возился, отпирая шкафы и выдвигая ящики. В комнату, прилегавшую к кухне, сперва пригласили Светлану, затем туда же позвали Лизу. Олег очень нервничал, оставшись ждать вместе с Александрой. Он не находил себе места, всем мешал, а когда его попросили не расхаживать из угла в угол, тоскливо уставился в окно.

— Почему их позвали вдвоем? — бормотал он. — Разве так делается?

— Откуда мне знать? — бросила Александра.

У нее раскалывалась голова. Она совершенно окоченела. Входная дверь была приоткрыта. Люди беспрестанно сновали из дома во двор и обратно. Хотелось горячего чаю, но вряд ли бы ей позволили хозяйничать на кухне.

— Только бы нас скорее отпустили… — вздыхала художница, стискивая виски ладонями.

Наконец в дверях соседней комнаты появились мать и дочь. В этот миг они были удивительно похожи, может, потому, что на их лицах застыло одинаковое подавленное выражение. Олег вскочил:

— Теперь я?

— Сказали, пусть сперва зайдет женщина, — равнодушно бросила Светлана. Продев руку под локоть дочери, она повела ее к двери. Лиза ступала послушно, как большая заводная кукла, сходство с которой довершал остекленевший взгляд.

— Куда вы? — устремился за ними мужчина. — Такси давно уехало, а Лиза за руль сесть не сможет. Ты посмотри, в каком она состоянии!

— Вас ждут, — неожиданно вежливо напомнила Светлана Александре. Та, встрепенувшись, отправилась в соседнюю комнату.

Она очень хорошо запомнила это помещение по тому давнему визиту, когда Лыгин впервые позвал ее на дачу, чтобы отдать на продажу вещи. Меблировка того же типа, что и в городской квартире, — вдоль всех стен тесно поставленные шкафы и буфеты с коллекциями. Только мебель простая, грубая, рыночной работы. Здесь уже не было резного красного и грушевого дерева, золоченых и бронзовых деталей. Самый старый и самый уродливый застекленный шкаф — двадцатых годов прошлого века — стоял с треснувшими стеклами, криво заклеенными полосками скотча. У окна приютился некогда красный, засаленный до черноты диван.

Александра не ожидала, что следователем окажется женщина, да еще довольно молодая, лет тридцати, не старше. У художницы немного отлегло от сердца, хотя особенно бояться было нечего. Где-то краем сознания прошла мысль, что женщине проще объяснить нелогичные вещи. «А в этой истории столько нелогичного!»

— Садитесь, — предложила ей следователь, представившись Ириной Вячеславовной. Фамилию, по своему обыкновению, Александра благополучно забыла, как только услышала. — Рассказывайте.

— Что?

У Александры начинался озноб. Она чувствовала себя заболевшей. Вместе с тем ее не оставляло отстраненное равнодушие ко всему происходящему. Как будто этот дом и все творившееся в нем существовало в одной реальности, а она сама — в несколько другой. Между ними была дистанция, не позволявшая ей ни плакать, ни бояться чего-то по-настоящему.

— Все, что знаете. — Художнице показалось, что жгучая молодая брюнетка, больше похожая на парикмахера, чем на оперативника, начинает раздражаться. — Я же не могу говорить за вас.

И Александра, мысленно подстегивая себя, постепенно рассказала то, что, по ее мнению, могло пригодиться следствию. Как и когда она познакомилась с Лыгиным, при каких обстоятельствах он пригласил ее на дачу в последний раз, а также все, чему оказалась свидетелем в тот визит и в это злополучное утро. Она ни словом не упомянула о злоключениях Лизы, полагая, что это личное дело девушки — рассказывать о таких вещах или умолчать. И конечно, Александра обошла стороной все, касающееся Бафомета. «Сперва Лиза должна рассказать мне об этом! Увильнуть у нее не получится, я найду ее через Олега. Он друг семьи, Светлана с ним на “ты”, Лиза зовет его “дядей”. Как бы я без него нашла способ позвонить ей, учитывая, что телефон Лыгина теперь у меня и звонить я могу только себе самой?!»

— Вы слышали, о чем я вас спросила? — Ирина Вячеславовна уже не скрывала недовольства.

— Что, простите? — Уйдя в свои мысли, Александра на миг перестала слушать.

— Я спрашиваю, вы хорошо знакомы с бывшей женой и дочерью этого человека? — Женщина заглянула в блокнот. — Лыгина Дмитрия Юрьевича?

— Совсем незнакома, — с чистой сов естью ответила Александра. — Со Светланой познакомилась только этим утром. А с Лизой вчера вечером. Обе сами ко мне в гости пришли. Без приглашения, кстати!

— А почему они вдруг вами заинтересовались?

— Ну… — замялась художница. — Ведь Лыгин пропал.

— А почему они именно у вас его искали?

Неприятная настойчивость, звучавшая в голосе Ирины Вячеславовны, заставила Александру содрогнуться. «И эта туда же! Нашипела ей змея в уши!»

— Понятия не имею. — Она постаралась, чтобы ее ответ не прозвучал грубо. — Может, не знали, кого еще спросить. Он был не очень-то общительным человеком.

— Хорошо… А дочка его вам не рассказывала случайно, зачем сюда вдруг поехала? Как я поняла, семья давно распалась, отец с дочерью не общался?

— Лиза поехала, потому что отец пытался ей дозвониться. Разговор не состоялся, она и решила узнать, в чем дело.

— Девушка ездила сюда, на дачу… сколько раз?

Александра подобралась, почувствовав, что вопрос задается не случайно. «Три раза… За сутки! Следующим закономерным вопросом будет: а зачем так часто? Чего она тут, собственно, не успела сделать за один раз, если возвращалась доделывать снова и снова?»

— Я не помню… Пару раз, — бодро ответила художница, когда молчание сделалось тягостным. — Хотела все-таки увидеться с отцом.

— А вы сами, когда были здесь ночью, не видели ничего подозрительного?

Александра отрицательно качнула головой.

— Ничего, что вас бы насторожило?

— Ничего.

«Не могу же я рассказать про подвеску! Это все равно что признаться в воровстве!»

— Да ведь, — все больше смущаясь, продолжала Александра, — тогда ничего и не случилось, правда? И когда Лиза приезжала сюда впервые, тоже? Только сейчас?

На эти нерешительные вопросы ей не ответили. Ирина Вячеславовна неожиданно простилась и попросила позвать Олега Буханкова.

— А с вами мы еще увидимся, я думаю, — пообещала она, записав данные Александры и пролистав ее паспорт.

Когда женщина вновь появилась на кухне, она сразу отметила, что народу стало значительно меньше. Сновавшие повсюду люди исчезли. За оградой, как она убедилась, взглянув в окно, осталась только одна машина из двух приехавших на вызов. В углу с равнодушным видом курил молодой мужчина в форме — уткнувшись в свой телефон, явно изучал какую-то игру. За столом сидел один Олег.

— Иди, тебя ждут. — Александра порылась в сумке в поисках сигарет. — Надеюсь, недолго задержишься. Ты ведь меня отвезешь в Москву? Не идти же пешком до шоссе!

— Конечно, нет. — Буханков поднялся из-за стола с видом крайней обессиленности. — А мамаша с дочкой уже убрались.

— Надеюсь, за рулем все-таки Лиза? Светлана не в себе! Она и переехать кого-нибудь может!

— За рулем Лиза… Но из-за твоих таблеток она стала ничем не лучше мамаши!

Олег пробыл в соседней комнате почти полчаса.

Александра нервничала, поглядывая на минутную стрелку. Пару раз выходила на крыльцо покурить, размять ноги. Дом выстыл до такой степени, что ей казалось, будто на улице теплее.

И в самом деле, воздух заметно смягчился. Выпавший снег стремительно таял, повсюду стояли глубокие лужи. На ограду села ворона, зябко прочистила горло и долго, пристально смотрела на женщину, застывшую на крыльце. Ворона напомнила ей ту, другую, о которой рассказывала Лиза. «А я не посмотрела в кабинете, под столом, на эту несчастную птицу. До птицы ли было, когда на постели лежал сам Лыгин?!»

Ворона снова каркнула, расправила крылья и, не торопясь, вспорхнула с ограды. Улетела она недалеко. Опустившись на плоскую крышу сарая, занимавшего угол участка, птица принялась что-то клевать с видимым удовольствием. Снизу Александра не могла рассмотреть, чем она лакомится.

За ее спиной хлопнула входная дверь. Обернувшись, женщина увидела Олега.

— Едем, — сквозь зубы проговорил он. — Всю душу вымотала мне эта красотка. Баба — следователь! Тут добра ждать нечего.

— Почему? — поинтересовалась Александра, еле поспевая за ним. Олег так припустил по дорожке, что брызги от луж летели во все стороны. — Что она тебе сказала? О чем спрашивала?

— Да не в том дело, что она говорила и спрашивала! — Усевшись за руль, мужчина яростно хлопнул дверцей. Александра поспешила устроиться на соседнем сиденье. Она испугалась, что в таком состоянии Олег способен уехать, забыв ее у калитки. — Важно, что она при этом думала!

— А как ты ЭТО можешь знать? — усомнилась женщина.

— Да уж догадался!

Машина рванула с места в карьер, мотор взревел, протестуя против скверной дороги. Только когда они ухнули в особенно глубокую яму, Олег слегка сбавил скорость.

— Она сразу, понимаешь, сразу об этом заговорила. — Сцепив зубы, мужчина выругался, протирая ладонью запотевшее лобовое стекло. Печка еще не успела заработать в полную силу, и старый джип, простоявший на холоде не один час, основательно отсырел. — Сразу стала спрашивать: а девочка нормальная? Голова у нее в порядке? А зачем она сюда поехала? А что она тут делала, как я думаю?

— И меня про Лизу спрашивала, — нахмурилась Александра. — Но это же неудивительно. Она дочь, в конце концов.

— Ага, и единственная наследница.

— Брось… — От печки по коленям уже потянуло волной тепла, но женщину вдруг затрясло. — Квартира и так ей досталась. А дача — какова ей цена? И район не престижный, и домик старый…

— Кроме дачи есть еще немало имущества, которое унаследует эта милая девочка, — отрезал Олег. — Причем она одна. Конкурентов у нее нет.

— Тем более логично, что ею интересуются.

Олег внезапно остановил машину. Александра, не имевшая привычки пристегиваться, схватилась за дверную ручку, чтобы удержаться на месте.

— Нет, ты меня не понимаешь! — прошипел он, поворачиваясь к изумленной спутнице. — Все очень, очень плохо и очень серьезно! И вопросы эти не зря задаются! Светлана узнала нож, так? Ну вот, Лиза тоже его узнала. Когда я провожал их к машине, она призналась мне, что именно этот нож схватила на кухне, когда была здесь накануне вечером. Видите ли, стало страшно!

Александра слушала молча. Ей тоже ярко вспомнился эпизод, о котором рассказала ночью Лиза. «Тот самый нож?! Надо же такому случиться… Кошмар. У Лизы не зря было такое перевернутое лицо, словно она увидела привидение! Ее отца убили ножом, который она накануне держала в руках!»

— Ей стало страшно… — повторил мужчина, неприятно, криво усмехаясь. — Есть люди, которым стоит пугаться только самих себя. Лиза как раз из этой породы!

— На что ты намекаешь?

— Она взяла этот нож не случайно. И не думаю, что все кончилось так, как она говорит. Лиза обмолвилась, что бросила нож на дорожку, через ограду, когда уезжала вечером. Но как нож, в таком случае, оказался там, где мы его сегодня увидели?!

Александра спрятала лицо в ладонях:

— Перестань, не хочу слушать! Она не могла убить отца!

— Лиза с детства удивляла родителей, — сухо ответил Олег. — Ты же ничего не знаешь. Вот ее мать, например, вовсе не уверена в невиновности дочки. Просила меня не бросать их в беде. Не хочется связываться, до смерти!

— Поехали, — пробормотала женщина, не отрывая ладоней от лица. — Прошу тебя, поехали. Я ни минуты не могу тут оставаться. Кажется, я закричу, если еще раз посмотрю на этот проклятый поселок!

К счастью, спутник понял ее настроение и тотчас тронул машину с места. Александра сидела с закрытыми глазами до тех пор, пока джип не перестало кидать из стороны в сторону на разбитой дороге. Они выехали на шоссе. Только тогда она глубоко вздохнула и, уронив руки на колени, проговорила:

— Ты обещал рассказать мне об этой семье.

— Стоит ли сейчас? — покосился на нее мужчина.

— Именно сейчас, — настаивала Александра. — Я слишком многое вынуждена принимать на веру, а мне это не нравится.

— Ты мне не доверяешь?

Ей послышалась в его голосе насмешка, но она, не смутившись, добавила:

— Я не начну думать о человеке, что он странный или опасный, если мне всего-навсего СКАЗАЛИ о нем это. Я хочу доказательств. Если ты, конечно, МОЖЕШЬ мне их предоставить.

Олег обиделся:

— Вообще-то, я не обязан перед тобой отчитываться, но уж ладно… Слушай и делай выводы сама.

Глава 7

…Он приехал в Москву из Питера двенадцать лет назад, сразу после окончания Академии художеств, не имея в перспективе ни жилья, ни работы, ни даже сколько-нибудь определенных планов. Лишь один номер телефона, записанный со слов старого знакомого реставратора.

— Я вез пару сумок с вещами, которые надеялся реализовать, — говорил Олег, не отрывая взгляда от шоссе. — Угадай, кому я позвонил, едва приехав в столицу?

— Понимаю, Лыгину, — отозвалась женщина.

— Верно. Тогда и имел честь познакомиться. Первое впечатление было сильное, ничего не скажешь! Я слушал его, как дельфийского оракула, боялся перебить, слово вставить… Это был главный авторитет на моем тернистом пути… И признаться, единственный в своем роде. Улавливаешь, о чем я?

Александра молча кивнула, спрятав пол-лица под высоко натянутым воротником свитера.

— Я продал ему половину своего барахла, и он дал мне несколько контактов, благодаря которым я сбыл и остальное. Все сложилось удачно. Я-то сперва не думал остаться в Москве надолго, но вышло иначе. Задержался, оброс знакомыми, освоился…

— А Лыгин? — нетерпеливо спросила художница.

— Его я видел часто. И каждый раз он меня удивлял. Просил найти редкие вещи или книги, а сам, не моргнув, избавлялся от еще более редкостных ценностей. Причем сумма сделки его не волновала.

— Синдром шимпанзе, — мрачно прокомментировала Александра.

— Именно, — согласился мужчина. — Я никак не мог понять, чем он конкретно интересуется. У каждого ведь есть свой конек. Любимая эпоха или тип вещей, мастера, наконец… Этот был как будто всеяден… Подавай ему все подряд — светские книги, религиозные, географические карты времен Елизаветы Английской, флаконы для благовоний, вышивки, кружева, предметы туалета… А потом его как будто тошнило всеми этими богатствами — он фонтаном изрыгал их обратно на меня, приказывал избавиться, продать поскорее… Он был похож на обжору, который кошмарно объелся всем без разбору и его вывернуло наизнанку. А через несколько минут обжора снова готов набивать брюхо!

Олег признался, что, хотя благодаря странностям Лыгина удавалось немало зарабатывать на его прихотях, сотрудничество с этим человеком быстро сделалось ему в тягость.

— …Несусветный скептик, самодур, порой даже хам. До омерзения скрытен. Говорить с ним было невозможно. Он признавал один стиль отношений: выполняй все его желания или катись! Со мной никто бы не посмел так обращаться… Я себя презирал за то, что терплю его выходки… Он стал для меня неким наркотиком. Чувствуешь, что от этой отравы нужно держаться подальше, но зависимость наступила, и время от времени снова тянет отравиться… И ненавидеть себя за слабоволие!

— О, я понимаю, — шепнула женщина в воротник свитера так тихо, что собеседник не услышал.

— Я не знал, что и думать о нем, пока меня не просветила Светлана. Как-то, в самом начале знакомства, я приехал к ним с заказанными вещами, а Лыгина черти унесли за границу. Предупредить меня наш «господин барон», конечно, не удосужился. Челядь, мол, для того и создана, чтобы регулярно получать по морде от господина! И вот Светлана должна была с ним созваниваться через третьих лиц, спрашивать, как со мной расплатиться и где взять деньги, потому что он увез всю наличность, а банковский счет оказался пуст. И я просидел у них целый день. С Лизой тогда же познакомился… Пришла из школы, смешная такая первоклашка, с рыжими косичками и тяжеленным рюкзаком. Ее няня привела. Помню, Лиза сделала мне книксен, такой глубокий, что чуть не упала. Дочь своего отца, что тут скажешь… А Светлана между кофе и звонками выложила мне всю подноготную мужа. Поговорить было не с кем, видно…

Тогда Олег впервые узнал неординарную историю своего клиента и покровителя. Рассказ о военнопленном, перед которым не устояла жена генерала, Александра уже от него слышала, но сейчас выяснились новые подробности. В частности, военнопленный оказался представителем одного из старейших дворянских родов Германии, бароном Карлом Варнбюлером. Красивый, великолепно образованный, воспитанный в рыцарских традициях, чуть ли не принц… Как перед ним могла устоять женщина, и до войны-то не любившая мужиковатого супруга, а теперь еще и глубоко убежденная в том, что генерал, как многие его высокопоставленные сослуживцы, вовсю развлекается с фронтовыми подругами? До нее стороной доходили вести о его изменах. Барон Варнбюлер, как особо себя не запятнавший и притом лояльно относившийся к советскому строю, пользовался поблажками в лагерном режиме и бывал в офицерском клубе на танцах. Там они и познакомились. Он читал очарованной жене генерала стихи Гейне и тут же переводил их на русский, в самых сложных местах переходя со слов на поцелуи. Результатом ухаживаний стал ребенок. История из анекдота превратилась в скандал. Развязка была самая печальная. Влюбленные разлучились, генералу пришлось искупать женин грех в лагере. А женщине, уж неизвестно в силу каких причин не получившей срока, после предстояло отбывать пожизненную каторгу в браке с ненавистным и озлобленным против нее мужем и с незаконным, пусть не по метрике, а по сути, ребенком на руках. В душе она носила вечный страх — вдруг кто вспомнит эту историю, намекнет, попрекнет?

— Но видно, генеральша все же гордилась своим отпрыском, раз нашептала ему на ушко, что не мужицких он кровей, — хмыкнул Олег, останавливая джип перед светофором. Приближалась Москва, все чаще приходилось ждать в пробках. — И Лыгин вбил себе в голову, что он на порядок всех умнее, лучше и благороднее. Кстати, папаша-то его, барон Варнбюлер, не был таким заносчивым. Он-то понимал, что тот, кто хочет жить долго, должен держать голову пониже… Лагерь этому быстро учит!

— Барон Варнбюлер, — проговорила Александра, — а дальше как? Фон унд цу Хемминген?

— Что? — насторожился мужчина. — Как ты узнала? Лыгин тебе рассказывал?!

— Ни слова. Но у него хранилась коллекция, принадлежавшая этому барону. С нее и началась наша эпопея. Прекрасное собрание шкатулок… Лыгин говорил, будто бы ее вывез из Германии некий генерал, и спихнул за смешные деньги, потому что цены ей не знал.

Олег поморщился, скривив лицо словно от зубной боли:

— Несусветная ересь! Я ведь отлично знаю, о какой коллекции ты говоришь, Саша! История эта — ложь. Шкатулки я высмотрел по немецкому каталогу, а в Германии на аукционе мне помогал старый приятель. Товар прибыл в Москву с курьером, в застрахованной посылке. Банально и очень удобно. Да и не такие уж они были редкие.

— Если те шкатулки нехороши, каких же тебе еще нужно?! А фарфоровая бонбоньерка императрицы Сисси? — запальчиво возразила Александра. — Та, с фиалками и аметистами?

— Имп… — едва не поперхнулся мужчина. — Императрицы?!

Сзади раздались негодующие гудки, и он, опомнившись, с запозданием тронул машину с места.

— За кого тебя держал Лыгин, не понимаю! — подал Буханков голос через минуту, справившись с волнением. — Эта бонбоньерка очень милая, конечно, и несомненно ценная. Но никакого отношения ни к императрице Сисси, ни к кому-либо из Габсбургов, Гогенцоллернов и прочих королевских семей Европы она не имеет. Увы.

— По-твоему, я дура?! — взвилась Александра. — А инициалы императрицы?! Корона и герб? Они ничего не значат, по-твоему? Это что, фальшивка?!

— Нет, зачем же. — Олег окончательно пришел в себя и говорил теперь со спокойной насмешливостью. Невероятно, но Александра вдруг различила в его голосе знакомые лыгинские интонации. — Не фальшивка, ни в коем случае. Просто королевский ювелирный дом после безвременной кончины Сисси учел ее невероятную популярность в обществе и выпустил ограниченную серию копий ее любимых бонбоньерок, в которых императрице ко Дню ангела ежегодно преподносились засахаренные фиалки. Инициалы — дань памяти и любви, а корону и герб они имели право изображать на всей своей продукции как поставщики двора. — И, с улыбкой взглянув на онемевшую спутницу, присовокупил: — Говорить, что бонбоньерка принадлежала Сисси, — это то же самое, что утверждать, будто ей принадлежат засахаренные фиалки, самые дорогие и престижные венские конфетки, которые нарасхват идут у туристов. Не совсем ложь… Но совсем и не истина.

— Я… ничего не знала об этом, — вымолвила Александра после паузы. — Это… ужасно. Я опозорилась, перепродавая бонбоньерку и рассказывая легенду Лыгина. Зачем?! Зачем он это сделал?! Ведь не гнался за деньгами, все отдавал за полцены! Зачем лгать?!

Олег отрывисто хохотнул:

— Ну, ему доставляло удовольствие морочить людям головы. Забирать их в свои руки, управлять ими. Он явно считал себя кукловодом, а всех остальных — куклами. И чем ближе к нему был человек, тем меньше он его ценил. Такой вот парадокс. Тебе обижаться нечего, с тобой он всего-навсего шутил. А вот его жене и дочке доставалось по полной программе…

Олег признался, что тогда, много лет назад, странная откровенность жены Лыгина его очень насторожила. Женщина изливала ему душу так горячо, что у него закралась мысль, а не решила ли она его соблазнить?

— Знаешь сама, многие начинают с жалоб на какого-нибудь «подлеца», а заканчивают вечер в более томной обстановке.

— Не знаю, — огрызнулась художница.

Если бы Александре час назад сказали, что ее настроение может испортиться еще больше, она бы не поверила. Но это случилось. «Как может покойник швырнуть в тебя грязью? Лыгин умудрился. Он не уважал меня настолько, что рассказывал несусветные байки… А я его уважала настолько, что ни разу ничего не проверила… Сколько сомнительного барахла я пустила гулять по рукам с его подачи?! Сколько “приятных сюрпризов” ждет моих клиентов, которые однажды узнают правду?!»

— Ну, ты из другого теста, — фыркнул Олег. — А Светлана как раз такая. Сейчас она выглядит старше своих лет, издерганная, глаза безумные… А тогда смотрелась этакой избалованной нарядной куклой.

Как раз так, как нужно этому стервецу. Недалекая, ничего из себя не представляющая. Ревновала она мужа ужасно. А беспокоиться-то стоило не насчет мифических любовниц, которые ей всюду мерещились… Искать беду надо было ближе!

— Плевать мне на нее и на…

Олег не дал ей договорить, с самым заговорщицким видом сообщив:

— Ей бы стоило внимательнее посмотреть… на дочку!

— Что?! — Александра дернулась, как от укола в бок. — Ну, это слишком! Знаешь, есть присловье: врать, как на мертвого! По-моему, ты этим самым сейчас и занимаешься! Возразить-то тебе некому!

— А я не намекал ни на что такое… — Олег открыто веселился, наслаждаясь смятением художницы. — Я хотел только сказать, что папаша воспитывал дочку очень своеобразно. У него, знаешь, было одно дорогостоящее хобби… Удивительное по нашим временам. А вот в средние века этим увлекался каждый уважающий себя дворянин и ученый, не желающий прослыть невежей… «Наука королей» — алхимия! Ничего общего с современной химией, имеющей чисто практический смысл. Как он мне сам объяснил, главная цель алхимии — это даже не трансмутация неблагородных веществ в благородные, а преобразование личности самого алхимика. Прижизненная алхимизация плоти, путь пророка Илии, который единственный из людей никогда не умирал, потому что был живым взят на небо… Я, искусствовед, книжный червь, копавшийся в старых рукописях половину жизни, иногда не понимал, что он говорит… А Лыгин вдалбливал эти постулаты в голову семилетней девчонке, которой впору было прыгать со скакалкой… И все это ею переваривалось самым диковинным образом.

То, что Лиза воспринимает отца не очень реалистично, Олег понял в тот самый день, когда Светлана ему исповедалась. Женщина рассказывала о невыносимом характере супруга, о его бесконечных капризах, на которые он тратил порой все деньги подчистую, так что семья сидела без хлеба. Жаловалась на то, что муж не соглашается с ней что-либо обсуждать, не желает признавать свои ошибки.

— Ну, обычный набор слез и слюней на тему «Какая я несчастная, погибла моя молодая жизнь!..» И тут в кухню входит Лиза. Смешная «мышка» с рыжими косичками. Постояла, почесала ногу и вдруг серьезно так заявляет: «Мама, ну ты же знаешь, что папа волшебник! Он не может быть как все!»

Это неожиданное заступничество пролило свет на многое, чему оказался свидетелем Олег. Он понял, что Светлана в самом деле не имела союзника и не могла продиктовать в этой семье ни единого, самого ничтожного условия. Ребенок целиком поддерживал отца, хотя совершенно не понимал его. Может, именно благодаря этому непониманию любовь и преклонение девочки росли день ото дня.

— Случается, что именно непонятное вызывает священный трепет… особенно у женщин. И тогда они путают это чувство с любовью. Не дают себе труда разобраться, кто перед ними — птица феникс или ворона в павлиньих перьях. Лиза смотрела отцу в рот… А этот рот изрыгал одну нелепость за другой.

Спустя год после знакомства с Лыгиными Олег узнал новые подробности этого странного сосуществования, которое он с трудом мог бы назвать семьей. Светлана пожаловалась на то, что муж начал вовлекать дочку в свои эксперименты.

— В качестве ассистентки, ты только подумай!

— Да что она могла, такая кроха?! — ахнула женщина, окончательно захваченная рассказом. — Они что, химические опыты вместе ставили?!

— Если бы химические, из девчонки, может, вышел бы толк. Поступила бы в университет на химфак или еще куда-нибудь. А то болтается с одной работы на другую, учиться не желает. Говорю тебе, Саша, отец ей вывернул мозги наизнанку. С тех пор у нее с головой не в порядке. Я сам был свидетелем того, как распалась эта семейка… Светлана проморгала момент, когда девчонку еще можно было спасти от этого сумасшедшего. Матери бы поторопиться…

…Олег был знаком с Лыгиными уже два года. В их доме никто не появлялся с такой регулярностью, как он. Светлана обращалась с ним по-свойски. Мужчина уже убедился в том, что она и не думала его соблазнять, а просто искала партнера для доверительных бесед. Лиза считала «дядю Олега» чуть ли не родственником. Даже сам Лыгин, патологически холодный и равнодушный, казалось, привязался к нему.

— Доверял-то он мне с самого начала, — с изумлением говорил Олег. — Просто удивительно! Человека не знает, а дает ему деньги, пускает в дом… Никогда не проверял, не контролировал. Мать честная, если бы я был каким-нибудь пройдохой, я бы его обчистил до нитки!

— Это не доверие, — хрипло ответила Александра. — Это высокомерие. Он считал для себя унизительным мараться об нас с тобой.

— Мм… Думаешь? А я не обижался на это. Все равно, дело прошлое. Покойникам надо прощать!

И к изумлению спутницы, Олег перекрестился на старинную белую церковь, которую они как раз миновали перед въездом в Москву.

— И вот как-то раз пришел я к ним, притащил тяжеленную сумку с книгами. Сразу что-то странное началось. Входная дверь приоткрыта, меня никто не встречает. Ни сам, ни Светлана… Даже «мышка» не выбежала. Потом я услышал, как где-то плачут…

Пройдя в дальнюю комнату, гость оцепенел. Мать и дочь, сплетя измазанные кровью руки, рыдали, уронив головы друг другу на плечи. Увидев человека на пороге, женщина вскочила и выставила вперед судорожно дрожащую руку. В кулаке она сжимала нож. Лиза зарыдала еще громче, отчаянно цепляясь за полу материнского халата.

— Я по глазам Светланы понял, что она вообще не соображает, кто перед ней. Пырнет ножом, а ее, этакую, и не посадят… Мне-то уж будет все равно, конечно. Начал с ней говорить, спокойно, о делах… Она немножко пришла в себя, стала отвечать. Нож положила. Я рассмотрел, что одна рука у Лизы порезана, выше запястья, а на Светлане вроде порезов нет. Конечно, первая мысль, что мамаша рехнулась и напала на девочку… А что я должен был думать? — Мужчина раздраженно дернул щекой, будто сгоняя невидимую муху. — Я спросил ее, зачем нож? Что случилось? И тут она выдала такое, что у меня в глазах потемнело. Нож, говорит, припасла для Димы. Он порезал девочку в каких-то своих целях, причем с полного согласия Лизы. Ему ее кровь была нужна. Как тебе это нравится?

Александра покачала головой:

— Странно.

— Более чем! — подхватил Олег.

— Нет, ты не понимаешь. Лиза обмолвилась мне, что женщина с ножом в руке — это кошмар всей ее жизни. И что это — ее мать. Не мужчина с ножом… Не отец. Почему? Если он виноват во всем один, а мать только пыталась ее защитить, почему Лиза…

— Почему, почему! — Буханков сердито повел плечом. — Потому что он для нее волшебник. Непонятно еще?

Лыгин так и не вернулся в ту квартиру в Сокольниках.

Ее он оставил жене и дочери, а сам переехал на Яузский бульвар, в квартиру недавно умершей матери. Вдова генерала, из-за собирательской мании сына простившаяся уже с большей частью наследства мужа, сохранила только эту «двушку».

— Ты ведь там бывала? — спросил Олег. — Меня вот ни разу не пригласили. После развода Лыгин встречался со мной только на нейтральной территории. Уж не знаю, что у него в голове замкнуло.

— Бывала, но давно, — ответила женщина. — Квартира уже несколько лет принадлежит Лизе.

— Мудро! Иначе покойник и жилье бы пустил по ветру. Все, чего он касался, превращалось в прах. И деньги, и вещи, и, что самое страшное, люди… Знаешь, может быть, ему частично удалось то, к чему он стремился. Найти свое бессмертие, свой философский камень… Он мне говорил, что камень — это метафора. Возможно, его никогда и не извлекали, что бы там ни шептали об успехах великих Джона Ди и Никола Фламмеля. А вот бессмертие — реальность. Он так серьезно рассуждал о том, что наряду со смертными людьми в мире живут и бессмертные — малая горстка умудренных горьким знанием, пригубивших от запретного источника…

Александра уже не в первый раз отметила, что, стоило Олегу коснуться темы алхимии, его речь поразительно менялась. Он вдруг начинал говорить запальчиво, с придыханиями, будто ему не хватало воздуха. «Лыгин очаровал его своими россказнями, как очаровал бедную девочку, глупого “мышонка”, слепо путающего друзей и врагов… Она боится матери, взявшей нож, чтобы защитить ее от изверга, и обожествляет чудовище, которое, может, зарезало бы ее…»

— Ты слушаешь? — донесся до нее голос Олега. — Я говорю, что, хотя он уже мертв, я думаю о нем, как о живом, никогда не умиравшем. Как будто тело, которое осталось на даче, — просто отжившая старая оболочка, к которой он охладел, как охладевал ко всему на свете. Лыгин сбросил это тело, как змея кожу.

— А для меня очевидно, что ему кто-то помог, — отрезала Александра.

Мужчина покосился на нее, и в его взгляде она прочитала вопрос.

— Что? — по-прежнему резко спросила женщина.

— Значит, ты признаешь, что это не самоубийство?

— Какое, к дьяволу, самоубийство! Он лежал на постели в позе египетской мумии! Под головой подушка, на простыне — ни складочки. Никакой агонии там не было! Его так уложили уже ПОСЛЕ.

— Все верно, — кивнул Олег. — Это жертвоприношение.

— Жертво…

— Ну да, это же ясно. — Буханков заговорил со снисходительным превосходством: — Лыгин сотни раз возвращался к этой теме, она была для него идеей фикс. Жертвоприношение, через которое обретается бессмертие. После совершения определенных ритуалов, разумеется. Вызывается божество, которому предлагается сперва кровь птицы, потом девственницы, потом — самого алхимика. Если жертвы были приняты благосклонно, алхимик вправе предположить, что ему обещали бессмертие.

— Но это же самая банальная, грошовая черная магия!

Шокированная художница не могла опомниться от услышанного. Лыгин пал в ее глазах так низко, что она готова была отхлестать себя по щекам за то, что годами преклонялась перед психопатом и ничтожеством. Перед этим рассказом померкла даже «бонбоньерка императрицы Сисси», которая, как казалось Александре, позорным клеймом припечатала ее самолюбие.

— Ты слишком строга к нему. — Олег по-прежнему говорил тоном знатока, просвещающего дилетанта. — Набор средств и способов заимствован у черной магии, что и говорить… Но общее между колдуном и алхимиком только то, что они приносят жертвы силам, обожающим кровь. Кто является на их зов, они и сами не понимают. Дьявол в личине ангела? Инкубы и суккубы, иссушающие плоть огненными страстями и видениями? Двуликое божество, Бафомет, темный бог Жака де Моле?

Александра вздрогнула, но удержалась и промолчала, хотя понимала, что Олег, как никто другой, мог бы просветить ее относительно подвески сожженного инквизицией Великого магистра ордена тамплиеров.

— Какому демону приносил кровавые жертвы Жиль де Рэ в своих замках Тиффож, Шамтос и Машкуль, где и сейчас трава не растет, потому что эти места прокляты богом и людьми? Он жаждал богатства, одновременно расплавляя свое огромное состояние в тигле алхимика… Он жаждал бессмертия, власти и славы, равной божественной, хотя был увенчан властью и славой как ни один маршал Франции ни до, ни после него. А кому служил его страшный современник на востоке Европы, родившийся в тот год, когда сожгли Жанну Д’Арк, валашский господарь Влад Дракула? Христу? О да, он последним в истории Средних веков пронес крест до самых границ Османской империи. Освободил от турков весь Дунай немыслимо малыми силам, без помощи и поддержки других государей… Но слава кровавого безумия, шлейфом тянувшаяся за этим человеком-драконом, оказалась весомее его заслуг перед христианством. И Дракула, и Жиль де Рэ, иначе Синяя Борода, оба были искушенными алхимиками и призывали бездну. Они умерли у всех на глазах. Валашского господаря пронзили копьями и отсекли ему голову, отослав ее в дар султану. Маршала де Рэ, освободителя Орлеана, сожгли так же, как сожгли десятью годами раньше его соратницу Жанну. Но молва подарила этим кровопийцам вечную жизнь… Да и впрямь, мертвы ли они?

— Ты… всерьез? — опасливо спросила Александра.

— Они живут только в страшных сказках, ты скажешь. Но они… живут! Лыгин хотел бессмертия. Это я знаю точно, это было единственное, к чему он не охладевал, а горел все сильнее. Но масштаб у него, конечно, был не тот. Рядом со средневековыми титанами духа он — просто насекомое. — Олег произнес этот приговор с нескрываемым наслаждением. — Считал себя сверхчеловеком, но не сделал ровным счетом ничего, чтобы это доказать… Хоть бы мне! Тащился по жизни, растрачивая отцовское наследство в бессмысленном собирательстве… Ничего не создал, никому не послужил. Даже — прости господи! — никого не убил ради идеи. Он и в Бога не верил, хотя не раз говорил, что верит в дьявола. А разве можно верить в дьявола, не веря в Бога?!

Мужчина снова начал задыхаться. Машину он вел автоматически, почти не глядя, и Александра полагала, что, если бы напомнила ему, что он за рулем, Олег удивился бы.

— Вот, Саша, собери воедино все, что я тебе рассказал, и прикинь, что там на самом деле случилось…

— И что же? — Женщина устало прикрыла глаза.

— Жертвоприношение, — шепотом сказал ее спутник. — Ворону под столом заметила?

— Нет, — кратко ответила она.

— Жаль… Сейчас скажешь, что я выдумываю… Но она там была. Убитая птица. А сам Лыгин с ножом в горле. Я сразу понял, что все это значит.

— А кровь девственницы? — напомнила Александра.

— Я уверен, если осмотреть Лизу, у нее на руке обнаружится свежий порез. Девственница ли она? Я в этом не сомневаюсь. Это по глазам видно.

— Ишь, знаток! — Художница дернула уголком рта. — Значит, ты полагаешь, что Лыгин повторил ритуал, из-за которого с ним развелась жена?

— И на этот раз довел дело до конца. С помощью своей верной ассистентки.

Открыв глаза, Александра повернулась к Олегу:

— С помощью?..

— Ну да. Что ты на меня так смотришь? — покосился Буханков. — Она и нанесла удар, кто же еще. Самоубийство ритуалом исключено. Такие жертвы Бафомет не принимает.

— Она не могла убить отца! — выкрикнула Александра. — Останови! Останови здесь!

Олег часто заморгал, будто проснувшись, и свернул в правый ряд. Машина остановилась у бровки тротуара, тонущего в ржавой каше непрерывно падающего и непрерывно тающего снега. Александра выпрыгнула в лужу и быстро пошла прочь, на ходу застегивая куртку. Она не оглядывалась, но была уверена, что Олег идет за ней. Ей все слышалось его тяжелое дыхание за спиной.

Остановившись наконец, женщина обернулась. Рядом никого не было.

«И черт с ним! — в сердцах подумала Александра. — Жалко только, не успела денег попросить в долг. В кармане ни копейки… Ну ничего, не в первый раз голодать. И к тому же лучше не связываться с психом! Он сам сумасшедший, такой же как Лыгин, если не хуже!»

Откровения Олега произвели на нее двойственное впечатление. Рассказ об алхимических увлечениях покойного коллекционера оглушил женщину, она ощущала себя контуженной. Но версия о причастности к смерти Лыгина его дочери задела ее еще сильнее.

«Какое мне дело до этой семьи? Почему меня затягивает эта трясина? Не принимать ничего близко к сердцу — вот лучший рецепт для долгой жизни. Ведь бессмертия, в отличие от Лыгина, я достигнуть не надеюсь…»

До дома она добралась через полтора часа. Смертельно уставшая, голодная, женщина ощущала себя заболевшей. Мерзнуть она давно привыкла, но стылый дачный дом, в котором притаилась смерть, как будто впрыснул свой холод в саму ее кровь. Взобравшись по лестнице, Александра обнаружила воткнутую в замочную скважину записку. Прочитав ее при свете зажигалки, с облегчением вздохнула: «Правду говорят, черная полоса не может продолжаться бесконечно!» Оказалось, приезжал старый знакомый, задолжавший ей некогда двести долларов, и, не застав художницу дома, оставил деньги у скульптора Стаса, с которым также был знаком.

Александра немедленно спустилась на третий этаж. Дверь в мастерскую Стаса была полуоткрыта. Сам скульптор вряд ли вообще замечал, имеется ли у него дверь, но его верная прислужница, нянька и модель Марья Семеновна всегда запиралась на три замка, боясь воров и маньяков.

— Есть кто? — громко спросила Александра, входя в прихожую. Она ступала осторожно, боясь опрокинуть одно из ведер с мокнущими тряпками, которыми было уставлено все помещение.

— Заходи, — раздался из дальней комнаты зычный голос хозяина мастерской.

Добравшись до обитаемой зоны, Александра обнаружила там, кроме Стаса, Рустама и еще нескольких знакомых ей художников. Двое из них когда-то занимали мастерские на четвертом этаже, но вынуждены были выехать, когда там провалился пол. Стас шутил, что теперь очередь за обитателями третьего этажа — за ним самим и Сергеем Петровичем. «Когда у нас окончательно рухнет потолок, останется только Рустам на втором и Саша наверху, в своей голубятне. Можно будет делать ставки на то, кто сбежит отсюда последним!»

— Привет. — Александра кивнула собравшимся за столом мужчинам. Она успела заметить две опустошенные бутылки водки на полу и одну початую — в центре столешницы. — Празднуем?

— Поминаем, — огорошил ее Стас. — Выпей и ты. Сергей Петрович умер.

— Господи… — Ошеломленная, художница машинально приняла наполненную стопку и так же непроизвольно поднесла ее к губам. Опомнившись, поставила стопку на стол: — Не могу, запаха ее не выношу. Когда это случилось?

— Не знаем. Он ведь жил один.

— Вчера ночью я видела его, говорила с ним. — Женщина поднесла ледяную ладонь к пылающему лбу. — Он снова выпил. Я еще подумала, что это может быть последний гвоздь в крышку его гроба.

— А моя прекрасная сильфида, — так нежно скульптор звал Марью Семеновну, — сегодня после обеда ходила в магазин, и что-то ей в голову стукнуло зайти к Сергею Петровичу. У нее ведь ключ имеется, она там когда-то убирала… Пока было что убирать. Нашла его мертвым, на полу.

— В спальне?

— В прихожей, — качнул головой Стас. — Я его видел. Он как будто полз к двери. Немного не дополз. «Скорая» приезжала, врач знакомая, она нашего старикана уж пару раз откачивала. Сказала: «Удивительно, что столько еще протянул!»

— А выпить все-таки нужно, — наставительно поучал женщину прежний сосед с четвертого этажа. — По такому поводу — необходимо.

— А мне сдается, что поминать водкой человека, погибшего из-за водки же, нехорошо. Мой муж умер от этой отравы… И пить я не буду.

Александра поманила Стаса за собой. Вместе они вышли из комнаты.

— Зря ты выступила, — сказал скульптор, доставая из кармана халата две сложенные купюры. — Вот, тебе долг занесли.

— На похороны скидываемся?

— Разумеется. Кто еще хоронить будет? У старика же никого нет. Вот морока, искать его родню… Он был откуда-то из Воронежа… Нет, вру, из Липецка.

— Возьми мою долю. — Александра попыталась вернуть одну купюру, но мужчина отверг подношение рыцарским жестом:

— Оставь себе. Я же знаю, ты сейчас на мели. Я и за тебя внесу. С одного типа за бюст получил. Бронзовая ряха — во!

— Спасибо… — Она спрятала деньги. — Разбогатею — отдам.

— Ты разбогатеешь… — отмахнулся Стас. — И не возьму я с тебя ничего. Ты же старика сколько раз откачивала, не ради удовольствия, надо полагать, и не на его шикарное наследство метила? Так что свое заплатила.

Поднявшись в мансарду, женщина едва нашла силы раздеться. Рухнув на тахту, она закуталась во все имеющиеся одеяла и какое-то время лежала, сомкнув горевшие от усталости и недосыпа веки, слушая, как в ушах бьется кровь. Александра надеялась уснуть немедленно, она призывала сон, но он будто дразнил ее, кружа по краю воспаленного сознания и не овладевая им полностью.

«Можно принять еще две таблетки, — сообразила она, ежась под грудой одеял в медленно согревающейся постели. — И нужно выключить телефон. Заперла ли я дверь? Сумасшедшая. Вот именно, я тоже стала сумасшедшей. Эти двое ненормальных, Лыгин и Олег, заразили меня своим безумием!»

Женщина выбралась из постели и убедилась в том, что дверь действительно отперта. Повернула ключ в замочной скважине. Налила стакан воды из чайника, порылась в сумке…

— Что за черт? — пробормотала Александра, вновь и вновь перебирая мелочи. — Где пузырек?

Она высыпала на стол все содержимое сумки, проверила карманы. Обшарила куртку. Флакона с лекарством след простыл.

«Последний раз я доставала его на даче, дала две таблетки Лизе… А потом? Потом я сунула его в сумку или… Конечно, забыла там, идиотка!..»

Выругав себя, женщина погасила верхний свет, оставив лишь слабенький ночник, и вернулась в постель. Электрическая батарея, стоявшая у тахты, жарила на полную мощность. Углы огромного захламленного помещения терялись в сумраке. И комната казалась меньше, уютнее, теплее. По крыше, совсем близко, барабанил все учащавшийся дождь. В такие минуты Александра любила свое неустроенное жилье, прощая ему все неудобства и даже находя в них прелесть.

Закрыв глаза, женщина медленно погружалась в сон. Перед ней поплыли смутные тени, постепенно приобретавшие очертания. Вот из сгустка мрака материализовалось лицо Лыгина, чеканное, суровое. Его тут же сменило бледное личико Лизы с остановившимися бирюзовыми глазами. А вот ворона, нахохлившаяся, сидя на ограде. Открыв клюв, птица каркнула раз, другой… Хриплый крик диссонансом врывался в уже установившееся течение сна…

…Звонил телефон, который Александра забыла выключить. Она лежала и ждала, когда звонок умолкнет, но, стоило настать тишине, телефон начинал звонить снова. Кто-то твердо решил с ней поговорить.

— Проклятие какое-то!

Вскочив, женщина выхватила телефон из груды мелочей, валявшихся на столе. Номер, отображавшийся на дисплее, был ей незнаком. Ответив, она услышала далекий, приглушенный, будто пропущенный через толстое одеяло, голос Лизы.

— Алло… Алло…

— Что случилось?! — выкрикнула Александра.

— Я вас разбудила? — осведомилась девушка.

— Как тебе сказать…

— Значит, вы спали. Извините. Я только хотела убедиться в том, что вы живы.

— Жива?! — Александра ощутила, как ее шея и грудь покрываются «гусиной кожей». — Что за идея?! Конечно, я жива!

— И никто из ваших близких еще не умер?

Женщина хотела ответить отрицательно и посоветовать собеседнице как следует выспаться… Но губы будто судорогой свело. Пауза затянулась, и Лиза повторила:

— Никто среди ваших близких не умер?

— Умер… — Александра услышала свой голос словно издалека. — Сосед.

— Когда?

— Точно неизвестно. В течение последних суток.

— Я знала это. — В голосе Лизы прозвучало удовлетворение, ужаснувшее Александру. — Я знала, что кто-нибудь еще умрет.

— Почему?! Почему?!

— Тот, кто пришел из бездны, всегда забирает две жертвы.

— Кто пришел, Лиза? — Теперь женщина вовсе не расслышала собственного голоса. Но девушка каким-то чудом разобрала ее слова.

— Двуликий, — серьезно ответила она. — Он заберет двоих.

— Это то, о чем ты мне говорила на даче? Бафомет? Проклятье твоего отца? Демон? Ты хочешь сказать, что он забрал две жертвы — твоего отца и моего соседа?

Александра чувствовала, что реальность рушится, искажается. «Я действительно это произношу?

И меня правда это пугает?!» Но еще более ирреальным был ответ, прозвучавший в трубке.

— Нет, — печально сказала девушка. — Он забрал вашего соседа… И заберет еще кого-то. Второй жертвой станет женщина. Ему всегда требуются мужчина и женщина. У него два лица… Но это трудно объяснить.

— Не так уж трудно, — хрипло возразила Александра. — Предположим, я это знаю. А ты уверена, что Двуликий не удовлетворится двумя смертями?

— Одной смертью, — поправила ее Лиза. — Мой отец для него отныне не мертв. А вот за вами он может прийти.

В трубке раздались частые гудки. Связь прервалась.

Женщина отняла телефон от уха с такой осторожностью, словно он мог взорваться.

— Как все это понимать? — обратилась она к тишине, притаившейся в темных углах мансарды. — Мне сейчас угрожали или меня пытались предостеречь?

Глава 8

Утро было белым, каким может быть только позднее ноябрьское утро, щедро засыпанное выпавшим за ночь снегом. Александра, лежа в постели, смотрела в высоко прорезанное мансардное окошко и гадала, сильно ли намело за ночь. Когда она наконец встала и подошла к окну, реальность превзошла ее ожидания. Тротуары покрылись сугробами. На мостовой в снежной каше пополам со льдом буксовали медленно проезжавшие машины. Деревья в крохотном скверике на углу переулка согнулись под тяжестью липкого снега вдвое.

Улыбаясь, женщина чуть приоткрыла створку окна, чтобы впустить в мастерскую наполненный снеговой свежестью воздух. Она любила едва установившуюся зиму, пахнущую только что разрезанным ледяным арбузом. Недолговечная белизна, которой почти всегда было суждено смениться грязью оттепели, пленяла, как все красивое, что живет недолго. В такие дни начала зимы Александра обычно брала этюдник и уходила на натуру, хотя почти забросила живопись. Этюды потом грудами валялись в углу мансарды, и, перебирая их, вспоминая одну минувшую зиму за другой, женщина всякий раз убеждалась, что ее воспоминания намного живее и красочнее, чем эти наброски, выполненные, казалось, чьей-то чужой рукой — равнодушной, холодной и бесплодной.

«Хорошо, что у меня хватило мужества осознать факт, что в живописи я ничего не добьюсь, — думала Александра, умываясь и возясь с плиткой. — Еще лучше, что я не сочла это концом света. Жизнь продолжается вне зависимости от того, гений ты или посредственность. Некоторые даже рассчитывают на бессмертие. О, господи…»

Едва вспомнив о Лыгине, она упала духом. Вчерашние откровения Олега как будто отчасти заслонили от нее гибель коллекционера. Утром истина предстала во всей наготе. «Он мертв, а я никак не могу в это окончательно поверить. Мне все кажется, что с ним нужно считаться, как с живым. Будто он еще может вмешаться в мою жизнь, потребовать чего-то, приказать — в своей обычной “любезной” манере!»

Александра попыталась отвлечься работой. Взялась за пейзаж, который реставрировала, но через час бросила его. Третьеразрядная картина надоела художнице так, будто она всю жизнь видела ее перед собой. «Это и есть моя жизнь — посредственные полотна, безумные коллекционеры, навозные кучи и редкие жемчужные зерна, которые я в них иногда нахожу… И миражи, бесконечные миражи, за которыми я гонюсь. Прах, порождающий прах. Ведь все мы, собиратели древностей и редкостей, ловцы праха. Мы пытаемся удержать в плену ускользающее время… Но оно проходит безвозвратно, а нам достаются лишь осколки, обрывки прошлого, которые мы, безумцы, выторговываем друг у друга по бешеным ценам!»

Александра отмыла руки от краски и достала из сумки молитвенник Джейн Грей, с которым не расставалась после того, как узнала о его действительной ценности. «Не хватало еще, чтобы книгу украли. А сумку оторвут только вместе с рукой!»

Усевшись за стол и грея озябшие пальцы о кружку с горячим кофе, женщина разложила перед собой пергаментные страницы, покрытые пятнами засохшей крови. Одну за другой, она вкладывала их в искалеченный молитвенник. Число срезов и страниц совпало. Срезы были ровные, их явно выполняли по линейке. Закрыв разом припухший молитвенник, женщина задумалась.

Она понимала, что у нее в руках случайно оказались важные улики. Хотя с молитвенником была связана лишь смерть бездомной птицы, непосредственно вслед за ней погиб человек. «Эти страницы нужно отдать следователю… По крайней мере сказать о них. И объяснить всю их ценность, чтобы, не дай бог, с ними ничего не случилось!»

«Почему же ты, когда объяснялась с Ириной Вячеславовной, ни словом не обмолвилась о молитвеннике?! — возражала Александра самой себе. — Рассказала бы заодно и о подвеске! Нет, голубушка, я тебя знаю. Будешь молчать, пока не спросят. Будешь твердить свое: “Это же всего лишь воронья кровь. Ведь расследуется не убийство вороны!” И ты отчистишь эти страницы и вошьешь их в молитвенник. И будешь гордиться тем, что спасла уникальную вещь. И займешься всем этим прямо сейчас!»

Следующие два часа женщина отмывала кровь щадящими растворителями, едва касаясь страниц, опасаясь повредить краску и чернила. Большинство пятен Александра не решилась даже тронуть, лишь отряхнула жесткой кисточкой. Кривые иглы для сшивания пергамента у нее имелись. Их когда-то подарила подопечной Альбина, откопавшая эту редкость на блошином рынке во время поездки в Англию. Александра пускала их в дело всего пару раз.

«Но подходящего шелка нет, — с досадой констатировала женщина, порывшись в своих запасах. — Тот, что есть, «супербелый», не годится. Тут нужна «слоновая кость» или «чайная роза». Придется покупать. Хорошо, хоть деньги кое-какие появились…»

Прибравшись на столе, Александра решила купить шелк обязательно сегодня же. У нее уже выстроился четкий план действий относительно молитвенника.

«Он принадлежал Лыгину, а теперь его наследнице, дочери. Других наследников, как сказал Олег, нет. Я могла бы, конечно, вернуть Лизе книгу и страницы, предварительно объяснив, какое сокровище ей досталось, чтобы она не продала его за бесценок… Но девочка в таких вещах явно не разбирается. Она спустит все, скопленное отцом, по еще более позорным ценам, чем продавала я. Логичнее мне самой продать молитвенник, сперва приведя его в порядок, а уж деньги отдать Лизе. И конечно, я вычту свои комиссионные. При нынешнем безденежье это вовсе не лишнее».

Однако корысть занимала последнее место среди ее мотивов. Куда сильнее Александру грела мысль, что она дважды спасет уникальную книгу — вернув ей первозданный вид и найдя достойного хозяина. «Хранителя, — с усмешкой поправила себя художница, вспомнив любимое словечко Альбины. — Мы все лишь храним старые вещи. И ни в коем случае не обладаем ими, так считала Альбина. Скорее, они обладают нами. Занимаясь антиквариатом всю жизнь, уж она-то знала, что говорила!»

Оставался вопрос: кому продать книгу? Александра сразу же вспомнила стенания Олега. «Он умолял Лыгина ни в коем случае не продавать молитвенник на сторону, обещал сам выкупить его обратно… Теперь, когда книга будет в целости, он непременно захочет снова ее заполучить!»

Наскоро перекусив и одевшись, женщина отправилась в экспедицию за шелком. Ближайший нужный магазин располагался на Кузнецком мосту. Туда можно было дойти пешком примерно за то же время, какое потребовалось бы, чтобы доехать на метро. Александра решила пройтись.

В «Лавке художника» нашелся только синтетический шелк, и тот не идеального оттенка. Александра морщилась, вертя в пальцах миниатюрную катушку. Она мечтала о японском натуральном шелке, твердо решив, что молитвенник Джейн Грей недостоин ничего иного. Знакомая продавщица посоветовала:

— Да ты поищи по Интернету.

— Выписывать из Японии? — покачала головой Александра. — Не могу столько ждать.

— А вдруг у кого завалялась катушечка…

Но художница отвергла этот вариант, не учитывавший особенностей ее чердачного быта. Даже если бы разрушающийся особняк, занятый под мастерские, оснастили Интернетом, у Александры все равно не было компьютера. Он даже не стоял в плане ее покупок. Альбина не раз упрекала подругу за подобную отсталость.

— Купи себе хоть дешевенький ноутбук, заведи мобильный модем… Люди устраиваются как-то! Ты торгуешь антиквариатом. Вместо того чтобы таскать в сумке тяжеленные каталоги аукционов и вечно рыться в фотографиях, можно все показать клиенту на экране…

А когда Александра отмахивалась, Альбина с негодованием замечала:

— Да ты сама — ископаемое! Кончится тем, что тебя начнут обставлять зеленые мальчишки и девчонки, только потому, что быстрее сделали клиенту предложение по электронной почте, пока ты назначала ему встречу и тащилась со своими бумажками на другой конец Москвы!

…С продавщицей Александра договорилась, как и в прошлые разы. Та обещала задавать вопрос об интересующем женщину товаре знакомым покупателям. Адрес и телефон художницы хранились в магазине уже давно.

Выйдя на улицу, Александра надвинула на лоб капюшон. Резко началась оттепель. С неба сыпал частый, мелкий дождь. Женщина завернула в книжный магазин, посмотреть альбомы. Покупать она ничего не собиралась. Все книги привозились ею из командировок, с букинистических развалов и распродаж.

Перелистывая альбом с фотографиями, она увлеклась и не сразу услышала, как кто-то ее окликает:

— Саша? Саша, это вы?

Обернувшись, женщина оказалась лицом к лицу со старым знакомым, коллекционером книг и редкостей. Именно Эрделю она в свое время так неудачно предлагала молитвенник.

— Евгений Игоревич! — В первый миг Александра искренне обрадовалась, посчитав случайную встречу чуть ли не знаком судьбы. Но тут же сообразила, что предлагать Эрделю восстановленный молитвенник некрасиво по отношению к Буханкову. «Все же, у Олега право первенства!» Запнувшись, она смущенно договорила: — Давно мы не виделись.

— Так или иначе, встретились бы на днях, — кивнул пожилой мужчина. — Идете на похороны Дмитрия Юрьевича?

— Ах, да… — Поставив обратно на полку тяжелый альбом, женщина потерла занывший висок. — А я почему-то про похороны совсем не думала… Будто его вообще хоронить не придется. Все эти игры с бессмертием…

— Покойник был человек со странностями, конечно, — Эрдель пристально смотрел на нее, — но хоронить его все же будут, как и всех прочих смертных.

— Я глупость сказала, забудьте. — Александра испугалась, что сболтнула лишнее. — А знаете, вчера умер еще один мой знакомый. Да и вы его знали, кажется? Сергей Петрович Тихоненко, у нас с ним мастерские по соседству…

— Царствие небесное, — перекрестился коллекционер. — А я, грешным делом, думал, что старик давно уж… Так что же они с Лыгиным, друг за другом подряд ушли?..

— Получается, да.

— Но хоронить их будут, конечно, на разных кладбищах, — авторитетно заявил Эрдель. — У Лыгина место рядом с родителями, на Троекуровском. А Тихоненко зароют в Подмосковье, где участки подешевле. Кстати, кому на его похороны сдавать?

Вручив Александре небольшую сумму и пообещав, если будет возможность, прийти проводить старого реставратора (женщина не сомневалась, что возможности такой не представится), Эрдель задал дежурный вопрос:

— Ну как, нет ли у вас чего новенького?

И снова она проглотила ответ, вертевшийся на языке. Пожав плечами, солгала:

— Ничего. Полный штиль. Вот, может, вскоре во Францию поеду. Там два аукциона. Привезти вам каталоги? Они уже у меня.

— Занесите, — со скукой в голосе ответил мужчина. — Вы мои предпочтения знаете. Так увидимся на похоронах.

И Александра даже не стала уточнять, какие именно похороны имеются в виду.

Она зашла еще в два антикварных магазина, ни на что особенно не надеясь, и везде оставила заказы на катушку шелка. «В Париже я бы купила шелк за час. Здесь это почти нереально. — Художница глубоко ощущала свое поражение, возвращаясь домой в промокших насквозь сапогах и сторонясь от брызг, поднимаемых машинами. — Остается ждать чуда…

Или заштопать молитвенник тем, что есть под рукой. Я могу попытаться покрасить этот проклятый белый шелк, в конце концов…»

— Олег! — воскликнула женщина, поднявшись наконец в свою мансарду и сбросив промокшую одежду. — Ну, конечно, как я не подумала!

Александра исходила из простейшего предположения, что коллекционер, кровно заинтересованный в реставрации «находки всей своей жизни», как он сам именовал молитвенник, сумеет найти катушку нужного шелка намного быстрее. Она сварила кофе, закуталась в плед, поставила ноги в шерстяных носках на обогреватель и набрала номер Олега.

Тот ответил не сразу. Александра уже была готова сбросить вызов, когда услышала раздраженный голос:

— Ну что, что?!

— Извини… — с запинкой выговорила она. — Я некстати?

— Около того, — так же неприветливо бросил мужчина. — Ты хоть понимаешь, как я занят?! Занимаюсь похоронами, какими-то никому не нужными поминками… У Лыгина и друзей-то не было! Поминать такого — чертей смешить!

— Постой, постой, я ведь по делу… Подумала, что ты заинтересуешься. Знаешь, Лиза отдала мне вырезанные страницы из молитвенника!

Повисла пауза, по истечении которой Александра услышала, как собеседник хрипло откашлялся.

— Она нашла страницы на даче, в кабинете отца. Я все пересчитала, сличила… Молитвенник теперь цел!

— Хорошо. — Голос был почти неразличим в трубке.

— Проблема только в том, как их вшить. Иглы у меня есть, к счастью. Они очень редкие, сами — антиквариат. Но нет пустяка, шелка нужного оттенка. Помнишь цвет пергамента? Вот такой шелк мне нужен. И конечно, японский, самый тонкий и прочный, он будет невидим в швах. А уж зашить я сумею идеально! Знаешь, если потом затереть швы, они будут совсем неразличимы!

— Поверить не могу… — Олег заговорил громче: — Я торчу на кладбище и вместо вдовы выясняю, кто, когда и по какому праву передвинул оградку, так что Лыгина придется хоронить чуть ли не на дорожке… А ты звонишь и делишься горем — нет шелка нужного оттенка! Бред!

— Не злись, — смутилась женщина. — Я знаю, что влезла некстати… Но понимаешь, я могу привести молитвенник в прежний вид. А ты мог бы купить его, пока наследница не потребовала книгу! Купить недорого, прямо скажем. Потому что я от имени Лыгина все еще имею право продавать его вещи за любую цену. Но учти, как только молитвенник перейдет к Лизе, цена повысится! Там уж решать будет Светлана!

В трубке послышался звук, похожий на подавленное рыдание.

— Нет, я, наверное, не смог тебе объяснить, где нахожусь и чем занимаюсь! — с тоской произнес Олег. — Это ужасно!

— Прости, но… — Александра была окончательно обескуражена. — Я думала, ты хоть немного обрадуешься!

— Саша! — Дрожащий голос собеседника говорил о его состоянии куда красноречивее слов. — Я сейчас заору! Или морду тут кому-нибудь набью! Брошу все к такой-то матери! Почему я должен хоронить Лыгина?! Я кто ему — жена, дочь, любовница?! Вас трое баб, и всем все равно! Мне одному больше всех нужно! Светлана с утра выпила и теперь в депрессии, Лиза спит как сурок, никак не проснется, хотя уже дело к вечеру… А ты проедаешь мне мозг своим поганым шелком!

— Что с Лизой? — перебила его Александра. — Почему она спит в такое время?

— Спится — и спит! А я вот вторые сутки занимаюсь ее делами! Но может, к лучшему, что она спит — больше ничего не натворит!

— А что она натворила?!

— Кроме того, о чем ты и так знаешь, еще ничего! — рявкнул мужчина. — Будто этого недостаточно! Отстань ты со своим молитвенником, ради всего святого!

Женщина отложила в сторону замолчавший телефон. На ум приходили запоздалые возражения, аргументы… «Почему я никогда не отвечаю сразу, как надо? Вечно потом мучаюсь, что не то, не так сказала. Намекнуть бы, что предложу книгу Эрделю, сразу бы запел иначе…»

Она была обижена и даже не пыталась оправдать старого знакомого. «Если бы я узнала, что спасли “открытие всей моей жизни”, я бы нашла минутку поговорить об этом. Без истерик поговорить. Даже если бы в этот момент хоронила кого-то! Но почему Лиза до сих пор спит?!»

Александра, нахмурившись, набрала мобильный номер, с которого ей вчера вечером звонила девушка. Телефон оказался выключен. Она снова набрала номер Олега. Теперь тот почти визжал в трубку:

— Это опять ты?! Что же это такое?!

— Ты не знаешь телефона Лизы?

— Не знаю! Я не ее дружок!

— Дай тогда номер Светланы. — Женщиной овладело холодное упрямство. Зная себя, она понимала, что теперь добьется своего, даже рискуя затеять серьезную ссору. — С ней-то вы перезванивались иногда?!

— Совершенно ни к чему ее сейчас трогать, — Олег понизил голос, очевидно, пытаясь взять себя в руки. — Слушай, я освобожусь через час, два. А пока не беспокой меня, пожалуйста, просто НЕ ЗВОНИ!

Швырнув телефон на постель, Александра взбешенно зашагала по мастерской. Проходя мимо входной двери, она расслышала отрывистое мяуканье. Отворив, впустила Цирцею. Кошка с чрезвычайно независимым видом направилась к своей миске и принялась обнюхивать лежавшую там корку сыра.

— Нагулялась? — сурово приветствовала ее хозяйка. — Попробуй теперь котят принеси! И не воображай, я их больше раздавать не буду!

Кошка грызла засохший сыр, и шерстка на ее спине подергивалась, как всегда, когда она бывала недовольна. Александра присела к столу и тут же снова вскочила. Сейчас она с удовольствием приняла бы успокоительное, но таблетки пропали. До сей минуты женщина почти не думала об этом, выругав себя за рассеянность и забыв о досадном эпизоде. У нее остался рецепт, появились деньги, так что она в любой момент могла сходить в аптеку и обзавестись новой упаковкой лекарства. Но сейчас, вспомнив о пропаже, художница ощутила тревогу.

«Конечно, я в последнее время не высыпаюсь, становлюсь рассеянной. Но в маразм все-таки еще не впала. Как я могла оставить на столе пузырек с таблетками? Неужели совсем не соображала, что делаю?» Ее осенила догадка, что пузырек мог присвоить кто-то из людей, находившихся в кухне. «А еще хуже, его могли приобщить к уликам, так, кажется, делается, когда находят что-то подозрительное на месте преступления. Это сильное успокоительное, продается только по рецепту. Невропатолог еще сомневалась, выписывать ли его. Потом сама сказала, что нервная система у меня истощена и обойтись слабыми средствами не получится. Взяла с меня слово, что я не буду “делиться с подружками”. Велела есть больше мяса, гулять и спать. Ограничить кофе и сигареты. Спросила, замужем ли я, есть ли дети. Услышала, что нет, и сразу сделала такое скорбное лицо… Мол, чего же еще и ждать? Предупредила, чтобы я ни в коем случае не превышала дозировку. Если съесть эти таблетки разом, можно отправиться на тот свет. Уснуть и не проснуться!»

Она схватила телефон и вновь набрала номер Олега. Александра даже не ожидала, что он ответит, и была удивлена, когда послышался его севший, серый голос:

— Ты смерти моей хочешь?!

— Срочно давай телефон Светланы! — потребовала художница. — У меня пропало лекарство, которое я при тебе давала Лизе на даче. А Лиза, ты говоришь, до сих пор спит. Понимаешь, что могло случиться?!

И впервые Олег проявил живое участие. Озадачившись лишь на миг, мужчина воскликнул:

— Что ж ты сразу не сказала?! Плела про какой-то шелк! Записывай… Я сейчас тут закончу, сам поеду к ним. Лиза пока у матери, в Сокольниках. Светлана ее чуть не насильно к себе увезла.

Получив номер, Александра, не медля ни минуты, позвонила бывшей жене Лыгина. Лишь с запозданием она подумала о том, как может быть воспринят ее звонок. «Станет ли Светлана вообще говорить со мной?!»

Но та, узнав, кто звонит, даже не удивилась.

— Похороны двадцать восьмого, — сразу сообщила она. — На Троекуровском кладбище, в час дня.

— Я не насчет похорон… — спуталась Александра. — То есть я приду, конечно. Лиза все еще спит?

— Пока не просыпалась. Вам ее нужно, что ли?

— Мне нужно, чтобы вы ее срочно разбудили, — нервно произнесла художница. — Когда она уснула?

— Вчера, поздно вечером, когда мы домой приехали. Да в чем дело? Она всегда подолгу спит, после того как…

Внезапно Светлана замолчала. Когда женщина заговорила снова, ее голос звучал сухо и взыскательно:

— И ни к чему ее будить. Пусть отдохнет. Вам-то что до того, спит ребенок или нет?

— У меня на даче исчезло лекарство, сильнодействующее. В больших дозах оно может быть смертельно.

— Ну а она тут при чем?

— Я дала ей две таблетки, когда у нее была истерика. Я подумала, может, Лиза случайно…

— Что вы несете? — возмутилась мать. — Намекаете, что она взяла таблетки? Лиза в жизни чужого не трогала. Вы не знаете ее, а говорите!

Александра была в отчаянии. Ее упорно не желали понять. Ее страхов не разделяли.

— Лиза любила отца, как мне показалось, — беспомощно вымолвила она. — Вы не думаете, что девочка, найдя его тело, могла получить такой шок, что наглоталась таблеток?!

Александра не верила своим ушам — собеседница смеялась! Художнице вспомнились слова Олега, что Светлана с утра нетрезва. «Я говорю с пьяной! Как с путной! Господи, она же вообще не понимает, насколько все серьезно!»

— Наглоталась таблеток! Таблеток! — сквозь смех повторяла Светлана. — Какой бред! А в одном вы правы, это ее папаша покойный виноват, что она так крепко спит. Десять лет нам горя не было, и вот снова! Надеюсь, в последний раз! С того света он ее не достанет!

— Не понимаю… — оторопела Александра. — О чем это вы? Они даже не пообщались…

— А что вы об этом знаете? — с уничижительной интонацией возразила Светлана. — Со стороны ничего не видно. Если уж вам так не терпится влезть в нашу жизнь, попробуйте спросить у самой Лизы, с чего это на нее порой нападают такие приступы сонливости! Я вам ничего рассказывать не буду!

— Но тогда… попросите ее позвонить мне, когда она проснется! — взмолилась окончательно сбитая с толку Александра.

Мать Лизы положила трубку.

«Остается поверить ей на слово, что ничего необычного не произошло, — думала женщина, раскладывая инструменты для работы. Ненавистный пейзаж и его владелец, заказавший реставрацию, не могли ждать вечно. — В конце концов, кто я им? Не друг и не родственница. И слава богу. И Лыгин мне — никто…»

Александра никак не могла разобраться, какие чувства будили в ней воспоминания об умершем. То она видела его в самом черном свете, благо в последние дни оснований для этого накопилось много. То ей казалось, что Олег, Светлана и она сама слишком сгустили краски, рисуя портрет покойного коллекционера. «Нам трудно понять его, а непонятное пугает. Внушает страх и отвращение. Непонятное легче отвергнуть, чем принять. Я не могу одобрить его игры со смертью. Для меня все эти кровавые жертвы, которые приходится приносить двуликому божеству, чтобы получить взамен дар бессмертия, — дурно пахнущие, прогнившие сказки, в которые я не верю. Бессмертие оказалось обманом. Сколько он ни исхитрялся, а все же умер!»

Бродя по полутемной мастерской, зажигая тут и там светильники, художница рассуждала вполголоса, иногда ловя себя на том, что спорит с покойным. Александра прикладывала тыльную сторону ладони к пылающему лбу. Голова слегка кружилась, ноги казались ватными. В спине притаилась тупая боль. «Я все же простудилась. Этого еще не хватало!»

Работать не было сил. Позвонив заказчику, она пообещала сдать картину через неделю. В ответ на упреки обессилено ответила:

— Мне в ближайшие два дня предстоит похоронить двух близких людей. Поймите, вкалывать в таких обстоятельствах способен только робот или маньяк.

Забравшись в постель и положив под бок кошку, женщина занялась изучением каталогов ближайших аукционов. Но и они не шли в голову. То и дело в памяти всплывали обрывки фраз, услышанных в последние дни, фрагменты впечатлений. Чаще всего вспоминался последний разговор с Лизой по телефону.

«Невозможно поверить, что она говорила все это всерьез. И в то же время я готова поклясться, Лиза не шутила. Хотела убедиться, что я жива. А как она произнесла эти слова: “И никто не умер?” Как будто с разочарованием. Как будто мечтала услышать о чьей-то смерти. А узнав, что умер мой сосед, выдохнула. Как ни ужасно, обрадовалась. Что я знаю о Лизе? Какие бездны скрываются в душе этой девушки?.. Невинной девушки, как полагает Олег. Она с детства служила отцу “ассистенткой” в делах, смысла которых не могла понимать. Ритуалы, связанные с кровью, убийством птиц, не отпугнули ее, не внушили страха перед отцом. Она продолжала им восхищаться, хотя этот человек за последние десять лет даже ни разу не позвонил ей. Может быть, именно благодаря такому отдалению образ отца приобрел для нее совершенно сказочный смысл. “Волшебник” — так она называла его в детстве. Всесильный чародей за семью морями. Если ребенок считает кого-то волшебником, он не осуждает и не оценивает его поступков. В глазах ребенка волшебник всегда прав. И сейчас Лиза не осуждает отца. Она во многом осталась ребенком, так мне показалось.

Могла ли она по приказу взять нож и вонзить его отцу в горло?! Мог ли отец отдать такой приказ дочери?! И если да, то разве я не должна вычеркнуть из своей жизни всех этих людей?!»

Кошка грела ей бок, и женщина, убаюканная мягким живым теплом, постепенно успокаивалась. Мысли становились все менее тревожными и более дремотными. «Если мать спокойна за Лизу, почему я должна за нее беспокоиться?»

Закрыв глаза, она глубже зарылась в плед. Обычно Александра не засыпала при полном свете, но сегодня она чувствовала себя спокойнее оттого, что мастерская хорошо освещена. Бояться было нечего, и все же глубоко на дне души осел смутный, бесформенный, не разлагаемый на составные части страх. Его невозможно было определить словами. Да Александра и не хотела бы этого делать. Погружаясь в сон, крепче прижимая к себе урчащего от удовольствия зверька, она гнала прочь темные, беспокойные мысли. Наступил момент, когда ей удалось отключиться от действительности. Мягкая теплая волна, накрывшая женщину с головой, растворила в себе все метания и тревоги ушедшего дня.

Позже Александра никак не могла понять, сном ли было все, что привиделось ей тогда, или в этом видении была некоторая доля реальности.

Лампы, горевшие тут и там по всей мастерской, вдруг погасли. Осталась включенной только одна, самая дальняя, спрятанная за ширмой, где хранился бумажный хлам, рассованный по коробкам, папкам, джутовым мешкам. Между лампой и стеной, на которую она бросала свет, что-то двигалось. Александра то и дело видела тень, пересекавшую дощатую обивку скошенной стены. Тень шла справа налево и обратно. Наклонялась и выпрямлялась, вырастая вдруг так, что захватывала часть потолка. Это проделывалось совершенно бесшумно.

Женщина даже не смогла бы сказать с уверенностью, открыты или закрыты у нее глаза. Ей мерещилось, что она непостижимым образом начала видеть сквозь опущенные веки, ставшие вдруг прозрачными. Шевельнуться Александра, даже если бы захотела, не могла. Урчание кошки под боком утихло. Цирцея куда-то исчезла. Тень продолжала появляться и исчезать, и в этом странном, бессюжетном сне, до мельчайших подробностей воспроизводившем реальность, было что-то навязчивое, недоброе, похожее на…

«Предупреждение. — Слово пришло из темных глубин, где плавала часть сознания Александры, в то время как другая часть ее “я” продолжала следить за мансардой. — Это не сон, меня пытаются предупредить».

Ощущение тяжести, навалившейся на грудь, не исчезало. Мысли двигались тяжело, неподатливо, их приходилось выволакивать из вязкой тьмы, и они едва ворочались, как испачканные мазутом птицы со слипшимися крыльями.

«Кто мне недавно говорил, чтобы я остерегалась? Кто?» Александре казалось, стоит вспомнить имя, все разом объяснится и прекратится это раздражающее копошение за ширмой и движение тени по освещенной стене. Но имя словно стерли у нее из памяти. Оно было тесно связано с мыслью о подвеске, и Александра тщетно пыталась вспомнить, куда спрятала реликвию.

Вдруг, спустя слепой и глухой промежуток времени — женщина не смогла бы определить, длинный или короткий, — все непостижимым образом закончилось. Лампы вновь зажглись, осветив мастерскую, еще сильнее сгустились тени в темных углах. Стояла глубокая ночь. Ничто больше не двигалось за ширмой. И на этот раз Александра четко осознавала, что глаза у нее распахнуты.

Следующим открытием стало то, что в комнате она находится не одна. Позади тахты скрипнула половица. Раз, другой. Кто-то невидимый, совсем рядом, переступил с ноги на ногу.

Глава 9

Женщина лежала неподвижно, обливаясь холодным потом. Она боялась выдать, что уже не спит. Ее взгляд затравленно метался по комнате, цепляясь за все предметы, будто спрашивая у них совета, как поступить.

За спиной откашлялись. Кашель был почти неслышным, сдавленным — не звук, тень звука. Но нервы женщины к тому моменту были настолько напряжены, что она с криком вскочила с постели.

— Что за черт?! — Отпрянув к стене, Олег задел высокую кипу старых журналов, которые с шелестом разъехались во все стороны. — Как ты заорала!

Прижав к груди плед, Александра смотрела на него дикими глазами. Она даже не ощущала облегчения.

— Как ты вошел?! — едва смогла выговорить женщина, справившись с трясущимися губами.

— Дверь была открыта! — Олег нервно растирал висок. — До сих пор в голове звенит от твоего крика!

— Дверь была открыта?! Неправда!

— Но как бы я вошел в таком случае? — Олег пожал плечами. — Ключи ты мне пока не предлагала!

Александра попыталась припомнить, заперла ли дверь, которую в былые времена часто оставляла нараспашку. «Заперла или забыла? Неужели я допустила такую беспечность, после того как Лиза — да, вот чье имя я вспоминала во сне, — предупредила меня об опасности? И пусть она говорила безумные вещи, прислушаться к ним стоило!»

— Не заперла дверь? — бормотала художница, растерянно оглядываясь. — Я и вчера не сразу вспомнила об этом… Значит, и сегодня по привычке бросила ее просто так…

— Возмутительно! — Олег окончательно пришел в себя. Обогнув тахту, он двинулся к женщине, обнял ее за плечи, усадил к столу. — Как тебя трясет! Неудивительно. Меня тоже колотит. Представь, приезжаю сюда после каторжного дня, после этого треклятого кладбища, возни с овдовевшей мамашей и ее безумной дочкой. Надеюсь поужинать в твоем обществе, вот, заехал в Елисеевский, накупил закусок… Стучу — ответа нет. А свет в замочную скважину пробивается. Толкаю дверь — открыто. И вижу с порога, посапываешь себе под пледиком. Умилительная картина! Вошел и сидел тихонько, боялся тебя разбудить. И вдруг этот зверский крик! У меня сердце оборвалось…

— Ты… только что пришел? — Женщина смущенно приглаживала взъерошенные после сна волосы.

— Да уж минут десять сижу.

— Мне снился такой сон… Непонятный… — Опершись локтями о столешницу, Александра спрятала лицо в ладонях. — Я до сих пор не проснулась… Ты не выключал свет?

Гость, разбиравший огромный пакет с покупками, коротко хохотнул:

— За кого ты меня принимаешь? Увидел спящую женщину и решил воспользоваться ситуацией, так?

— Я не о том…

Сконфузившись, Александра хотела объясниться, но тут же сообразила, что вопросы о тени за ширмой могут показаться оскорбительными. Преодолевая неловкость, она улыбнулась, следя за тем, как стол постепенно загромождают продукты, никогда не появлявшиеся в ее мансарде. Дорогие сыры в баночках, рулеты, колбасы. Французский коньяк и бутылка вина. Она сделала робкую попытку остановить Олега, который по-хозяйски распоряжался, раскладывая угощение по тарелкам.

— Зачем ты все достаешь?! Нам этого не съесть.

— Саша, ты стала до неприличия скромной, — парировал он. — Я же не собираюсь покупать твою любовь ценой ветчины, пусть самой свежей. Отнесись к этому позднему ужину философски. Кстати, где штопор? Вино куплено специально для тебя.

Когда отыскался штопор, были найдены вилки и стаканы, Олег предложил:

— Помянем, что ли?

— Идет.

Александра отпила глоток вина. Гость осушил полстакана коньяка одним духом.

— Ты был у них? Лиза проснулась? — спросила женщина.

— Проснулась. Имел счастье и честь с ней беседовать. Хотя какая там беседа. Она говорить не в состоянии. Плачет.

Олег вновь придвинул к себе бутылку. Александра с тревогой смотрела на мгновенно раскрасневшееся лицо мужчины. «Пьяный он мне не понравился. А если начнет лезть? Заводить с ним роман? Нет настроения. Вообще нет настроения ни на что. Отбиваться — тоже как-то глупо. Мне сорок лет, я одинока как перст, ни с кем не связана… А он далеко не урод, мы давно знакомы, и у нас много общих интересов. Может быть, отказываться от него глупо вдвойне. До каких пор мне жить на этом чердаке, ожидать неведомо чего? Это хорошо в двадцать лет. Боже, я стала рассуждать, как мама!»

Но Олег, также надолго замолчавший, как выяснилось, думал на иные темы. Выпив, расправившись с куском мясного рулета, разломив пополам хрустящий ржаной багет, он с заблестевшими глазами заговорил:

— Я весь день страшно злился на все это святое семейство. Но знаешь, к вечеру кое-что понял. Ведь кончилась целая эпоха в моей жизни! Этот паскудник, прости господи, умудрился стать для меня чем-то вроде вехи на пути… Вроде компаса. Я по нему проверял, туда ли иду, тем ли занимаюсь… А сейчас придется двигаться наугад. Когда некому совершать ошибки за тебя, приходится совершать их самому. Мой личный афоризм. Давай выпьем?

И, не дожидаясь согласия женщины, осушил стакан. Жуя кусок хлеба, мужчина продолжал:

— Теперь не с кем и поругаться. И поспорить тоже не с кем. Жаль…

— Ох, перестань! — Александра вытащила из смятой пачки сигарету. От вина, выпитого на пустой желудок, ее слегка мутило. Есть не хотелось, женщина ощущала нервное возбуждение, горло сжимали мелкие спазмы. — Можно подумать, это не ты позавчера вечером желал ему смерти! Ну вот. Он умер, и ни к чему изображать, что ты убит горем!

— Я никогда не желал ему смерти! — возмутился Олег, едва не подавившись коркой. — Черт, скажешь же такое! Я хотел врезать ему за молитвенник, только и всего!

— Нет, ты ему угрожал! — Александрой овладело нехорошее, драчливое упрямство. — Обещал его найти! Обещал, что он попадет в больницу!

Мужчина не успевал возражать. Он открывал и закрывал рот, беспомощно вытягивая вперед руку, будто пытаясь остановить поток упреков.

— Ты такого наговорил, а через сутки Лиза нашла отца мертвым! — Александра уже почти кричала: — Откуда мне знать, что это не ты убил его?!

— С ума сошла?! — У ошеломленного гостя прорезался наконец голос. — Рехнулась?! Окончательно?! Я, по-твоему, способен убить человека за то, что он испортил книгу, которую я ему отдал, отдал насовсем?!

Женщина, уже начиная остывать, раздраженно отмахнулась:

— Конечно, ты будешь оправдываться. Способен, не способен, откуда мне знать?

— Ну что же мне, уходить?

— Сиди! — грубо остановила она Буханкова, когда тот попытался подняться из-за стола. — И… ладно, прости меня. Накатило. Просто терпеть не могу, когда начинают говорить о покойнике хорошее, а о живом говорили только плохое. Это самое худшее лицемерие на свете, мне кажется.

Мужчина пожал плечами. Его лицо, заросшее темной суточной щетиной, обиженное и осунувшееся, вдруг вызвало у Александры приступ жалости.

— Не думал на эту тему. Я Лыгину всегда говорил правду в глаза. Мы ругались иногда до невозможности. И сейчас, если бы он вдруг ожил благодаря своим сатанинским штучкам, я дал бы ему по морде за молитвенник. Вырезать заупокойную мессу для своих делишек! Это он не зря сделал. Тоже для жертвоприношения. Жизнь без смерти, понимаешь? Взял бы обычный современный молитвенник и кромсал на здоровье. Нет, испортил раритет. Синдром шимпанзе… Шуточка в его духе… — У Олега заметно заплетался язык. Он как-то сразу опьянел. — Дал бы по морде, но убивать?! Нет, нет… — Мужчина усмехнулся. — Тем более он мне задолжал за книги. Сегодня об этом узнала Светлана. Вот крику было! Взвилась до потолка. Ни книг, ни денег я не увижу, разумеется. Плакали мои две тысячи евро. — Олег отщипнул еще кусок хлеба и снова потянулся к бутылке. — И похороны — веришь? — тоже целиком оплачиваю я. У Светланы денег нет. Хронически. Сколько я ей возил алименты от мужа, столько она мне на нищету жаловалась. А какая у нее машина, видела? Несколько шуб. Драгоценности. Квартиру трехкомнатную Лыгин ей оставил, хотя она к ней ни малейшего отношения не имела. Это его родителей наследство. И все ей мало. И все-то она ограблена, обижена… И с похоронами действует точно по прежней схеме: «Пусть платят те, у кого деньги есть, а я нищая!» Уже обзваниваю знакомых, прошу деньги на похороны. Меня скоро начнут спрашивать, не сын ли я Лыгину!

Александра вздохнула:

— Получается, нет разницы, состоятельный человек умирает или последний бедняк. У нас в подъезде вчера скончался старый реставратор. Да-да, тот самый, к которому я хотела зайти, когда ты повез меня на дачу. Тоже собираем на похороны…

— Вот совпадение! — воскликнул Олег. — Я не знал беднягу, но все равно возьми, чем могу…

С благодарностью приняв деньги, Александра присоединила их к тем, что получила от Эрделя, пояснив:

— Вот, Евгений Игоревич тоже едва знал покойного, а деньги дал.

— Евгений Игоревич? — вопросительно взглянул Олег.

— Эрдель, — уточнила Александра. — Знакомы?

— Чур меня! — Мужчина сложил кулак и выставил пальцы «рожками», сделав жест, отгоняющий сглаз. — Да он жулик! Надул меня раз, да так злостно. И за покупку не все выплатил, и хорошую сделку сорвал, и еще не одну гадость потом подстроил. А у тебя с этим аферистом что за дела?

— Пересекаемся время от времени. — Александра, озадаченная такими нелестными высказываниями в адрес человека, которого она знала давно и с хорошей стороны, отвечала суховато.

— Держись от него подальше. — Олег придвинул стул к ней вплотную. — И знаешь, Саша, я хотел тебе сказать…

Шестым чувством она угадала, о чем сейчас пойдет речь. Горячее, пахнущее дорогим коньяком дыхание мужчины щекотало ей шею. Александра поежилась.

— Ты говоришь, что сейчас одна… Я тоже один… Ты мне нравилась всегда.

— Нет, этого не нужно, — пробормотала она, не глядя на него.

— Почему? — На ее предплечье легла рука, оказавшаяся вдруг очень тяжелой. — Почему, Саша?

Отодвинув стул, женщина резко поднялась и отошла на шаг:

— Не знаю, не спрашивай. Сейчас между нами ничего не может быть. Дай мне время подумать…

Олег смотрел на нее, покусывая губы. Вид у него был уязвленный.

— Признайся наконец, что ты с Лыгиным не просто дружила! — В голосе Буханкова слышалась досада, замаскированная под иронию. — Ты всем твердишь, что у вас были чисто деловые отношения, но я же вижу, где собака зарыта. Я понимаю больше, чем ты думаешь!

— Болван! — Александра отвернулась. — Ты сам все портишь, я ненавижу сцены!

Олег тоже вскочил и подошел к ней:

— Ну хорошо. Я поверю тебе и ни словом больше ни на что не намекну. Какое мне дело, в конце концов? Я даже сам склоняюсь к мысли, что ты не была с ним близка. Знаешь почему?

— Не интересуюсь знать, — отрезала женщина.

— Ты слишком нормальна для человека, тесно общавшегося с ним. Для человека, которого он подпустил близко. Он всех заражал своим безумием. Он и меня заразил. Да-да, и меня.

— Хорошо, что ты сам это признаешь. — Александра отошла еще на шаг. Ее нервировала близость тяжело дышащего мужчины. — Ты временами производишь впечатление ненормального. Сядь и успокойся. А вообще, пора бы тебе домой. Который час?

— Половина второго. — Олег и в самом деле вернулся к столу и присел, буквально последовав ее приказу. — Но я никуда не тороплюсь. И тебе лучше бы не прогонять меня!

— Лучше? — Женщина раздраженно пожала плечами. — Я сама знаю, что для меня лучше!

«Вот поэтому и живу уже семь лет одна, — сказала себе Александра, следя за тем, как гость пытается прикурить от неработающей зажигалки, которую она все собиралась выбросить. — Рано или поздно даже самый умный мужчина пытается рассказать мне, что надо делать, а что нет. И я взрываюсь и посылаю его к черту. Что меня держит на этом дырявом чердаке? Свобода. Некоторые платят за нее кровью, я же — всего лишь одиночеством. И цена совсем невелика…»

— Возьми спички, — не выдержала она наконец. — На полке, над раковиной.

Отыскав спички, Олег раскурил сигарету и кивнул:

— Вот в этом и заключается вся сущность женского пола. Плюете в душу человеку, размазываете его по стенке, но беспокоитесь, что ему попалась сломанная зажигалка. Заботитесь…

— А ты, я вижу, любитель поплакаться, — беспощадно оборвала Александра Олега. — И нечего тут на моем примере линчевать весь женский пол. Меня бы, к слову, вполне устроило, если бы ты относился ко мне как к существу бесполому. Меньше двусмысленностей, и обид тоже меньше.

— Значит, надеяться мне не на что?

— А я похожа на влюбленную в тебя женщину? — вопросом ответила Александра. — Нет? Так не стоит тратить на меня время.

— Человек уж так устроен, — без запинки откликнулся гость. — Вечно хочется невозможного. Вот и Лыгин мечтал вкусить от запретного плода. Дорого бы я дал, чтобы узнать, добился он своего в конце концов?

Потрясенная, Александра не поверила своим ушам:

— Добился ли Лыгин бессмертия?! Но он же мертв!

— Само собой. Ведь бессмертие можно обрести лишь через смерть, — невозмутимо произнес мужчина. — Суди сама, к чему бессмертие живым? Бессмертие есть преодоление состояния смерти. Пока существует жизнь, смерти нет. И вспомни, никогда и никого при жизни не называли бессмертным. Смерть — это река, в которую нужно броситься, чтобы переплыть на другой берег существования.

— Мне непонятен смысл всего этого мудрствования, — сощурилась Александра. — К чему убивать ворон, приносить в жертву кровь девственницы, да еще заставлять эту бедную девственницу совершать убийство, если бессмертие души и так обещано человеку практически любой официальной религией на земле?

Олег выразительно поморщился:

— Это приманка. Ловушка для доверчивых овец.

Бессмертие — награда избранных, а не бесплатный суп для нищих, который раздают на паперти.

— Это твоя личная идея или…

— Что ты! — махнул рукой Буханков. — Я сам и не думал никогда на такие темы. Мне вообще как-то все равно, бессмертна моя душа, или со смертью я исчезну весь, без остатка. Бессмертна так бессмертна. Исчезну так исчезну. Я обычный, скромный человек и не считаю, что моя личность имеет такую исключительную ценность, чтобы ее стоило мумифицировать, как египетскую мумию. Но Лыгин! Он-то считал свою персону центром Вселенной, венцом творения и не мог допустить для себя мысли о всеобщем бессмертии. Для него это было что-то типа общественной бани, где все равны и все голые. Лыгин желал привилегий. Отдельного номера в преисподней или в раю, где уж получится. Личные черти, персональные ангелы и прямой телефон для бесед с Богом, в которого он, к слову, не верил. И Лыгин считал, что заполучить все это ему поможет алхимия.

— Я не думала, что он такой дурак, — вздохнула Александра.

— Почему же дурак? Лыгин просто хотел сыграть по-своему. Гордыни был преисполнен поистине инфернальной. Желал ухватить вечность за хвост… — Раздавив сигарету в подвернувшемся блюдце с засохшей краской, Олег издал короткий смешок: — Я никогда с ним не спорил. Слушал молча. Мне было интересно, до чего может дойти в своих безумных идеях неглупый в целом человек. А после ему удалось и мне внушить частичную веру в свои бредни… — Тряхнув головой, мужчина невесело рассмеялся: — Но я, к счастью, был лишь зрителем, свидетелем того, что творил Лыгин. А вот девочка…

— Что? — насторожилась Александра. — Ты опять за свое?! Не знаю, кто убил Лыгина, но не сомневаюсь, Лиза ни при чем! Она не делала этого!

— Разумеется, находясь в здравом уме и полном сознании, она не сделала бы отцу ничего плохого. — Олег говорил с видом явного превосходства. — Я уж как-нибудь получше тебя знаю, насколько она была привязана к отцу. Но… Знаешь ли ты, почему она сейчас так крепко и так долго спала? Почти сутки провела во сне…

Александра почувствовала, как у нее быстрее обычного заколотилось сердце. Она молча следила за тем, как гость выбирает вилкой кусочек сыра — неторопливо, хладнокровно, будто нарочно испытывая ее терпение.

— Лыгин гипнотизировал ее, с самого раннего детства, — сообщил Олег, тщательно прожевав сыр. — Разумеется, девочка испугалась бы, если бы отец попытался глубоко порезать ей руку или при ней свернул голову птице. Любой ребенок посчитал бы все это чудовищным… При условии, что его восприятие не изменено насильственно.

— Ты хочешь сказать?.. — Александра, захваченная услышанным, придвинула стул, усевшись рядом с мужчиной. — Поверить не могу! Он гипнотизировал дочь?!

— После таких сеансов Лиза сутки спала мертвым сном. Спроси хоть у Светланы. Кстати, она больше не будет на тебя кидаться. Я ее убедил, что ты только обирала Лыгина, а вовсе не была его любовницей.

— С ума сошел?! — взвилась женщина.

— Тише, успокойся! Так лучше, правде ведь она все равно не поверила бы. Я просто урезал клевету наполовину, и этого хватило. И еще нашептал ей, что у тебя шикарные связи и с твоей помощью она сможет выгодно распродать вещи после мужа… Те, от которых он сам не успел избавиться. Так что готовь карман для комиссионных, а заодно прикупи таблетки от головной боли, потому что Светлана тебе ее обеспечит!

Очень довольный своей шуткой, мужчина вновь принялся за еду. Александра сидела рядом, как оглушенная. Ей припомнились глаза Лизы, их странный, затуманенный взгляд — девушка, казалось, спала наяву. «Взгляд сомнамбулы. Глаза принцессы со средневековой фрески. Ирреально голубые глаза женщин с портретов Модильяни — будто плавающие в светящемся тумане, с растворенными в лазури зрачками… Гипноз?! Так вот в чем дело!»

— Я звонила Светлане, — заторможенно произнесла она наконец. — Та сказала, что подобных приступов сонливости у Лизы не случалось десять лет.

— Правильно. С момента развода, — подтвердил Олег.

— Но почему она опять уснула? Каким образом Лыгин мог ее загипнотизировать, если они не виделись, не разговаривали?!

— По телефону, — отрезал гость. — Отец мог позвонить и произнести кодовую фразу, с помощью которой всегда погружал ее в транс. После этого она выполнила бы все его указания точно в срок и полностью забыла бы об этом — тоже по его приказу. Она, безусловно, не помнит этого разговора. Не помнит в точности, зачем три раза ездила на дачу — утром, вечером того же дня и следующим утром… Она никому не может этого объяснить, к сожалению! Светлана обеспокоена. Она мне не все говорит, но я-то ее понимаю. Следователю не понравилось, что Лиза на все вопросы отвечает «не знаю». Это звучит как неумелая ложь. Но Лиза говорит правду. Она вообще исключительно честная девушка.

— Боже мой, — пробормотала Александра, — отец действительно звонил ей… Но она не слышала звонка. Они не поговорили…

— Или Лизе так кажется, — вздохнул Олег. — Разговора она не помнит. Но сам звонок в ее памяти зацепился. Вот она и придумывает объяснения: не услышала, не поговорили. Точно так же со всеми поездками на дачу. Казалось бы, там нечего делать. Мотаться в такую даль, по холоду, по слякоти, без причин… Я убежден, что мотивы поездок она изобретала на ходу.

«Правда, — лихорадочно припоминала Александра. — Первый раз она поехала туда, потому что не поговорила с отцом, а тот никогда ей не звонил. Второй раз — чтобы проверить мои слова. Проверить, включен фонарь или нет. Исправна ли настольная лампа. А чего стоит ее бредовое видение — мужчина, вышедший из дома, где в этот миг была она сама, где все осмотрела, где негде было спрятаться! И после — нож… Нож, который, как Лиза утверждает, был выброшен ею через ограду. Она может помнить не все. Нож в руке запомнила. Мужчину запомнила. Чувство ужаса отразилось. Но сведено все вместе чисто произвольно, и получилось нечто вроде кошмарного сна. А ее объяснения, зачем она поехала на дачу в третий раз?! О, я отлично их помню! “Первые два раза все было как-то сумбурно. Я не до конца понимала, зачем приезжала…” Естественно, не понимала, если ее вела чужая воля!»

— Ты молчишь… Ты мне не веришь?

Олег, взяв на колени давно отиравшуюся рядом кошку, кормил ее кусочками сыра и колбасы со своей тарелки. Цирцея, не привыкшая к такому изысканному рациону, была чрезвычайно возбуждена. Она глотала подачки, не разжевывая, давилась и урчала все громче.

— Я думаю… — тихо ответила женщина. — Может быть, все так и есть… Но…

— Я не стал бы настаивать на своей версии, если бы не этот странный затяжной сон Лизы. Светлана сразу сказала: «Лизу опять гипнотизировали!»

— Да, очень правдоподобно, — откликнулась Александра. — Но мне вот что пришло в голову: если отец все же говорил с ней по телефону, там должен был отразиться полноценный принятый вызов. Длившийся некое количество секунд или минут, понимаешь? А Лиза говорит о неотвеченном вызове.

— Она могла удалить состоявшийся вызов из памяти телефона. А не отвеченный, если таковой тоже был, оставить. Ты не представляешь себе, какие кульбиты выкидывает подсознание!

— Но в телефоне Лыгина все эти вызовы тоже должны были записаться!

Поднявшись из-за стола, Александра сняла с полки бумажный пакет, в котором хранились вороньи перья и телефон. Женщина достала аппарат, стараясь не касаться перьев. Они вызывали у нее гадливость, но выбросить их она никак не решалась.

— Откуда у тебя телефон Лыгина?! — подался к ней Олег.

— Его принесла Лиза, после того как второй раз съездила на дачу… — Александру передернуло. — И еще она оставила мне вороньи перья и страницы из молитвенника. Хочешь взглянуть?

— После! — нетерпеливо ответил мужчина. — Зачем она оставила все это у тебя?

— Она толком не объяснила. Но мне кажется, Лиза надеялась, что я начну искать ее отца…

— Вот же черт! — Олег ударил ладонью по столу. Цирцея, задремавшая было у него на коленях после сытного ужина, испуганно вскочила и убежала, спрятавшись под тахтой. — Это не зря! Он оставил девчонке какие-то инструкции насчет тебя!

— Что ты болтаешь?!

— Да ведь она не случайно пришла к тебе, а следуя его приказу! Ей только казалось, что она действует по собственной воле! Но, может быть, Лиза не все до тебя донесла… Не все вещи или не все слова… После такого-то стресса!

Александра торопливо нажимала истертые клавиши телефона. Она уже убедилась в правдивости слов Лизы, которая говорила, что контактов у ее отца не густо. «Не отвеченный вызов — я… Это я хотела позвонить Лизе, а телефон зазвонил тут, на столе. Снова я, принятый вызов. Это мы говорили с Лизой впервые. А вот не отвеченные звонки той ночи — Лиза пыталась дозвониться… Еще раз… Еще раз… Вот он сам ей звонил тем вечером, в 22.10… Номер был набран, но… Состоялся ли разговор? Продолжительность вызова — пятьдесят с лишним секунд… Можно успеть многое сказать…

А можно просто ждать, когда снимут трубку, и не дождаться…»

— Ну, что нашла? — Олег заглядывал ей через плечо.

— Ничего. — Александра, сдвинув брови, продолжала изучать списки вызовов. — Вот — он пригласил меня на дачу. Вот — я сама пыталась ему позвонить, уже с дачи. Напрасная попытка. А что еще? Почти ничего… Ему-то изредка звонили, а он — никому…

— Таков уж был старик, — с удовлетворением кивнул Олег. — Не снисходил до мира!

— Но еще никому на свете не удавалось жить без людей! — Женщина погрузилась тем временем в совсем уж старые контакты. Благодаря тому что Лыгин звонил и отвечал на звонки крайне редко, в списках сохранились вызовы годовалой давности. — Это немыслимо! Почти ничего и никого… Бывшая жена исправно звонила каждый месяц… И не по разу… Лиза призналась, что мать продолжала просить алименты, хотя деньги шли ей самой. И еще Лыгину звонили трое каких-то мужчин, названы по именам… Кстати, где ты?

— А я ему давным-давно не звонил, — пожал плечами Олег. — Не то год, не то и больше.

— Ты же приносил ему книги? — напомнила Александра.

— Да ведь это он сам ко мне заскочил, без звонка, без предупреждения. Порылся, отобрал все самое ценное и исчез. А тебе не кажется, что этому телефону место в милиции, а не здесь, на полке? Меня следователь на завтра опять вызывает, могу ей передать.

Улика тяготила Александру, и она обрадовалась возможности от нее освободиться. Убрав телефон обратно в пакет, Олег сунул сверток в карман куртки.

— А тебя для отдельного разговора приглашали? — осведомился он.

— Мне никто не звонил.

— Если позовут, не говори там лишнего о Лизе. Ей и так нелегко придется.

— Разумеется, я не заикнусь ни о каком гипнозе, — поежилась Александра. — Это было бы дико. И об экспериментах с бессмертием упоминать тоже лишнее. Самое главное, чтобы Лизе удалось оправдаться. Ведь ее в чем-то подозревают?

— Боюсь, да. Она сама виновата. «Не помню, не знаю» — только от нее и слышно. Между прочим, на даче эта прекрасная Ирина Вячеславовна поинтересовалась у меня, нет ли у девушки проблем с наркотиками, с психикой? Представляешь, какое впечатление произвела Лиза?!

— А у нее правда нет таких проблем?

— Как ни странно, нет.

— Тебе-то откуда известно? — усомнилась Александра. — Ты сто лет с ней не общался.

— Задал вопрос ее маме.

— Но они с матерью уже два года живут порознь. Светлана не может знать всего. Тем более Лиза не слишком ей открывается, она ее боится…

— Помнишь, что я тебе говорил о Лизе? — Мужчина невесело улыбнулся. — Некоторым людям нужно бояться только самих себя. Они до краев полны несчастьями и неудачами. Стоит им сделать лишнее движение, и все плещется через край…

Буханков неожиданно начал застегивать куртку:

— Спасибо за компанию, поеду-ка я спать. Денек будет тот еще… Снова кладбище, вдовушка, и показания опять давать. А послезавтра похороны.

Александра двинулась следом, провожая гостя к двери:

— Спроси Ирину Вячеславовну, отчего и когда умер Лыгин, пожалуйста!

— Отчего — ты видела, по-моему. А когда… Утром или вечером, какая тебе разница?

— Я не знаю, какие провалы в памяти могут образоваться у человека под гипнозом, — художница остановилась на пороге, широко распахнув дверь, чтобы на крутую железную лестницу падал свет, — но чтобы Лиза тем вечером приехала ко мне, после того как совершила убийство, тем самым ножом, и не помнила ничего, совершенно ничего… Осторожно, не сверни шею!

Олег уже ступил на первую ступеньку, гулко отозвавшуюся на тяжесть его тела. Обернувшись, он с сожалением произнес:

— Если бы я предвидел, что все обернется так скверно…

— Что бы ты сделал? — усмехнулась женщина.

— Я бы никогда не порекомендовал тебя Лыгину, для того чтобы избавиться от коллекций.

Он начал спускаться прежде, чем Александра осознала смысл услышанных слов. Запоздало очнувшись, женщина перегнулась через перила:

— Постой! Так это был ты?! Каким образом?! Почему же ты молчал?!

Снизу, из темноты, поглотившей старинную лестницу, как со дна ямы, негромко донеслось:

— Твой телефон мне как-то дала Альбина. Я с ее слов сразу понял, что это ты, но все не решался позвонить. А когда решил бросить дела с Лыгиным, взамен сосватал ему тебя. Как видишь, услуга не стоит благодарности…

И вновь раздались шаги. Александра стояла на площадке до тех пор, пока внизу не хлопнула входная дверь подъезда. Только тогда она преодолела сковавшее ее оцепенение и вернулась в мастерскую.

Кошка, выбравшаяся из своего убежища, как только люди покинули комнату, манерно расхаживала по столу, доедая остатки сыра и ветчины. Она упорно делала вид, что не замечает хозяйку, устало присевшую рядом, облокотясь на спинку стула.

— Так-то, — сказала ей женщина. — Больше никаких тайн.

Глава 10

Следующее утро началось неожиданно удачно. Позвонила старая знакомая и сообщила, что готова расстаться с несколькими русскими пейзажами, наследством покойного отца. Александра, отлично помнившая, о каких картинах идет речь, обрадовалась, не сомневаясь в том, что продаст их быстро и с выгодой. Затем, с промежутком в полчаса, раздался звонок из Питера. Ей предлагали реализовать серию фарфоровых пасхальных яиц 1915 года с патриотической символикой, посвященной победам русского оружия. Цена, назначенная владельцем коллекции, была так гуманна, что Александра мгновенно согласилась приехать за товаром.

— Но завтра я освобожусь только вечером, — оговорилась она, вспомнив о похоронах. — Значит, двадцать девятого утром я буду у вас.

Согрев на плитке большую кастрюлю воды, Александра вымылась, стоя в тазу и отчаянно дрожа от холода. Растирая короткие волосы полотенцем, женщина попутно одевалась и собирала сумку. Выбросив на стол ненужные книги и бумаги, она затолкнула в парусиновый «мешок» каталоги ближайших выставок, которые твердо решила сегодня показать Евгению Игоревичу. Предупреждение Олега не общаться с Эрделем ничуть не впечатлило женщину. Она по опыту знала, что один и тот же человек может честно сотрудничать с одним партнером и жульничать с другим.

«Заодно расскажу Эрделю про пейзажи и пасхальные яйца, старик может заинтересоваться!» Склонившись перед зеленым от времени, мутным зеркалом, женщина просушила волосы феном и заодно направила горячую волну воздуха на грудь и шею, чтобы согреться после купания в ледяной мастерской, пронизанной сквозняками. «Недурно начинается неделя… А где это я слышала, что покойники приносят счастье?»

Но ей снова вспомнился потусторонний голос Лизы, прозвучавший последний раз в трубке. «Двуликий заберет двоих. Второй будет женщина… Он может прийти за вами…»

Пытаясь унять дрожь, Александра натянула второй шерстяной свитер поверх первого и торопливо застегнула куртку. «Бедная девочка, она вся в отца — тоже умудряется заражать своим безумием окружающих…»

Спустившись на третий этаж, художница постучалась к Стасу. Открыла его домработница.

— Нету дома, — сурово ответила старуха, делая попытку тут же закрыть дверь.

— Вот деньги на похороны, от двух моих знакомых.

— Давай сюда. — Марья Семеновна протянула грубую темную ладонь. — Кто это расщедрился?

— Эрдель и Буханков.

Старая уборщица, более полувека кочевавшая по московским мастерским в качестве модели и прислуги, знала всех и вся. Она авторитетно кивнула:

— С Эрделем наш Сергей, покойник, был знаком. А вот Буханков — это кто такой?

— Мы вместе в Питере учились.

— Ах, в Питере… — протянула домработница с таким видом, будто художница призналась в совершенном некогда преступлении. — Тогда, конечно, я его не знаю.

Деньги были приняты, и Александра узнала время похорон.

— Завтра в десять, — вздохнула Марья Семеновна. — Ты-то хоть придешь? А то соберутся одни дармоеды и алкоголики.

— Приду обязательно, — пообещала Александра.

Спускаясь по лестнице, она размышляла о том, что ей придется очень постараться, чтобы поочередно присутствовать на двух похоронах, хотя обе церемонии были назначены не одновременно.

Она поехала через весь город на метро к женщине, желавшей продать пейзажи. У нее художница сделала серию снимков цифровым фотоаппаратом, всегда болтавшимся на дне сумки. Потом Александра вернулась в центр, предварительно созвонившись с Эрделем и условившись о встрече.

Коллекционер жил в переулке, примыкавшем к Петровке. Александра бывала у него несколько раз, но довольно давно. Старинный двухэтажный особняк, притаившийся в глубине квадратного двора, вымощенного разбитым асфальтом, за это время заметно обветшал. Кое-где сквозь розовую штукатурку проступила дранка, по углу фасада пролегла тонкая, но угрожающе отчетливая трещина, похожая на первую морщину, исказившую красивое, долго не старевшее лицо.

Эрдель, открывший ей дверь, был сильно простужен. Он кутался в стеганый атласный халат, из прорех которого тут и там выглядывала вата. Шею коллекционера спасало от холода шерстяное кашне, на ногах самым прозаическим образом красовались валенки.

— Отопление прорвало, второй раз за месяц, — объяснил он причину холода в квартире. — Весь дом прогнил к такой-то матери. Лучше не раздевайтесь.

Однако Александра, которой к холоду было не привыкать, сняла куртку и размотала шарф.

— Каталоги принесли? — Проведя гостью в обширную, темноватую комнату, мужчина указал на стол, с которого еще не убрали чайную посуду. — Оставьте здесь. Через пару дней посмотрю.

— К тому времени я вернусь из Питера. — Александра вытащила из сумки каталоги и пристроила их на столе. — Я сделала кое-какие закладки… Хотя даже не знаю, чем вы в последнее время интересуетесь?

— Для меня нет никакого «последнего времени», дорогая. — На правах старого знакомого Эрдель обращался к женщине довольно фамильярно. — На мой взгляд, все времена одинаковы. А собираю я все то же, если помните, конечно…

— «Индекс либерум профингетурум», — отчеканила Александра. — Список книг, запрещенных некогда Ватиканом для чтения широкой публикой.

— Именно, милая. — Хозяин склонился над каталогом и раскрыл его на первой попавшейся закладке. — Что тут?

— Гравюры из трактата Коперника, — заглянула ему через плечо женщина.

— «Об обращении небесных тел»… — пробормотал Эрдель. — Гм… Боюсь, в Париже это мне обойдется дороговато…

— Но не настолько, насколько обошлось бы в Нью-Йорке! — возразила художница.

— Конечно, если учесть, что мне пришлось бы оплатить вам проезд через Атлантику, туда и обратно. Не знаю, не знаю. Попробуйте прицениться, если поедете. Заказ делать не рискую. Вдруг найдется любитель, и цена взлетит до потолка. А тут что? Я другие очки куда-то засунул. В этих мелкий шрифт не вижу.

— Немецкий перевод Библии, одно из первых изданий.

Женщина отошла чуть в сторону и остановилась у книжного шкафа. Ее внимание привлекла книга, стоявшая на самой верхней полке. В комнату проникало совсем немного света со двора, включенная лампа освещала только стол под абажуром… Но даже при неярком освещении Александре бросился в глаза знакомый переплет.

Красный бархат, расшитый золотыми нитями и потускневшим, неровным жемчугом. В центре вышивки — крест. Формат молитвенника.

Роскошно переплетенная книга стояла напоказ, лицевой стороной переплета, опираясь на плотный ряд других изданий.

Эрдель вновь о чем-то спрашивал, но Александра расслышала только окончание фразы:

— …уже несколько. Понимаете?

— Что? — рассеянно переспросила она. — Извините, что?

— Я говорю, деточка, что немецких библий середины и конца шестнадцатого века у меня уже несколько. Больше не интересуюсь. Кстати, книга, на которую вы сейчас смотрите, тоже в своем роде документ эпохи Реформации. Правда, книга совершенно легальная, латинский молитвенник времен царствования католической королевы Марии Тюдор. Но на год обратите внимание — 1554, первый год ее правления после владычества на троне протестантов.

— А ведь я предлагала вам почти такой же молитвенник! — воскликнула Александра, вставая на цыпочки, чтобы лучше рассмотреть книгу на полке. — Но мой был переписан годом раньше. То есть в год этих страшных смут вокруг престола. Смерть короля Эдуарда, заговор Генри Грея, леди Джейн Грей на английском троне… И воцарение Кровавой Марии, законной дочери Генриха VIII, наконец. Мой — интереснее!

Последнюю фразу она произнесла с материнской гордостью, словно молитвенник был ребенком, выигравшим трудные соревнования у сильных соперников. Эрдель испустил густой носовой звук, будто борясь с желанием чихнуть. Он спрятал лицо в кашне, но Александра успела заметить испытующий взгляд, который мужчина метнул в ее сторону. Удивленная, она решила выяснить все немедленно.

— Почему вы в тот раз отказались даже посмотреть на мою книгу, Евгений Игоревич? — спросила она. — Это же раритет совершенно в вашем вкусе. И возможно, даже… не берусь утверждать, конечно, но есть мнение, что молитвенник мог принадлежать самой леди Джейн Грей!

Ответом ей стал отчаянный приступ кашля.

Отвернувшись, пожилой мужчина согнулся в три погибели и зажал шарфом лицо. Отдышавшись, он сдавленно проговорил:

— Я отказал вам, Саша, потому, что больше мне подобных раритетов не нужно. А этот молитвенник на полке — мое самое неудачное приобретение за последние двадцать лет.

— Почему? — насторожилась она.

— Меня надули, как зеленого юнца. В мои-то годы пора бы поумнеть, но и на старуху бывает проруха.

— А в чем состоит надувательство? Можно взглянуть?

— Взгляните, — кисло согласился Эрдель. — Даже интересно, вы-то, профессиональный реставратор, заметите с первого взгляда, что тут не так?

А женщина уже просматривала страницы молитвенника, взобравшись на верхнюю ступеньку приставной лестнички. Особо ее заинтересовал титульный лист. Расшифровав латинскую надпись, выполненную крупным красным шрифтом с позолотой, она изумилась.

— У меня латынь хромает. — Женщина подняла вопросительный взгляд на хозяина книги. — Я тут частично прочитала, частично догадалась… «Этот молитвенник, принадлежащий благородной леди Джейн Сомуорт, супруге пятого барона Глэдхилла, переписан в лето от Рождества Христова 1554 смиренным братом Джошуа в аббатстве Дорсетшир». Так здесь написано?!

— Совершенно верно, — мрачно отозвался Эрдель, подходя к окну и с каким-то яростным тщанием ощипывая пожелтевшие листья чахлой герани. — Так и есть.

— У меня тоже молитвенник из Дорсетширского аббатства! Подумать только, ведь это был бы настоящий комплект! — Александра дрожала от возбуждения. — Вы и сейчас скажете, что мое предложение вас не интересует?!

Она уже решила, что начнет предлагать молитвенник третьим лицам, раз Олег проявил пренебрежение к бывшему объекту своей гордости и любви. Александра простила ему этот приступ «синдрома шимпанзе», вполне понимая, какой шок пережил коллекционер.

— Скажу и повторю — не нужно! — Эрдель так рванул лист герани, что горшок закачался и задребезжал о керамическое блюдце. — Я бог знает сколько переплатил за эту книжонку, чтобы еще покупать на свою голову другую. И какой, к чертям, молитвенник Джейн Грей?! Латинский молитвенник?

Растерянная Александра кивнула.

— Она же была лютая протестантка! — отрезал мужчина. Отряхнув пальцы о халат, он подошел к книжному шкафу и почти рывком отнял у женщины молитвенник. — Что за бред… Идиотская версия. Кто вам такое напел?

— А кто вам продал этот молитвенник? — вопросом ответила женщина.

— Один проходимец! Я у него давно уже покупал по мелочам, но ни разу он не пытался меня обмануть. И вдруг по-крупному надул… Правда, я быстро разобрался и заплатил не все, что он требовал за книгу. А он еще имел наглость напоминать мне об оставшейся сумме!

— Кто — ОН?! — срывающимся голосом повторила Александра.

— Не знаю, знакомы ли вы? Некий Олег. Он питерский, кажется.

Художница не ответила ни словом, ни жестом. Впрочем, от нее и не ждали ответа. Разговорившись, Эрдель желал, чтобы его выслушали.

— Подсунул! Подсунул! — твердил коллекционер, не в силах успокоиться. Его узловатые желтые пальцы, перелистывавшие такие же желтые пергаментные страницы, заметно вздрагивали. — А я, старый дурень, не заметил сразу! Молитвенник-то составной!

— Как это? — к Александре вернулся голос. Спрыгнув с лестнички, она заглянула Эрделю через плечо.

— А вот, смотрите!

Мужчина раскрыл молитвенник на последнем разделе, в начале заупокойной службы, и ткнул в страницу указательным пальцем, на римский манер украшенным перстнем с истертым аметистом:

— Страницы-то подшиты! Вся заупокойная месса и все молитвы по усопшим. Будьте благонадежны — сорок страниц, как одна!

— Подшиты…

Александра выхватила книгу и, подбежав к столу, положила ее под свет лампы. Теперь она различила швы, выполненные с ювелирной точностью. Тонкие, похожие на слежавшиеся и вновь разглаженные заломы… Она вынуждена была признать, что и сама не сделала бы их лучше.

— Что это вы взволновались? — брюзгливо спросил подошедший следом коллекционер.

— Я не понимаю… — слегка задыхаясь, проговорила Александра. — Вы купили молитвенник в таком виде?

— О чем и речь ведется.

— Но если с книгой что-то случилось и ее отреставрировали, ценность от этого падает незначительно… — забормотала Александра, силясь выразить смутные чувства, волновавшие ее, но никак не оформлявшиеся в слова.

Молитвенник Эрделя, молитвенник в красном бархатном переплете, с золотом и жемчугом, с вырезанной и вшитой заупокойной мессой, был копией того, другого, который ждал реставрации в ее мансарде! Как будто художница волшебным образом попала в собственное будущее, где уже сделала все, что собиралась предпринять для спасения реликвии. Даже цвет ниток в швах был тем самым, какой она безуспешно пыталась найти!

— Месса взята из другого молитвенника, — отрывисто бросил Эрдель, вновь завладевая книгой. — Абсолютно из другого. Тут речь идет не о реставрации, моя драгоценная. Тут подлог.

— Как?!. Как вы?!. — Александра не смогла докончить вопроса, рвавшегося с ее губ, но коллекционер отлично ее понял.

— Догадался я очень просто, жаль, поздно. Большую часть денег уже успел выплатить этому пройдохе. Забирать обратно книгу и возвращать деньги он не соглашался. Придумывал какие-то несусветные отговорки, обвинял меня в некомпетентности… Потом вовсе перестал отвечать на мои звонки. Я уж плюнул…

— Но где же подлог?! — нетерпеливо перебила женщина, выхватывая у хозяина молитвенник, вновь и вновь пролистывая мессу. — По-моему, страницы отсюда.

— Ничего подобного. Смотрите последнюю иллюстрацию.

Раскрыв нужную страницу, Александра пожала плечами:

— Та же стилистика, что на всех иллюстрациях!

— Сказали — стилистика! — Забыв о любезности, Эрдель скривил лицо в презрительной гримасе. Женщина даже отпрянула, когда он надвинулся на нее. — Стилистика по три века не менялась. Сшейте хоть из десяти разных молитвенников один, сам дьявол потом не разберет, что откуда взялось! Тут не стилистика, родная, тут намного хуже! Что на последней иллюстрации изображено?

Александра думала недолго. Даже ее не слишком глубоких познаний в теологии хватило, чтобы с уверенностью заявить:

— Дева Мария.

— Триумф Пресвятой Девы, — поправил ее коллекционер. — Впрочем, все едино. А теперь загляните в третий раздел, в молитвы святому покровителю. Покровителю владельца молитвенника, понимаете меня? Кому возносятся молитвы?

И так как Александра долго копалась, сам раздраженно перевернул страницы:

— Да вот, вот, сюда смотрите! Молитвы святой Жоанне. И на главной иллюстрации раздела изображено мученичество святой Жоанны.

— И… что? — Женщина ощущала себя двоечницей, не выучившей урока.

— А то, что Святая Жоанна — небесная покровительница леди Джейн, как ее там звали дальше, — нарисована на своем месте, в сопровождении соответствующих молитв. А на последней иллюстрации традиционно изображалось мученичество, либо смерть, либо триумф святого покровителя. И при чем тут Дева Мария?

— Я уже ничего не понимаю… — Положив книгу на стол, Александра растерла озябшие пальцы и спрятала их в рукава растянутого свитера. — Вы хотите сказать, что последняя месса взята из другого молитвенника? Молитвенника некоей Марии?

— Именно. Поняли наконец?

— А ошибки быть не могло?

— Подобной?! Нет, нет! — Эрдель вернул книгу на полку и с горечью покачал головой: — Увы, нет. Возможна описка, небольшая путаница — неизбежные вещи, когда работа выполняется механически. Но по ошибке внести в молитвенник чужую святую покровительницу… В таком виде работу не удалось бы продать заказчику. Мы с вами просто не держали бы сейчас в руках эту нелепую книжицу, потерявшую всякий сакральный смысл…

Снова отчаянно закашлявшись, Эрдель, сгорбившись, подошел к двери и, нащупав на косяке выключатель, зажег верхний свет. Восьмирожковая бронзовая люстра вспыхнула на удивление тускло. Углы комнаты по-прежнему скрадывались тенями. Взглянув на окна, Александра обнаружила, что на улице валит снег.

— А вы-то, милая, где свой молитвенник откопали? Не у этого мошенника, часом? — осведомился мужчина, вновь принимаясь рассматривать каталоги, испещренные закладками.

— Вы о Буханкове?

— Вот, вот, никак фамилию вспомнить не мог! Так у него?

— Нет, у Лыгина.

— О-о? — Повернувшись, Эрдель пристально посмотрел на художницу. — Я должен был догадаться. Вы в последние годы все его вещи распродавали. Ну, что ж… Хоть рана и свежа, но приносите… Взгляну…

— Сперва я сама взгляну на книгу повнимательней, — пробормотала женщина. — И как я, в самом деле, не подумала, что жене главы протестантской партии латинский молитвенник нужен, как черту ладан?!

Перед ее внутренним взором появилась иллюстрация со сценой поклонения волхвов. Дева Мария, белокурая и голубоглазая, в пурпурном платье, отороченном горностаем… Затем она припомнила Деву Марию, попиравшую ногами змея, изображенную в разделе заупокойной службы молитвенника Эрделя. «Среди вырезанных страниц тоже есть одна большая иллюстрация. Кто на ней? Кто?!»

Оказавшись на улице, Александра какое-то время шла, не разбирая дороги, ослепленная летящим в лицо снегом, оглушенная собственными мыслями.

Второй молитвенник сидел в ее сознании огненной занозой.

«Откуда взялся второй, почти точно такой же, если первый был редкостью и достался Олегу случайно?! А если друг отдал ему два молитвенника, почему Олег мне не сказал об этом? Или второй был получен из другого источника?»

Опомнилась она, только поскользнувшись на обледеневшем тротуаре и схватившись за водосточную трубу, чтобы удержаться на ногах. Александра ощущала себя так, словно долго спала и вдруг проснулась. Оглядываясь, женщина пыталась понять, куда и зачем направляется? «Я хотела заехать на Ленинградский вокзал, купить билет подешевле, заранее… Денег в обрез. А Эрделю про картины я даже не сказала. Впрочем, он бы не купил. А потом я хотела повидаться с Катей, заскочить к ней на Сретенку… Она любит всякие фарфоровые игрушки. Может, купила бы эти пасхальные яйца… Почему у меня такая каша в голове? Что там, на последней вырезанной иллюстрации в моем молитвеннике? Я не помню…»

Внезапно женщина поняла, что должна выяснить это прямо сейчас. Она почти бегом пустилась к метро…

…И уже минут через сорок, направив на разрозненные пергаментные страницы свет сильной лампы, художница с лихорадочным вниманием изучала иллюстрацию. Сомнений не осталось в первый же миг, но Александра проверяла и перепроверяла свое открытие, опасаясь упустить какую-нибудь мелочь.

— Святая Жоанна!

Святая с коричневым, изможденным лицом, похожим на заветренный чернослив, стояла на щербатой скале, увенчанной примитивно стилизованным оливковым деревом. Чуть ниже из скалы пробивался источник. Фигура женщины, ее лицо, даже шафрановый цвет покрывала — все совпадало с изображением в молитвеннике Эрделя.

Откинувшись на спинку стула, Александра сидела неподвижно, не в силах шевельнуться, протянуть руку за сигаретами. Она хотела взять телефон и немедленно позвонить Олегу, потребовать объяснений… И в то же время понимала, что не сделает этого.

«Два молитвенника из одного аббатства. Ну и что? Их могло быть и больше. Олег не обязан говорить мне обо всех своих приобретениях. Два очень похожих молитвенника. Ничего странного. Оба одного времени. Изготовлены, возможно, одними и теми же монахами. Все бы ничего… Ничего… Но в моем молитвеннике заставка с Дорсетширской обителью оказалась дважды. Олег преподносил это как достоинство, точнее, как интересный недостаток. Подобная мелочь может еще больше увеличить ценность книги, свидетельствуя о том, что она создавалась втайне. В смутное время, разными людьми, в разных местах. Олег искренне полагал, что заупокойная месса ниоткуда не перенесена в молитвенник и изначально является его частью!»

— Но только подумай, Цици! — обратилась женщина к кошке, сидевшей рядом на столе и гревшейся под наклоненным колпаком лампы. — Если «родная» часть нашего молитвенника была кем-то отрезана и подшита в книгу Эрделя, а месса с изображением Жоанны таким же непостижимым образом оказалась у нас… Тогда остается вопрос — почему Олег не заметил швов?!

Снова вооружившись лупой, Александра исследовала срезы пергамента, в книге и на отдельных страницах. Их не касались ни игла, ни клей — в этом женщина могла бы поклясться.

— Следы реставрации отрезаны? — спросила она внимательно слушавшего зверька. — Ты предположила бы это, Цици, и ты бы ошиблась. Ни миллиметра пергамента удалено не было. Смотри, я совмещаю срезы… И страницы точно ложатся в формат. А срезы идеальные. Их сделали по линейке, очень острым инструментом. Тут никто ничего не сшивал. Здесь только резали. Так что же, месса со святой Жоанной изначально была в молитвеннике Марии? Не может быть, говорит Эрдель. И я за ним повторю: не может быть. Я бы поверила в ОДНУ невероятную путаницу, случившуюся на стадии создания молитвенника, — путаницу с двумя аббатствами в одной книге. Но «неправильная» святая покровительница в разделе заупокойной мессы — это уже ВТОРАЯ нелепица. А молитвенник Эрделя — вообще прямой современный подлог, наглая подмена. Я не понимаю, Цици, зачем нужно было вырезать и менять местами мессы? Олег клялся, что не испортил бы книгу… Он врет, как ты считаешь? Ведь Эрдель купил свой испорченный молитвенник именно у него. Все так непонятно, Цици!

Кошка, сверкнув зелеными глазами, изогнулась и принялась ожесточенно вылизывать бок. Александра поднялась из-за стола.

Начинало темнеть. Снаружи поднялся ветер, за окнами мансарды замелькали крупные снежные хлопья. Они на мгновение касались стекол и тут же скользили прочь. В доме было так тихо, что он казался полностью вымершим. Обычно тишина и одиночество не смущали женщину. Но сегодня все было иначе.

Александра начала ощущать на себе чей-то неотступный взгляд. Это было похоже на легкое прикосновение двух кусочков льда, одновременно ко лбу и к затылку. Взгляд исходил из неопределимого источника, словно сразу отовсюду. Его, как радиацию, невидимо излучали темные углы мансарды, синие сумерки за маленькими окошками, груды старой рухляди, окружавшие художницу, стоявшую посреди мастерской.

Александра нервно улыбнулась и тут же провела по губам ладонью, словно стирая неуместную улыбку. Собственная рука вдруг показалась ей чужой, она едва не вскрикнула. «Я становлюсь истеричкой. Слишком долго живу одна. Разговариваю с призраками умерших. С кошкой, с самой собой. Удивительно, что я еще не сошла с ума окончательно».

Неприятное ощущение всеведущего взгляда исчезло так же мгновенно, как появилось. Но теперь, когда его не стало, Александра окончательно убедилась: только что ЭТО было. Именно контраст между напряжением, от которого миг назад звенело в воздухе, и наступившим вдруг расслабленным покоем не давал ей сомневаться.

— Все хорошо, — солгала она кошке, с недоумением смотревшей на нее. — Я просто задумалась.

На самом деле говорила Александра только затем, чтобы услышать звук собственного голоса и успокоиться. Но жалкая уловка провалилась. Каждое слово было ложью. «Если я лгу даже кошке, значит, действительно боюсь!»

Отыскав куртку, в которой она ездила на несостоявшуюся встречу с Лыгиным, женщина расстегнула нагрудный карман и извлекла оттуда подвеску. С того самого рокового вечера Александра не доставала ее, избегая даже думать об этом. С каждым днем она все отчетливее ощущала себя воровкой.

«Я имела множество возможностей отдать подвеску законным владельцам. Лизе. Светлане. Но я не сделала даже попытки. Ни намека не проронила. Эта вещь как будто исчезла для всех… Я не рассказала о ней следователю, хотя цепочка разорвана. Это может указывать на драку, на борьбу… А я молчу. Придумала себе оправдание, что Лыгин оставил эту вещь для меня. А почему я уверена в этом, собственно?»

Подвеска легла на освещенный участок стола. Цирцея, пружинисто вскочив, обнюхала то, что посчитала подачкой, и с недовольным видом снова упала под лампу.

Александра впервые рассматривала свой трофей так пристально. Вот они, две головы, сросшиеся затылками, непостижимо единые и бесконечно различные. Суровый профиль мужчины, гневное движение мясистых приоткрытых губ — он будто окликает кого-то или командует. И тонкий, безмятежный профиль улыбающейся молодой женщины.

Художница скользила взглядом по женскому лицу, и оно все больше казалось ей знакомым. Александра мучительно напрягала память, пытаясь вырвать у нее ответ: где она могла видеть этот острый нос, выпуклую линию лба, слегка раскосый вырез отчеканенного в профиль глаза? Пышная грива вьющихся волос словно оттягивала назад эту горделивую голову.

И вдруг она вспомнила.

Ответ был так прост, что Александре показалось — шокирующая истина известна ей давно. ПОДВЕСКА НОВОДЕЛЬНАЯ.

«Это даже хуже, чем “бонбоньерка императрицы Сисси”!»

ЖЕНСКОЕ ЛИЦО БЫЛО ТОЧНОЙ КОПИЕЙ ЛИЦА ЛИЗЫ.

«Лыгин заказал себе стилизованный медальон с лицом дочери!»

ИСТОРИЯ О НАСЛЕДИИ ЖАКА ДЕ МОЛЕ ОКАЗАЛАСЬ ЛОЖЬЮ.

«Такой же, как многие бесценные сокровища Лыгина! Как вся его поддельная, лживая жизнь!»

Александра чувствовала себя опустошенной. Она смотрела на злополучную подвеску, и ее терзало ужасное ощущение совершенной ошибки. «Да, я ошибалась, столько лет доверяя Лыгину. Но он был одним из самых авторитетных коллекционеров Москвы. Как я могла НЕ доверять ему? Знала, что он странный. Думала иногда, что он не вполне нормален. Но я верила, что он… настоящий. Что он не мог бы носить на груди подделку, собирать и продавать фальшивки… Они с Олегом не зря сотрудничали так долго. Эти двое были друг другу подстать. Олег не гнушался сбывать книги, собранные из разнородных кусков… А до чего картинно возмущался Лыгиным из-за вырезанных страниц! Уступил бы он ему ПОДЛИННЫЙ молитвенник леди Джейн Грей, как бы не так! Это просто безымянный молитвенник времен Реформации, принадлежавший некоей Марии… Разве его ценность так уж безмерна? А какова цена бонбоньерки, копирующей бонбоньерку императрицы Сисси? Обидно, что Лыгин мог бы покупать действительно очень ценные и редкие вещи, а не тратить столько сил и фантазии, выдавая фальшивки за раритеты!»

Александре вспомнилась история, рассказанная Олегом о его берлинском приятеле, набившем квартиру фальшивками и абсолютно счастливом. «Этот несчастный обманутый простак честнее, глубже любит старину, чем люди, которые сознательно пускаются на обман, окружая себя фальсификатами! Некоторым нравится собирать фальшивки! Встречала и таких извращенцев. Разбираются в антиквариате единицы, а владеть им желают миллионы. Я и сама обманываюсь сплошь и рядом. Ошибся даже Эрдель! А такие пресыщенные собирательством дегенераты, как Лыгин, находят особое удовольствие в том, чтобы морочить головы дуракам… Для них нет ничего слаще сознания, что они снова и снова обманывают целый свет…»

Внезапно ей вспомнился один давний разговор с Лыгиным. Это было лет шесть назад, в самую раннюю пору их знакомства.

— Вы все твердите: «Подождем, продадим дороже!» — Резко очерченный рот мужчины кривился в полуулыбке, которая казалась собеседнице издевательской. — А я считаю, что хватит и тех цен, которые назначают перекупщики. Каждая вещь стоит столько, сколько за нее платят. И даже меньше.

Александра, еще ничего не знавшая о «синдроме шимпанзе», робко пыталась возразить:

— Меньше-то уже некуда. Обидно видеть, что…

— Обижаться предоставьте Господу Богу, — отрезал Лыгин, не дослушав. — Ничего не зная, нельзя ни на что обижаться.

Женщина проглотила очередное, слабо завуалированное оскорбление, а он продолжал:

— Сколько, по-вашему, стоили бы все мои коллекции, будь там одни подделки?

— Подделки? — окончательно растерялась она.

— Ну да, мастерски, нагло сработанные подделки. Сколько?

— Хорошая подделка тоже чего-то да стоит.

Ее ответ вызвал приступ смеха у Лыгина. Он даже отвернулся, чтобы отдышаться.

— Вот именно, — сдавленно прокомментировал коллекционер. — Чего-то стоит. А еще дороже удовольствие выдать ее за оригинал. Продать золото на вес золота сможет даже дурак.

Тогда она посчитала его слова шуткой, несмешной и непонятной. Сейчас Александра готова была схватиться за голову. «Ведь благодаря “дружеской услуге” Олега мое имя теперь тесно связывают с коллекциями Лыгина! Я, наверное, еще даже не подозреваю, в чем испачкалась! Навсегда. На всю жизнь!»

И тут женщину посетила мысль, бесконечно ее поразившая.

«Эта подвеска, как и вся алхимическая атрибутика, служила для Лыгина неким гарантом бессмертия. Он мечтал принять смерть не как все обычные люди, а по собственным правилам. Новый вариант старой истории о докторе Фаусте. Но какой страстью к фальшивкам нужно гореть, чтобы обманывать самого себя?! Ведь он умер по-настоящему, был принесен в жертву по всем правилам, зная, что фальшивая подвеска может даровать ему только фальшивое бессмертие! Или он был абсолютно безумен, или… У этого обмана есть второе дно, которого я пока не замечаю!»

Ночью Александре приснился сон. Она разбирала китайскую головоломку, вырезанную из слоновой кости. Вынимала один шарик из другого, затем в руках оказывался третий шарик, за ним четвертый, пятый… Шарикам не было числа. Они становились все мельче. И вот уже между пальцев скользил белый песок, похожий на тонко растертую пудру… Но не было предела и песку, и женщина, уже задыхаясь под его тяжестью, понимала, что головоломка до сих пор не разобрана окончательно.

Глава 11

Старого реставратора провожало человек тридцать — все его ровесники и бывшие собутыльники. Александра не смешивалась с этой молчаливой, угрюмой, неопрятно одетой толпой, заполонившей тесный двор больничного морга. Она стояла чуть поодаль, рядом с Марьей Семеновной. Старуха по такому скорбному поводу отказалась от своего обычного стиля одежды. Сегодня на ней не было бутафорских тряпок, из которых престарелая натурщица сооружала костюмы в пиратском, цыганском и мушкетерском духе. Она оделась в бесформенное, с чужого плеча, черное пальто, на лоб надвинула серую вязаную шапку и стала удивительно похожа на мужчину. В этом непривычно скромном обличье старуха казалась ряженой, и Александра всякий раз, поворачиваясь к ней, вздрагивала от неожиданности.

— Вот публика собралась! — стискивая железные зубы, вещала мужеподобная пифия. — Все его дружки, алкоголики! Надеются, что им нальют!

— Но ведь поминки будут? — уточнила Александра.

— Поминки-то будут. У нас же и будут, Стасик всех пригласил. А готовить и убирать, конечно, мне. Он об этом не думает! Только бы свое взять. А там хоть трава не расти!

Голос старухи сделался нежным, как всегда, когда она говорила о своем великовозрастном и хронически нетрезвом подопечном. Всех прочих мужчин она едва терпела. А женщин поголовно ненавидела. Александра считала, что пальма первенства принадлежит именно ей. Марья Семеновна неоднократно давала соседке сверху понять, как низко та стоит в ее глазах. То, что сегодня старуха с ней разговорилась, было событием из ряда вон.

— Скинулись на похороны едва-едва десятеро, а приперлось полсотни народу… — Старая натурщица продолжала ворчать, стойко выдерживая удары ледяного ветра, хлеставшего беспорядочно толпившихся людей. — Нажрутся, напьются. А Стасик будет доплачивать из своего кармана. Разносолов пусть не дожидаются! Ну, сварила тазик яиц, колбасы нарезала, сыра подешевле… Водки, я уж пересчитала, теперь получается по полбутылки на рыло. Придется докупать. Это стадо все высосет, они же бешеные на такое дело! Разве напа сешься?

— Вы очень обидитесь, если я не приду на поминки? — осторожно спросила Александра.

— Мне что? — пожала плечами Марья Семеновна. — Покойник не обиделся бы.

— Ему все равно, я полагаю.

— Ты в загробную жизнь не веришь, что ли? — Старуха метнула в художницу острый неприязненный взгляд. — Атеистка?

— Я редко задумываюсь над этим, — призналась Александра. — И да, и нет. В церковь никогда не хожу. А в Бога вроде бы верю… Временами.

— Одной ногой здесь, другой там?

Александра кивнула.

— Вот поэтому и живешь так, — звучал над ее ухом скрипучий голос старухи. — Ни рыба ни мясо. Молодая совсем и с лица ничего, а никому не нужна. Ни богу, ни черту.

— Живу, как умею. — Александра сдерживалась из последних сил. Она твердо решила дождаться выноса гроба, чтобы попрощаться с покойным, и затем уехать на другие похороны. Но в морге что-то медлили.

— Что тут уметь? — въедливо возразила старуха. — Жить надо по-человечески. И верить в Бога нужно.

— Кому нужно?

Старуха фыркнула:

— Ты, смотрю, совсем уж очумела на своей голубятне, мать моя! Да тебе и нужно, не мне же. В церковь хоть иногда зайди, душу отмой. А то водишься с дьяволами всякими, так и сама шерстью порастешь.

— Я ни с одним дьяволом до сих пор не знакома, — не удержалась от улыбки Александра. — Хоть это и удивительно. При моих-то связях.

— Смейся, смейся! — шипела Марья Семеновна. — Смелая очень, от глупости! Цыц, гроб несут!

Толкнув соседку жестким плечом, старуха двинулась к показавшемуся в дверях гробу, оттесняя всех, кто попадался ей на пути. Добравшись до цели, Марья Семеновна лично проследила за тем, как гроб установили на цементном постаменте, затем встала в изголовье и застыла, как солдат в почетном карауле.

Александра подошла прощаться в числе последних. Она коснулась рукой края гроба, быстро взглянула на синеватое застывшее лицо покойника и отвела глаза. Мертвых она не боялась, но не узнавала в них живых людей, когда-то много значивших для нее. Послышался свистящий шепот Марьи Семеновны:

— Не стой, как неживая, целуй. Или проходи!

Женщина спешно попятилась и при этом натолкнулась на кого-то, кто стоял сзади. Раздался сдавленный вскрик, она обернулась и увидела Эрделя.

— Осторожней! — Слегка прихрамывая, он сделал шаг к гробу, склонился над покойным и, тут же выпрямившись, пошел к Александре, успевшей отойти в сторону.

— Я думала, вы не придете! — вырвалось у нее.

— А я вот пришел. — Глаза у Эрделя были припухшие, совсем больные. — Все же мы с ним общались, и не раз. Он мне всю мебель однажды в порядок привел. Золотой был мастер, редкий. Как он понимал красное дерево… Этому не вдруг научишься, это вершина ремесла.

— Только не заканчивайте упреком, что он был пьяница! — взмолилась Александра, натягивая перчатки на озябшие руки.

— Я и не собирался. — Эрдель с лающим звуком закашлялся. — Зачем впадать в банальность? Кому, в конце концов, мешало то, что он выпивал не в меру? Он же был одинокий. Вы, Саша, насколько я понял, теперь к Лыгину? Я тоже еду. Давайте отвезу.

Женщина с благодарностью приняла его приглашение.

Печка в старой черной «Волге» жарила так яростно, что Александра вмиг отогрелась. Стащив зубами перчатки, она расслабленно вздохнула:

— Хорошо… Я и так на похоронах сама не своя, а тут еще холод зверский.

Эрдель вопросительно покосился:

— Вы боитесь похорон? Зачем же ходите? Не из вежливости, надеюсь? Вы мне всегда казались более э-э-э… сложно организованной натурой.

— Даже слишком сложно, — улыбнулась женщина. — Конечно, вежливость тут ни при чем. Но проводить в последний путь этих двух людей мне просто необходимо. С Сергеем Петровичем я почти сроднилась. Знаете, когда соседи долго живут в одном доме, в одинаково ужасных условиях, это очень сближает. А Лыгин обеспечивал мне заработок несколько лет подряд…

Собеседник издал сдавленный смешок:

— Ох, Саша, как забавно вы это произнесли! Будто торопитесь сообщить, что БОЛЬШЕ ничем с Лыгиным не были связаны. А вам известно, какие слухи ходили по Москве?

— К сожалению… — помедлив, проговорила она. — Но это чушь. Ничего не было. Только деловые отношения. Слухи распускала его бывшая жена, я убеждена в этом. Она мне прямо об этом сказала. Я едва на ногах устояла, когда услышала… По ее мнению, я все эти годы грабила и обманывала Лыгина, благодаря тому что… что… Повторять не хочу!

Эрдель смеялся открыто. Его желтое морщинистое лицо кривилось:

— Светлана! Как хорошо я ее помню! Крашеная блондинка, вся в драгоценных камнях, будто корона святого Вацлава! Вечно заводила любовников, одного за другим, ведь Лыгин ее свободу не ограничивал. А вот о нем самом я ничего никогда не слышал… Исключая слухи о вас…

— И вы верили?

— Нет! — твердо ответил коллекционер. — Он же был бесноватый, этот мнимый барон Варнбюлер. Ему нормальная женщина в любовницы не годилась. Требовался или уж совсем примитив для кухни и постели, типа Светланы, или одержимая девственница в доспехах, чтобы ее можно было возвести на алтарь или на костер, как Жанну Д’Арк. Вы, Саша, ни то, ни другое.

— Почему вы сказали — «мнимый барон»? — насторожилась Александра, пропустив мимо ушей рассуждения о женщинах. — Разве он не был сыном пленного барона Варнбюлера? Вы знаете эту историю?

— Разумеется, — с наслаждением подтвердил Эрдель. — Из первоисточника, от покойной матушки Лыгина. Она была очень дружна с моей мамой, царствие небесное им обеим!

Он перекрестился на церковь, возле которой они стояли в пробке.

— Почему «мнимый»? — повторила женщина.

— Отец бедняги Лыгина не был никаким бароном, Сашенька. Варнбюлером — да. Но самым обычным, рядовым Варнбюлером. Из потомственных баварских колбасников.

Александра с ужасом ощутила выступившие на глазах едкие слезы. Рухнул очередной воздушный замок, воздвигнутый Лыгиным и вокруг Лыгина.

— А мне говорили, что он сын настоящего барона, — произнесла она, собравшись с силами. — Кому верить?

— Густаву Майринку, — хладнокровно ответил старый коллекционер.

— Вы смеетесь? — с негодованием спросила женщина, но Эрдель качнул головой:

— Нет, нет и нет. Смеялся над нами покойник, пусть земля ему будет пухом! — Он вновь перекрестился на церковь и вовремя — машина тронулась, черные купола старинного храма проплыли мимо. — Его навело на эту шутку случайное совпадение фамилий. Господин Карл Варнбюлер, незаконный и ничем не примечательный папаша Лыгина, был полным тезкой другого Варнбюлера, барона Карла фон унд цу Хемминген, незаконного же отца австрийского писателя Густава Майринка. Вот и все.

— И все… — машинально повторила Александра.

— А что, неужели Лыгин опять эту ересь рассказывал? — полюбопытствовал Эрдель.

— Лыгин? — с трудом очнулась женщина. — Нет… Правда, имя барона я слышала от него, но в другой связи…

— А я уж удивился. Он фантазировал так в ранней юности, пугая и расстраивая свою маму. Она полагала, что, распространяя слухи о разных там немецких баронах, мальчик закрывает себе дорогу в институт. А после сам Лыгин, очевидно, сообразил, что история никакой проверки не выдерживает. Но, видите, успел пустить ее в народ. Кое-кто ему поверил, раз это окольными путями дошло и до вас.

— Я тоже поверила, — сквозь зубы проговорила Александра.

— Вы расстроились?

— Нет, Евгений Игоревич, — помолчав, ответила она. — Меня все это, в общем, не волнует. Просто жутко становится, когда от человека ничего не остается. Будто сжимаешь в горстях песок, пытаешься его удержать. А он сыплется, убегает между пальцами…

— Поначалу всегда так, — утешил ее коллекционер. — Это осыпается шелуха — легенды, сплетни, ложь… Но что-то останется, Саша. Что-то всегда остается.

Они прибыли на Троекуровское кладбище в пять минут второго, но, найдя участок, никого там не встретили. Могилу уже зарыли, на свежем глинистом холмике лежали венки. По ветру шуршали черные шелковые ленты. Одна сторона оградки была снята, рядом на лавочке сидел мужчина в пуховике и, надвинув на лоб зюйдвестку, курил. На рыжей обледеневшей траве у его ног лежали лопаты и кирка.

— Что, уже все кончилось?! — воскликнула Александра, подойдя ближе.

— Было б чему, — равнодушно сплюнул мужчина. — Полчаса назад закопали. И народу-то совсем не собралось.

Эрдель вопросительно указал на многочисленные венки, и могильщик мгновенно понял:

— С курьерами прислали.

— Но что случилось? — недоумевала Александра. — Почему передвинули время? Почему не предупредили?

— Дамочка, да я-то откуда знаю? — Могильщик прижал руку к груди. — Мы с товарищем зарыли могилу, наше дело маленькое. А назначено было правда на час. Но в последний момент время изменили.

Александра набрала номер Олега. Его телефон оказался выключен. Она предприняла попытку дозвониться до Лизы — та же картина. Позвонив Светлане, долго выслушивала протяжные гудки, но никто не ответил.

— Хоронили двое, мужчина и женщина, — охотно делился могильщик. — Женщина такая эффектная… Блондинка. Мужчина высокий, плотный, волосы темные.

— Олег и Светлана. — Александра сунула телефон в карман и повернулась к Эрделю, молча созерцавшему могилу. — Почему не приехала Лиза?! Она так любила отца!

— А позвонить ей можно?

— Телефон выключен. Почему никто больше не пришел? Почему вдруг перенесли похороны? Случилось что-то очень серьезное.

Эрдель пожал плечами. Могильщик, выбросив окурок и собрав инструменты, поплелся к зданию конторы, белевшему вдали за облетевшими деревьями. Александра чувствовала себя абсолютно одинокой. Никому не было дела до случившегося. Женщина понимала, что Эрдель, пришедший из вежливости, вряд ли будет терзаться теми же вопросами, что она.

— Надо бы съездить к Светлане, — неуверенно произнесла Александра.

— Бог ты мой, зачем? — Эрдель, склонившись над могилой, читал надписи на лентах. — Я смотрю, многие отметились. Но никто не соизволил явиться лично.

Александра вдруг осознала, что адрес вдовы ей неизвестен. «Квартира где-то в Сокольниках… Иголка в стоге сена!»

— Тогда поедем на Яузский бульвар, — решила она. — Там живет Лиза. Я беспокоюсь за нее, понимаете?

— Не очень, — честно ответил Эрдель.

— Если отвезете, расскажу по дороге. — Видя, что мужчина колеблется, Александра, неожиданно для себя самой, схватила его за рукав пальто: — Мне нужно это рассказать! То, что я узнала в последние дни, просто душит меня!

— А вы уверены, что я должен это узнать? — Коллекционер не сводил с нее пристального взгляда.

— Да! У вас почти такой же молитвенник, как тот, что я пыталась продать вам. Вчера я изучила свой… Помните, я вам когда-то говорила, что из него вырезана заупокойная месса? Так вот, она нашлась. Постойте, это вас заинтересует! — Александра заметила раздраженное движение коллекционера. — Вырезанная месса оказалась из вашего молитвенника! Там Святая Жоанна. А в ваш молитвенник вшита моя месса, с Девой Марией.

Эрдель переменился в лице. Александра, дрожа всем телом, не то от волнения, не то от пронизывающего ветра, продолжала:

— Кто-то вырезал и переменил мессы. Я не знаю кто. Лыгин говорил, что не делал этого. И даже после всех обманов, которые вскрылись, я продолжаю ему верить. Если бы он сделал это, то не стал бы скрывать. И теперь, стоя возле его могилы, я повторяю: это явно сотворил не он. Молитвенник попал к нему уже испорченным. Угадайте, от кого Лыгин получил книгу?

— От… кого? — хрипло спросил Эрдель, загипнотизированный напором художницы.

— От Олега Буханкова. Да-да, от того, кто продал и вам порченый молитвенник. Олег мой старый знакомый, мы учились вместе в Питере, в Академии художеств. В ту пору не было парня тише и скромнее. Впрочем, я не знала его толком. Он поклялся мне, что «молитвенник Джейн Грей» — находка всей его жизни. Но Джейн Грей вовсе не нуждалась в католическом молитвеннике, так как была протестанткой. Это сразу пришло мне в голову, но он сумел меня переубедить. Впрочем, мне самой нравилось верить в эту выдумку. Олег лгал и не только в этом. Он явно САМ вырезал страницы в обоих молитвенниках и отдал книгу Лыгину уже в испорченном состоянии. Вашу книгу он попытался замаскировать под целую. Кто, кроме него, мог все это проделать?! Когда вы купили молитвенник?

Эрдель покрутил шеей, словно его душил шарф:

— Прошлым летом.

— Тогда же и Лыгин отдал мне молитвенник для продажи. Значит, Олег одновременно сбыл с рук обе книги…

— Но что за комедию он устроил с заупокойными мессами?! — воскликнул коллекционер. — Зачем ему надо было портить себе репутацию, рисковать ссорой со мной, с Лыгиным, с вами?!

— Не знаю… — устало проговорила Александра. — На этот вопрос может ответить только сам Олег. Но комедия, Евгений Игоревич, закончилась очень скверно. Месса со святой Жоанной обнаружилась на письменном столе Лыгина, на даче, вся испачканная кровью. Правда, не его собственной, а вороньей. Вскоре после этого погиб и сам Лыгин. Он приносил жертвы Бафомету, слышали о таком герметическом божестве?

Эрдель поднял руку, словно собираясь отгородиться, но тут же опустил ее:

— Что за история? Впервые слышу, чтобы Лыгин этим занимался!

— Это одна из историй, которые мне пришлось проглотить в последние дни. — Женщина взглянула на часы. — Одна из горьких пилюль, от которых меня уже выворачивает…

Произнеся эти слова, женщина вдруг запнулась. Она услышала отголосок какой-то дальней мысли, которую не успела толком осознать. Эрдель, успевший к тому моменту опомниться, воспользовался паузой:

— Вы хотите сказать, Саша, что смерть Лыгина связана с его мистическими изысканиями?

— Не знаю… — отрывисто ответила она. — Мне известно лишь то, что знают все. Он погиб насильственной смертью, в его горле торчал нож. Но еще был проведен некий ритуал, обряд… Лыгин желал обрести бессмертие…

— Бессмертие… — эхом откликнулся Эрдель. — Немыслимо, чтобы он в него верил.

Александра вдруг перестала ощущать холод. Ей стало жарко.

— Поедемте скорее на Яузский бульвар! — взмолилась она. — Вдруг мы там застанем Лизу? Я за нее очень боюсь!

Эрдель больше не возражал. Он казался оглушенным потоком вылившейся на него информации и всю дорогу, затянувшуюся из-за послеобеденных пробок, не сказал ни слова. Молчала и женщина, спрятав лицо в меховом воротнике куртки. Художницу время от времени била нервная дрожь. Мысли вращались по замкнутому кругу. «Отчего перенесли похороны? Почему не было Лизы? Пропали таблетки. Она могла их взять. Раз в жизни и святой грешит. И может, заспалась она вовсе не из-за гипноза, а просто приняла несколько штук, сделала пробу… А теперь решилась на большее… Только бы я ошибалась! Только бы она вернулась к себе, на Яузский бульвар, и сама открыла мне сейчас дверь!»

Александра несколько раз пыталась дозвониться до Лизы, Светланы и Олега, но ни один номер не ответил.

Лифт в доме Лыгина не работал. Эрдель отказался взбираться на девятый этаж пешком.

— У меня сердце не в порядке, а уж после гриппа и подавно задыхаюсь. Подожду в машине. Если будет что-то срочное, звоните.

Кивнув, Александра побежала вверх по лестнице. Она не останавливалась передохнуть и к тому моменту, когда достигла последнего этажа, едва держалась на ногах.

Нажав кнопку звонка на косяке знакомой двери, женщина расслышала внутри глухое электронное курлыканье. Но тишина квартиры больше не была нарушена ни единым звуком.

Прижавшись спиной к стене, художница медленно сползла по ней и присела на корточки. Она вдруг ощутила такую невероятную усталость, что была готова лечь на затоптанный плиточный пол. «Почему я в былые времена не сделала копии ключей? Замки не сменили. Сейчас бы открыла дверь и осмотрела квартиру. Что за идиотская щепетильность?»

Она сидела, рассматривая мелкий мусор на сдвинутом коврике перед дверью. Даже коврик был прежний, малиновый, вытертый посередине. «Может быть, тут давно никто не живет. С чего я вообще взяла, что Лиза обитает здесь? Она ведь сказала только, что уехала от матери…»

Дверь квартиры, расположенной напротив, внезапно отворилась. В щели показалась голова, повязанная цветным платком, на манер тюрбана. Александра узнала соседку, с которой некогда здоровалась и перекидывалась общими фразами. Эта пожилая женщина день-деньской сидела в четырех стенах.

— А я смотрю в глазок, вы или не вы? Здравствуйте. — Стягивая на груди кофту, соседка приоткрыла дверь пошире. — Кого-то ждете?

— Лизу. Она здесь живет?

— Здесь, здесь, — кивнула женщина. — Только ее что-то уже несколько дней не видно.

— Лиза временно переехала к матери, в Сокольники. — Александра поднялась, разминая занемевшие от сидения на корточках ноги. — Вы не знаете?.. Ведь Дмитрий Юрьевич умер.

По-птичьи пискнув, соседка прижала ладони к увядшим губам:

— Неужели?!

После этого Александра была вынуждена зайти к ней в квартиру. Женщина буквально втащила ее за руку в прихожую и, захлопнув дверь, принялась допрашивать:

— Как он умер? Когда? Где? На даче, верно? Спасти пытались? «Скорая» приезжала?

Александра покорно рассказала все, не умолчав и о ноже. Пожилая женщина судорожно вздохнула:

— Я что-то подобное предчувствовала. Я сразу, как он уехал за город, о чем-то таком и подумала. Поселиться в такой глуши!

— Мне пора, меня ждут. — Александра взялась за дверную ручку.

— Погодите, я хотела спросить… — замялась женщина. — Его дочка, Лиза, она… ни при чем?

— Что?! — Художница сдвинула брови. — Почему вы считаете, что Лиза имеет к этому отношение?

— Последний раз, когда я ее видела, она была словно не в себе… — Соседка волновалась, то и дело облизывая пересыхающие губы. — Вернулась откуда-то очень поздно, чуть ли не на рассвете. Хлопнула дверью так, что я проснулась. А когда я рано утром пошла в магазин, Лиза как раз тоже вышла. У нее был такой вид… Измученная, спит на ходу. Я с ней поздоровалась, она — ноль внимания. Вообще-то Лиза вежливая, — тут же оговорилась женщина. — Но в то утро она будто ослепла и оглохла. Вдруг сказала, очень громко: «Нет, я не могу!» И вернулась в квартиру, захлопнула дверь.

— Говорите, она странно выглядела?

— Очень странно. Сама не своя. А когда я спустилась вниз, уже вышла из подъезда, она меня догнала. Чуть с ног не сбила. Пролетела мимо, прыгнула в свою «девятку» и умчалась.

— Когда это было?

Соседка принялась со скучными подробностями высчитывать день, но Александра уже предвидела ответ. Так и оказалось: это было утро двадцать пятого ноября, того дня, когда на даче нашли труп Лыгина.

Эрдель курил, стоя рядом со своей «Волгой». Увидев Александру, он не выразил нетерпения, не задал ни единого вопроса. Коллекционер по-прежнему казался погруженным в себя. Только когда художница уселась в машину, он спросил:

— Куда теперь?

— Домой… Но если вы торопитесь, я доберусь и сама. Здесь недалеко.

— Довезу. А вы обитаете все там же? В этом старом курятнике?

— Все в нем, родимом.

Эрдель, встрепенувшись, повернул ключ в замке зажигания, и машина выехала со двора.

— Вы мне подкинули задачку, которую я никак не могу решить, — проговорил он. — И даже склоняюсь к мысли снова пообщаться с Буханковым, хотя мне даже думать об этом противно.

— Я могу и сама его расспросить обо всем, — вызвалась Александра. — Как только дозвонюсь…

— А молитвенник у вас? Можете мне его показать?

— Безусловно. Тем более вы — законный владелец заупокойной мессы со святой Жоанной.

В подъезде дома, где располагались мастерские, было необыкновенно шумно и людно. Александра, поднимавшаяся вместе с Эрделем, уже на площадке второго этажа встретила с десяток нетрезвых людей.

Еще выше, возле мастерских покойного и его соседа, скульптора Стаса, было прямо-таки не протолкнуться.

На поминки явилось куда больше людей, чем на проводы тела. Из распахнутой двери квартиры Стаса доносились недружные пьяные выкрики, шум десятков возбужденных голосов, звон посуды. Казалось, назревает драка, и не одна. Александра расслышала, как собутыльники горячо спорят.

Протиснувшись через толпу на третьем этаже, они поднялись на безлюдный четвертый. Только возле слухового окна курил щуплый старичок, обернувшийся на звук их шагов и поздоровавшийся за руку с Эрделем.

А на площадке, откуда последний отрезок лестницы вел к мансарде, Александру ждал сюрприз. Нащупывая ключ в кармане куртки, она вдруг резко остановилась. Эрдель, шедший по пятам, недовольно крякнул:

— Что такое?

— Глядите… — Женщина указала наверх.

Дверь мастерской была приоткрыта. Всего на несколько сантиметров.

— У кого еще есть ключ? — спросил Эрдель.

— Ни у кого, — отрывисто ответила Александра. — Только у меня. А дубликат хранится в мастерской…

Она попыталась представить себе этот массивный ключ, еще шестидесятых годов, лежащий на полке над раковиной, но не смогла этого сделать. У женщины вдруг появилось ощущение, что этим утром ключа она там не видела.

Глава 12

К счастью, в мастерской никого не оказалось. Сымитировать хаос неизмеримо труднее, чем навести порядок, и Александра, переходя от одной груды хлама к другой, все больше убеждалась — ничто не тронуто. «Если бы не дверь, я бы и не заподозрила…»

Но неприятные открытия не заставили себя ждать. Обыскав полку над раковиной, женщина обнаружила, что запасной ключ действительно исчез. Спустя минуту, заглянув за ширму, где хранился чемодан с архивом Альбины, Александра вскрикнула. Латунные замки были открыты, фанерная крышка откинута. Все тетради и блокноты выброшены на пол. Тут и там валялись клочки бумаги. Многие страницы были вырваны с корнем.

Бросившись на колени, женщина дрожащими руками перебирала наследство покойной подруги. У нее возникло ощущение тесной связи со странным сном, приснившимся недавно. Александре припомнилась тень, мелькавшая за ширмой на освещенной стене, тень бесшумная и бесплотная. «Но на этот раз похозяйничала явно не тень. Может ли сон выступать в качестве предупреждения?»

Эрдель, также заглянувший за ширму, тихонько присвистнул:

— Ну и ну! Что украли?

— Тут нечего красть… — Александра не удержала тетради, которые пыталась сложить стопкой, они с шелестом посыпались из ее обессилевших рук на пол. — Не понимаю, кому понадобилось портить архив?

— Так это архив?

— Да, наследство небезызвестной вам Альбины Гуляевой. Вы ведь были знакомы, кажется?

— Архив Альбины! — Наклонившись, Эрдель поднял с пола красную тетрадь. — Много о нем слышал, а вижу впервые.

— Видите, вырваны страницы, все измято, перепутано…

— А молитвенник, Саша? — напомнил Эрдель. — Молитвенник цел? Где вы его держали?

Александра изменилась в лице:

— На столе…

Они наперегонки устремились к рабочему столу и тут же убедились, что молитвенник никто не тронул. Страницы, которые Александра вложила на место вырезанных, тоже остались на месте. Раскрыв книгу, художница показала ее гостю:

— Видите? Месса явно ваша!

— Святая Жоанна, — пробормотал Эрдель, жадно рассматривая под светом сильной лампы изображение святой. — Действительно, она. Как странно… А я думал, что эта месса давно утрачена, и Буханков вышел из положения, сшив из двух некомплектных книг одну целую… Бывают ведь такие мошенники.

— Увы. — Художница сложила страницы и протянула их Эрделю: — Возьмите, они ваши. Когда переделаете свой молитвенник, отдадите мессу с Пресвятой Девой мне.

— Я уж лучше поручу вам переменить страницы, — галантно отозвался коллекционер, не принимая подношения. — Завтра же привезу свой молитвенник. А кстати, кому принадлежит этот? Лыгину? То есть наследникам?

— Единственной наследнице, Лизе. — Александра спрятала страницы в книгу. — Думаю, она не будет против, если я приведу и этот молитвенник в первозданный вид. Скорее всего, книга ее вообще не заинтересует.

«Не заинтересовался молитвенником и вор, — попутно раздумывала художница. — А ведь один переплет чего стоит! А вот рядом, на мольберте — голландский пейзаж, который, при всей своей сомнительности, потянет на сто тысяч рублей. Как говорится, цена понтов и рамки. Но у вора была конкретная цель — распотрошить архив!»

Александра включила плитку и предложила Эрделю выпить кофе. Тот с радостью согласился:

— С утра ношусь по моргам, кладбищам, маковой росинки во рту не было.

— А вот маковой росинки не обещаю. — Невольно улыбнувшись, женщина осмотрела кухонный шкафчик, заглянула в древний холодильник. — Вот пара пряников, кусочек сыра… Вечером я хотела уехать в Питер… Билета еще нет, но ничего, как-нибудь…

Пока пили кофе, Эрдель вертел в руках молитвенник, то клал его на стол, то снова брал, не в силах оторваться от пожелтевших пергаментных страниц. Казалось, его мучает некая мысль, которую он никак не решался высказать. Внезапно коллекционер заговорил:

— Понимаете, это редкость, интереснейшая редкость! Молитвенник времен Реформации. Без имени владельца, без имени монаха-переписчика. Чего стоит роковой год на титульном листе! Второй молитвенник, мой, уже менее ценный. Он создавался не втайне, продавался и использовался не подпольно. А я собираю как раз запретные издания, вы знаете. Тогда почему Буханков продал мне не этот, а тот? Оставим мессу на его совести. Почему?

— Потому что более ценный молитвенник он обменял, — объяснила Александра, размешивая сахар. — Я знаю немного, но вот это мне как раз известно. Он менялся с Лыгиным на очень редкую книгу.

— Если не секрет, на какую именно?

— О, я точно не припомню… На какой-то алхимический трактат конца пятнадцатого века. Ах, да, у него такое интересное название, — оживилась вдруг Александра. — «Пустая опочивальня черного ворона»! Да, именно так! Олег сказал, это наверняка венский вариант, пропавший из пинакотеки, потому что ватиканский, еретический список вроде не пропадал, хотя точно неизвестно.

Лицо Эрделя исказилось так угрожающе, словно в его чашке кофе оказался яд, который вдруг начал действовать. Александра испугалась:

— Я что-то не так сказала? Что-то перепутала?

— Он выменял трактат Фомы Эвбия на молитвенник?! — сипло произнес Эрдель, с трудом обретя дар речи.

— Но он говорил о молитвеннике как об уникальном… Эти две заставки с аббатством и версия о Джейн Грей…

Эрдель схватился за голову:

— Саша, какие две заставки?! Какая, к дьяволу, Джейн Грей?!

— Да, — поникла Александра. — Теперь я понимаю, что это чепуха. Но поначалу я ему поверила…

— Он врал, нагло врал! Вам, мне и, конечно, Лыгину! Хотя я вообще не допускаю мысли, что, будь у того такой раритет, как Фома Эвбий, он бы выпустил его из рук в обмен на какой-то молитвенник. Разве что Лыгин, как и я, не сразу разобрался в этом чудовищном обмане?

Женщина согласно кивнула:

— Уверена, так и было. Лыгин часто говорил, что люди собирают не вещи, а свое представление о вещах, на чем и кормятся жулики.

— Не могу отказать покойнику в мудрости, но все равно сомневаюсь, что он поменялся на таких условиях. Если бы у меня был Эвбий и меня соблазняли молитвенником 1553 года, пусть даже с двумя изображениями аббатства (опустим вопиющую ложь о Джейн Грей!), я бы согласился лишь на то, чтобы дать Эвбия на время. Как говорится, подержать и позавидовать. А молитвенник сошел бы в качестве платы за мои переживания.

— Все так серьезно? — нахмурилась Александра.

— Все ОЧЕНЬ серьезно. Тут ложь на лжи, и Лыгин уже не скажет нам правды, а ваш приятель куда-то загадочно исчез.

Женщина снова набрала номер Олега. На этот раз телефон оказался включен, но напрасно Александра слушала долгие гудки. Ей никто не ответил. То же повторилось с номером Светланы. Телефон Лизы был по-прежнему недоступен.

— Будто все они тоже умерли! — в сердцах воскликнула художница. — Может, поминки удались и никто не в состоянии взять трубку? Тем более Светлана любит выпить.

— Час от часу не легче, — вздохнул коллекционер. — А я-то надеялся расспросить ее о трактате Эвбия. Как вы думаете, Саша, стоит?

Александра отрицательно покачала головой. Мужчина достал сигареты и, задумчиво глядя в пространство, чиркнул зажигалкой:

— Лыгин умер, да здравствует Лыгин! У меня такое ощущение, что старик еще жив. Я все время мысленно спорю с ним. И вот только что поймал себя на жутковатой мысли: чем расспрашивать наследничков, лучше поговорить с ним самим. Старик распространял вокруг себя особое настроение… далекое от нормальности. Но вульгарный мистицизм, о котором вы поведали, Саша, для меня новость. Бафомет! Эти еретические игры предназначены для неискушенных простаков. Но чем дольше я думаю о том, как он умер, тем больше убеждаюсь, что нечто подобное могло иметь место. Я давно с ним не общался, очень давно… А люди ведь меняются…

Александра с изумлением заметила, что у мужчины увлажнились глаза.

— Пора домой, — сказал он, поднимаясь и без всякой необходимости шумно двигая стул. — Что-то я совсем расклеился.

— Погодите… — Александра торопливо запаковала в оберточную бумагу молитвенник вместе с вырезанными страницами и подала ему сверток: — Раз в мою мастерскую может попасть кто угодно, мне лучше не хранить это у себя. Возьмите, на время.

Провожая Эрделя, она спустилась по лестнице, к этому моменту уже обезлюдевшей. Только две-три шатающиеся фигуры встретились им на пути. Александру неприятно удивило то, что дверь в мастерскую покойного была распахнута настежь. Внутри мелькали незнакомые люди.

— Я боюсь, что тут образуется притон, — объяснила она Эрделю свое недовольство. — До сих пор нас Бог миловал. Квартиры, где еще сохранился пол, заняты под мастерские. Но теперь все может пойти вразнос…

— Так вы сегодня едете в Питер? — спросил коллекционер, когда они оказались на улице.

Еще не было и четырех, но на город уже опускались сумерки. В переулке зажглись фонари, высоко подвешенные на скрещенных проводах. В их свете свежий снег, лежавший на тротуарах, как холст, развернутый для отбеливания, казался оранжевым.

— Надеюсь, еду, — ответила женщина. — И рассчитываю вернуться завтра вечером.

Машина Эрделя развернулась и, оставляя глубокие борозды в снегу, медленно поползла вверх по переулку. Александра стояла у подъезда, жадно дыша всей грудью, и не спешила возвращаться в мансарду, которая умудрялась быть одновременно душной и промозглой. Отчего-то женщину мучило ощущение невыполненного долга, хотя обязательств ни перед кем она не нарушала. «Разве что задержалась с реставрацией… А картину нужно отнести на хранение к Стасу. Не хватало еще покрывать убытки владельцу! И что теперь делать с замком? Неужели врезать новый?!»

Любое соприкосновение с бытовыми проблемами внушало Александре ужас. Она предпочла бы выполнить какую угодно сложную реставрационную работу, но не искать, к примеру, электрика и не просить его починить искрившую розетку. Однако жить с сознанием, что единственный запасной ключ пропал и теперь незваный гость может в любой момент навестить ее жилище, женщина тоже не могла.

Внезапно Александра услышала за спиной знакомый голос. Ее окликнул незаметно подошедший Олег.

— Ты! — Задохнувшись от гнева, она только это и смогла сказать.

Мужчина явно не уловил интонации, потому что приветствовал художницу самым сердечным образом:

— До чего же я рад тебя видеть! Ну, был денек!

Лицо Буханкова раскраснелось, пальто было распахнуто, несмотря на холод. Из-под него виднелась измятая рубашка с наполовину оторванными пуговицами.

— Почему ты в таком виде? — невольно заинтересовалась женщина.

— Укладывал баиньки Светлану. — Смущенно смеясь, Олег попытался застегнуть рубашку на отсутствующие пуговицы, но, поняв бессмысленность этого занятия, махнул рукой. — Сперва ей было очень грустно, потом, как водится, сделалось весело… А потом я ее таскал на себе в ванную и обливал холодной водой. Отбивалась, как бешеная кошка. Рубашку изодрала. Теперь спит.

— А Лиза?

— Лиза-то не пила, зато рыдала весь день. Кажется, тоже уснула.

— Почему она не была на похоронах? И почему вы перенесли церемонию на час, никого не предупредив?!

— Да что за важность, главное, похоронили честь по чести! — Олег сделал попытку обнять женщину за плечи, она возмущенно высвободилась:

— Прекрати! Ты сам пьян, как я посмотрю!

— Не пьян, не пьян, а только весел! — фальшиво пропел он фразу из арии. — Саша, как хорошо жить на свете! Я все сейчас люблю необычайно — и этот кривой переулок, и развалившийся дом, и тебя! Ты такая сердитая и красивая!

— Не заговаривай мне зубы, — отрезала она. — Так почему вы перенесли похороны?

Не дожидаясь ответа, Александра вошла в подъезд и принялась подниматься по лестнице. Мужчина устремился следом:

— Я просто не успел тебя предупредить! Все сразу пошло не по плану. Я приехал в Сокольники, а Светлана уже никакая. Пока ее приводил в порядок, Лиза окончательно расклеилась. Закатила истерику, кидалась на мать, на меня, рычала, икала… Пришлось оставить девчонку дома, чтобы ей не стало еще хуже. Наконец, приехали мы со Светланой в морг, а там велели забирать гроб немедленно. Видите ли, вдова что-то неправильно оформила, и назначили церемонию прощания на час раньше. А какое, собственно, прощание? Кого с кем? Никто же на приглашения не ответил. И в ресторане было пусто. Заказали стол на двадцать человек, на всякий случай, а сидели вдвоем… Ни одна собака не появилась. Хорошо хоть, за спиртное платили по факту, за одну бутылку, потому что счет за закуски нам выставили по полной. Я все это велел упаковать и отвез в Сокольники. Не дарить же ресторану… В общем, тебе не стоит обижаться. Ты пропустила самые бездарные похороны на свете.

Остановившись на площадке перед мастерской, куда они к тому моменту добрались, Александра обернулась:

— Кстати, меня обокрали.

Она внимательно следила за реакцией спутника, но не заметила на его лице и тени смущения. Он лишь поднял брови:

— Ишь ты! А что украли?

— Запасной ключ. Вот от этой двери.

— А еще?

— Вроде больше ничего. — Художница помедлила. — Ключ лежал на полочке, над раковиной. Ты, когда был у меня ночью, брал оттуда спички…

Олег, отступив на шаг, прижал руку к груди:

— Намекаешь, что я мог его взять?! А что, больше никто не бывал у тебя в мастерской?!

Александра усмехнулась:

— Почему же… У меня и Лиза недавно была, и Светлана, соседи иногда заглядывают, заказчики приходят.

— Но думаешь ты только на меня!

Женщина отперла дверь и, переступив порог, бросила через плечо:

— Я тороплюсь, можешь не присаживаться.

— После такого приема я уже и стоять-то опасаюсь. — Буханков пытался шутить, но в голосе слышалась досада: — Почему ты так ужасно ко мне относишься?

Александра молча, не глядя на него, собирала вещи.

Ездила она всегда налегке — зубная щетка, смена белья, справочники и каталоги. Многочисленные питерские друзья неизменно были рады ее видеть и снабжали при случае всем, от тапочек до ночной рубашки. Александра с такой же готовностью принимала и размещала у себя всех внезапных гостей.

Уложив наскоро сумку, она прошла за ширму, окинула прощальным взглядом разбросанные по полу тетради. Наводить порядок не оставалось ни времени, ни сил. Мелькнула мысль, что архив неплохо бы обезопасить, перетащив к Стасу, но Александра тут же отказалась от этой идеи. «Этак мне все барахло придется тащить к нему. А насколько у него безопасней? Он сейчас, вероятно, уйдет в запой. Благо, повод есть, сосед умер. В квартире окопаются собутыльники, и даже Марья Семеновна не сможет их вышвырнуть. Что же делать?»

Олег, до этого момента смирно и безмолвно подпиравший дверной косяк, подошел, заглянул за ширму и присвистнул:

— А тут что искали?

— Не ты ли искал? — резко повернулась к нему женщина. Александру взбесил шутливый и, как ей показалось, деланый тон гостя.

— Опять я виноват?!

— А помнишь, как ты в последний раз ко мне приходил, коньяк приносил, закуски? Разбудил меня и сказал, что дверь в мастерскую была открыта. Не помню, может, открыта, а может, и нет! Я в последнее время стала осторожнее, запираюсь. Так вот, мне тогда такой странный сон приснился… Сон и не сон. Будто кто-то копается за ширмой. Аккуратненько так, потихоньку.

— Ну и что?! — воскликнул Олег.

— Ты тогда за ширму заглядывал?

— Да зачем?! И что тут у тебя хранится, скажи на милость?

— Архив Альбины.

— На кой он мне?! — возмутился мужчина.

— Не знаю, — мрачно ответила художница. — А на кой черт тебе понадобилось вырезать заупокойные мессы из двух молитвенников, менять их местами и врать, что так и было?! Это ты тоже будешь отрицать?

Олег переменился в лице:

— Что за ерунда?!

И поскольку гость настаивал на том, что не знает ровным счетом ничего, Александра рассказала, как нашла второй молитвенник у Эрделя.

— Это была случайность! — кричала она, не владея собой от гнева и возбуждения. — Иначе я бы по сей день считала, что у меня на руках оказался молитвенник леди Джейн Грей! Срам! Просто срам! Я же не специалист в этих вопросах! Я не знала, где и как рисуется святой покровитель, что допустимо, а чего не может быть никогда! И хотя ты сам мне объяснял, что леди Джейн Грей стояла во главе заговорщицкой протестантской партии, я все равно поверила, что, выходя замуж, она следовала старым католическим традициям! Когда человек лжет так авторитетно, ему верят! Счастье, что я встретила Эрделя!

— Счастье?! — Буханков тоже сорвался на крик. — Хорошенькое счастье! Он жулик! Я ведь предупреждал, чтобы ты не верила ему!

— Да ты потому и наговаривал на него, чтобы я ничего не узнала о твоих махинациях! Евгений Игоревич честный человек! Я давно его знаю!

— А меня недавно?!

— Тебя… Тебя я не знаю совсем!

Переведя дух, Александра затолкала тетради Альбины в чемодан и защелкнула замки. Она все еще не понимала, какую ценность мог представлять для постороннего человека архив, но все же решила не искушать судьбу и отнести чемодан к Стасу.

— Чудесно… — бормотал Олег, топтавшийся рядом и очень ей мешавший. — Значит, Эрдель свой в доску, а я — проходимец?!

— Именно так. — Александра копалась в сумке, в последний раз проверяя, все ли взяла. — Зачем ты порезал молитвенники? Из двух нормальных сделал два порченых! С какой целью?!

— Ты сошла с ума, — проговорил мужчина, следя за ее порывистыми движениями. — Не было никакого второго молитвенника. Никогда не было. Был только один. Откуда он у меня, я уже рассказывал. И пусть он не принадлежит леди Джейн Грей — ведь это была только версия… Я и сейчас от нее отказываться не собираюсь.

Александра посмотрела на него расширенными от изумления глазами. На миг ей показалось, что старый знакомый бредит.

— Ты… отрицаешь все?! — с запинкой вымолвила она.

— Второго молитвенника не было! — упрямо повторил Олег. — Не знаю, откуда Эрдель взял свой. Я к нему отношения не имею.

— А он готов присягнуть, что ты продал ему этот молитвенник.

— Присягнуть! Это пустые слова. Купил из-под полы испорченный товар, а валит все на меня.

— Почему именно на тебя? — сощурилась Александра. — Почему не на меня, например?

— Потому что я ему показывал свой молитвенник. Он по глупости проворонил его, не захотел купить. А потом я уже сам передумал продавать.

— Ты можешь врать бесконечно, — отвернулась женщина. Пройдясь по мастерской, она проверила, плотно ли закрыты окна, выдернуты ли вилки из розеток. Состояние проводки было таково, что не стоило искушать судьбу. — Меня это не убеждает. Все, я ухожу.

Она повесила на плечо отяжелевшую сумку, прижала к груди картину, а свободной рукой подхватила чемодан. Олег поспешил на помощь. Александра хотела было отказаться, но передумала.

— Если не трудно, донеси чемодан до третьего этажа, — сухо попросила она, двигаясь к двери.

— Донесу, куда скажешь, — Олег явно пытался пойти на мировую, его голос звучал смиренно. — Саша, так ты уезжаешь?

— В Питер, — нехотя призналась художница. — На сутки.

В квартире скульптора по-прежнему толклись гости. Общий градус опьянения перевалил уже за ту роковую черту, когда люди начинают засыпать там, где пили. Приятели покойного сдавались без боя. В большой запущенной квартире Стаса тут и там валялись поверженные тела. Казалось, здесь наспех организован военно-полевой госпиталь, куда приносят с поля боя тяжелораненых.

Переступив через чье-то распростертое тело, Александра заглянула в столовую и обнаружила, что Стас тоже спит. В отличие от своих гостей, скульптор устроился с удобствами, на диване. Под его буйной курчавой головой красовалась даже подушка в чистой наволочке, а могучее тело было прикрыто пледом. Марья Семеновна, в довершение сходства с лазаретом отчего-то одетая в белый медицинский халат, с угрюмым видом убирала со стола. Точнее, пыталась убрать. Ей очень мешали заснувшие за столом гости.

— Явилась! — сердито крикнула она, увидев Александру. — Позже еще не могла? — А едва художница объяснила цель своего визита, возмутилась: — Бесстыжая ты, Сашка, как я погляжу! Даже эти забубенные головушки помянули покойника, одна ты не соизволила. И нечего тут свое барахло оставлять. Мне его охранять некогда.

— Но Стас позволил бы… — заикнулась было женщина.

Робкое возражение вызвало целую бурю. Уперши в бока костлявые коричневые кулаки, старая домработница без стеснения высказала все, что думала о приживальщиках обоих полов, которые мешали ее подопечному жить по-человечески. Из ее не слишком вежливых сентенций следовало, что корень зла таился именно в хитрых и двуличных людях, которые норовили сдать скульптору вещи на хранение.

— У нас вечно толкутся дружки его, модели приходят… А ты картину притащила! Кто у тебя там? Голландец? А по мне хоть китаец. Не возьму и не возьму! Отвечай потом за эту мазню… А в чемодане что?

— Бумажки… — проговорила Александра уже без всякого энтузиазма. Она видела, что Марья Семеновна сильно не в духе.

— И бумажек не надо! — строптиво заявила «медсестра», пытливо разглядывая скромно стоявшего на пороге Олега. — А это кто?

— Знакомый… — вздохнула Александра. — Так что же с вещами? Мне на вокзал пора ехать…

— Чемодан в зубы и езжай! — напутствовала ее старуха.

Повернувшись, женщина пошла к выходу. Ее спутник не отставал, безропотно влача увесистую поклажу. Уже на лестнице он нерешительно предложил:

— Я могу отвезти все к себе.

— Да ведь от тебя, можно сказать, прячу! — всплеснула руками женщина, ошеломленная подобной наглостью.

— От меня? Почему?

Буханков произнес это так просто и вместе с тем обиженно, что Александра всерьез усомнилась в обоснованности своих подозрений. «Ключ мог взять кто угодно. Я злюсь на него из-за нелепого вранья с молитвенником… Но всю ли правду мне говорит Эрдель?! Лыгину я тоже верила безусловно, не рассуждая, и вот расплата! Чем Олег хуже их? Чем они святее его?»

— Даже не знаю…

Нерешительное высказывание, сорвавшееся с ее губ, подействовало на Олега как живительный эликсир. Он тут же воспрянул духом и взбудораженно заговорил:

— Что тут думать? Ты можешь считать меня мошенником, штопающим книги, но что я ворую картины, да еще такие паршивые, ты утверждать не смеешь!

— Картина правда никудышная! — невольно заулыбалась Александра. — Я бы и прятать ее не стала, но вдруг у вора окажется плохой вкус…

Она передала Олегу картину, и они вместе пошли вниз по стертым мраморным ступенькам, напоминающим размякшие куски сала.

Лично уложив в багажник джипа чемодан и картину, Александра, уже не колеблясь, позволила Олегу отвезти себя на вокзал. Приходилось спешить. Она хотела взять билеты подешевле на поезд, отходящий до десяти вечера.

На Ленинградском вокзале Олег все так же следовал за женщиной по пятам. Не успела она возразить, как ее спутник за свой счет приобрел билеты — туда и обратно.

Александра возмутилась:

— Это еще зачем? У меня есть деньги. Вот, возьми…

— Будет ли сегодня конец твоим глупостям? — Мужчина оттолкнул ее руку. — Ты говорила о чем угодно, но даже не спросила, общался ли я с нашим прекрасным следователем?

Александра, не сводя с него напряженного взгляда, опустила деньги в карман. А Олег с видом превосходства продолжал:

— А стоило бы поинтересоваться… Мы с ней говорили о том, когда умер Лыгин и какой, собственно, смертью. Открылось много неожиданного. Все оказалось совсем не так, как мы сперва подумали… Ты ведь помнишь, как он лежал на постели? Навытяжку, руки по швам. Человек, которого режут, в такой позе не улежит.

— К чему ты клонишь? — внезапно охрипнув, спросила художница.

— Я сообщаю факты, Саша. — Олег снисходительно улыбался. — И факты таковы, что убили Лыгина куда раньше, чем его нашла бедняжка Лиза. Умер он больше чем за сутки до этого, поздно вечером двадцать третьего или ночью двадцать четвертого числа, и умер не от ножа, а от удара в затылок. Собственно, его никто не бил, считает Ирина Вячеславовна. Лыгина столкнули со второго этажа, с лестницы, затылком вперед. Он пропахал спиною все ступеньки, а об последнюю ударился так неудачно, что сломал основание черепа. Ирина Вячеславовна заявила, что эта история написана у покойника на спине ссадинами, все равно что буквами.

— А нож?! — воскликнула Александра.

— Нож воткнули потом. Говорю тебе, был проведен ритуал. Мне и ей пришлось кое-что рассказать об исканиях Лыгина. Слушала, надо признаться, внимательно. Задала кучу вопросов.

— Но почему она думает, что его столкнули? — Женщина чувствовала себя оглушенной. — Может, он сам упал?

— Нет, нет, — покачал головой Олег. — На шее у Лыгина остались следы, как будто его пытались удавить крепкой тонкой цепью, сказала следователь. Я сразу вспомнил, что он всегда носил на шее старинный талисман, чеканную подвеску на кованой цепочке… Двуликого Бафомета, которого считал покровителем своего рода. Расстаться с ним Лыгин не согласился бы ни за какие деньги… Но на мертвом теле подвески не оказалось. Все это я рассказал Ирине Вячеславовне. Она убеждена, что подвеску с Лыгина сорвали в ходе борьбы. Высказала предположение, что и убить его могли из-за этого раритета. Благодарила меня за помощь, между прочим.

У Александры голова шла кругом, она не различала, что вещал голос в динамиках вокзала. Ее поезд должны были объявить с минуты на минуту.

— Ты ведь была на даче в ту ночь, Саша? — мягко спросил Олег. — Ты… ничего не находила? Никакой подвески?

— Нет, — где-то далеко-далеко произнесли чьи-то чужие губы. Александра не узнала своего голоса. Все звуки тонули в смутном шуме, какой можно услышать, приложив к уху морскую раковину.

— Значит, подвеску забрал убийца, — удовлетворенно кивнул мужчина. — Я так и думал. Но кто тебя дернул за язык сказать следователю, что ты была там в ту ночь?! Теперь придется объясняться!

— Разве я могла не сказать… — шепнули чужие губы.

— Не расстраивайся! — утешал ее Олег. — Все обойдется. Твой поезд подали, идем!

И она послушно позволила взять себя под руку, прошла с провожатым по платформе вплоть до своего вагона, проследила за тем, как он отдает билет проводнице… Александру терзало сводящее с ума жжение над сердцем. Это была подвеска Жака де Моле — фальшивая или подлинная, — спрятанная во внутреннем кармане куртки.

— Как вернешься в Москву, сразу звони! — попросил Олег, предпринимая неуклюжую попытку поцеловать женщину на прощание.

Она взглянула на него с таким искренним недоумением, что он отстранился.

— Конечно, — услышала Александра свой далекий голос. — Я позвоню.

Глава 13

Поезд, тронувшийся с места минута в минуту, потряхивало на стрелках, когда он неторопливо проползал под мостами, на которых уже горели гирлянды фонарей. Начиналась метель, и снег, высоко несущийся в светлом мареве над вечерним городом, штриховал и зачеркивал Москву, словно пытаясь стереть ее из оконной рамы раньше положенного срока.

Олег по своей инициативе купил Александре билет на нижнюю полку купе. Сама она никогда не беспокоилась об удобствах, если речь шла об одной ночи в дороге, и потратилась бы только на сидячее место в общем вагоне. И теперь, забившись в угол, откинув голову так, что при толчках состава затылок колотился о стенку, женщина по привычке дремала сидя. Подвеска перекочевала к ней на шею и была надежно скрыта воротником объемного свитера. Разорванную цепочку Александра скрепила ниткой, выдернутой из рукава.

У художницы было такое страдальческое лицо, что, открыв глаза после особенно сильного толчка на стрелке, Александра поймала на себе испытующий взгляд женщины, лежавшей на противоположной полке:

— Вам нехорошо?

— Нет-нет. Все в порядке.

Глубоко вздохнув, Александра попыталась пригладить растрепавшиеся волосы. Художница испытывала странное чувство. Ее как будто выбросили из самой себя, она никак не могла совпасть со своими обычными ощущениями и мыслями. Пыталась думать о коллекции пасхальных яиц, которая ждала ее в Питере, но перед ней вставало бледное, словно выточенное из голубоватого льда лицо Лизы.

«Я так давно слышала ее голос. Три дня назад. Да, она позвонила мне вечером того дня, когда нашла мертвого отца. Какой у нее был странный голос, как с того света. Будто звонил призрак. И говорила она все такие невероятные вещи. “Тот, кто пришел, всегда забирает двоих. Мужчину и женщину”. Если допустить — на одну крамольную минуту! — что в ее словах была доля смысла и бедный Сергей Петрович, который и так уж на ладан дышал, каким-то образом сгодился на жертву Бафомету, то это темное божество еще не насытилось. Двуликому демону, судя по всему, безразлично, на кого нападать. Сергей Петрович даже не был знаком с Лыгиным и подвески в глаза не видал. Чушь, бред, я поддаюсь разлагающему влиянию застарелой лжи. Никого Бафомет не забирал. Сергей Петрович умер, потому что пришел его срок. Но почему я не могу выкинуть из головы слова о второй жертве? Все думаю, кто будет эта женщина? Я? Почему именно я? Почему Лиза предупреждала меня? Почему не она сама, не Светлана, наконец?»

Внезапно Александра всем телом ощутила, как хорошо сидеть в теплом чистом купе, рядом с незнакомыми, но приятными людьми, которые, обменявшись парой слов о погоде, устроились на своих местах и что-то читали перед сном: мальчик на верхней полке напротив — электронную книгу, мужчина над Александрой шуршал газетой, женщина раскрыла любовный роман. «И только я одна мучаюсь средневековыми бреднями! Почему бы попросту не выбросить все это из головы? Ведь я не убивала Лыгина. Не сталкивала его с лестницы. Не срывала у него с шеи подвеску, я ничего, ничего не делала!»

Но стоило Александре дойти до этого самого неудобного пункта размышлений, ее начинала бить дрожь. «Олег прав. Мне впору беспокоиться. Следователь может мне не поверить. Я же сама, сама ей рассказала, что была там той ночью. Мне можно приписать все, что угодно. Лыгин умер около полуночи. Я хорошо помню, как, приехав в поселок, стояла в темноте, как достала телефон взглянуть на время… Было тридцать две минуты первого. И тут зажегся фонарь! Бесплотный дух ведь не мог его включить. Его включил человек. Сам Лыгин, еще живой? Или убийца, который прятал тело и прятался сам? И как назло, именно в этот момент я оказалась в поселке! Если убийцу не найдут, то я стану главной подозреваемой!»

Привыкнув жить в одиночестве, художница не сдержалась и громко застонала вслух. Соседка испуганно подняла голову от книги:

— У вас что-то болит?!

— Ерунда. — Смешавшись, Александра поднялась с полки. — Зубы.

И сняв с вешалки куртку, вышла из купе. Сигарет осталось всего две. Стоя в тамбуре, женщина курила и, глядя в окно, на пролетавшие мимо пригороды, страдальчески морщилась: «Все серьезно, очень. Боюсь, что при даче показаний я, как Лиза, буду твердить одно и то же: “Не знаю… Не знаю…”»

В кармане куртки чирикнул телефон, принявший эсэмэску.

Александра прочитала сообщение, что абонент, значившийся у нее как «Лиза», доступен для звонка.

— Отлично! — Женщина немедленно набрала номер, но ответа не последовало. Лиза не брала трубку.

«Во всяком случае, она включила телефон, значит, проснулась. Но что опять творится с ее сном? На этот раз ее некому было гипнотизировать. Проспать похороны отца!»

Раздавив окурок в пепельнице, укрепленной на прутьях рамы, Александра вернулась в купе. Соседка лежала, отвернувшись к стене и укрывшись одеялом до самого затылка. Лампочку в изголовье она погасила. Мужчина на верхней полке спал. Только мальчик возился с электронной книгой при свете ночника. Плафон на потолке был выключен.

Лежа в полутьме, Александра сквозь дремоту слушала мерный стук колес. Порой со свистом набегала платформа станции, купе озарялось огнями… И тут же окно снова меркло, и в него смотрела холодная черная ночь, долгая ночь в начале долгой зимы.

«Как, должно быть, холодно… Холодно… Холодно… Как, должно быть, холодно лежать сейчас под землей…»

В нарождающемся сне эта мысль не показалась ей странной, но, внезапно очнувшись, женщина содрогнулась, словно в теплом купе и впрямь повеяло мерзлой землей. Александра резко села, спрятав лицо в ладонях. «Не надо думать об этом. Мы с Лыгиным были чужими людьми. Я не убивала его, в конце концов. Почему он сейчас мне вдруг приснился, с таким укоризненным лицом, словно я совершила что-то очень скверное? Все дело в подвеске. И в неспокойной совести!»

Подвеска мешала ей, непривычной тяжестью ложилась на грудь. Но еще тяжелее угнетали Александру беспокойные мысли, смутные, дурные предчувствия. Женщина сидела, поджав колени к груди, обхватив ноги сплетенными руками. Спать она не могла. В этой ночи, как игла в подушке, пряталась тревога, невидимая, неведомая, уничтожающая сон.

«А вдруг подвеска — не подделка? Вдруг она настоящая и в ней скрывается сила, о которой я ничего не знаю? У Лыгина на шее обнаружили ссадину от разорванной цепочки. Подвеску сорвали случайно или ради нее и затеяли драку? Обычный вор, забравшийся в дом к одинокому дачнику, не мог знать о ее ценности. И подвеска осталась на месте схватки, нарочно или случайно прикрытая свалившейся подушкой, и убийца не забрал реликвию с собой… Убийца? Когда хотят убить, в ход идет оружие. А падение с лестницы — это случайность. Тот, кто вонзил мертвому Лыгину нож в горло, куда больше преступник, чем тот, кто его толкнул. Да Лыгин мог сам оступиться, попятившись… Может, за подвеску его ухватили, пытаясь удержать от падения. А цепочка лопнула…»

Женщина поймала себя на том, что пытается выгородить неведомого убийцу, кем бы он ни оказался, и содрогнулась. «Будто себя защищаю, перед следователем оправдываюсь. А смогу ли за себя постоять?

Смогу ли хоть что-то выдавить… И кто мне поверит, что я на пару минут разминулась с убийцей и ничего не поняла, не заподозрила?! Мне скажут: “Вы — это и есть он!” А я буду жалко лепетать: “Нет, нет, это ошибка!” Не бежать же мне, в самом деле, как затравленному зверю… Да и некуда бежать…»

Уснувший поезд летел через заснеженные равнины, и рядом с ним в небе, над низко стелющейся метелью, мчалась полная луна. Александра смотрела на нее неотступно, будто спрашивая совета, а луна заглядывала в лицо женщине, словно желала сообщить нечто важное. Но что она беззвучно шептала, оставалось тайной.

Александра не понимала, дремлет она или грезит наяву. Уже не первый раз ее состояние менялось таким странным образом. Однажды она ощутила нечто подобное в мастерской, когда ей привиделась тень за ширмой.

Художница находилась в купе, среди спящих соседей, в тепле и полумраке, разбавленном голубоватым светом луны, проникавшим в окно. И в то же время женщина видела себя в другой комнате, такой же темной, в которую глядела та же полная луна. Комната была ей смутно знакома. В следующий миг Александра узнала мансарду, где нашли Лыгина. На тахте кто-то лежал. Александра не сомневалась, что покойник. Вытянутое, окоченевшее тело было с головы до ног накрыто плотно натянутой простыней. И вдруг верхний край простыни, ожив, зашевелился и сполз.

Александра не могла крикнуть, голос замерз в горле, скованном страхом. Она увидела лицо Лизы, синевато-льдистое в свете луны. Золотые сомкнутые ресницы были неподвижны. Под глазами лежали глубокие черные тени. Бескровные губы едва выделялись. Из девушки будто выкачали кровь, оставив одну увядшую оболочку. Только волосы, прекрасные, рыжие волосы были полны жизни и вились на подушке, как клубок совокупляющихся змей.

Спустя мгновение видение исчезло. Налетела очередная станция, которую поезд миновал на всех парах, загудела стрелка, звякнула ложка, забытая в чайном стакане на столике. Александра выпрямилась. Спустила на пол затекшие ноги. Она чувствовала себя так, словно резко вынырнула с большой глубины. В ушах шумело, голова сильно кружилась. Ничто больше не просвечивало сквозь окружающую реальность, но купе уже не казалось женщине ни уютным, ни теплым. Глубоко в крови засел мертвенный холод комнаты, которая только что привиделась ей. В безмолвной картине была такая страшная тоска и безысходность, девушка на постели выглядела такой жалкой и безнадежно одинокой, что просто забыть обо всем этом Александра не могла.

Накинув куртку, она вышла в тамбур. Резко грохотала открытая дверь, ведущая в другой вагон. Женщина захлопнула ее, прислонилась к стене плечом, достала последнюю сигарету. Чиркнула зажигалкой, прикурила, но прыгающие пальцы не удержали фильтра, и сигарета упала на затоптанный пол, рассыпая огненные искры.

Александра продолжала стоять, опершись о стену. Художница спрашивала себя, что с ней творится, но как-то без особого интереса, словно ответ ее не волновал. «К лучшему, что сигарета упала. Когда я много курю, хуже сплю. Надо возвращаться в купе и ложиться. Скоро Бологое. Единственная остановка на пути. Проехали полдороги. А у меня просто развинтились нервы. Неудивительно. Двое похорон подряд — Лыгин, Сергей Петрович… А ведь близко еще одна смерть!»

Последние слова подумала будто не она сама, а кто-то, незаметно вторгшийся в ее мысли. Словно раздался насмешливый шепот, напоминающий о том, что она и сама хорошо знала.

«Кто-то умрет, так сказала Лиза. Умрет женщина, потому что Бафомет всегда забирает двоих… — Александра послушно нанизывала слово за словом, безотчетно стараясь угодить невидимому слушателю, стерегущему каждую ее мысль. — Умрет женщина». И вдруг она поняла, что думает о третьей жертве уже не как о ком-то абстрактном. Мысли сопровождались картинкой. Девушка, вытянувшаяся на постели в темной мансарде. Совсем одна в пустом доме. В безлюдном поселке. Девушка в доме у последнего фонаря.

Ощущение, что Лиза сейчас находится именно там и с ней, скорее всего, УЖЕ случилась беда, было таким острым, что у Александры захватило дух. «Мне привиделось, что меня пытаются обокрасть. Причем вор из видения копался именно за ширмой. А потом все это повторилось наяву! Теперь я увидела Лизу… Это УЖЕ произошло или случится вот-вот?! Она лежала в той же позе, как отец. В позе жертвоприношения!»

В тамбур вошел проводник из соседнего вагона.

— Когда Бологое? — обратилась к нему женщина.

— Через пять минут.

Александра бросилась в купе. Стараясь не будить соседей, запихнула в сумку мелочи, которые успела вытащить перед сном, и выскочила в коридор. Подошла к проводнице, возившейся с ключами у туалета:

— Я здесь сойду. Мне надо вернуться в Москву. Когда встречный поезд?

— Поезда все время идут, — ответила та. На ее равнодушном сонном лице не отразилось ни любопытства, ни удивления. — Садитесь в любой, билет купите у проводника.

И через полчаса Александра стояла в коридоре другого поезда, мчавшегося в Москву. Выгодная сделка в Питере срывалась лишь из-за того, что женщина поддалась влиянию приснившегося кошмара и перестала отличать реальность от бредовых видений. Но ей казалось, что принято единственно правильное решение.

В Москве Александра оказалась в пять утра. Толком не поспав ночью, женщина тем не менее ощущала прилив сил. В поезде она несколько раз звонила Лизе, но трубку не брали. Это еще больше убеждало Александру — что-то случилось. Телефон, настойчиво трезвонящий в ночи, должны были услышать.

Ни Светлане, ни Олегу художница решила не звонить. Это тоже выходило за рамки разумного. Кто мог быть ближе девушке, чем мать? Кого, как не друга семьи, первым делом извещать об опасности, звать на помощь?

Доехав на только что открывшемся метро до автовокзала, Александра села в первый автобус, оправляющийся в область, в тот городок, рядом с которым располагался дачный поселок Лыгина. Автобус шел почти пустой. Пассажиров всего двое — она и небритый мужчина, развалившийся на заднем сиденье и спустя несколько минут громко захрапевший. Александра сидела, уронив голову на грудь, лишь изредка открывая глаза и отмечая взглядом очередную веху на пути. На шоссе в сторону области пробок не было. Когда автобус въехал в черту города, женщина встала у дверей, боясь пропустить нужную остановку.

Сойдя, Александра помедлила, жадно вдыхая сырой утренний воздух. Светать еще не начинало, чернильная синева неба линяла медленно и чуть заметно. На остановке напротив толпились люди, собравшиеся на работу в Москву. Мимо то и дело проезжали такси, их в этот час было много. Подняв руку, художница остановила машину.

— А не боитесь? — спросил молодой шофер, едва женщина уселась на заднее сиденье и объяснила, в какой именно дачный поселок направляется.

— Что значит?.. Чего бояться? — насторожилась она. Вопрос ей не понравился.

— Там, говорят, человека убили на днях. Зарезали в собственном доме.

— Мм… — неопределенно промычала Александра, делая вид, что читает сообщения в своем телефоне. Она собиралась попросить шофера подождать ее, и говорить ему правду явно не стоило.

— Не знаете? — Парень обрадовался, встретив неосведомленного слушателя. — Весь город гудит! Этот дачник, москвич, был знаменитый профессор, что ли.

— Очень интересно, — скупо вымолвила Александра. Она немного успокоилась, сообразив, что парень знает историю с чужих слов и вряд ли догадается, куда именно везет пассажирку.

— Занимался всякими древними науками… — с воодушевлением продолжал таксист. — То ли археолог, то ли историк… Собирал коллекции. Химичил что-то. Прожил тут лет семь, все один. Конечно, у нас всякие людишки водятся… Но чтобы приличного человека в своем доме зарезать, такого еще не было. Не верите? Это пришлые сделали.

— Почему вы так думаете?

— Своим-то зачем? — глубокомысленно изрек парень. — Если бы он кому поперек горла встал, не ждали бы семь лет. У нас по разным шалманам отребья полно. И пропащие, спившиеся, бродяжки разные. Полиция их теперь трясет. Зря…

— А вы бы среди кого искали? — полюбопытствовала Александра.

Последовала пауза. Такси уже давно тащилось по разбитой дороге, ныряя в выбоины, которые, из-за их многочисленности, невозможно было объезжать. Машина двигалась очень медленно, ее прыжки напоминали метания лодки в бурю, между высоких волн.

— Да в двух словах не сказать, — произнес вдруг парень, когда художница уже и не ждала продолжения разговора. — Ведь покойник был непростым человеком, это все у нас знали. Сарафанное радио сработало. Продавщице знакомой в магазине что-то сказал, пошутил вовсе, может… А глупая баба всем разболтала. Он вроде бы эликсир бессмертия искал… Не вру, правда так говорят! Вот его и убили. Сами понимаете, кто.

— Кто?! — воскликнула женщина, подпрыгнув на заднем сиденье и прижав к груди сумку. — Не понимаю!

— Ну… Он вроде бы темные силы призывал в своем домике. Соседи видели кое-что, слышали…

Можете не верить, но в ближайших домах люди жить перестали, с тех пор как он там обосновался. Жутко, ну! Место глухое, он делал что хотел.

— А что соседи видели? — подалась вперед Александра. — Что конкретно?

— Всякое… Хотя он окна завешивал, но в деревне все равно не спрячешься. Он вызывал духов… Это должно было плохо кончиться!

И таксист провел ребром ладони по горлу.

— Но его ведь убили не духи, — напомнила ему Александра. — Это сделал человек.

— Человек бы его не мог убить, — веско возразил таксист.

— Почему это?!

Женщину поразил неожиданный приступ мистицизма у водителя подмосковного такси. Но еще больше потряс ее ответ, прозвучавший все так же авторитетно:

— У него на шее был талисман, понятно? Продавщица увидела, не утерпела, спросила, что это? А он объяснил, что вещь веками передавалась в его семье, из поколения в поколение. Кто этот талисман при себе носит, тот умеет заглядывать в будущее. Значит, он всякую опасность мог предвидеть заранее.

— Может быть, он врал, — с содроганием произнесла женщина, невольно дотрагиваясь до ворота свитера, под которым была спрятана подвеска.

— Зачем ему врать? — спокойно ответил парень.

— Поедемте скорее! — взмолилась Александра, вспомнив свое видение в поезде.

— Рад бы в рай, да грехи не пускают. — Таксист кивнул на дорогу, освещенную светом фар: — Видали асфальт? Того гляди, без подвески останешься. Повез только из любезности, мне ваши сто рублей могут боком выйти! Нет уж, придется тащиться.

Наконец въехали в поселок. Ни единого огня, сколько ни вглядывалась Александра, видно не было. Она уже хорошо помнила дорогу и указывала таксисту, куда ехать. Снег успел растаять, машина едва-едва ползла по грязи, разбрызгивая лужи. В конце концов остановилась в проулке.

— Подождете? — дрогнувшим голосом спросила Александра. — Всего пару минут. Я заплачу за ожидание.

— За ожидание я ничего не беру, — нахохлился парень. — Но только вы недолго.

Он не попросил расплатиться за поездку в один конец, и это обнадежило женщину. «По крайней мере не удерет! Я сойду с ума, если останусь тут одна еще раз!»

Толкнув калитку, Александра поспешила по дорожке к дому. Спиной она чувствовала взгляд парня, который вышел из машины и курил. Александра была счастлива, что с нею есть хоть кто-то.

«А вдруг в доме никого не окажется? — спросила она себя, поднимаясь на крыльцо, и тут же ответила: — И прекрасно, я предпочитаю ошибаться. Если Бафомет предсказал будущее за сутки, как в случае с кражей, то я успею предупредить Лизу».

Дернув дверную ручку, женщина убедилась, что дверь заперта.

— Никого? — крикнул таксист.

— Похоже на то, — обернулась Александра.

— Едем обратно?

«А что еще можно сделать?» Спустившись с крыльца, художница окинула взглядом фасад дома, темное оголенное окно в мансарде.

— Мы едем или как? — крикнул парень, выбросив сигарету. Его явно что-то тяготило. Александра заметила, как нервно он озирается.

— Едем. — Скрепя сердце, она вернулась в машину.

Такси тронулось в обратный путь. Александра накинула на голову капюшон куртки и мрачно смотрела в окно. В рассветной синеватой мути проплывали темные заросли по краям дороги. Она чувствовала себя ужасно, как человек, сгоряча наделавший массу глупостей.

«В этот час я должна была появиться на Невском! Меня ждет клиентка. Опять ехать в Питер? А где гарантия, что я доеду на этот раз и меня не собьют с толку видения, которые насылает талисман… Он, вероятно, настоящий, раз обладает подобной силой. Неужели Лыгин является отдаленным потомком Жака де Моле? Даже он сам не осмеливался этого утверждать! Но если допустить, что это так… Если подвеска, выкраденная из хранилищ Ватикана, непостижимым образом вернулась к своему законному хозяину? Тогда лицо, похожее на лицо Лизы, не подделка и не случайность. Тип внешности мог наследоваться из поколения в поколение…»

Таксист спросил о чем-то, но Александра, глубоко задумавшись, не сразу расслышала.

— Что? — переспросила она, очнувшись.

— Не тот самый дом, говорю? — повторил парень.

— Тот самый… в каком смысле? — Александра поняла вопрос, но предпочла принять недоуменный вид.

— А похоже, что тот дом, — настаивал таксист. — Я сюда впервые возил, но примету знаю. Дом у последнего фонаря, где профессора пришили! Товарищество — то, фонарь — последний. А дом, вот ведь интересно получается, другой?

Александра сдалась под напором его аргументов:

— Хоть бы и тот. Какая вам разница?

— А вы туда зачем стучались? — Таксист казался очень взбудораженным. — Кто бы вам открыл, спрашивается?

— Какое вам дело до этого? — повторила женщина. — Привезли-отвезли.

— А вот я возьму, и вас отсюда прямо в полицию доставлю!

— С ума сошли? — У Александры даже голос сел. — Что-то много на себя берете!

— Нас, местных, вдоль-поперек потрошат из-за этого убийства, а кто из Москвы замешан — поймать не могут! Вот бы с вами поговорили!

— Уже говорили, — отрезала художница. — Я близкий друг покойного. Только он не был профессором, если на то пошло.

— А я вас все равно сдам куда полагается!

Александра в бешенстве распахнула дверь, несмотря на то что машина двигалась:

— Остановите, я здесь сойду!

— Довезу! — мрачно пообещал парень. — Сиди!

Внезапный переход на «ты» покоробил ее и внушил самые дурные опасения. Раскрыв сумку, она выхватила кошелек и достала двести рублей:

— Вот деньги, остановите! Или я на ходу выскочу! Покалечусь, ответите! Скажу, что вы меня из машины выбросили, ограбить хотели!

Крепко выругавшись, таксист все же притормозил. Александра швырнула скомканные деньги через спинку переднего сиденья и, не слушая ругани, выскочила на дорогу. Она угодила прямо в глубокую лужу, но сгоряча не почувствовала, как ледяная влага заливается в короткие голенища сапожек. Женщина побежала в обратную сторону, к поселку, видневшемуся вдали на опушке леса. Она очень боялась услышать шум разворачивающейся машины, но таксист то ли остыл, то ли побоялся застрять, маневрируя на неудобной узкой дороге, с двух сторон стиснутой залежами бурелома. Машина поехала дальше.

Женщина обернулась, провожая взглядом алые габаритные огни, тлеющие в млечных рассветных сумерках. Ее душили гнев и чувство, похожее на стыд. «Я испугалась. Испугалась грубого недалекого парня, который наивно думал сдать преступницу в полицию, чтобы местных, невинных жителей оставили в покое. Я испугалась, потому что мне нечего сказать в свое оправдание, когда следователь снова начнет задавать вопросы. И еще потому, что подвеска до сих пор при мне!»

Она стояла на дороге, не решаясь двинуться ни в одну сторону, ни в другую. Если бы Александра отправилась в город пешком, через час она оказалась бы на автобусной остановке. Возвращаться в поселок было совершенно незачем. И все же она стояла неподвижно, ощущая растущее притяжение дома, о котором с таким суеверным страхом говорил таксист. Дома у последнего фонаря.

«Толпа, в сущности, не изменилась за минувшие века, — рассуждала про себя женщина, с каким-то отстраненным удивлением наблюдая за тем, как ее ноги двинулись в сторону поселка. Смотреть под ноги приходилось, чтобы не споткнуться в очередной выбоине и не зачерпнуть новую порцию воды из лужи. — Та же толпа ревела от удовольствия и страха, когда сжигали Жанну Д’Арк и Жака де Моле. Так же шептались впотьмах о талисманах и эликсирах бессмертия, о ведьмаках и вурдалаках, так же ни черта не понимали во всем этом и рады были донести властям на подозрительного чужака. И хотя этот таксист знает законы механики лучше самого просвещенного средневекового ученого, в голове у парня все та же вековая мгла. Потому что не набор знаний поднимает человека над толпой. Лишь свобода мышления… Свобода, которая во все времена кажется крамолой!»

Медленно, едва заметно приближался поселок. Вдалеке, на востоке, скрытом безлиственным черным лесом, постепенно светлело, край неба побледнел до прозрачности. Где-то близко каркали проснувшиеся вороны. На женщину вдруг снизошел покой. Она вновь совершала странный поступок — шла в необитаемый поселок, вместо того чтобы вернуться в город. Но на душе у нее было легко. Ее не покидало сознание собственной правоты.

Вот и длинная улица, уже знакомая ей так, словно она сама тут когда-то жила. А вот — проулок, засыпанный мокрым гравием. Знакомое ощущение острых камешков под тонкой подошвой. Калитка, сваренная из железных прутьев. Дорожка, ведущая к крыльцу.

«А сигареты я забыла купить», — вспомнила женщина, войдя во двор и остановившись. Мысль была будто чужая, на самом деле ей вовсе не хотелось курить. Александра наблюдала за тем, как ссорятся вороны, прыгающие по плоской крыше сарая на углу участка. Птицы наскакивали друг на друга, растопырив крылья, хрипло ругались и вдруг все разом слетались в одно место, ожесточенно расклевывая нечто невидимое с земли.

«И в тот день, когда нашли Лыгина, ворона что-то там клевала…» Александра смотрела на сборище взбудораженных птиц, пытаясь понять, какие ассоциации они у нее вызывают. «Почему вообще вороны слетаются сюда? Что они там клюют?»

Ответ на ее вопрос был получен тотчас. Одна из птиц с жутковатым клекотом рванула клювом лакомство, привлекавшее ее товарок, и, взлетев с куском, опустилась на землю, неподалеку от Александры. В клюве она держала наперевес внушительное куриное крылышко.

Обыкновенное крыло от упитанной, ощипанной курицы, продающейся в любом магазине.

«Откуда там курица?» — спросила себя Александра, следя за тем, как чрезвычайно довольная ворона скачет по двору, выбирая местечко, где можно спокойно расправиться с добычей. На крыше сарая продолжалась бурная дележка. Вот еще одна птица вырвала свою долю и поскакала по краю крыши с клочком белого мяса, свисающим из клюва.

Александра давно уже отметила взглядом лестницу, лежавшую боком на земле, под кровельным скатом сарая. Серая деревянная лестница на вид давно сгнила, но женщина все же решилась поднять ее, приставить к стене и взобраться на несколько первых ступенек.

Вороны даже не подумали улетать, когда над краем крыши показалась голова Александры. Они делали вид, что ничего особенного не происходит, но их экспрессивная перебранка моментально стала натянутой. Птицы внимательно следили за каждым движением женщины. «Так и есть! — Александра рассматривала исклеванную до костей тушку курицы. — Здоровенная какая! И судя по всему, свежая. Кому это понадобилось прикармливать ворон?! Прикармливать ворон…»

Она вдруг ощутила, как ладони увлажнились. По спине проползла тоненькая змейка пота. Утро было холодным, но женщина покрылась испариной. Стараясь не обломить трухлявые ступеньки, Александра осторожно спустилась на землю. Ее мысли шли как-то странно, в нескольких направлениях сразу, летели врозь, словно несколько одновременно пущенных стрел.

«Лиза говорила, что ее отцу требовались птицы для занятий. Иногда он покупал их на Птичьем рынке, иногда платил дворнику, чтобы тот поймал ему голубя или ворону. Но никогда Лыгин не приманивал и не ловил птиц сам!»

«Стая ворон уничтожит такую курицу за пару часов. Кое-где на тушке осталось мясо. Но это ненадолго. Они ее на моих глазах до сухожилий расклевали. Курицу положили недавно!»

«В день, когда нашли Лыгина, тут тоже была приманка для ворон. Наверное, остатки. Иначе здесь была бы вся стая. А тогда прилетела одна ворона. Накануне вечером Лиза нашла в доме убитую ворону. Птица явно попалась на приманку».

«Но Лыгин никогда не приманивал птиц!»

«ПТИЦУ ПРИМАНИЛ НЕ ЛЫГИН».

«Он погиб поздно вечером двадцать третьего или ночью двадцать четвертого. Лиза нашла мертвую ворону вечером того же дня. Другая ворона все еще клевала приманку, когда мы двадцать пятого, за полдень, нашли мертвого Лыгина. Курицу явно положили на крышу сарая ПОСЛЕ его смерти. Иначе от тушки даже запаха бы не осталось. Приманить птиц ради ритуала… Он этого никогда не делал…»

«А зачем положили новую курицу сейчас? И КТО положил?!»

Внезапно Александра обратила внимание на то, как странно скачет по земле ворона, только что расправившаяся с крылышком. Она растопырила крылья, выгнула шею так, будто ее тошнило, все перья встали дыбом. Птица попыталась взлететь и тут же рухнула с отчаянным клекотом.

Другие вороны продолжали пировать, не обращая внимания на подругу, уже не скачущую, а ползущую по рыжей мокрой траве. Ворона двигалась прямо на Александру, явно перестав замечать что-либо у себя под носом. Женщина посторонилась, в страхе наблюдая за тем, как ворона упорно пытается подняться на ноги, отказавшиеся ее держать.

«В этой курице яд, — вдруг поняла Александра, глядя, как корчится в луже несчастная птица. — Всей стае конец. Или был отравлен только один кусок?»

Но вот и вторая птица рухнула с крыши сарая, не сумев взлететь, и завертелась волчком, обезумев от боли и страха, с взъерошенными перьями.

«Про ворону, которую Лиза нашла у отца в мансарде, девушка сказала: “Будто в когтях у кошки побывала!” — вспомнила Александра. — Эти две выглядят так же… Только когти, терзающие их, невидимы и оттого еще более ужасны… Этим утром птиц снова приманивают и убивают, чтобы принести в жертву…»

«Ворон отравляют для ритуала?.. Нет, ритуал требовал, чтобы птицу убил сам алхимик! Значит, ритуал кем-то грубо имитируется!»

Третья и четвертая птицы слетели с крыши сарая в соседний двор. Александра слышала их вопли, но не двинулась с места, чтобы взглянуть через забор. С нее было довольно зрелища конвульсий. Мысли неслись бешеным потоком.

«Лыгин не приносил в жертву ворону. Он не мог приносить жертвы ПОСЛЕ своей смерти, что бы там ни говорили об эликсире бессмертия. Чьи-то руки отравили приманку, положили ее на крышу сарая, после отнесли мертвую ворону в кабинет и бросили под стол. Несколько перьев и кровь оставили на листах пергамента. То, что нашла Лиза, выглядело как жертва, которую принес Бафомету ее отец, но это не было настоящей жертвой. После Лиза нашла мертвого отца, с ножом в горле. Но и это была фальшивка. Лыгин умер, упав с лестницы и получив тяжелейшую травму. Нож в горле уже ничего не решал и не менял. Принимает ли Бафомет фальшивые жертвы? Фальшивые смерти? Сомневаюсь, очень сомневаюсь!»

«Кто-то ИМИТИРУЕТ жертвоприношения, чтобы… Чтобы что? Зачем это нужно?»

Единственный ответ, пришедший на ум Александре, был таким же прозрачным и ясным, как утренний воздух, уже пронизанный первым рассветным лучом.

«Затем, чтобы все думали о ритуале алхимика и не замечали кое-чего другого. Очевидного и простого. Того, что иначе сразу бросилось бы всем в глаза и выдало бы преступника».

«Что прячется за имитацией ритуала? Ведь что-то прячется. Если нечего скрывать, зачем воссоздавать всю эту кровавую мишуру?»

«Прошлым летом Лыгин получил от Олега молитвенник якобы в обмен на ценнейший трактат Фомы Эвбия. Лыгин утверждал, что молитвенника не резал. Мне досталась книга с вырезанными страницами. Предположим, он получил книгу уже порченную. Но заупокойная месса мистическим образом вернулась к нему в день смерти… Оказалась на столе, испачканная вороньей кровью, в окружении вороньих перьев. И все выглядело так, словно Лыгин САМ ее вырезал для нечестивого ритуала. Никто бы в этом не усомнился, зная, чем он увлекался. Никто. Ни следователь, ни знакомые, ни таксист, передающий с чужих слов байки о “московском профессоре, заклинавшем нечистую силу”. Но Лыгин этих страниц в руках не держал, да и вырезать их из СВОЕЙ книги не мог. Они были вырезаны из ДРУГОГО молитвенника. Имитация ритуала. Имитация святотатства. Кощунство над кощунством. Сделать это мог лишь тот, кто изначально владел вырезанными страницами».

«Олег!»

«И сейчас ему снова приходится приманивать и травить птиц, чтобы сымитировать ритуал… Чтобы скрыть… Что?!»

Очнувшись от тягостного оцепенения, женщина торопливо пошла к крыльцу. Она обогнула издохшую птицу, так и оставшуюся лежать в луже с завернутым за спину крылом. Другая ворона агонизировала под стеной сарая, стараясь забиться в щель. Стая исчезла с крыши, в соседнем дворе было тихо.

Александра поднялась по ступеням крыльца. Снова дернула ручку запертой двери. Это было бессмысленно, но все же она это сделала.

Дом у последнего фонаря не отзывался. Покинутый, остывший, немой, он смотрел на гостью отсутствующим взглядом темных окон. Спускаясь с крыльца, женщина неловко подвернула ногу и едва не упала. Наклонившись, чтобы растереть сустав, она вдруг обратила внимание на крохотные темные кружочки, матово отражавшие утренние лучи, упавшие во двор. Кружочков было несколько, на самой нижней ступеньке и на земле рядом. Недоумевая, женщина склонилась и осторожно собрала их. Она была выбита из колеи необычностью всего происходящего и не сразу сообразила, что перед ней банальные пуговицы.

Маленькие пуговицы с мужской рубашки. Не черные, как ей сперва показалось, а темно-синие. Всего три штуки. У двух была сломана тонкая перемычка между отверстиями для нитки. На одной уцелела и нитка.

Словно их сорвала с рубашки сильная, отчаянно сопротивлявшаяся рука.

И Александра, разглядывая пуговицы, лежавшие на ладони, вдруг увидела Олега, провожавшего ее на Ленинградском вокзале. Увидела его пальто, распахнутое, несмотря на ледяной ветер. Он изрядно выпил, и ему не было холодно. Увидела его руку… Олег все перебирал расходившуюся планку синей рубашки, словно пытаясь нащупать на ней отсутствовавшие пуговицы и застегнуть их.

Глава 14

Александре с большим трудом удалось дотащить отсыревшую лестницу от сарая до дома и установить так, что верхний ее край пришелся под окном мансарды. В ладонях осталось несколько заноз, но женщина едва обратила на них внимание.

Стоило Александре увидеть пуговицы на крыльце, как все стало на свои места. Похороны Лыгина, на которые непостижимым образом не явилась его дочь, единственное горевавшее о нем существо. Олег, внезапно объявившийся вечером, заботливо посадивший художницу в питерский поезд и мимоходом объяснивший свой растерзанный вид тем, что отбивался от пьяной Светланы. «На этот раз Бафомет показал не ближайшее будущее, а то, что уже свершилось! Пуговицы на рубашке оторвала не мать, а дочь! Лиза сейчас должна быть здесь, наверху!»

Взобравшись к окну мансарды, женщина, приложив ладони к вискам, вглядывалась в темную комнату. Постепенно ее глаза привыкли и начали различать детали.

Тахта, на которую Александра упорно смотрела, была пуста. Небрежно постланный плед, какая-то тряпка в изголовье — и все. Совсем не та картина, которую ей «показали» в видении.

Еще ощутимей разочарования было недоумение. «Никого! Однако пуговицы на крыльце означают, что борьба тут происходила! Чем же она закончилась? Как это понять?!»

Толкнув в нескольких местах оконную раму, Александра убедилась в своем предположении: чтобы войти, придется выбивать стекло. «Рама наверняка вынимается целиком, как бывает в старых дачных домах!» Стоять на лестнице было неуютно. Ажиотаж улетучился, и присущий женщине страх высоты давал о себе знать. Ей хотелось вновь ощутить под ногами землю. Кроме того, художницу не покидала мысль, что, стоя на лестнице, она выставляет себя напоказ любому, кому вздумается наблюдать за домом.

Но в поселке было так тихо, что она услышала бы даже шаги по дороге. Александра находилась здесь совершенно одна. Несмотря на уверенность в этом, тревога нарастала.

Причиной тому была отравленная приманка, съеденная воронами. Отсюда, с верхней ступеньки лестницы, Александра видела соседний двор и птиц, которые корчились в последних конвульсиях. Это единственное движение нарушало общую неподвижность открывавшейся перед ней картины. Не будь умирающих птиц, поздний ноябрьский рассвет, медленно разгорающийся в сером небе над опустевшим поселком, показался бы ей прекрасным. Здесь уже не осталось радостных красок лета, и солнце светило скупо, будто сквозь слезы, небо казалось низким, разбухшим, словно беременным близким снегом. В утреннем безмолвии была удивительная умиротворенность. Духовная значимость пустой сцены, с которой убраны ненужные декорации. Актеры ушли, софиты погасли. Пустой темный театр всегда завораживал женщину сильнее, чем зал, в котором идет представление. В любой, самой талантливой театральной постановке ей мерещилось нечто фальшивое. Пустая сцена лишь ожидала и обещала, и это немое обещание звучало сильнее, чем произносимые вслух монологи.

Но на сцене в самом скором времени должен был появиться новый персонаж.

Сжимая в кулаке пуговицы, Александра осторожно спустилась. Обошла вокруг дома, заглядывая во все окна, но ничто не показалось женщине ни странным, ни подозрительным. Присев на ступеньку крыльца, она еще раз рассмотрела пуговицы. «Конечно, они от рубашки Олега. С кем он сражался? С матерью или с дочерью?»

Александра снова попробовала позвонить Лизе — уже без особой надежды, но внезапно услышала голос девушки:

— Слушаю?

— Лиза, ты жива? — едва не закричала Александра.

Она поймала себя на том, что начала разговор почти так же, как Лиза, звонившая ей в последний раз. Но девушка, в отличие от нее, шокирована вопросом не была. Она ответила равнодушно:

— Со мной все в порядке.

— Почему ты не была вчера на кладбище?

— Почему? — вяло повторила та. — Я спала.

— Днем?!

Повисла пауза.

— Ты и сейчас спишь, кажется, — заметила Александра. Как ни странно, на душе у нее легче не сделалось.

Лиза была жива, находилась далеко от этого немого темного дома. Но ощущение нависшей угрозы не покидало женщину.

— Я… только что встала. — Голос Лизы звучал механически. В какой-то миг Александра усомнилась, понимает ли девушка, с кем разговаривает?

— Как ты себя чувствуешь? — спросила женщина. — Где ты?

— У себя…

— На Яузском бульваре?

— Да…

— И ты одна?

— Одна… — Собеседница, казалось, была не в силах составлять длинные фразы. Ее голос угасал, стоило произнести очередное слово.

— Мне сдается, ты нездорова!

— Все хорошо…

Теряя терпение, Александра осведомилась:

— И совсем, совсем ничего не случилось? Ты можешь мне в этом поклясться? Совсем ничего?

Помолчав, Лиза спросила:

— А что должно случиться?

— Ты сама об этом говорила, когда звонила мне… Помнишь? Вечером того дня, когда мы последний раз виделись на даче. Ты говорила о Бафомете… О двуликом, который заберет две жертвы.

Лиза молчала, но Александра слышала ее дыхание в трубке. Девушка дышала с таким напряжением, будто ей на грудь положили камень.

— Помнишь этот разговор? — с нажимом спросила художница. — Ты говорила, что Бафомет всегда забирает две жертвы. Мужчину и женщину. И когда я сказала, что умер мой сосед, ты стала утверждать, что он был первой жертвой. И что я могу стать второй. Почему ты молчишь?

— Я ничего этого не помню… — хрипло проговорила Лиза.

— Да что с тобой?! — Александра повысила голос, хотя звенящая тишина, стоявшая в утреннем поселке, невольно вынуждала ее говорить тихо, чуть не шептать. — Теперь отрекаешься от своих слов? Скажешь, что нет никакого родового проклятья? Нет демона, которого заклинал твой отец?

— Я ничего не отрицаю. — В голосе Лизы слышались слезы. — Но не помню, чтобы говорила вам все это… Может, это из-за того, что я все сплю, сплю… Вчера мама опять давала мне таблетки…

У Александры похолодело сердце. Стараясь справиться с волнением, она почти небрежно осведомилась:

— Разве ты принимаешь какие-то таблетки?

— Это те самые, которые вы мне давали на даче, когда… когда…

— Мои таблетки? Так вы с мамой взяли их?!

— Мама взяла… Тем вечером она заставила меня ехать к ней, в Сокольники. Я не хотела… Я так долго боролась за то, чтобы жить одна…

Лиза плакала, но ее голос звучал несколько живее.

— А дома она велела мне поужинать и потом заставила принять четыре таблетки.

— Четыре?! — вскрикнула Александра. — Но максимальная разовая доза — две! Да еще на твой вес! Там же сбоку на упаковке все ясно написано!

— Я не читала… Мама приказала принять, и я приняла.

— А если бы мама приказала тебе прыгнуть в окно, ты бы прыгнула?

В трубке раздавались всхлипывания. Александра поняла, что, если она будет давить на девушку, та вообще не сможет разговаривать. Она произнесла как можно мягче:

— Не плачь, не надо, просто больше не принимай ничего. Зачем тебе это средство? Мне его прописали, потому что у меня нарушился сон. А тебе, такой молодой, оно ни к чему.

— Я тоже не могу спать… — откликнулась Лиза. — После папиной смерти…

— Но это не причина пить таблетки по чужому рецепту. Они сейчас у тебя?

— У мамы.

— Я с ней очень серьезно поговорю! — пообещала Александра.

— Нет, не надо, прошу вас! — испуганно закричала Лиза. — Ничего не говорите ей и не звоните, ни в коем случае, не звоните! А если она сама вам позвонит захочет встретиться, скажите, что не можете… Что уехали!

— Лиза, я ни от кого на свете не собираюсь прятаться. Тем более от твоей мамы.

— Вы не понимаете! — в отчаянии произнесла девушка. — Ничего не понимаете! Где вы сейчас?

— На даче твоего отца.

В трубке послышался жутковатый, протяжный выдох. Как будто в лесу прошумела сухая листва, срываемая ветром.

— Уезжайте оттуда немедленно! — В голосе Лизы не осталось и следа сонливости. — Уезжайте! Что вы там делаете?!

— Я увидела тебя во сне, мертвую, в мансарде, — прямо ответила Александра. — И сошла с поезда, на котором ехала в Питер. Вернулась в Москву. Это видение оказалось слишком реальным, я не смогла от него отмахнуться.

— Но я жива! — Девушка была сама не своя. — Вы же убедились, что я жива! Уезжайте оттуда скорее!

— А зачем торопиться, Лиза? Тут нет ничего страшного…

Взгляд женщины упал на ворону, околевшую в луже.

Ветер перебирал редкий пушок, видневшийся под задранным кверху крылом.

— Ну, чего вы от меня хотите? — умоляла Лиза. — Что вы хотите, чтобы я вам сказала?! Что сказать, чтобы вы оттуда уехали?!

— Правду.

Произнося это слово, Александра не имела в виду ничего конкретного. Просто в какой-то миг у нее появилось ощущение, что девушка знает больше, чем говорит.

— Я не понимаю, какую правду, — беспомощно произнесла Лиза. — Ничего не понимаю! Я и вчерашний день совсем не помню…

— Отец тебя когда-нибудь гипнотизировал?

Лиза ответила не сразу:

— Папа?! Нет, что вы! Откуда вы это взяли?

— Мне рассказали…

— Вранье! — твердо заявила Лиза. — Никогда папа не делал ничего подобного. Кто мог такое наговорить про него?

— Дядя Олег. Ты ведь так его называешь? А ему сказала твоя мама.

— Мама никогда бы такого не сказала! — убежденно возразила девушка.

Александра была сбита с толку. Действительно Светлана прямо не говорила ей о гипнозе, но странную сонливость дочери связала с влиянием покойного мужа. Все это подтверждал рассказ Олега… «А вот Лиза абсолютно отрицает эксперименты с гипнозом! Или она их не помнит по приказу, полученному также в трансе?!»

— Давай увидимся, все обсудим? — предложила Александра. — Не знаю, правда, когда попаду в Москву, мне еще нужно выбраться отсюда, а такси уехало… Пойду пешком, что же делать?

— Да-да, идите! — обрадовалась Лиза. — Поскорее уходите.

— Тут опасно? Лиза, что тут… не так?

Художнице вспомнился рассказ таксиста, слухи, которые ходили среди местных жителей, покинутые дома по соседству. «Нечистое место. После чернокнижников всегда оставались нечистые места. Прежде их очищали огнем. Можно верить или не верить в духов, но там, где их заклинали и прикармливали, всегда тянется темный след».

Девушка молчала, и благодаря этому Александра вдруг расслышала далекий шум мотора. По дороге, приближаясь к поселку, ехала машина. Судя по звуку, ехала быстро.

— Созвонимся! — вполголоса бросила женщина и, выключив телефон, положила его в карман. Огляделась в поисках места, где можно укрыться. Что машина едет прямо сюда, она ни на миг не усомнилась. Низкий рев спортивного мотора раздавался все ближе.

Александра спросила себя, успеет ли она убежать и спрятаться где-нибудь в соседнем переулке. Но тут же решила, что это слишком рискованно. Машина могла показаться в пределах видимости с секунды на секунду. Водитель не плутал, явно знал дорогу. И кем бы он ни был, встречаться с ним в этом пустынном месте женщина не желала.

Подскочив к сараю, она рванула дверь. Та открылась настежь. Снаружи не было даже щеколды, зато изнутри оказался привинчен старый погнутый крючок. Слабая защита, но художница и ее сочла даром провидения. Встав прямо за дверью так, чтобы наблюдать за двором сквозь длинную извилистую щель между необработанными досками, она набросила крючок на петлю и почувствовала себя в относительной безопасности. «Здесь ведь нет ничего, кроме хлама! — Александра бегло оглядела остатки прошлогодних дров, ящик с углем, изломанную садовую утварь. — Кто сюда сунется!»

За оградой тем временем остановилась машина, которую Александра узнала сразу. Спортивный перламутровый «Ниссан», безжалостно изрисованный краской из баллончика. Отпрянув от двери, художница напряженно прислушивалась. Вот резко хлопнула дверца машины. Скрипнула калитка. Других звуков в наступившей тишине не раздавалось. Александра вновь решилась вернуться к щели и увидела во дворе Светлану. Та стояла неподвижно, сильно ссутулившись, засунув руки в карманы кожаного плаща.

Женщина не сводила глаз с издохшей вороны. Казалось, она никак не может понять, что за странный предмет валяется в луже.

Очнувшись от оцепенения, Светлана приблизилась к птице, тронула ее острым носком сапога. Александра не прочла на ее застывшем лице ни брезгливости, ни удивления. Вторую птицу, забившуюся под стену сарая, Светлана не заметила. «Она может решить, что это случайность, — пронеслось в голове у художницы. — Стоит здесь и даже не подозревает, что тут идет подготовка к очередному ритуалу… Псевдоритуалу. Зачем она приехала?»

Александра все еще сжимала в кулаке пуговицы. «Значит, их оторвала все-таки Светлана. Лиза вчера стараниями матери весь день проспала. Неужели Светлана и Олег с кладбища поехали на дачу и тут подрались?! И воронью приманку оставили явно тоже вчера, ближе к вечеру, раз птицы нашли ее только сегодня на рассвете. Что здесь вообще творится?!»

Светлана вдруг порывисто подняла голову, будто услышав мысли прятавшейся в сарае художницы. Но смотрела она в другую сторону, в направлении переулка. В следующий миг и Александра услышала то, что первой различила Светлана. Шум подъезжающей машины.

Женщина старалась не прислоняться вплотную к двери, чтобы ее не заметили снаружи через многочисленные щели, и лишь вытянула шею, пытаясь рассмотреть что-то за оградой. Машина остановилась чуть поодаль, и увидеть ее не удалось. Зато, когда мотор смолк и хлопнула дверца, до нее донесся знакомый голос, звучавший, как ей показалось, с наигранной бодростью:

— С добрым утром! Неплохая прогулка в такую рань!

«Олег!»

Мужчина, войдя во двор, повел себя непринужденно, в отличие от Светланы, которая казалась скованной льдом. Подойдя вплотную к застывшей женщине, он заключил ее в объятия, бегло поцеловал в щеку. Светлана при этом смотрела куда-то в небо.

— Мир? — спросил мужчина, стараясь говорить шутливо. Но Александра, пристально следившая за этой сценой, видела, что ему на самом деле сильно не по себе.

— Как скажешь, — безучастно произнесла Светлана, не отрывая глаз от какой-то точки в небе, видимой и ведомой ей одной.

— Куда ты смотришь? — Олег тоже взглянул на небо и неискренне засмеялся. — С инопланетянами общаешься?

— Смотрю, будет ли снег, — все с тем же мертвенным безразличием ответила женщина.

— А тебе какая разница?

— Никакой…

Сделав над собой усилие, от которого ее лицо чуть не свело судорогой, Светлана посмотрела наконец на Олега. Тот в этот миг разглядывал ворону и не заметил взгляда, остановившегося на нем. Зато Александра видела все. У женщины возникло отчетливое ощущение, будто вдоль ее позвоночника, от копчика к затылку, быстро провели острым холодным предметом. Такого концентрированного выражения ненависти, какое излучало лицо Светланы, художница не наблюдала еще никогда.

— Смотри, еще ворона сдохла, — озадаченно сказал мужчина. — Спустя столько дней?

— Осенью это бывает, — пожала плечами Светлана. — Осенью и весной. С ними что-то творится… Ну, идем в дом.

Последние слова она произнесла неожиданно низким голосом, словно он вдруг оборвался, и упал в яму. Олег не замечал того, что было очевидно для притаившейся в сарае наблюдательницы: со Светланой происходило неладное. Казалось, женщина все время прислушивается к звуку, которого никто, кроме нее, не слышит.

Они поднялись на крыльцо, Олег первым, Светлана за ним. Склонив голову, женщина рылась в сумке. Отыскав ключи, протянула их спутнику:

— Открой.

— Разве это никак нельзя было решить в Москве? — Взяв ключи, Олег возился с тугим замком. — Тащиться на край света…

— Здесь лучше, — кратко ответила женщина.

— Ну, раз так, я не спорю… — Олег галантно распахнул перед ней дверь. — У вас, мадам, своя, эксклюзивная логика.

Раздраженно мотнув головой, Светлана вошла в дом. За ней последовал Олег. Дверь закрылась.

Александра перевела дух. О том, чтобы убежать, она не думала. По дороге к городу ее обязательно нагнали бы возвращающиеся с дачи машины, возникла бы масса неприятных вопросов. «Не могу же я напроситься в попутчицы к Олегу! Нельзя обвинять человека во всех смертных грехах и при этом просить его о помощи!» Пережидать где-то за углом, пока неожиданные визитеры отправятся восвояси, ей тоже не улыбалось. Они могли пробыть здесь сколько угодно долго. Погода между тем стремительно портилась. С запада непрерывно тянулись тучи синюшного, угрожающего оттенка. Налетавший порывами резкий ветер морщил лужи. Сарай служил хоть скверным, но укрытием.

Женщина прислушивалась, вглядывалась в окна дома, но двое людей растворились в нем бесследно и беззвучно.

«Какие у них могут быть дела? Что они приехали решать и почему в таком уединении? Даже Олегу это кажется непонятным. И как странно они разговаривали… Как люди, давно друг другу надоевшие, сохраняющие последние остатки приличий. Словно разведенные супруги, вынужденные вступить в переговоры…»

Художницу осенила догадка, заставившая ее иронически улыбнуться. Ей вспомнился рассказ Олега о том, как он познакомился с семьей Лыгиных, о том, как эта семья вскоре по неизвестным причинам распалась. «По неизвестным ли? Он утверждал, что Светлана подала на развод из-за маниакальных пристрастий мужа. Но сдается мне, могла быть и другая причина… Олег ведь не скрывал, что Светлана вешалась ему на шею. Сейчас они говорили как бывшие любовники, между которыми еще остались счеты… И то, как он ее обнял, поцеловал, и как она при этом держалась — будто ей к лицу жабу поднесли… Люди, равнодушные друг к другу, не так эмоциональны!»

На крыльце бесшумно возникла Светлана. Даже дверь не скрипнула, так легко женщина отворила и прикрыла ее за собой. Светлана спустилась по ступенькам, двигаясь скованно, будто ноги одеревенели и не гнулись. Казалось, она вот-вот запнется и упадет, но женщина походкой заржавелого автомата прошагала к луже. Склонилась над вороной, кончиками пальцев подхватила ее за крыло, подняла мокрую взъерошенную птицу и…

«Идет сюда!» — содрогнувшись, поняла Александра. Ее охватила паника, природы которой женщина не постигала. Она была вне себя от одной мысли, что дверь отворится и на пороге покажется Светлана с застывшим, отрешенным от всего происходящего лицом, устремит на нее взгляд, обращенный куда-то внутрь себя…

Но Светлана не торопилась открывать дверь. Склонившись над трухлявой сгнившей скамеечкой, притулившейся под стеной, она что-то перебирала, чем-то звенела. А потом Александра отскочила вглубь сарая: лицо Светланы показалось вплотную к двери. Раздались глухие отрывистые удары, наносимые с неожиданной силой. Вся ветхая постройка так и тряслась, с поленницы на земляной пол упало несколько чурок. Александра стояла в дальнем углу, с ужасом гадая, что творит Светлана, и что будет, если крючок отскочит и дверь распахнется?

«А вдруг она сообразит, что дверь-то заперта изнутри?!» Запоздалая мысль пришла ей в голову, когда удары уже стихли. Спустя минуту раздался шум заведенного мотора. «Уезжает!»

Решившись снова заглянуть в щель, Александра уже не увидела за оградой перламутровой спортивной машины. Олег на крыльце так и не появился. Поколебавшись, женщина откинула крючок и вышла во двор.

Она сразу обернулась на дверь сарая, желая понять, зачем Светлана наносила удары. От увиденного художница оцепенела. К двери длинными ржавыми гвоздями была прибита ворона.

Александра вынуждена была опереться о стену сарая, чтобы устоять на ногах. Она не хотела смотреть на распятую взъерошенную птицу, но ее взгляд словно тоже прибили гвоздем к трухлявым доскам. «Один гвоздь в грудь, по одному в каждое крыло. Ужасно! Зачем?!»

Медленно, неотвратимо перед ней проступала истина. «Ворон истребляла Светлана. Это не впервые. Она не удивилась, увидев мертвую птицу. А вот Олег ничего не понял… Почему он не выходит из дома?»

Мысль поселила едкое жжение в желудке. Приступ был таким сильным, что Александру чуть не вывернуло наизнанку. Поборов дурноту, она заставила себя отпустить стену сарая и пошла к крыльцу. Три ступеньки показались ей невероятно высокими.

Войдя в кухню, Александра остановилась. Ее больше не мутило, в голове наступило просветление, она как будто видела все обновленным зрением. «История повторяется. Только тогда я приехала сюда ночью. Незапертая дверь. Пустая кухня. Будто впавший в спячку дом. Только вороны тогда не было. Нет, не было. Я осмотрела всю мансарду, заглянула во все углы, даже под тахту. Я бы нашла птицу. Лиза ведь нашла ее сразу. И на столе я осматривала все тщательно и не видела ни вороньих перьев, ни страниц, испачканных кровью. Все подкинули позже. Ритуал…»

В тишину, сперва казавшуюся ей абсолютной, постепенно проникали слабые звуки, доносящиеся сверху. Легкие ритмичные шорохи, еле различимые, повторяющиеся с удивительной периодичностью.

Как будто кто-то протирал шершавую поверхность сухой тряпкой.

— Олег? — вопросительно позвала Александра, подойдя к лестнице и глядя наверх. — Ты там?

Не получив ответа, женщина крадучись поднялась по ступеням.

Он лежал ничком, ногами к лестнице, головой к окну. Руки вытянуты вперед, так что тело пересекало почти всю спальню. Мужчина был неподвижен, только одна нога слегка шевелилась. Ботинок скреб дощатый пол — с жуткой, правильной ритмичностью.

Обежав распростертое тело, Александра встала перед Буханковым на колени и осмотрела его голову, возле которой заметила кровь на полу. Но ран на голове не было видно. Зато кожаная куртка на плече, около шеи, оказалась порвана насквозь. Оттуда и сочилась кровь, испачкавшая пол. Сперва Александре показалось, что ее совсем немного, но когда она попыталась перевернуть мужчину на спину, обнаружилось, что под ним скопилась целая лужа. На белой рубашке Олега не осталось ни единого светлого пятнышка. Лицо выглядело мертвым, из приоткрытых губ не было слышно дыхания. Но веки, как заметила Александра, подрагивали — в том же ритме, что и шевелящаяся нога.

— Сейчас! — пообещала она, вскакивая и доставая телефон.

Набрав номер полиции, Александра тут же сбросила его и набрала «скорую». Она чувствовала, что нужно торопиться, что для едва живого человека счет идет на минуты, но с перепугу забыла название садового товарищества, в котором располагался дом, не говоря уже о номере участка. «Я всегда называла его “дом у последнего фонаря”! Как я объясню, куда ехать?!»

За рулем художница никогда не сидела, так что отвезти Олега в больницу на его собственном джипе было невозможно. Никогда еще Александра не ощущала подобного бессилия перед обстоятельствами. «Что сделала эта безумная стерва?! Ведь она его зарезала! Ударила своим страшным ножом, тем самым, которым стучала в дверь моей мастерской! Она бы и меня здесь прикончила, если бы заметила, с нее станется!»

Не договорившись с диспетчером «скорой», Александра набрала номер Лизы. Девушка ответила сразу, будто держала телефон в руке.

— Назови точный адрес отцовской дачи! — потребовала Александра. — Знаешь его?!

— Да, а что…

— Не спрашивай! Случилось несчастье, нужно вызвать «скорую».

— Несчастье?! — Голос Лизы повысился и отчаянно зазвенел: — С мамой?!

— Нет, с твоим ненаглядным дядей Олегом. И вот что, вызови-ка ты сюда «скорую» сама, скажи, чтобы ехали быстро, человек истекает кровью. Я попробую хоть как-то перевязать его… Сразу перезвони, поняла?

Лиза, не задав ни единого вопроса, отключилась.

Александра переворошила постель, достала более-менее чистую простыню и, с трудом перевернув мужчину на спину, перевязала рану. Впрочем, кровь уже почти не сочилась из глубокого пореза, который Александра обнаружила, разорвав рубашку. Олег лежал в луже крови, но перетаскивать его на сухое место не было сил, да и смысла в этом женщина не видела. Подумав пару секунд, она сняла с постели плед и прикрыла неподвижное тело. Под голову мужчины осторожно подсунула подушку.

Буханков едва дышал, как дышит человек в глубочайшем обмороке. Александра определила это, лишь вытащив из подушки крошечное перышко и положив его мужчине на верхнюю губу. Через несколько секунд, которые показались ей вечностью, перышко вспорхнуло и переместилось на щеку.

Зазвонил телефон. Лиза взволнованно сообщила, что вызвала машину «скорой помощи».

— Меня так долго расспрашивали, где это, как проехать… В области все сложнее.

— Сложнее, — машинально повторила Александра, возвращая перышко на прежнее место. Она просто не знала, что еще можно предпринять, а бездействовать не могла.

— Он… жив?

— Пока жив. — Перышко вновь сместилось от еле уловимого выдоха, и Александра вернула его обратно. — Дышит.

— Кто это сделал?

— Твоя мама.

Художница ожидала возмущенного крика «Не может быть!», но Лиза молчала. Александра тоже стояла молча, прижав телефон к уху. В мансарде потемнело. В незашторенное окно женщина видела, что небо уже целиком заволокли сизые снеговые тучи. Шквальный ветер ломился в скрипящие дощатые стены. Дом казался кораблем, прорывающимся сквозь бурю.

— Дай мне слово, — произнесла Александра, так и не дождавшись реакции Лизы, — что ты не откроешь дверь матери, если та сейчас приедет. Я ничего не могу утверждать и предполагать, но с ней лучше не оставаться наедине.

— Хорошо, — после заминки вымолвила девушка. — Вы… были при этом? Видели, как она это сделала?

— Лиза, если бы я это ВИДЕЛА, находясь поблизости, боюсь, мы с тобой сейчас бы не разговаривали. Ладно, пойду, включу во дворе фонарь. Все-таки ориентир. «Скорая» вот-вот должна приехать.

Положив телефон в карман, Александра попыталась нащупать пульс у неподвижно лежащего мужчины. Ей это не удалось. Но пушинка, пристроенная на прежнее место, в ложбинку на верхней губе, исправно слетела.

Торопливо спустившись по лестнице, женщина пересекла кухню и вышла во двор. Подойдя к фонарному столбу, повернула выключатель. Высоко над ее головой загорелся фонарь. Желтый свет казался особенно ярким на фоне темных облаков. Александра стояла у калитки, спрятав руки в рукава куртки, и слушала шум леса, в котором выл и бесчинствовал зимний ветер.

Когда сквозь этот рваный гул послышался посторонний звук, женщина отворила калитку, вышла в переулок и отправилась навстречу «скорой».

Глава 15

Спустя неделю Александра возвращалась из Петербурга. Сорвавшаяся поездка все же состоялась, коллекция пасхальных яиц чудом дождалась художницу.

— Просто я никому не доверяю, кроме вас, — призналась ей теперь уже бывшая владелица коллекции, сухощавая седая дама с громкой старинной фамилией. — Вы единственная, о ком все отзываются хорошо!

— Не могу передать, как приятно узнать такое о себе, — чистосердечно ответила Александра. — Обычно перекупщиков антиквариата обвиняют во всех смертных грехах. Заслуженно, конечно…

— А я вчера как раз смотрела сюжет в криминальных новостях, — сообщила дама. — Какой ужас! В Москве двух коллекционеров убили! Говорят, это сделали сатанисты!

— Нет, сатанисты тут ни при чем, — не выдержала художница, которая сперва не собиралась обнаруживать свою причастность к этому громкому делу. — Просто кое-кому хотелось бы, чтобы думали на них. И второй коллекционер жив. Ему как раз вчера стало намного лучше. Он весь день был в сознании.

— А вы его знаете? — горячо заинтересовалась дама.

— Слегка. Да он ваш, питерский.

Спасаясь от бури вопросов, последовавших за этим признанием, женщина поспешила сказать, что опаздывает на поезд. Впрочем, так оно и было, она всегда успевала на вокзал в последний момент.

Сидя в купе (пришлось взять дорогой билет, из соображений безопасности коллекции), Александра вспоминала события последней недели. Их было столько, что казалось — прошел год.

«Когда я привезла Олега в больницу, думала, он мертв. И никто не торопился им заниматься. На меня как-то странно смотрели, боялись подойти, заговорить. Я сидела вся в крови, и руки, и одежда… Наверное, они решили, что это я его и зарезала!»

…Ситуация разрядилась, только когда мужчину оформили и отвезли в операционную. К счастью, медицинский полис оказался вложен в паспорт, обнаруженный в кармане куртки. Нашлась и некоторая сумма денег, которую Александра немедленно вручила заведующему отделением:

— Возьмите, ведь нужны будут лекарства, еще что-то… Или, может, придется в Москву перевозить?

— Обойдемся и без Москвы, — ответил тот. — Крови он много потерял, и задет лимфоузел, насколько я могу судить. Еще здоровенная гематома на затылке и сотрясение мозга. Но череп цел. Пролежит пару месяцев, оклемается. Мужик еще молодой, и сердце у него приличное.

— Гематома? — переспросила Александра.

— Ну да, от удара. Где это он так приложился?

— Боюсь, он не сам приложился, а его приложили, — пробормотала женщина. — Ударили, значит, сзади?

— Безусловно, не спереди. — Врач улыбнулся ее наивности. — А он вам родственник?

— Знакомый. Я посижу, пока операция не закончится?

И Александре разрешили подождать несколько часов в коридоре, на потрепанном диванчике, а после проводить санитаров с каталкой в отделение интенсивной терапии. Вслед за этим женщине сообщили, что в кабинете главврача ее дожидается только что приехавший оперативник.

Художница была рада, увидев пожилого мужчину, казавшегося спокойным и добродушным, а не Ирину Вячеславовну, слишком красивую и слишком явно выражавшую недоверие к ее словам. Мужчина внимательно выслушал все, что Александра сочла необходимым сообщить. На этот раз она была предельно откровенна и не скрыла ни одного имени, ни единого факта. Выдавать Светлану или нет? Александра не колебалась. Зверская расправа, которую та учинила над Олегом, разом перевела ее в разряд людей, которых художница не причисляла к «охраняемым видам», по ее собственному выражению.

…«И чего ради мне ее выгораживать?» — спрашивала она про себя тени, бегущие по слабо освещенному луной потолку купе. Стояла глубокая ночь, соседи спали. Лунная ночь, в довершение сходства с той, когда ей привиделась мертвая Лиза. «Пожалеть Светлану ради дочери? Но ведь она убила бы и дочь. И может, не стала бы долго ждать. “Оружие” ей подарила я. Девочка страдала из-за смерти отца и приняла смертельную дозу успокоительного… Никто бы не удивился. Все бы поверили. И с этого момента Светлана стала бы совершенно свободной и неуязвимой. Больше ни один человек не смог бы ткнуть в нее пальцем и сказать: “Ты убийца, ты убила бывшего мужа!” Об этом знали двое — Лиза и Олег. Единственные близкие ей люди. Единственные, к кому она кинулась за помощью. И сразу после этого они стали для нее потенциально опасны, потому что узнали о ней то, что она любой ценой желала скрыть! Впрочем, нет. Нет. Оставалась бы еще я… Ведь она не знала, что именно мне известно. А у страха глаза велики. Она могла вбить себе в голову, что я знаю ВСЕ! Олег ведь именно так и решил…»

Александра заставила себя закрыть глаза, но сон, манивший и томивший ее, когда женщина только улеглась в постель, был далек, как никогда. Лихорадочная бодрость вкупе с нервным и физическим изнеможением — в таком состоянии Александра существовала всю последнюю неделю.

…В тот роковой день, оставив Олега в больнице и вернувшись в Москву, она позвонила Лизе. Время было уже позднее, но девушка так просила о встрече, что Александра сдалась:

— Хорошо, увидимся сейчас. У тебя или у меня? Я у метро «Китай-город», и мне в общем все равно, идти одинаково.

— Пожалуйста, лучше у меня, — горячо взмолилась Лиза.

И Александра решила не упускать случая вновь увидеть квартиру, где прежде часто бывала, знала каждый уголок, каждый предмет.

Бывшее жилище Лыгина выглядело почти так же, как в тот день, когда Александра вывезла последнюю мебель и вернула ключи хозяину. Только оберточная бумага, валявшаяся клочками на полу, исчезла и появился матрац, положенный прямо на истертый паркет. На кухне — плита, грошовый беленький столик и стул. Не считая груды одежды, сваленной на пол в углу большой комнаты, это была вся обстановка.

— Ты прямо аскет, — с невольной улыбкой заметила Александра, обойдя квартиру.

— Я к вещам равнодушна, — призналась девушка. — Ну так что, дядя Олег правда не умрет?

— Врач обещал, что он будет жить. Главное, чтобы смерть была того же мнения, понимаешь?

— Только бы он выжил! — Присев на край матраца, Лиза впилась пальцами в волосы.

Александра села рядом:

— Ты так к нему привязана?

— Нет, нет… Но тогда мама не будет дважды убийцей! Понимаете?

И девушка рассказала ей о том, что на самом деле случилось неделю назад в «доме у последнего фонаря».

Александра не ошиблась, заподозрив, что Олег некогда сыграл значимую роль в разводе Лыгиных.

— Папа ушел сразу, после того как их застал. И дядя Олег на другой же день перевез вещи к нам. Прожил у нас в Сокольниках два года. А потом они стали ссориться и расстались. Мама очень переживала. Стала часто покупать алкоголь. Вечером пила, в одиночестве, а наутро принимала душ, делала маску на лицо, красилась, и никто ни о чем не догадывался. Так мы и жили все эти годы…

Девушка рассказывала об усугубляющемся пороке матери со странным равнодушием, явно не ожидая сочувствия. Было ясно, что эта боль давно ей привычна.

— Характер у нее все портился. Начинались какие-то странные заскоки. Она срывала злость на мне. То требовала не пойми чего, приказывала, чтобы я училась на высшие баллы, то ей становилось все равно, живу я или нет. Папу она ненавидела люто. Когда дядя Олег ее бросил, она попыталась обсудить это с папой… Не знаю зачем… Неужели надеялась, что он захочет снова с нами жить? Но разговора у них не вышло. Помню, она бросила трубку и сказала, не мне, а так, в пространство: «Как же я ненавижу тебя, Варнбюлер!» Так мама его называла, только когда очень злилась. И с тех пор она больше никогда не говорила со мной о папе. До того момента, пока все это не случилось…

…Когда отец, впервые в жизни, попытался дозвониться до Лизы, девушка даже не сразу поверила в это.

— Я часто его вспоминала, про себя, потому что с мамой на эту тему разговаривать было нельзя. Думала о нем. Но вот так просто взять и набрать его номер я не могла. Это было какое-то табу, через которое невозможно переступить. И вдруг он звонит сам, а я — я не слышу…

…Едва дождавшись рассвета, девушка уселась в машину и отправилась на дачу, где, как ей было известно, в последние годы жил отец. Сама она вот уже два года обитала в его бывшей квартире на Яузском бульваре. Туда Лиза буквально сбежала от матери, устроившей очередной скандал. Ключ от жилища, принадлежавшего ей по праву, девушке пришлось украсть, пока мать принимала утренний душ, уничтожая следы похмелья.

— Я ехала за город и репетировала про себя, что скажу отцу, на что пожалуюсь. Или нет, думала, не буду жаловаться, пусть он поймет, что я не маленькая девочка, со мной можно разговаривать обо всем, обо всем на свете. Но что мама пьет, скажу. И что живу на Яузском, скажу. Я ведь даже не знала, известно ему это или нет? Мама каждый месяц просила у него деньги, якобы на мое содержание… Он давал. Но говорили ли они обо мне? Этого я не знала…

…Приехав на дачу, девушка с отцом так и не встретилась. Ее ждал запертый дом. Она не сразу решилась использовать ключи от дачи, висевшие на одном кольце с ключами от ее квартиры. Лизе казалось, что она нарушает все мыслимые законы, совершает нечто ужасное, отчего отец возненавидит ее и никогда не простит.

— В доме все было так, как я вам рассказала… Наверху погашенная лампа, на столе — папин телефон. Ничего пугающего. Ничего, что появилось там потом…

…Лиза вернулась в город, прихватив с собой отцовский телефон. У нее было ощущение, что она взяла безмолвного заложника, который поможет ей в будущем связаться с отцом. Но позвонила Александра. Ее рассказ испугал девушку. У Лизы родилось дурное предчувствие, которое она после неоднократно обозначала фразой: «Все плохое только начинается!»

— А дальше все пошло быстро, так быстро, что у меня голова кружилась. Боюсь, я делала глупость за глупостью…

…Ближе к вечеру девушка, терзаемая сотней противоречивых опасений, которые усугубил разговор с Александрой, снова отправилась на дачу. Фонарь горел. Лампа в мансарде была исправна и выключена. Лиза спрашивала себя, кто мог выключить лампу, которую Александра накануне оставила включенной? Кто мог запереть дверь, которую бежавшая художница бросила чуть не настежь?

— Я нашла перья, испачканные кровью страницы, а потом и саму ворону под столом. Меня все время мучило ощущение, что в комнате многое изменилось по сравнению с утром, когда я приезжала в первый раз. Эта мертвая птица под столом… была ли она тогда? Ведь лежала почти на виду. Но и вы ее не видели, и я не заметила. А перья? А страницы? Они так явно выглядывали из-под папки, стоило бросить взгляд на стол, и сразу заметишь их. А в первый раз я ничего такого не заметила. И вы… Тут я сорвала с окна одеяла, открыла форточку и увидела во дворе человека. С этого момента все превратилось в дурной, страшный сон. Я перестала понимать, наяву все вижу или мне это снится. Откуда взялся этот мужчина? Кто он, куда ушел? Почему даже не обернулся?

… Девушка ничего не понимала и всего боялась. Умирая от страха, она едва решилась с ножом в руке выйти из дома.

— Я поехала к вам, просить помощи, поддержки. Но вы не могли, не захотели помочь. Наверное, я вас не убедила. Может, вы побоялись связываться… У меня было ужасное чувство, как у человека, который стоит на верхней площадке падающей башни. Ты видишь, как все под твоими ногами рушится, рассыпаясь на куски, но сбежать уже некуда, потому что лестница обвалилась.

…От Александры той ночью Лиза поехала прямо домой, на Яузский бульвар. Ее ждало очередное потрясение. Мать, с которой она редко общалась с тех пор, как сбежала, ждала ее под дверью.

— Мама стояла как неживая. Прижалась к стене, в темном углу, лицо белое, застывшее. Она была совершенно трезвая, но не в себе. Я впустила ее в квартиру. И тут она сказала такое, отчего рухнули остатки реальности. Мама призналась: «Я убила Варнбюлера, я покончила с этим вшивым бароном!» Папа был незаконным сыном пленного немецкого офицера, потомком старинного рода, и мама всегда издевалась над этим. Хотя, если бы бароном был ее собственный отец, законный или нет, она бы этим страшно гордилась, я уверена.

…Девушка не поверила матери, но Светлана убедительно рассказала обо всем, что случилось вот уже более суток назад.

— Оказывается, отец ничего не перевел ей на счет в последний раз. У него не было денег. Мама решила, что это отговорка, что отец узнал стороной, куда идут деньги, и поехала на дачу, убедить его, будто тратит алименты только на меня. Это произошло вечером двадцать третьего ноября. Отец пришел в ярость, увидев ее, мама тоже вспылила. Он сказал ей что-то обидное, она не спустила, ответила тем же. Швырнула ему в голову подушкой. Он замахнулся, чтобы дать ей пощечину. Она его толкнула. Он стоял спиной к лестничному проему и… оступился. Мама пыталась его удержать, схватила за цепь на груди, но цепь лопнула, он упал. Мама спустилась в кухню, посмотреть, что за комедию он ломает… Так она и сказала… А отец уже умер.

Лиза, не моргая, глядела в угол комнаты, где горел слабенький ночник, отбрасывавший на пол бледный полукруг света.

— Я спросила ее, во сколько это случилось. Оказалось, в одиннадцать вечера. То есть папа звонил мне за час перед тем. Неужели он что-то предчувствовал? Давным-давно, когда я была маленькая, он говорил мне, что иногда может видеть будущее…

…В гостях у дочери Светлана держалась апатично.

Девушке казалось, что мать совершенно раздавлена морально. Женщина просто лежала на матрасе и монотонно твердила одно и то же. Рассказ о нелепой смерти отца дочь выслушала раз десять подряд. Потом Светлана вдруг села и заявила, что Лиза обязана ей помочь.

— Мама сказала, что не намерена отправляться в тюрьму из-за негодяя, исковеркавшего ей жизнь. Что поделом ему, и шею он сломал не зря. Сказала, что Бог все видит и не захотел его больше терпеть. Она сказала, если я люблю ее, то должна ее спасти, теперь моя очередь. Все вспоминала тот давний случай, когда ей показалось, будто папа хочет причинить мне вред. Тогда она бросилась на него с ножом… Я так ясно это помню: дверь кабинета открылась и на пороге стояла женщина с ножом в руке. Я так испугалась, что не сразу узнала маму. С тех пор мне часто казалось, что в ней живет еще какое-то существо, которое может вырваться наружу в любую минуту.

…Лиза, окончательно упавшая духом, была готова помогать матери. Она считала, что в случайной смерти отца та не так уж виновата.

— Если бы в момент толчка папа стоял в другом месте, ничего бы не стряслось. А так — он просто отступил на шаг и пол ушел у него из-под ног… Я сказала маме, что ее наверняка не посадят. Но она твердила, что все не так просто… Наконец призналась — толчком дело не кончилось… И рассказала, что я должна сделать, как ее спасти… Это был ужас. Видите, мне каждый раз казалось, что самое ужасное уже случилось, но становилось все хуже и хуже… Как будто я падала в пропасть, касалась дна, проламывала его и летела еще глубже, в новую бездну…

…Светлана рассказала дочери, что, убедившись в смерти мужа, впала в транс. Ей вспомнились его давние эксперименты с алхимией, мечты о бессмертии… Так родилась безумная идея — оживить тело, принеся жертву… Кровь должна была пролиться от руки, взявшей нож с твердым намерением.

— Нож она носила с собой всегда. Нож с такой заметной литой ручкой, очень острый, охотничий. Она достала его и вонзила папе в горло. Крови вышло чуть-чуть. Он уже остыл. Мама позвонила дяде Олегу. Не знаю, почему именно ему. Они давно не виделись. Может, у нее в голове опять нарисовался этот треугольник — она сама, дядя Олег и папа. Мама попросила его о помощи. Сказала: «Сделай что-нибудь, я натворила беды с Варнбюлером…» По телефону не уточнила, что конкретно натворила, но он догадался — дело серьезное. Мама не стала его ждать, уехала в Москву.

…Олег явился на дачу около полуночи. Он так гнал на своем старом джипе, что едва не попал в аварию. Плохо помня поселок, заехал в другой переулок. Долго искал впотьмах нужный дом. Наконец, нашел, ворвался в открытую дверь и наткнулся на тело бывшего покровителя.

— Он решил, будто папу зарезали. Что тот сломал шею, было с первого взгляда непонятно. Дядя Олег страшно разозлился на маму, ведь она впутала его, а сама убежала. Что делать, он не знал. Решил для начала перетащить тело в сарай. Завернул в старый брезентовый плащ и унес. У него появилась дикая мысль закопать тело на участке, возможно, даже на чужом. Нож в горле его просто с ума сводил. Он вышел во двор, включил фонарь, чтобы поискать лопату. Как, когда в поселок приехало такси, дядя Олег не слышал. Вы вдруг появились из темноты, так он рассказывал маме. Какая-то женщина вышла из темноты и открыла калитку. Сам он в этот момент был за сараем. Калитка скрипнула, он было высунулся и тут же спрятался в тень. Женщина вошла в дом и оставалась там очень долго. Дядя Олег все это время прятался в сарае. Он совсем ошалел от страха, но бежать не решался, боялся, что его заметят в окно. Ему мерещилось, что женщина вызвала полицию. Что сейчас приедет наряд и найдет его в сарае рядом с трупом, из горла которого торчит нож. К тому же в кармане брюк у папы вдруг начал звонить телефон. Дядя Олег едва успел его вытащить и выключить звук. Телефон звонил и звонил. Это мы с вами поочередно набирали номер. А потом в переулок въехало такси, и женщина выбежала из дома с таким видом, будто за ней гнался целый ад, так сказал дядя Олег. Прыгнула в машину и уехала.

…После отъезда незнакомки Олегу не сразу удалось взять себя в руки. Он с трудом решился покинуть убежище. Паника прошла, идея с тайными похоронами теперь казалась ему чересчур рискованной. Сделать это значило расписаться в своей вине. Олег предпочел менее радикальные меры. Он снова включил звонок в телефоне Лыгина, поразмыслив, удалил оттуда все свои вызовы и упоминание о себе из записной книжки. Ему хотелось отмежеваться от личности покойного, чтобы вызвать минимум вопросов у следствия. Потом он вернулся в дом, поднялся в спальню, протер телефон и положил его на письменный стол. Выключил свет, запер дом на оба замка ключами, которые нашел торчащими в замочной скважине изнутри. Тело спрятал в сарае получше, укрыв хламом. Он рассудил, что Светлана сама должна решить, как поступить с покойным. Потом Олег ушел. Фонарь он не выключил, чтобы найти путь к своей машине, оставленной в одном из соседних переулков.

— Он впервые за последние годы приехал к маме в Сокольники, — вздохнула девушка, — и они все обсудили. Не могу себе представить, как они сидели на кухне ночью, разговаривали об этом. Мама слишком поздно поняла, что сделала глупость с этим ножом, да еще оставила его там… Ведь нож многие могли узнать, она показывала его знакомым, не скрывала, что ходит, вооружившись. И она решила, что ей на руку может сыграть увлечение отца алхимией, о котором тоже знали все знакомые поголовно. Пусть это выглядит как жертва, решила мама. Как будто отец все сделал добровольно, а кто-то ему помогал… Ассистировал.

…Светлана подала бывшему любовнику идею, как замаскировать случившееся несчастье под ритуал, один из тех, которые в прежние времена практиковал Лыгин. Приманить ворону на отравленную приманку, подбросить мертвую птицу в спальню — все это придумала она. А добавить к инсценировке страницы заупокойной мессы, испачканные кровью решил сам Олег.

— На следующий день он снова поехал на дачу. Купил пару кур, натер тушки крысиным ядом, устроил кормушку на крыше сарая. Ворон на опушке леса очень много. Там недалеко свалка. Мы с дядей Олегом разминулись, наверное, на какой-то час. Он даже не заметил, что в доме кто-то побывал, что из спальни исчез телефон. Возился с приманкой, караулил, когда слетятся вороны. Через несколько часов у него уже была одна. Он отнес птицу в спальню, бросил под стол. Ему пришла в голову идея — вырвать несколько перьев, положить их на виду, чтобы сразу бросались в глаза. Страницы из молитвенника он измазал кровью, порезав дохлую птицу ножом. Тем самым, который позже, вечером, схватила я… Он вымыл его и положил сушиться на стол в кухне. Оттуда я его и взяла…

…Согласно плану, изобретенному Светланой, оставалось принести тело обратно в дом, уложить на постели в позе «спящего фараона» и, главное, поменять нож в горле. Нож Светланы должен был вернуться к хозяйке. Единственный дачный нож, который мог его заменить, сушился на кухне. Олег уже собирался с духом, готовясь завершить начатое, но тут ему позвонил старый приятель, которого он на днях обещал встретить в аэропорту. Тот прилетел и находился в зале прибытия. Оттуда друзья, опять же по уговору, должны были отправиться на день рождения к общему деловому знакомому.

— Дядя Олег хотел уже сказать, что приехать не сможет, чтобы друг брал такси и ехал на день рождения один… Но вдруг понял, что упускает отличное алиби. Если потом начнутся расспросы, что он делал в тот день, он докажет, что встречал друга, а потом в ресторане его видели тридцать человек. Он сказал другу, что торчит в пробке на пути в аэропорт, велел, чтобы тот его обязательно дождался. Бросил на даче все, как есть, уехал, решив вернуться вечером.

…Все сработало, как и рассчитывал Олег. Друг легко поверил в бесконечные пробки, в ресторане уже стоял дым коромыслом. Посидев часик, сказав тост, чтобы его запомнили, Олег вернулся на дачу. Машину он из предосторожности оставил в соседнем переулке, как и в прошлые разы. Фонарь, который мужчина бросил включенным, еще во время первого визита на дачу, исправно горел, освещая ему путь. Он предполагал управиться за десять минут, но едва вошел в дом, как услышал, что за оградой остановилась машина.

— Он даже не успел включить свет на кухне. Тут же запер дверь на оба замка и притаился, надеясь, что приезжий постучится в запертую дверь и уйдет. Но это приехала я, и у меня были ключи. Дядя Олег выскочил в соседнюю комнату, когда услышал, что отпирают дверь. Не знаю, что было бы, если бы я туда заглянула… Может, мы бы оба упали в обморок от страха. Все время, пока я находилась в доме, мне чудилось чье-то присутствие. Взгляд в затылок и в лоб одновременно. Что-то тревожное в воздухе…

…Девушка поднялась в мансарду. Олег видел незваную гостью мельком, через кухонные занавески, и не узнал Лизу, которую помнил еще ребенком. Мужчина терзался сомнениями, как поступить. Дождаться отъезда девушки? Но собирается ли она уезжать? Вдруг станет осматривать дом, зайдет в сарай, найдет тело и вызовет полицию? Олег решил не рисковать и переждать в своей машине. Пользуясь тем, что девушка задержалась наверху, он вышел из дома. Олег нарочно решил не бежать по двору, ему казалось, что, идя спокойным шагом, он привлечет к себе меньше внимания и не вызовет шума. Но Лиза его увидела, и это окончательно ввергло ее в панику. Дождавшись, когда мужчина исчезнет в темноте, девушка выбежала из дома с ножом в руке, тем самым, который был заготовлен для ритуала. Оказавшись за оградой, она швырнула нож обратно во двор. Ударившись о кирпичи дорожки, он отскочил в траву. Когда Лиза уехала, Олег, наблюдавший за переулком издали, вернулся. Однако ножа в кухне на столе не обнаружил, а другого, подходящего, не нашлось. С теми столовыми ножичками, что имелись в наличии, подмена была бы слишком очевидной. Он лишь перетащил тело наверх, в спальню. Уложил на постель, придал окоченевшим конечностям приблизительно нужное положение. К ножу в горле мужчина не прикоснулся.

— Он решил, что с него хватит. Так и сказал маме, когда снова приехал в Сокольники. Он уже нарвался на даче два раза на совершенно неизвестных женщин. Третьего раза не будет, так он решил. Когда дядя Олег примерно описал девушку, с которой едва не столкнулся, мама догадалась, что это я. Но они зря гадали, кто та женщина, которая приезжала на дачу первой?! Дядя Олег вас не узнал. Вы очень изменились, носили другую прическу, и света от фонаря не так уж много… Мама заявила, что, если на то пошло, незнакомая женщина побывала на даче в момент, вполне подходящий под время смерти отца. Все при случае можно валить на нее. А дядя Олег упрекал маму за то, что она втянула его в это дело, вместо того чтобы сразу позвонить в полицию, заявить о несчастном случае, а не пускать в ход этот дурацкий нож… Но надо знать маму. Она не выносит даже намека на опасность, сразу все преувеличивает до гигантских размеров. Я думаю, папа вовсе не собирался бить ее, как она утверждает. Может, просто поднял руку, чтобы отгородиться… Она же всегда лезет с ногтями в лицо…

… Уже через сутки после смерти Лыгина для Олега перестало быть тайной, что за незнакомка приезжала на дачу первой. Александра позвонила Буханкову, когда он вернулся из Сокольников домой. Стоило ей приехать в гости, он сразу узнал маленькую хрупкую женщину с мальчишеской стрижкой, мелькнувшую перед ним прошлой ночью в желтом свете фонаря, превращавшем все лица в восковые маски.

— Вы все время говорили с ним о папе. Он сразу решил, что вы все знаете и пришли к нему не случайно. Что каким-то образом вам стало известно то, что случилось на даче. Он был сбит с толку, напуган, ему везде мерещилось сверхъестественное. А что он должен был думать? Мама нагрянула на дачу внезапно, без звонка. Ссора случилась спонтанно. ОТЕЦ НЕ МОГ ЗАРАНЕЕ ЗНАТЬ, ЧТО ЕМУ ГРОЗИТ ОПАСНОСТЬ. И вдруг, спустя полтора часа после несчастья, когда дядя Олег ломает голову, как замести следы, появляетесь вы. Входите в дом, выходите, стоите на крыльце, звоните папе на мобильный номер, оглядываетесь, прислушиваетесь. Явно встревожены. Что у вас на уме? Непонятно. А меньше чем через сутки вы вдруг находите дядю Олега, якобы желая просто пообщаться. Этого мало! Вы показываете ему тот самый молитвенник, из-за которого он год назад поссорился с папой окончательно… Разве все это могло быть случайностью?! Дядя Олег решил, что вы взяли его за горло и ждете, когда он не выдержит и сам себя выдаст! Каким образом вам это удалось? Он был готов поверить в любое сверхъестественное объяснение. Не зря мой отец столько лет его просвещал…

… О некоем молитвеннике и роковой ссоре между мужчинами, которых в свое время не смог сделать врагами даже роман Олега со Светланой, вдова услышала впервые. Зато, когда бывший любовник рассказал ей, кем оказалась таинственная незнакомка, Светлана обнаружила удивительную осведомленность. После развода она внимательно следила за экс-супругом. Больше всего ее волновали, разумеется, материальные вопросы, а именно: как он избавляется от своих знаменитых коллекций, что за сколько продает. По Москве давно шли слухи о женщине, с помощью которой Лыгин за бесценок спускал свои сокровища. Светлана немедленно решила, что эта авантюристка использует сексуальное влияние на Лыгина, чтобы с выгодой для себя сбывать вещи, не встречая с его стороны сопротивления.

— Мама знала ваше имя, ваш адрес, за кем вы прежде были замужем. Все, что удалось разнюхать через знакомых. Она сказала дяде Олегу: «Пусть эта тварь и заплатит за все! Раз оказалась в плохое время в плохом месте, значит, это судьба!» Но вся их идея висела на волоске. В горле отца по-прежнему оставался нож мамы, а ведь тело могли найти в любой момент. И тогда мама продумала последний ход. Для этого ей потребовалась я. Она приехала ко мне. Заявила: «Пришло время доказать, что ты ценишь все, чем я пожертвовала для тебя. Не жалей отца, ему это никогда не было нужно. Пожалей меня! Ты должна поехать на дачу и поменять ножи. Найди упавший нож в траве, помести его в рану, а мой спрячь и привези мне. Сделай это, и я не попаду в тюрьму. За все ответит наглая тварь, любовница твоего отца, пустившая по ветру все твое наследство!»

…Лизе казалось, что мать бредит. Постепенно стало ясно, что Светлана говорит об Александре, от которой только что вернулась девушка. Лиза призналась матери в этом визите, сообщила, что забрала с дачи телефон отца, испачканные кровью страницы и перья… Мать надавала ей пощечин. Сообщники старались замести следы, оставляли фальшивые улики, а девушка шла за ними по пятам и рушила их планы. Светлана пригрозила Лизе, что в случае, если та откажется ей помогать, больше не будет считать ее дочерью. Девушка, раздавленная смертью отца, на все согласилась. Она снова пустилась в путь и поменяла ножи. Светлана тем временем отправилась к Александре. Разумеется, ее визит имел не тот смысл, который демонстрировала женщина. Светлана вовсе не искала дочь, чье местонахождение было ей прекрасно известно. Она создавала себе алиби. Рано утром, едва открылись магазины, женщина купила нож, похожий на ее прежний, а после сделала все возможное, чтобы Александра его заметила и запомнила. Теперь, если бы в результате экспертизы возникло подозрение, что нож в ране был подменен, художница могла бы подтвердить, что, когда на даче обнаружили тело, «собственный» нож Светланы находился у законной хозяйки. Лиза точно в условленное время позвонила матери и сообщила «новость», что нашла на даче труп отца.

— И дальше комедия пошла как по маслу. Мы втроем разыгрывали ее для вас, а вы ни о чем не догадывались… Жалели меня… А я молчала, хотя видела, как вас с головой втягивают в омут. Если бы вы слышали, что мама говорила следователю! Речь шла только о вас! «Проверьте, где эта негодяйка была, что делала… За копейки спустила все коллекции мужа, а тот ничего и не знал… В ее интересах было, чтобы он умер поскорее!» Даже дядя Олег считал, что она переигрывает. На другой день он приехал в Сокольники, мама заговорила про то, как надежней утопить вас, и он ее остановил. Сказал: «Не заражай меня своей чумой!» Велел, чтобы она следила за мной, потому что я с расстройства могу ляпнуть что-нибудь… Решил, что на похороны мне лучше не ходить. Тогда же мама начала давать мне таблетки… Я их принимала. Спать было приятнее, чем думать и вспоминать. Вы говорите, нужно было отказываться от лекарства… Но мне в те дни хотелось уснуть навсегда. Я уже поняла, что мира между мной и мамой не будет. Иногда я ловила на себе ее взгляд… И тогда понимала, кто станет следующей жертвой Бафомета.

О Бафомете, семейной легенде и родовом проклятии, Александра немало услышала в ту исповедальную ночь. Подвеска, которую Лыгин, не снимая, носил на шее, наконец перекочевала к его единственной наследнице. Александра отдала ее Лизе, наказав бережно хранить и не продавать за бесценок.

— Сдается мне, она все-таки настоящая, — сказала женщина.

— Конечно, настоящая! — улыбнулась Лиза. Улыбка удивительно шла к ее бледному заплаканному лицу. — Ее несколько раз воровали, она терялась, но всегда возвращалась в семью. Она вернулась даже из хранилищ Ватикана. Отец еще до моего рождения купил у подпольного торговца две краденки — подвеску и средневековый трактат об алхимии. Обе вещи из Ватикана, из архивов инквизиции. И что вы думаете, подвеска оказалась наша, родовая! Прежде у отца были только рисунки и описания, копии из архивов барона Варнбюлера. Представьте, сколько случайностей должно было переплестись, чтобы подвеска из Рима попала в Москву, и не к кому-нибудь, а к законному владельцу!

— А как назывался трактат? — с замиранием сердца спросила женщина.

— Не помню точно. Что-то про ворона. Оттуда папа и вычитал про птичьи жертвоприношения.

— Он действительно, из Ватикана? Из архивов инквизиции?

— Папа так говорил. А он никогда не врал, — с гордостью заявила девушка. — Но трактат меня мало интересовал, а вот о нашем демоне я слушать любила… Мне так нравилось, что у нас есть свой демон! Собаку родители не заводили, кошку тоже, с птицами сами понимаете, что было… Так хоть какая-то замена!

Легенду о двуликом божестве, охраняющем род Моле — Варнбюлеров из поколения в поколение, девушка помнила наизусть, как дети помнят любимые сказки. Она рассказывала Александре, не сводя блестящих глаз с подвески, покоящейся на ее узкой, подрагивающей ладони:

— Демон-хранитель может даровать долголетие, ясновидение, предупреждать об опасности, но, призванный в мир людей особым образом, начинает убивать. И всегда берет двоих, мужчину и женщину. Одно его лицо — это прошлое, которого уже нет. Другое — будущее, которого еще нет. Но есть и третий, сокровенный лик, взгляд которого вечно устремлен в настоящее. Ни один смертный человек не осознает смысла того, что происходит с ним в настоящий момент. Что такое настоящее? Как только ты подумаешь о нем, оно уже стало прошлым. Когда ты еще не думаешь о нем — это темное будущее. Все невидимо, неуловимо, все вечно.

Лиза произносила слова, которые Александра уже слышала некогда от Лыгина, но теперь они звучали иначе. Если в голосе отца отчетливо слышалась ирония, то в голосе дочери звенела надежда.

— И я верю, — говорила девушка, — верю, что он не исчез навсегда. Мы все-таки сможем когда-нибудь поговорить. У меня осталось о нем так мало воспоминаний… Но они значат больше, чем вся моя жизнь. И я верю — ничто не кончено. И когда я умру, после меня тоже останется след, по которому пройдет кто-то другой…

— Непременно, — тихо откликнулась женщина, также глядя на подвеску. Впервые за последние дни ее покинуло мучительное ощущение, что реальность рассыпается, как замок, построенный из песка. — Что-то всегда остается.

…Александра не заметила, когда уснула. Разбудил ее голос соседки, спускавшейся с верхней полки:

— Через час Москва, так что если хотите умыться…

Вернувшись в купе, женщина позвонила врачу, наблюдающему Олега. Его телефон она попросила перед поездкой в Питер. В тот день пациент пришел в себя, но посетительницу к нему не пустили, пообещав разрешить встречу через пару дней.

— Я как раз на обходе, — сказал молодой врач. — Он в сознании. Можете приехать, в общие часы посещений. С четырех до шести.

И ровно в четыре Александра вошла в палату, куда Олега перевели после того, как ему стало лучше. Здесь, кроме него, было еще пятеро больных. Буханков лежал у самой двери, в полутемном углу. Женщина, чувствуя себя очень неловко, подошла и остановилась у кровати, не зная, куда деть пакет с передачей. Тумбочка в изголовье была заставлена чашками, завалена свертками. Ближайший сосед сочно, внушительно храпел.

— Саша! — обрадованно воскликнул Олег и сделал попытку приподняться на локте. — А я гадал, придет ко мне кто-нибудь или нет? Пока только следователь и был. Вчера вечером.

— Лежи, не прыгай. — Александра показала ему пакет: — Я купила гранаты, яблоки, апельсины. Ты столько крови потерял.

— Саша… — Мужчина пытался поймать ее взгляд, а она упорно отводила глаза. — Я думал, ты не придешь… Мне столько нужно тебе объяснить! Садись, не бойся, — он похлопал рукой по краю постели. — Видишь, комфорт относительный. Стульев не предусмотрено.

Художница присела.

— Надеюсь, через недельку меня выпустят, под расписку, — с воодушевлением продолжал Олег. — Потому что, понимаешь ли, нет резона тут загорать. В этой больнице еще хуже заболеешь. Надо будет — в Москве долечусь. Ты… о Светлане знаешь?

— Подписка о невыезде до суда, — понизив голос, ответила Александра.

— А откуда знаешь? Следователь сказал? Мужик мировой, кстати.

— Нет, мне сказала Лиза. Мы с ней общаемся. Можно сказать, подружились.

Прищурившись, Олег ожидал продолжения, но Александра дипломатично хранила молчание. Наконец мужчина не выдержал:

— Ну и хорошо, а то она осталась совсем одна.

— Тебе бы с самого начала ее пожалеть, Олег! — с упреком заметила художница. — Зачем эти крокодиловы слезы? Ты же все время наводил меня на мысль, что отца убила она!

— Тсс! — Олег, дернувшись, оглянулся на храпящего соседа. — Да это все Светлана задумала, при чем тут я? Она настаивала, чтобы впутать девчонку. Ей хотелось, чтобы мы с ней были заодно. Знаешь, такие люди все рассчитывают и в конце концов ставят тебе подножку…

— Это был верх подлости, повторять бредни о том, что отец гипнотизировал Лизу, а та в состоянии гипноза могла сделать все, что угодно!

— Но меня в этом убедила Светлана!

Александра предостерегающе вытянула руку:

— Помолчи! Оставим вопросы морального порядка. Поговорим об уголовщине. Ты ограбил Лыгина. Сперва его, а потом Лизу, единственную наследницу.

Олег неловко пошевелился и застонал. В его лице не было ни кровинки. Александра едва не сжалилась над ним, но все же продолжала:

— Да, ограбил. Ты отлично понимаешь, о чем я говорю. Ты выманил у Лыгина, вероятно, самую ценную вещь, которую тот приобрел в своей жизни. Трактат Фомы Эвбия. И это был именно ватиканский, еретический вариант, повествующий о жертвоприношениях, а вовсе не венский. И ты знал это.

— Мы поменялись… — пробормотал мужчина. Кожа на его лице, сильно заросшем седоватой щетиной, то и дело подергивалась, как пенка на остывающем молоке.

— Лыгин никогда бы не поменял трактат Эвбия на какой-то молитвенник. Пусть даже времен Реформации. Пусть даже переписанный втайне и по ошибке украшенный дважды заставкой с одним и тем же аббатством. Чего — ты ведь знаешь сам! — не было.

— Выдумки Эрделя!

— А Эрделя ты хотел обмануть, подсунув ему составной молитвенник. Тебя подвела жадность. Ты хотел нажиться по полной. И не учел того, что Эрдель может не хуже тебя знать, каковы каноны иллюстрирования книг такого рода. А вот Лыгин, погрязший в своих алхимических изысканиях, наверное, этого не знал?

Олег слушал ее, не шевелясь. На его лице застыло такое выражение, будто он только что разжевал дольку лимона.

— А может, все же знал? — Александра не удержалась от язвительной улыбки. — Потому ты и отменил свой первоначальный план, не решился преподнести ему отдельные страницы со «вторым Дорсетширским аббатством»? Только обещал их достать, чтобы дополнить «уникальный» молитвенник? Эрдель-то обо всем догадался. Ты боялся, что Лыгин узнает о подмене от него или догадается сам? И в любом случае, Олег, тебе меня не убедить, что можно поменять ценнейший трактат на изрезанный, пусть и редкий, молитвенник! Ты берег эти страницы, не решаясь ни вручить их Лыгину, ни солгать, что их просто нет на свете. Ты изо всех сил оттягивал время, пытаясь придать своему молитвеннику несуществующую ценность. И только после смерти Лыгина смог найти применение этой заупокойной мессе! А трактат остался у тебя! Как удачно получилось! Иначе бы не найти выхода из тупика!

— Ну что ты болтаешь?! — с мучительным напряжением выговорил мужчина. — Что за дикая фантазия!

— Зачем ты рылся в архиве Альбины? Зачем вырвал страницы из тетрадей?

— Архив находится в моей квартире, можешь поехать и убедиться, что я к нему не прикасался, — скривился он. — Вот, возьми ключи, сделай милость, и забери свой чемодан. И картину не забудь! После скажешь, что я и тебя обокрал!

— Я вот подумала… — Александра взяла ключи, которые Олег извлек из кошелька, спрятанного под подушкой. — Ведь архив Альбины содержит очень давние сведения. Трактат Эвбия появился в Москве более двадцати лет назад. Когда я смотрела, какие тетради порваны, то обратила внимание, что все они очень старые. Ты хотел уничтожить все упоминания об этом трактате? Ведь если Альбина имела хоть самое отдаленное отношение к этой сделке, она бы ее зафиксировала! Всё, включая происхождение трактата и его настоящую ценность!

— Я не в состоянии больше тебя слушать. — Больной в самом деле выглядел скверно. — Ты меня в гроб вгонишь. Заявить, что я украл трактат… Совсем не такой уж ценный, к слову!

— Не такой уж ценный? — усмехнулась художница. — Хорошо. Тогда ты не очень расстроишься, узнав, что я вернула его законной владелице?

— Как… — вырвалось у Олега. Он тут же прикусил губу и не издал больше ни звука, сверля женщину горящим взглядом. Та, торжествующе улыбаясь, продолжала:

— Ну да, владелице. Ты ведь получил его на время. На большее Лыгин бы не согласился. Ты должен был вернуть трактат. Конечно, смерть Лыгина в этих обстоятельствах очень тебя устроила. Иначе ты бы ни за что не согласился помогать Светлане. А теперь ты мог продать трактат, смело, не опасаясь, что тебя схватят за руку. Наверное, уже начал показывать его покупателям? Иначе зачем возил с собой? Я нашла трактат во внутреннем кармане твоей куртки, когда делала тебе перевязку. А может, Светлана требовала, чтобы ты вернул ей раритет? Из-за чего вы ссорились, из-за чего она отрывала тебе пуговицы на рубашке? На чем вы помирились? Ты обещал ей часть выручки от сделки? Половину? Или больше? Или меньше? Отчего она вдруг пришла в такую ярость, что порвала на тебе рубашку, а потом решила с тобой покончить? Ведь тебя ждал тот же «ритуал», что и ее бывшего мужа… Ворона уже была приготовлена… Вот только ударила Светлана неудачно. Попади она чуть ниже или выше, ты не лежал бы сейчас тут и не смотрел бы такими злыми глазами на человека, который спас тебе жизнь!

Олег отвернулся к стене. По наступившей в палате тишине Александра поняла, что ее монолог слышали все — и больные, и посетители. Но ей было уже все равно.

— Теперь ты выпутался из этой темной истории, не без моей помощи, правда, — сказала она, выдержав паузу. — Трактат вернулся к наследнице. И она его уже продала, при моем посредничестве.

— Кому? — не оборачиваясь, спросил мужчина.

— Не в моих правилах сообщать посторонним такие сведения, но… ты не совсем посторонний. Эрделю. Кстати, он же попросил меня перешить мессы в молитвенниках. Один из них, в общем, твой… Лиза не из тех, кто наносит удар по умирающему. Хотя молитвенник — часть ее наследства, она велела отдать тебе книгу.

— До чего благородно! — буркнул Олег в стену. — Делайте что хотите.

— Тогда, раз уж ты дал мне ключи от своей квартиры, может, скажешь заодно, где лежит шелк, которым ты штопал молитвенник Эрделя? Оттенок идеальный. Я буду такой искать миллион лет.

— Кроме шелка, тебе ничего не надо? — в ярости повернулся мужчина. — Может, мои почки?! Печень?! Или сердце?! Так ты только скажи!

— Для тебя же стараюсь. — Александра встала и расправила примятое одеяло. — Ты мог бы выгодно продать свой молитвенник. Тому же Эрделю. Что ж, увидимся! Заеду на днях, верну ключи.

Она повернулась и услышала за спиной:

— Катушка в кованой шкатулке, в нижнем ящике письменного стола. Того, который с палисандровыми накладками. Ну и язва же ты, Саша!

— Спасибо, — сухо ответила женщина и вышла из палаты.

В тот день она попала домой очень поздно. Александра устала до такой степени, что ее не держали ноги, и все равно, женщина была счастлива. Ей давно не приходилось заключать столько удачных сделок подряд. Утром, прямо с вокзала, она отвезла коробку с пасхальными яйцами коллекционеру, желавшему их посмотреть. Тот, почти не глядя, приобрел все. Вернувшись из области, после визита к Олегу, она заехала к нему на квартиру за архивом и картиной. Оттуда художница на такси отправилась к Эрделю, который выплатил ей комиссионные за приобретенный трактат. Старик сиял.

— Это невероятная удача, просто немыслимая! Сашенька, голубушка, вы сделали меня таким счастливым, как ни одна дама в моей долгой многогрешной жизни!

Польщенная, Александра рассмеялась:

— Я понимаю, на фоне Эвбия все меркнет… Но могу еще порадовать вас — я нашла шелк нужного оттенка и собираюсь привести в порядок ваш молитвенник. И заодно второй, ведь теперь все части у нас на руках. Вы сможете его купить у Буханкова. Правда, он запросит дорого, так что лучше обойдитесь без моего посредничества. Ведь я беру процент…

— Вам, дорогая, я готов платить любые проценты до конца своих дней. — Эрдель церемонно расцеловал руки женщине. — В деньгах ли счастье?..

Александра ощущала себя сказочно богатой, когда уже впотьмах медленно тащилась вверх по лестнице в мансарду, волоча по ступенькам чемодан, прижимая к груди тщательно упакованную картину. Миновав нежилой четвертый этаж, она остановилась перевести дух перед последним рывком… И вдруг услышала, как в темноте, у двери ее мастерской, кто-то кашлянул.

— Кто там? — дрогнувшим голосом спросила она.

— Александра Петровна, это я! — ответил невидимый гость, оказавшийся обладателем великолепного густого баса. — Второй раз уже прихожу и никак вас дома не застану! Заглядывал две недели назад, чуть не зашиб какого-то бродягу на лестнице, он и указал, где вас искать. Помните меня? Я получил в наследство бронзу, вот, сфотографировал, как просили, принес показать…

— Ах, конечно, конечно… — Глубоко вздохнув, Александра вновь подхватила чемодан. — Сию минуту поднимаюсь! А вы щелкните хоть зажигалкой, чтобы я на вас не натолкнулась…

И, когда наверху загорелся крохотный огонек, пошла на свет, каждым шагом пробуждая гулкое эхо в железных ступенях.

Content

Анна Малышева
Дом у последнего фонаря

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15