Джон Ирвинг

Чужие сны и другие истории

Памяти Теда Сибрука, Клиффа Галлахера, Тома Уильямса и Дона Хендри-младшего

Первые публикации произведений, вошедших в эту книгу

«Спасая Пигги Снида» («Trying to Save Piggy Sneed») — «Нью-Йорк таймс бук ревью» (The New York Times Book Review), 22 августа 1982 г.

«Воображаемая подружка» («The Imaginary Girlfriend») — журнал «Ньюйоркер» (The New Yorker), осенью 1995 r. опубликован фрагмент.

«Мой обед в Белом доме» («Му Dinner at the White House») — «Сэтердей найт» (Saturday Night), февраль 1993 г.

«Внутреннее пространство» («Interior Space») — «Фикшн» (Fiction), том 6, № 2, 1980 г.

«Словоизлияния Бреннбара» («Brennbarʼs Rant») — «Плейбой» (Playboy), декабрь 1974 г.

«Пансион “Грильпарцер”» («The Pension Grillparzer») — «Антеус» (Antaeus), зима 1976 г.

«Чужие сны» («Other Peopleʼs Dreams») — сборник «Last Nightʼs Stranger: One Night Stands & Other Staples of Modem Life» под редакцией Пэт Ротгер, вышедший в издательстве А & W (1982).

«Утомленное королевство» («Weaiy Kingdom») — «Бостон ревью» (Boston Review), весна — лето 1968 г.

«Почти в Айове» («Almost in Iowa») — «Эсквайр» (Esquire), ноябрь 1973 г.

«Король романа» («The King of the Novel») — «Нью-Йорк таймс бук ревью» (The New York Times Book Review), первая публикация, гораздо короче настоящей (25 ноября 1979 г.); в нынешнем виде — как предисловие к роману Диккенса «Большие надежды», изданному «Бантам классик» (Bantam Classic) в 1986 г.

«Предисловие к “Рождественской песни”» («Аn Introduction to A Christmas Carol») — впервые появилось в несколько измененном виде и под заголовком «Их верный друг и слуга» («Their Faithful Friend and Servant») в «Глоб энд мейл» (The Globe and Mail) 24 декабря 1993 г.; в нынешнем виде — в сборнике «Рождественская песнь» («А Christmas Carol»), изданном «Модерн лайбрери» (Modem Library) в 1995 г.

«Гюнтер Грасс: король торговцев игрушками» («Günter Grass: King of the Toy Merchants») — «Сэтердей ревью» (Saturday Review), март 1982 г.

ВОСПОМИНАНИЯ

Спасая Пигги Снида

Хотя написанное здесь и относится к воспоминаниям, прошу понять: все воспоминания писателя, наделенного хорошим воображением, недостоверны. Память автора художественных произведений — особенно несовершенное хранилище подробностей. Мы, писатели, всегда можем придумать более «удачные» детали, чем те, которые в состоянии вспомнить. Произошедшее на самом деле редко воспринимается как действительно случившееся; чаще всего правдивым считается то, что могло бы или должно было бы произойти. Полжизни я занимаюсь пересмотром событий прошлого, и занятие это протекает практически в одном и том же русле, перемены весьма незначительны. Писательское ремесло — это вечные попытки добиться гармонии между тщательным наблюдением и изощренным воображением событий, которых вам не довелось увидеть собственными глазами. Остальное — суровая, но необходимая работа с языком произведения. У меня — это создание и переделывание фраз до тех пор, пока они не обретут естественность хорошего разговора.

Учитывая вышесказанное, думаю, я стал писателем благодаря хорошим манерам моей бабушки и в особенности — благодаря умственно отсталому сборщику пищевых отходов, к которому бабушка относилась с неизменной вежливостью и добротой.

Моя бабушка — старейшая из ныне живущих выпускниц колледжа Уэллсли, в свое время она имела высший балл по английской литературе. Сейчас она живет в доме престарелых, и память ее слабеет. Бабушка уже не помнит сборщика пищевых отходов, благодаря которому я стал писателем, но хорошие манеры и доброжелательность по-прежнему при ней. Когда в ее комнату забредают другие старики — по ошибке, а может, приняв бабушкину комнату за свое жилье, — бабушка всегда говорит: «Дорогая моя (или: дорогой мой), вы никак заблудились? Вам помочь найти комнату, в которой вы рассчитывали оказаться?»

Я жил в бабушкином доме почти до семи лет, и потому она всегда называла меня «мой мальчик». В общем-то я являлся ее единственным мальчиком, поскольку бабушка имела трех дочерей, но у нее не было ни одного сына. Сейчас, когда я приезжаю к ней и наступает время прощаться, мы оба сознаем, что она ведь может и не дожить до моего следующего визита. Поэтому бабушка всегда говорит:

— Дорогой, возвращайся поскорее. Ты же знаешь, ты — мой мальчик.

Этим бабушка подчеркивает, что она для меня — больше чем просто бабушка.

Хотя бабушка и имела высший балл по английской литературе, она без особого удовольствия читала произведения «ее мальчика». Фактически она прочла только самый первый роман и на этом закончила знакомство с моим творчеством. Бабушке не понравились ни язык, ни сюжет романа. Это было не столько ее собственное суждение, сколько мнение, почерпнутое из прочитанного о других писателях. Она пришла к выводу, что по мере моего взросления писательский язык и выбор тематики деградировали. Бабушка решительно отказалась читать последующие четыре романа (мы оба решили, что так будет лучше). Вместе с тем она очень гордится мною. Правда, я никогда не пытался копнуть глубже и выяснить, чем именно она гордится. Возможно, тем, что я вырос, или тем, что остался «ее мальчиком». Вообще же я ни разу в жизни не столкнулся с ее равнодушием ко мне. Я всегда чувствовал, что бабушка меня любит.

Улица, на которой я рос, называлась Фронт-стрит, а город — Эксетер. Это в штате Нью-Гэмпшир. В годы моего детства по обеим сторонам улицы росли вязы. Потом их не стало. Вязы погубила не какая-то древесная болезнь, а два урагана, обрушившиеся на Эксетер один за другим. Это было уже в пятидесятые годы. Уничтожив деревья, ураганы придали улице более современный облик. Первым атаковал ураган с женским именем Кэрол, существенно ослабив корни деревьев. Следом налетела Эдна, которая и свалила вязы. Бабушка потом частенько поддразнивала меня, выражая надежду, что «женские» стихии заставят меня уважать женщин.

Фронт-стрит времен моего детства была улицей сумрачной и прохладной даже в летние дни. Задние дворы не имели заборов. Собаки бегали, где им заблагорассудится, и нередко попадали в беду. Бакалейными товарами нас снабжал торговец по фамилии Поджо. Другой человек — его фамилия была Страут — привозил лед для бабушкиного ледника (бабушка до самого конца противилась электрическим холодильникам). Мистер Страут не пользовался расположением соседских собак: возможно, им не нравилось, что он гонялся за ними, размахивая щипцами для льда. Ребятня с Фронт-стрит никогда не досаждала мистеру Поджо. Думаю, потому, что он разрешал нам болтаться возле своего магазина и даже заходить внутрь. Я не помню, чтобы он грозился кого-то отшлепать или надрать уши. Мистера Страута мы не задевали по другой причине. Щипцы для льда были большими и тяжелыми, а его неописуемая ярость по отношению к собакам очень легко могла перекинуться на нас. Зато сборщик пищевых отбросов был идеальной мишенью: ни угроз, ни агрессии, и потому мы приберегали силы для насмешек и издевательств над ним. Добавлю, что досаждали мы ему не только словами.

Звали его Пигги Снид. Не припомню, чтобы мне доводилось встречать кого-либо еще, от кого воняло бы столь же отвратительно, как от него. Исключение составляет, пожалуй, труп уличного бродяги, на который я набрел в Стамбуле. И в самом деле, нужно превратиться в смердящий труп, чтобы зловонием затмить Пигги Снида. Во всяком случае, мальчишки с Фронт-стрит считали его самым зловонным существом в мире.

Оснований называть его Пигги[1] было более чем достаточно, хотя странно, что никто из нас не попытался придумать ему более оригинальное прозвище. Возможно, в этом не было необходимости, поскольку вся жизнь Пигги вращалась вокруг свиней. Начнем с того, что жил он на свиноферме. Он выращивал свиней, убивал их и, что важнее всего, — жил вместе со свиньями. Никакого отдельного дома или даже лачуги у Пигги не было. Только свиной хлев. Внутри хлев был разделен на несколько загонов. В одном стояла железная дровяная печь. Этим комфорт жилья Пигги Снида исчерпывался. Мы представляли, как холодными зимними вечерами все обитатели хлева толклись возле печки, служа источниками дополнительного тепла для Пигги. Естественно, от него могло пахнуть только свиньями.

Ввиду уникального умственного дефекта и по причине тесного соприкосновения с четвероногими друзьями Пигги усвоил явно поросячьи звуки и жесты. Когда он открывал бак с отходами, его поза напоминала стойку голодной свиньи, подрывающей дерево. Пигги щурил красные глазки, морщил нос (нос в это время становился похожим на рыло), а на загривке появлялись розовые складки. Бледная растительность на подбородке никоим образом не напоминала бороду — это была настоящая щетина! Невысокого роста, коренастый, Пигги отличался изрядной силой. Он взваливал пищевые баки на спину и опрокидывал их содержимое в дощатый кузов грузовика. В кузове, предвкушая угощение, всегда похрюкивали несколько свиней. Возможно, в разные дни он брал с собой разных свиней. Вероятно, эти поездки служили чем-то вроде награды за хорошее поведение, поскольку счастливцы получали возможность лакомиться немедленно и не ждать, пока Пигги привезет отбросы на ферму. Он собирал только пищевые отбросы, проявляя полное равнодушие к бумаге, пластмассе и металлу. Пигги интересовало лишь то, что годилось в пищу свиньям. Его работа отличалась особой избирательностью. Ему и платили только за вывоз пищевых отходов. В детстве нам казалось, что Пигги питается одной свининой. Если он ощущал голод (так думали мы), он закалывал свинью и съедал ее целиком. «Поросенка съест за один присест» — такой была одна из наших дразнилок, адресованная Пигги.

Но самой «свинской» его особенностью было неумение говорить. Умственная отсталость либо лишила его человеческой речи, либо помешала овладеть языком людей. Пигги Снид не говорил. Он хмыкал, визжал и хрюкал, то есть воспроизводил все звуки, которым научился у свиней.

Мы, мальчишки с Фронт-стрит, любили подкрадываться к нему, когда он опрокидывал баки в кузов грузовика, устраивая пир своим хрюшкам. Мы стремились застать его врасплох, вылезая отовсюду. Кто продирался сквозь кусты, кто выползал из-под крыльца. Мы прятались за стоявшими машинами, за гаражами и под навесами погребов. Главным достижением было окружить Пигги со всех сторон (но не вплотную) и заорать во всю мощь:

— Пигги! Пигги! Пигги! Пигги! Хрю-хрю! Иииии!

И всякий раз Пигги вел себя как испуганный поросенок, готовый бежать сломя голову. Нас поражало, что пугался он всегда, словно у него отсутствовала память. Он визжал и хрюкал, как визжат и хрюкают свиньи, которых ловят, чтобы зарезать.

Мне не воспроизвести звуки, вырывавшиеся из глотки Пигги. Могу сказать только, что они здорово нас пугали, заставляя кидаться врассыпную. Но потом страх слабел, и нам было не дождаться, когда Пигги приедет снова. Он приезжал дважды в неделю. Шикарное развлечение! И почти каждую неделю моя бабушка платила ему за вывоз отходов. Она шла к его грузовику, к тому самому месту, где мы застигали Пигги врасплох, заставляя визжать и хрюкать.

— Добрый день, мистер Снид! — громко и отчетливо приветствовала его бабушка.

От этих слов Пигги Снид мгновенно начинал вести себя, как ребенок. Суетился, становился застенчивым, движения делались еще уродливее и неуклюжее. Однажды он прикрыл лицо руками. Тыльные стороны ладоней были облеплены кофейной гущей. В другой раз Пигги с такой поспешностью попытался отвернуться от бабушки, что не устоял на ногах и рухнул на землю.

— Я так рада видеть вас, мистер Снид, — обычно говорила бабушка, словно не замечая исходившего от Пигги зловония, — Надеюсь, сегодня дети не были грубы с вами. Между прочим, вы вовсе не обязаны терпеть их грубости. Думаю, вы это знаете.

Затем бабушка вручала Пигги деньги и заглядывала сквозь щели внутрь кузова, где свиньи с угрожающим похрюкиванием атаковали объедки.

— Какие красивые свинки! — восклицала бабушка. — Мистер Снид, все эти свиньи — ваши? Вы привезли с собой новых? Или это те же самые, что были на прошлой неделе?

Однако, невзирая на искренний интерес бабушки к свиньям, она была не в состоянии вытянуть из Пигги ни одного человеческого слова. Он вертелся вокруг нее, как маленький восторженный поросенок. Он понимал, что бабушка хвалит его свиней, и ему было не скрыть своей животной радости. Более того, она хвалила (причем искренне) и его самого. От переполнявших его чувств Пигги тихонько повизгивал.

Потом бабушка возвращалась домой, а Пигги начинал разворачивать грузовик, чтобы тронуться в обратный путь. И здесь мы, сорванцы с Фронт-стрит, не упускали случая вторично напугать его и хрюшек. Восторг Пигги сменялся яростным визгом. Испуганные свиньи вопили еще громче.

— Пигги! Пигги! Пигги! Пигги! Хрю-хрю! Иииии!

Он жил в Стратсме, в восьми милях от Эксетера, на дороге, ведущей к океану. Я уже говорил, что я жил с бабушкой до семи лет и накануне своего семилетия вместе с родителями выехал из бабушкиного дома. Мой отец преподавал в закрытой школе для мальчиков, и нам предоставили жилье на территории Академии (так называлась эта школа). Теперь наши пищевые отходы, равно как и прочий мусор, собирали мусорщики, нанятые школой.

Здесь мне хотелось бы написать, что я стал старше и осознал (с сожалением) всю степень своей детской жестокости, а потому решил вступить в какую-нибудь благотворительную организацию, заботящуюся о людях вроде Пигги Снида. Нет, это было бы ложью. Неписаные законы маленьких городов просты и всеобъемлющи: если в таких городах допускаются многочисленные виды безумия, то многочисленные виды жестокости там просто игнорируются. Пигги Снида терпели. Ему позволяли быть самим собой и жить, как свинья. Его терпели, как безобидное животное. Его даже поощряли быть свиньей. Но никому и в голову не пришло бы ограждать его от нападок детей.

Конечно же, став старше, мы — мальчишки с Фронт-стрит — поняли: Пигги страдает редкой формой умственной отсталости. Постепенно мы узнали и о том, что он попивает. Грузовик с дощатым кузовом, воняющий свиньями, отходами и чем-то худшим, нежели отбросы, ездил по улицам Эксетера все годы, пока я рос. Пигги позволяли заниматься этим делом, позволяли вывозить порции зловония и опорожнять кузов грузовика на его зловонной ферме близ Стратема. Тоже нашли город — Стратем! Есть ли в жизни небольшого городка что-либо более провинциальное, чем тенденция презирать обитателей совсем мелких городишек? Стратем не шел ни в какое сравнение с Эксетером (и не только потому, что был меньше).

Робертсон Дэвис[2] в своем романе «Пятый персонаж» так написал о жителях Дептфорда: «Мы были серьезными людьми, ничего не пускавшими на самотек и никоим образом не считавшими себя обделенными по сравнению с жителями крупных городов. Однако мы с презрительным любопытством смотрели на Боулс-Корнерс — городишко в четырех милях от нас, население которого составляло всего полторы сотни. В нашем понимании это было безнадежное захолустье, из которого не выбраться».

Для нас, мальчишек с Фронт-стрит, Стратем был, как Боулс-Корнерс, «безнадежным захолустьем». Когда мне исполнилось пятнадцать, я перешел учиться в Академию Филипса — заведение с давней историей и высокой репутацией. Со мною вместе учились парни из Нью-Йорка и даже из Калифорнии. Сейчас я просто удивляюсь, до чего это возвысило меня в собственных глазах, одновременно сделав Стратем еще более безнадежным захолустьем. На волне собственной значимости я вступил в добровольную пожарную команду Стратема. Сейчас я уже не помню всех обстоятельств этого шага, помню лишь, что в Эксетере добровольной пожарной команды не было. Думаю, здесь тушением пожаров занимались профессиональные пожарные. Кстати, я был не единственным жителем Эксетера, пополнившим ряды стратемских пожарных-добровольцев. Наверное, мы настолько презирали жителей Стратема, что не верили в их способность защитить свои жилища от огня.

Учеба в Академии была размеренной и однообразной, поэтому мое самолюбие приятно щекотала мысль о принадлежности к пожарной команде. Пожар мог произойти в любое время суток, но особенно драматично это выглядело поздним вечером. Любой телефонный звонок отзывался у меня в сердце воем пожарной сирены. Я сравнивал его с сигналом пейджера в кармане врача, преспокойно играющего в сквош. Люди на корте вздрагивали от неожиданности, а врач бросал ракетку и мчался в больницу, где срочно требовалось его присутствие. Принадлежность к добровольной пожарной команде придавала мальчишкам с Фронт-стрит значимости в собственных глазах. Повзрослев всего чуть-чуть, мы ощущали себя взрослыми по занимаемому положению, а такое ощущение юнцам может дать только опасное дело.

Между тем за годы, проведенные в статусе огнеборца, я не спас из огня ни одного человека. Скажу больше, мне не довелось спасти даже чью-нибудь кошку или собаку. Я не задыхался в дыму, не получал ожогов, не видел, как кто-то, выпрыгивая из горящего дома, падал мимо спасательного брезента. Самым серьезным испытанием для меня стал лесной пожар, и то лишь один. В эпицентр пожара нас не допустили. Единственную «боевую травму» нанес мне мой же товарищ по пожарной команде. Он не глядя швырнул ручной насос в кладовку, где я в то время разыскивал свою бейсболку. Насос ударил мне по носу, вызвав трехминутное кровотечение.

Иногда на побережье, в районе Хэмптон-Бич случались довольно крупные пожары. Так, однажды, по слухам, какой-то безработный саксофонист, нарядившись в розовый смокинг, поджег тамошнее казино. Но о нас вспоминали в последнюю очередь. Если случался пожар восьмой или десятой степени, нас звали, скорее, поглазеть, а не на подмогу. Нельзя сказать, чтобы в Стратеме вообще нигде ничего не горело, однако когда спохватывались, тушить было либо бесполезно, либо уже нечего. Помню, как-то мистер Скалли — он занимался проверкой показаний электросчетчиков — поджег свою машину, залив в карбюратор водку. Машину спасти не удалось, а сам владелец растерянно бормотал, что она не заводилась, вот он и вспомнил чей-то совет. В другой раз на ферме Гранта загорелся хлев, но еще до нашего приезда оттуда успели вывести всех коров и вынести большую часть сена. Нам оставалось лишь поливать из шлангов пространство вокруг ярко пылающего хлева, чтобы искры не перекинулись на другие постройки и жилой дом.

И все же пожарное снаряжение: ботинки, тяжелая прочная каска (с выведенным личным номером), блестящий черный плащ (не говоря о собственном топорике!..) были не только приятными вещами, но и символами взрослой ответственности в мире, где нас пока еще считали сопляками и не разрешали выпивать.

Как-то вечером нас вызвали на пожар в летнем доме близ побережья (потом мы узнали, что виноваты детишки: они заправили газонокосилку жидкостью, которой разжигают брикеты для барбекю). Мы выехали на настоящей пожарной машине с выдвижной лестницей и баграми. Очень скоро мы нагнали вонючий грузовик Пигги Снида. Грузовик ехал медленно, и по его вихлянию мы сразу поняли, что Пигги где-то крепко глотнул. Все его отличие от разлегшегося на дороге борова заключалось лишь в том, что он сидел за рулем. Ему, как и борову, было ровным счетом наплевать, что мы спешим выполнить наш гражданский долг.

Мы запустили сирену и отчаянно сигналили фарами. Интересно, кем мы ему показались? Может, кораблем инопланетной цивилизации свиней, свалившимся из космического пространства? Алкоголь притушил все его скромные мыслительные способности. Сейчас за рулем вонючего грузовика сидела настоящая свинья. Только возле поворота к своему хлеву он соизволил уступить нам дорогу. Мы не смогли промчаться на полном ходу. Мы проползли мимо грузовика. В этот момент мы снова почувствовали себя мальчишками с Фронт-стрит и дружно заорали:

— Пигги! Пигги! Пигги! Пигги! Хрю-хрю! Иииии!

Среди орущих голосов я узнал и свой голос.

В том месте по обеим сторонам дороги росли деревья, и нам пришлось нагибать головы и зажимать носы, проезжая мимо грузовика Пигги. Потом зловоние отбросов смешалось с вонью топлива в развороченной газонокосилке (дом уцелел, дети тоже). Вскоре соленый ветер, дувший с океана, избавил нас от всех запахов.

На обратном пути, когда мы проезжали мимо свинофермы, нас удивил необычно яркий свет керосиновой лампы в хлеву Пигги Снида. Итак, он благополучно добрался домой. А сейчас чем занят? Может, читает? Мы шумно обменивались догадками, а потом, незаметно для себя, вдруг начали повизгивать и похрюкивать. Мы пытались говорить с Пигги на его животном языке.

Зимней ночью, когда загорелся его хлев, нас это очень удивило.

Стратемские пожарные-добровольцы привыкли считать покосившийся хлев некой вонючей достопримечательностью на дороге между Эксетером и побережьем. Летом зловоние ощущалось сильнее и обязательно вызывало у нас стоны и восклицания. Зимой оно слабело, и мы в основном созерцали дым, поднимающийся над трубой печки. Почему-то дым шел не струйкой, а облачками (вероятно, по причине забитого дымохода). Из открытых загонов ему вторили облачка пара. Там на унавоженном снегу резвились свиньи, попыхивая, словно живые печки. Пожарная сирена разрушала поросячью идиллию, заставляя животных метаться по загону. По вечерам, возвращаясь с очередного пожара (на котором чаще мы присутствовали в качестве зрителей), мы не могли отказать себе в удовольствии запустить сирену на полную мощь. Мысленно мы красочно представляли панику, поднимавшуюся в хлеву: мечущихся, орущих свиней и визжащего Пигги. Нам казалось, что Пигги пытается загородиться свиньями как живым щитом.

Нам позвонили с соседней фермы. Узнав, что горит хлев Пигги Снида, мы пришли в какое-то странное, тупое неистовство, предвкушая забавное зрелище. Мы понеслись, включив фары и запустив сирену. Нам было весело. Мы рассказывали шутки о свиньях и придумали целую историю о том, с чего начался пожар. Пигги решил устроить вечеринку, пожертвовав одной из свиней, чтобы было чем угощаться. А пока она жарилась на вертеле, он танцевал, но почему-то с боровом. Свиноматка, с которой он обычно танцевал, страшно на него обиделась. Еще один поросенок, хлебнув виски, поджарил себе хвостик, прислонившись к печке…

Когда мы подъехали, нам стало не до шуток. Увиденное не тянуло даже на очень скверную вечеринку. Перед нами полыхал самый крупный пожар, какой доводилось видеть не только мальчишкам с Фронт-стрит, но и взрослым добровольцам.

Казалось, жестяные крыши низеньких сарайчиков, примыкавших к хлеву, либо взорвались, либо расплавились. Хлев был деревянным, и все, что находилось внутри, относилось к горючим материалам: дрова, сено, восемнадцать свиней и Пигги Снид. Канистра с керосином тоже внесла свой вклад. Слой навоза в загонах был высотой не менее двух футов.

— Ну и пекло. В таком и дерьмо сгорит, — сказал мне один из взрослых пожарных.

Пекло мы ощутили еще на подъезде и забеспокоились. Совсем недавно мы сменили шины и заново покрасили свою машину.

— Воду понапрасну не тратить, — распорядился командир пожарного расчета.

Мы побрызгали придорожные деревья и лесок, что начинался почти сразу за хлевом. Ночь была тихая и отчаянно холодная. Деревья тут же покрылись льдом, стволы отозвались треском. Командир решил не предпринимать никаких действий, пока огонь не начнет стихать сам собой. Растаскивать стены баграми — лишь создавать угрозу для леса.

Если бы это был выдуманный рассказ, я бы написал, что мы слышали предсмертные визги свиней и удары их копыт, а потом — ужасающие звуки лопающихся кишок. Однако к моменту нашего приезда единственным звуком был треск горящего дерева. Все предшествующие звуки мы могли лишь представить или придумать.

Вот вам урок для писателя: выдуманные звуки могут быть самыми отчетливыми и громкими. А в реальности, когда мы подъехали, даже шины на грузовике Пигги Снида успели лопнуть и сгореть, не говоря уже о бензобаке. Бензобак взорвался и теперь был вплавлен в ветровое стекло. Поскольку мы ничего не видели, нам оставалось лишь гадать, в какой последовательности все происходило.

Если стоять слишком близко от горящего хлева, можно опалить ресницы, а неизбежные в таких случаях слезы нагреются почти до кипения. Если встать подальше, закоченеешь на ночном морозе. Поливая деревья, мы превратили в каток целый участок дороги. Где-то около полуночи проезжавшая легковушка заелозила на льду и ее откинуло на обочину. Из автомобиля выскочил мужчина в теплой куртке и шапочке с эмблемой «Тексако». Он попросил, чтобы мы тросом вытащили его обратно на дорогу. Мужчина был заметно выпивши. В машине сидела совсем молодая женщина, годившаяся ему в дочери (может, она и была его дочкой).

— Эй, Пигги! — заорал мужчина, заметив пожар. — Если ты все еще там, ты просто глупая задница! Вылезай немедленно!

Мы вытащили его машину, посоветовав не слишком гнать по такой дороге. До двух часов ночи единственным звуком по-прежнему оставался треск горящего дерева. В два часа гнусаво лязгнула жестяная крыша. Сейчас она больше напоминала вспоротую крышку консервной банки. Вскоре крыша с тихим шелестом упала на растаявший снег. К трем часам покосились и рухнули все стены. Вокруг пожара образовалось озерцо. Талая вода текла к огню и постепенно его гасила.

Хотите знать, чем там пахло? Пахло пеплом. Пахло летом… точнее, печеный навоз отчасти вернул летнее зловоние. Нам казалось, что наши носы улавливают запах жареной свинины, но не помню, чтобы я действительно ощущал этот запах.

За час до рассвета бывалые пожарные (то есть взрослые мужчины) сказали, что съездят в город выпить кофе. А мы (мальчишки) останемся нести вахту. Еще они сказали, что мы, наблюдая за настоящим пожаром, можем почерпнуть немало ценного, чего не найдешь ни в каких руководствах по пожаротушению. Если у мужчин и мальчишек есть общее дело, мужчины всегда поступают так: делают то, что хотят, а остальное сплавляют мальчишкам, добавляя при этом разные правильные слова.

Когда взрослые пожарные вернулись, от них почему-то пахло не кофе, а пивом. Хлев догорал. Его тушили не мы, а талая вода, струйки которой соприкасались с пламенем, вызывая шипение. Едва начало светать, мужчины снова уехали — на этот раз завтракать. Кто-то из ребят сказал, что тоже не прочь перекусить. Ему ответили, что мы поступали хоть и на добровольную, но все же службу и должны научиться переносить трудности.

Они уехали. Мы остались. Кроме меня там было еще несколько ребят с Фронт-стрит. Вот тогда мы и начали. Сперва тихо.

— Пигги, Пигги, — позвал один из нас.

Возможно, это был я. Одна из причин, побудивших меня стать писателем, — стремление понять, что владеет людьми в такие моменты. А хороший ли это вкус или дурной — пусть о таких вещах спорят те, кто далек от писательского ремесла. Подобные оценки меня никогда не интересовали.

— Пигги! Пигги! Пигги! Пигги! Хрю-хрю! Иииии! — кричали мы.

Вот тогда-то я и понял: комедия — просто иная форма утешения. А потом я начал… свой первый рассказ.

— Дерьмово, — сказал я, поскольку стратемские пожарные-добровольцы каждую фразу начинали со слова «дерьмово».

— Дерьмово. И дерьмово потому, что Пигги Снида здесь нет. Пусть он и умственно отсталый, но абсолютной тупостью не страдает.

— А где он? — спросил кто-то из мальчишек, не обладавший столь ярким воображением. — Ясное дело: сгорел в хлеву. Вон и остатки его грузовика здесь.

— Поймите, ему осточертели свиньи, — продолжал я. — Он свалил из наших мест. Я знаю. Ему осточертело рыться в отбросах. Возможно, у него давно созрел план.

Можете называть это чудом, но я завладел вниманием мальчишек. Мне не понадобилось особых усилий. Представьте: долгая, утомительная ночь. Мы все устали и замерзли. Тут любой, у кого работает воображение и подвешен язык, смог бы завладеть вниманием стратемских добровольцев. Но этого мне было мало. Меня распирало желание превратить трагедию во что-нибудь более приятное.

— Держу пари: в хлеву не было и ни одной свиньи. Думаю, половину из них он просто съел. Другую половину продал, а деньги добавил к тем, что скопил для этого случая.

— Для какого случая? — спросил один из скептически настроенных ребят. — Если Пигги не было в хлеву, где же он тогда?

— Во Флориде, — ответил я. — Решил покончить со своим вонючим бизнесом.

Сказано это было с легкой небрежностью, как об известном факте.

— Оглянитесь вокруг! — крикнул я. — Говорю вам: он давно это задумал. Он специально не строил себе дом и не покупал ничего лишнего. Он скопил кругленькую сумму. Пигги поджег свиноферму, чтобы заставить нас подергаться. Вспомните, сколько раз мы заставляли дергаться его.

Мальчишки задумались. Здесь я говорил правду. Рассказу никогда не повредит немного правды.

Мои сверстники с Фронт-стрит топтались на месте и думали. И в этот «задумчивый» момент я впервые прибегнул к литературной правке. Я попытался сделать свою историю лучше и правдоподобнее. Мне было необходимо спасти Пигги Снида. Но что делать во Флориде тому, кто не может говорить? Я представил, что во Флориде с ее жарким климатом санитарные нормы жестче, чем в Нью-Гэмпшире. Вряд ли там допустят существование такой свинофермы. И потом, по моей версии, Пигги Снид решил навсегда завязать со сбором пищевых отходов.

— Мне думается, Пигги просто играл в умственно отсталого, — заявил я. — Он — не американец.

— А кто же? Папуас? — съехидничал кто-то.

— Скорее всего, европеец, — на ходу придумал я. — Это мы произносили его фамилию как Снид. А может, на самом деле она звучит не так. Говорят, он появился здесь перед войной. Тогда многие европейцы бежали в Штаты.

— Почему же он не научился говорить хотя бы на ломаном английском?

Вопрос грозил уничтожить мою сюжетную линию.

— Не знаю. Может, его здесь плохо встретили. Он убедился, что свиньи добрее людей. И решил вести себя так, будто не умеет говорить… Накопил денег и поехал… нет, он не во Флориду поехал, а прямиком в Европу.

— Молодец, Пигги! — крикнул кто-то.

— Держись, Европа! — подхватил другой.

На какой-то миг мы даже позавидовали Пигги, вырвавшемуся из тупости и одиночества, которые сопровождали его многие годы. Все было хорошо, пока не вернулись взрослые. Здесь моя сюжетная линия опять подверглась атаке.

— А Ирвинг считает, что Пигги Снид умотал в Европу, — заявил командиру расчета один из моих приятелей по Фронт-стрит.

— Правда, что он появился в наших краях перед войной? — спросил я у командира.

Тот глядел на меня, как на первый труп, найденный среди головешек.

— Нет, Ирвинг. Пигги Снид родился в Эксетере, — разрушил мой рассказ командир. — Насчет его отца неизвестно, а вот матерью была полоумная девица. Мало того, во время беременности ее еще сбила машина. Думаю, это тоже сказалось на Пигги. Он родился на Уотер-стрит.

Я прекрасно знал эту улицу. Уотер-стрит упиралась в Фронт-стрит неподалеку от бабушкиного дома.

«Значит, он уехал во Флориду», — подумал я.

Когда вы сочиняете историю, нужно всеми силами стремиться развивать ее в желаемом для вас направлении, которое приведет героя к хорошему (или плохому) концу. Но сюжет должен оставаться правдоподобным.

Постепенно угли остыли, и теперь по ним можно было ходить. Взрослые отправились на пепелище. Поиски — занятие для мужчин. Мальчишкам, как и прежде, досталось ожидание.

Через какое-то время командир подозвал меня к себе.

— Вот что, Ирвинг. Раз ты отправил Пигги Снида в Европу, тебя не затруднит вытащить отсюда это.

Мне не понадобилось много физических сил. Но понадобились сила воли, храбрость и все такое, чтобы поднять сморщенную обгоревшую фигурку, еще вчера бывшую живым человеком. Мертвый Пигги оказался совсем легким. Сначала я воспользовался длинным багром, затем коротким и уложил труп Пигги на брезент.

Потом мы нашли и всех восемнадцать сгоревших свиней. Но даже сейчас мне гораздо легче представить Пигги где-нибудь во Флориде, чем вызвать в памяти его сморщенный обугленный труп, который я своими руками вытаскивал из пепла.

Конечно же, я рассказал бабушке голую правду. Только утомительные факты.

— Бабуля, этой ночью Пигги Снид сгорел у себя в хлеву.

— Бедный мистер Снид, — вздохнула она и добавила с удивлением и глубокой симпатией: — Сколь ужасны обстоятельства, заставившие его прозябать в такой дикости!

Впоследствии я осознал: задача писателя — представлять себе возможное спасение Пигги Снида и одновременно устраивать для него огненную западню. Осознание наступило гораздо позже моих шестнадцати лет, но еще до того, как бабушка переселилась в дом престарелых. Тогда она еще помнила, кем был Пигги Снид. И вот как раз тогда она и спросила меня:

— Ну зачем, скажи на милость, ты стал писателем?

Как вы знаете, я был «ее мальчиком», и она волновалась за меня. Возможно, высший балл, полученный бабушкой по английской литературе, убедил ее: писательское ремесло творит беззаконие и сеет разрушение. И тогда я рассказал бабушке о всех событиях той ночи. Если бы мне хватило изобретательности, если бы я придумал какой-нибудь правдивый ход, то смог бы спасти Пигги Снида (в определенном смысле). По крайней мере, спас бы его для другого пожара, созданного мною самим.

Моя бабушка была настоящей янки и старейшей выпускницей колледжа Уэллсли, получившей высший балл по английской литературе. Однако заумные ответы, особенно на вопросы, касающиеся эстетики, ей не нравились. Ее покойный муж (и мой дед) занимался обувным бизнесом. Он делал то, в чем действительно нуждались люди, — обувь для защиты их ног. Но я продолжал гнуть свою линию. Я говорил бабушке, что для меня не прошло даром ее доброе отношение к Пигги Сниду. Ее доброе отношение в сочетании с беспомощностью Пигги, вызванной его состоянием… словом, в ту злосчастную ночь, когда случился пожар в хлеву, все это подхлестнуло мое воображение и так далее.

Бабушка резко оборвала мою тираду. В ее взгляде было больше сочувствия, чем недовольства. Она похлопала меня по руке и, покачав головой, сказала:

— Джонни, дорогой, ты избавил бы себя от многих бесплодных усилий, если бы чуть человечнее относился к мистеру Сниду, когда тот был жив.

Не сумев убедить бабушку в своих благих намерениях, я, по прошествии многих лет, вполне осознанно говорю: задача писателя — устроить пожар в хлеву Пигги Снида и потом пытаться его спасти. Снова и снова… до бесконечности.

«Спасая Пигги Снида» (1982)

От автора

Моя бабушка Хелен Бейтс Уинслоу умерла в Эксетере, штат Нью-Гэмпшир, всего за несколько дней до своего столетия. Незадолго до ее смерти мои воспоминания о Пигги Сниде были впервые напечатаны в «Нью-Йорк таймс бук ревью» двадцать второго августа тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Возможно, вы знаете, что телепрограмма «Тудей», следуя сложившейся традиции, поздравляет всех граждан Соединенных Штатов, достигших столетнего возраста (при условии, что им известно о юбиляре). По просьбе матери я известил редакцию программы. Они знали о приближающемся бабушкином столетии. И вдруг, накануне этого великого события, тихо и почти целенаправленно… бабушка умерла. Подозреваю, что она просто испугалась грядущей шумихи. Возможно, бабушка считала свое столетие личным делом, которое больше никого не касается.

Позднее я использовал эти обстоятельства в своем романе «Молитва об Оуэне Мини» (1989), где действовала выдуманная мною бабушка Харриет Уилрайт. В романе столетие миссис Уилрайт приходилось на Хеллоуин. В нескольких интервью я подчеркивал: Харриет Уилрайт — самый автобиографический персонаж из всех, что встречаются в моих романах, а обстоятельства ее смерти максимально приближены к обстоятельствам смерти моей бабушки (точнее, к тому, как они мне представлялись). Теперь я понимаю: рассказ «Спасая Пигги Снида» стал началом «Молитвы об Оуэне Мини». Описание Харриет Уилрайт — это альтернативная концовка воспоминаний о моей бабушке. Думаю, будет вполне уместно привести здесь отрывок из романа.

«Моя бабушка ненавидела Хеллоуин. Это был один из пунктов, по которому она спорила с Богом. Бабушка не могла смириться с тем, что Бог позволил ей родиться в этот день. По ее представлениям, Хеллоуин придумали с целью поощрения непотребных настроений среди представителей низших классов. В этот день их подстрекали издеваться над состоятельными людьми, во всяком случае, в канун Дня всех святых бабушкиному дому под номером восемьдесят по Фронт-стрит всегда доставалось от их “шуточек”. Дом украшали туалетной бумагой, окна гаража щедро мазали мылом, фонарные столбы на подъездной дорожке забрызгивали из баллончика оранжевой краской, а однажды в прорезь для почты запихнули почти целую миногу. Оуэн подозревал, что все это — проделки трусливого почтальона Моррисона.

Сразу же после переселения в дом престарелых бабушка заявила, что пульт для переключения телевизионных каналов — сущее порождение сатаны. По ее словам, телевидение одержало окончательную победу над человеческими мозгами: теперь мозг можно было убивать, даже не вынуждая жертву вставать со стула.

Первым, кто обнаружил бабушку мертвой, был Дэн. В тот вечер он, как всегда, пришел навестить ее в доме престарелых в Грейвсенде. Дэн приходил и в воскресенье утром, чтобы почитать бабушке какую-нибудь воскресную газету.

Зайдя в комнату, Дэн увидел бабушку сидящей на постели. Казалось, она заснула, так и не выключив телевизор. В руке она держала телевизионный пульт, зажав кнопку переключения каналов. Но бабушка не уснула, она умерла. Ее окоченевший большой палец по-прежнему оставался на кнопке, послушно меняя каналы, словно выискивая что-нибудь стоящее».

Воображаемая подружка

Преподавательский сынок

Когда я учился в Эксетере, нам не преподавали основы литературного творчества. Главный упор делался на обычные школьные сочинения. Но в те годы я непрерывно писал рассказы. Массу рассказов. Я показывал их (вне класса) Джорджу Беннету — лучшему другу моего отца. Покойный мистер Беннет занимал пост заведующего отделением английского языка и литературы. Он был моим первым критиком и вдохновителем. Я нуждался в его помощи. Поскольку я с треском провалился по латыни и математике, руководство Академии пошло на беспрецедентный шаг — заставило меня проучиться еще один год (то есть пять лет вместо четырех). Однако я получил право посещать курс английского языка «4П», где буква «П» означало писательство. Именно писательство, а не написание сочинений. Оказанная честь побуждала меня превратиться из «бойкого писаки» в литератора (а из обилия моих рассказов весьма немногие могли считаться литературой).

Насколько помню (хотя порой я в этом сомневаюсь), самым успешным автором и беспощадным критиком чужого творчества на курсе «4П» был мой товарищ по борцовской команде Чак Крулак. За жесткость характера его прозвали Зверем. Впоследствии он стал генералом Чарльзом Крулаком — командиром Корпуса морской пехоты и членом Комитета начальников штабов. Не меньшей величиной в плане сочинительства был еще один мой соученик, который по части сарказма не уступал будущему генералу Крулаку. Тогда мы звали его просто Джорджем. Эссеистом, драматургом и критиком Дж. У. С. Троу он стал уже потом. У Джорджа был нюх ищейки и острые зубы. Я побаивался его укусов. И только совсем недавно, во время нашей беседы, Джордж удивил меня, признавшись, что ему было плохо в Эксетере. Надо же! А в Эксетере он всегда поражал меня своей чрезмерной самоуверенностью. Уж кому в то время было плохо, так это мне, разум мой находился в постоянном замешательстве.

Поступай я в Эксетер на общих основаниях, меня бы ни за что не взяли. Учеником я был слабым и, как оказалось, страдал дислексией, однако в те времена о ней не знали. Тем не менее меня приняли в Академию автоматически, как сына преподавателя. Отец окончил Гарвард, отделение славянских языков и литературы, где всегда получал высшие баллы. Он первым в Эксетере начал преподавать курс истории России. Меня угораздило записаться на его курс. Никаких поблажек отец мне не делал, оценив мои познания баллом «С+».[3]

Мало сказать, что мне было тяжело учиться в Эксетере. Я оказался единственным ротозеем, не сумевшим на занятиях по генетике поставить эксперимент с размножением плодовых мушек. Красноглазые и белоглазые дрозофилы плодились с такой умопомрачительной быстротой, что я запутался в их поколениях. Я решил избавиться от результатов заваленного опыта чисто по-детски, выкинув своих дрозофил в питьевой фонтанчик в коридоре. Я не знал об удивительной способности этих мушек жить (и размножаться) в канализационных трубах, куда постоянно сливается вода. Вскоре злосчастный фонтанчик просто кишел дрозофилами. Ими была заполнена вся чаша, а из решетки слива лезли все новые и новые мокрые дрозофилы. Фонтанчик объявили «загрязненным» и пользоваться им запретили. Когда начали спрашивать, кто это сделал, я заставил себя выйти (точнее, выползти) вперед и признаться.

Тем не менее мистер Майо-Смит, преподававший у нас биологию, простил меня. Возможно, по доброте душевной, хотя я склоняюсь к другой версии. Из всех учеников его классов я был единственным «городским» (так называли жителей Эксетера), у которого имелась винтовка. По вполне понятным причинам уроженцам иных мест, жившим в интернате, запрещалось держать у себя огнестрельное оружие. Другое дело я — уроженец Нью-Гэмпшира, где даже на табличках с автомобильными номерами выбит девиз штата: «Жить свободными или умереть». У меня имелся целый арсенал, так что биологу нужен был не столько я, сколько оружие. Я выполнял роль стрелка, исправно поставляя голубей для вводного курса биологии. Голубей я обычно стрелял на крыше преподавательского сарая. К счастью, мистер Майо-Смит жил за городом.

Однако и в качестве личного стрелка преподавателя биологии я умудрился наделать дел. Мистер Майо-Смит требовал убивать голубей сразу после того, как они наедятся. Тогда учащиеся, препарируя птицу, увидят в кишках непереваренную пищу. Выполняя требование, я позволял голубям вволю кормиться на преподавательском поле. Наевшиеся голуби мгновенно тупели и всегда летели на крышу сарая. Крыша была покрыта шифером. Для отстрела голубей я брал мелкокалиберную винтовку с телескопическим прицелом, дававшим четырехкратное увеличение. Я изо всех сил старался целиться так, чтобы пуля не угодила птице в брюхо. Раздавался выстрел, и голубь, не успевший сообразить, что к чему, скатывался по крыше вниз. Но однажды я промазал и сделал дыру в шифере. Естественно, крыша стала протекать. Вот это прегрешение я уже запомнил очень крепко (стараниями мистера Майо-Смита). Дрозофилы в питьевом фонтанчике были школьной проблемой, а дыра в крыше сарая — ущербом, нанесенным личной собственности преподавателя биологии. «Личная собственность и все, что с нею связано» — так любил говорить мой отец, читая курс по истории России.

И все же дыра в крыше сарая мистера Майо-Смита принесла мне меньше унижений, чем годы логопедических мучений. В Эксетере почти ничего не знали о том, из-за чего бывают проблемы с правописанием. Конечно же, причиной того была моя дислексия. Однако в конце пятидесятых — начале шестидесятых годов таких диагнозов не ставили, и школьный логопед, разбиравшийся с моим «загадочным» случаем, отнес его к психологической проблеме. (Наличие этого недостатка ничуть не убавило моих мучений в Эксетере.) Меня пичкали разными логопедическими премудростями, но безрезультатно. Когда же стало ясно, что после занятий с логопедом я по-прежнему не способен понимать разницу между словами «аллегория» и «аллергия», меня отправили к школьному психиатру. Тот засыпал меня вопросами.

— Ты ненавидишь школу?

— Нет.

(Я вырос в Академии и никакой ненависти к ней не питал.)

— Почему ты постоянно называешь отчима отцом?

— Потому что я его люблю. Он — единственный отец, которого я знаю.

— А почему ты так возмущаешься, когда другие люди называют твоего отчима отчимом?

— Я же вам сказал: я его люблю. Другого отца я не знаю. Если для меня он — отец, кто дал другим право называть его отчимом?

— Почему ты бываешь сердитым?

— Потому что мне не дается правописание.

— А почему тебе не дается правописание?

— Разбирайтесь в этом сами. Я не знаю.

— Скажи, это тяжело, когда твой отчим… твой отец является одним из преподавателей Академии?

— Отец преподает всего год, а проблемы с правописанием у меня уже пять лет.

— И все-таки почему ты сердишься?

— Из-за правописания и потому, что должен разговаривать с вами.

— Значит, мы сердимся, да? — спросил психиатр.

— Да, я сердимся, — ответил я, пытаясь вернуть разговор к своей дислексии.

Аутсайдер

Но было в Эксетере такое место, где я никогда не злился и не терял самообладания. Я говорю о борцовском зале. Возможно, потому, что здесь я чувствовал себя на своем месте. Удивительно, какой душевный покой приносила мне борьба. Я не мог похвастаться особыми спортивными качествами. Бейсбол в составе малой лиги вызывал у меня открытую неприязнь (добавлю, что и по сей день ненавижу все игры с мячом). Лыжи и коньки я тоже не жаловал, хотя относился к ним терпимее. (Не могу долго выдерживать холодную погоду.) Я питал неизъяснимое пристрастие к физическому соприкосновению. Мгновения, когда ты налетаешь на своего сверстника или сталкиваешься с ним, повышали у меня адреналин. В футболе таких моментов сколько угодно, однако я не вышел ростом для этой игры. И потом, футбол тоже относился к играм с мячом.

Когда вы что-то любите, вы способны уморить других своими объяснениями, хотя это не имеет большого значения. Борьба, как и бокс, — это спорт с весовыми категориями. Вы сталкиваетесь и тузите противника одного с вами веса. Действия могут быть весьма жесткими, но опять-таки они соизмеримы с весовой категорией. Правила ставят и борьбу, и бокс в рамки цивилизованного спортивного состязания. Меня всегда восхищало правило, установленное в борцовских соревнованиях: если ты спихнул своего противника с мата, ты же отвечаешь за его «безопасное возвращение». Но лучший ответ на вопрос о том, почему я люблю борьбу, такой: здесь я впервые показал результат. И своими пусть даже ограниченными успехами в этом виде спорта я целиком обязан Теду Сибруку — моему первому тренеру.

Тренер Сибрук был чемпионом «большой десятки» и дважды выигрывал в Иллинойсе Всеамериканские соревнования. Его уровень был выше спортивных потребностей Эксетера. Неудивительно, что тренируемые им команды годами доминировали на соревнованиях старшеклассников во всех штатах Новой Англии. Когда Сибрук был чемпионом Национальной студенческой спортивной ассоциации, он выступал в весовой категории до ста пятидесяти пяти фунтов. В годы моей учебы этот обаятельный человек весил более двухсот фунтов. Обычно тренер Сибрук усаживался на борцовский ковер, широко расставив ноги. Руки он держал согнутыми в локтях, на уровне груди. Но даже в такой уязвимой позе он ухитрялся великолепно защищаться. Я не видел, чтобы кому-нибудь удавалось подобраться к нему сзади. Тренер Сибрук умел двигаться как краб. Он придавливал противника ступнями, полосовал ногами; его руки захватывали руки противника, вынуждая того наклонять голову. Сибрук мог управлять противником, держа его на колене (захват краба) или захватывая ближайшую ногу противника и его дальнюю руку (перекрестный захват). Учитывая разницу в весе, тренер обращался с нами достаточно мягко и не затрачивал много энергии, чтобы разложить кого-нибудь из нас на лопатки. (Впоследствии тренер Сибрук заболел диабетом, а через некоторое время умер от рака. На похоронах я едва смог произнести и половину заготовленной речи, поскольку знал, что если проговорю написанное вслух, то не сдержусь и расплачусь.)

Тед Сибрук научил меня не только бороться. Куда важнее, что он заранее предупредил меня: мои спортивные качества невысоки и я никогда не поднимусь выше «неплохих» результатов. Однако это не звучало как приговор. Меня впечатлили его слова о том, что нехватку природных данных можно компенсировать усердными тренировками, а в моем случае тренироваться нужно было с особым усердием.

— Не надо переоценивать способности, — говорил мне Тед. — Если ты не слишком способный, это вовсе не значит, что ты не можешь быть борцом.

У старшеклассников борцовский поединок длится шесть минут и разделен на три двухминутных раунда (без отдыха). Первый раунд оба соперника начинают на ногах, в нейтральной позиции, где никто не имеет преимущества. Во втором раунде (я говорю о том времени) одному из борцов давалось право выбора: занять верхнюю или нижнюю позицию. В третьем раунде такое право давалось сопернику. (Нынче возможности выбора расширились: к ним добавилась и нейтральная позиция. К тому же борец, которому во втором раунде позволено выбирать, может перенести право выбора на третий раунд.)

Тренер Сибрук учил меня держать практически равный счет очков на протяжении двух раундов, чтобы один захват или реверс в третьем раунде обеспечил мне победу в поединке. Еще я должен был всячески избегать того, что в борьбе называется «потасовкой», — ситуаций, неподконтрольных обоим соперникам. (Чаще всего преимущество здесь бывает на стороне более сильного борца.) Моей целью было держать контроль над ритмом поединка, используя для этого технические навыки, правильную позицию и свои физические данные. Понимаю, это звучит скучно. А я и был борцом, нагоняющим скуку на своих соперников. Мне импонировал поединок в медленном темпе и нравились матчи с небольшим количеством очков.

Я редко побеждал, раскладывая противника на лопатки. За пять лет состязаний в Эксетере я положил на лопатки едва ли полдюжины своих соперников. Меня самого клали на лопатки только дважды.

Я побеждал со счетом 5:2, когда доминировал над противником; в случае удачи выигрывал 2:1 или 3:2, а когда удача мне не улыбалась, проигрывал со счетом 3:2 или 4:3. Если мне удавалось первым перевести противника в партер, я обычно побеждал. Если же в партер переводили меня, приходилось собирать все свои силы. Я не умел проводить маневр из-за спины противника. По части контрдвижений, как говорил тренер Сибрук, я тоже мог рассчитывать лишь на «неплохие» результаты. Если мой противник был физически сильнее, мои контрдвижения оказывались бесполезными. Меня подводила замедленность реакции. На физически более сильного противника я обычно нападал первым, а с более техничным соперником старался проводить контрдвижения.

— Или наоборот, он их проводил, — говорил мне тренер Сибрук.

Чувство юмора у него было.

— Куда движется голова, туда и туловище. Аутсайдеру бывает удобнее укусить снизу.

Тренер Сибрук дал мне очень точное описание — аутсайдер. При такой своей особенности я должен был контролировать темп… темп всего. Спортивный принцип пригодился мне и в занятиях по литературе, и во всех прочих занятиях в Эксетере. Допустим, мои соученики могли выучить материал по истории за час, я же тратил на это два или три часа. Если мне не удавалось запомнить правильное написание слов, я составлял из своих «врагов» целый список (регулярно пополняемый), который всегда держал под рукой (мало ли, преподавателю вздумается устроить проверку). Скажу больше: я переписывал все. Мои первые черновики напоминали борца, только-только приступившего к изучению нового захвата. Прежде чем применить этот захват в поединке, его нужно было повторять снова и снова. Я начал очень серьезно относиться к своим весьма скромным способностям.

У нас был преподаватель испанского языка — высокомерный человек, требовавший совершенства. Тем, кто недотягивал до его стандартов, он заявлял с равнодушием небожителя, что мы кончим Уичитским университетом. Я не знал тогда, что город Уичито находится в штате Канзас. Мне это слово казалось чем-то вроде позорного клейма: если мы недостаточно талантливы для Гарварда, университет в Уичите — это все, чего мы стоим. «Иди ты в задницу, — мысленно возражал я надменному “испанцу”. — Если мне светит Уичито, тогда моя цель — быть там первым».

Потом Тед Сибрук уехал в Иллинойс. Думаю, вряд ли тот преподаватель был высокого мнения и об Иллинойсе. Помню, я рассказывал Теду, что среди моих преподавателей испанского два — вполне приятные люди, а один — никуда не годится.

— Два — один хороший счет. Тебе не на что жаловаться, — ответил мне тренер Сибрук.

Ломоть весом в пол фунта

Мои занятия борьбой у тренера Сибрука ознаменовались двумя событиями. Во-первых, мы сменили место наших тренировок, перебравшись из подвального помещения старого спортивного зала в верхнюю часть крытого стадиона, прозванного «клеткой». В отведенном нам зальчике было довольно жарко. Тепло шло от гаревой дорожки, находившейся под нами, а также от другой дорожки — с деревянным покрытием. Она огибала верхний уровень, и оттуда постоянно доносился ритмичный топот бегущих ног. Правда, во время тренировок мы не слышали бегунов. В нашем зальчике была массивная раздвижная дверь. До и после тренировок она открывалась, а во время наших занятий ее держали плотно закрытой.

Во-вторых, событием, также ставшим вехой моей жизни в Эксетере, стала замена борцовских матов. Я начинал тренироваться на матах, набитых конским волосом. Снаружи мат был покрыт синтетической пленкой: она уменьшала трение тел и предохраняла кожу от специфических «борцовских» ожогов. Польза от такого покрытия была средненькая. С ним происходило то же, что происходит с постельными простынями, — оно растягивалось и провисало. Появлялись складки, которые травмировали лодыжки. К тому же маты из конского волоса плохо поглощали силу удара. По сравнению с ними новые маты показались нам верхом комфорта. Ими оборудовали наш новый зальчик.

Новые маты были гладкими и вообще не имели покрытия. Они так разогревались от тел борцов, что если бы на мат бросили яйцо (примерно с высоты колена), оно бы не разбилось. (Когда кто-нибудь проводил такую проверку и яйцо разбивалось, мы говорили, что мат недостаточно прогрелся.) Тренируйся мы по-прежнему в подвале, на холодном полу поверхность матов быстро бы изменилась до неузнаваемости. Впоследствии пара таких матов лежала в неотапливаемом сарае моей вермонтской «резиденции». В середине зимы они по задубелости не уступали доскам пола.

Большинство наших состязаний проходили в «клетке», но не в тренировочном зале. За деревянной беговой дорожкой находился парапет (тоже деревянный), имевший форму буквы L. Оттуда и с трека за нашими состязаниями могли наблюдать от двухсот до трехсот зрителей. Свои маты мы расстилали на баскетбольном поле (его размеры были меньше стандартных). Скамейки вокруг поля не могли вместить всех желающих, и большинство наших поклонников устраивались на парапете или на треке. Получалось что-то вроде чайной чашки, на дне которой мы и состязались, а зрительская толпа располагалась по ее «ободу».

Место наших соревнований вполне справедливо окрестили «ямой». Запах гари, поднимавшийся с нижней дорожки, напоминал о лете, хотя борьба считается зимним видом спорта. Из-за постоянно открываемой входной двери в «яме» было довольно прохладно. В зальчике мы привыкли тренироваться на теплых матах, а здесь они становились холодными и жесткими. Иногда наши соревнования проводились одновременно с соревнованиями по бегу, и выстрел стартового пистолета отдавался в «яме» гулким эхом. Меня всегда подмывало спросить у борцов из других городов, что они думают о подобной стрельбе.

Мой первый матч в «яме» многому меня научил. В командных соревнованиях старшеклассников борцы-первогодки и даже борцы второго года редко добиваются победы. В Нью-Гэмпшире пятидесятых годов борьба не являлась массовым видом спорта, значительно уступая бейсболу, баскетболу, хоккею и лыжам. Каждый спорт имеет свои алогичные особенности, которые нужно освоить. Сами собой они не проявятся. В борьбе это очень заметно. Захват обеими ногами — отнюдь не синоним ножного захвата в американском футболе. В борцовском поединке ты стремишься не просто сбить противника с ног, а контролировать его. Чтобы опрокинуть противника с помощью его же ног, нужно сделать больше, чем просто опрокинуть его. Вам нужно подсунуть под противника свои бедра, приподнять его над матом и лишь потом опрокидывать. И это только один пример. Достаточно сказать, что борец-первогодок оказывается в невыгодном положении, выступая против опытного соперника, и это не зависит от физической силы и здоровья.

Сейчас я уже точно не помню, какое стечение обстоятельств неблагоприятного свойства (чья-то болезнь, травма или чьи-то семейные неурядицы, а может, все вместе) привело меня на мое первое состязание в «яму». Я довольствовался тренировками с другими первогодками и борцами второго года. В нашем зальчике существовала весовая «лестница». Я занимал на ней не то четвертое, не то пятое место (речь идет о весовой категории до ста тридцати трех фунтов). Но тот, кто находился на первой «ступеньке», не то заболел, не то получил спортивную травму. Идущий за ним, кажется, недобрал веса, а третий вместо соревнований поехал домой, поскольку его родители разводились. Может, дело обстояло не совсем так. Кто теперь помнит? Какими бы ни были причины, но я оказался лучшим кандидатом на состязание в весовой категории до ста тридцати трех фунтов.

Эту неприятную новость мне сообщили в столовой Академии, где я подрабатывал официантом, обслуживая столики преподавателей. Я еще не успел поесть, иначе мне пришлось бы засовывать два пальца в рот и удалять съеденное. Но даже и без еды я на четыре фунта превышал названную весовую категорию. Чтобы скинуть вес, я надел лыжный костюм и почти час бегал по деревянному треку. После бега я отправился в наш зальчик и полчаса прыгал со скакалкой, облачившись в «костюм-парилку» и надев сверху фуфайку с капюшоном. Я добился желаемого результата — теперь мой вес на одну восьмую фунта недотягивал до ста тридцати трех фунтов. В комнате взвешивания я впервые увидел Винсента Буономано — своего противника из школы Маунт-Плезант в Провиденсе, штат Род-Айленд. Он защищал титул чемпиона Новой Англии.

Если бы мой вес был выше ста тридцати трех фунтов, это грозило бы нашей команде весьма ощутимыми неприятностями. Превышение веса приравнивалось к разложению на лопатки и в те дни отнимало у команды пять очков. Тренер Сибрук искренне надеялся, что соперник меня на лопатки не положит. Между тем недобор веса тоже карался, но тремя очками в общекомандном зачете, невзирая на счет в индивидуальных состязаниях борца. Теперь передо мной стояла задача сделать так, чтобы эти три очка стали единственным ущербом, который я нанес нашей команде.

Первые пятнадцать или двадцать секунд поединка эта цель казалась мне достижимой. Но затем Винсент применил захват. Я оказался на спине и, чтобы не быть пригвожденным к мату, остаток раунда провел с выгнутой шеей (у меня была крепкая шея). Позицию во втором раунде выбирал я. По совету тренера Сибрука я выбрал верхнюю. (Тед знал, что внизу я едва бы уцелел.) Однако Буономано тут же меня перевернул, и остаток времени я пытался высвободить спину. Надо признать: очки за это мне засчитали незаслуженно, поскольку противник меня отпустил. Он думал, что будет проще, применив захват, разложить меня на лопатки. Один из таких захватов вдавил меня носом в мат. Винсент сжимал мои руки, и я никак не мог смягчить удар. (Тогда я понял смысл выражения «искры из глаз».)

Поединок прервали, чтобы остановить мое носовое кровотечение. Поскольку кровотечение симулировать невозможно, в этом случае добавленное время не назначалось. При других травмах суммарное добавленное время борца не должно превышать девяноста секунд. Но повторяю: в моем случае время не фиксировалось. Тренер Сибрук подал мне кусок ваты, которым я заткнул ноздри, чтобы унять кровь. Когда голова перестала кружиться, я взглянул на часы: оставалось всего пятнадцать секунд! Я не сомневался, что обязательно продержусь эти секунды, о чем хвастливо заявил Теду.

— Это только второй раунд, — напомнил мне тренер Сибрук.

Я выдержал пятнадцать секунд, но где-то в середине третьего раунда все же оказался на лопатках.

— И оставалось-то меньше минуты, — с горечью сказала мне моя мать.

Самое скверное, когда в «яме» тебя раскладывают на лопатки, — это врезающиеся в память лица зрителей. Если ты побеждаешь, они горланят. А если тебя пригвоздили к мату, зрители затихают. Их лица становятся какими-то странно-равнодушными, словно все они уже поспешили отгородиться от твоего поражения.

Второго такого позора в «яме» я не переживал. Я уже говорил, что проиграл два поединка, однако второй проигрыш был вызван объективной причиной: я сломал руку. Мне понадобилось сплюнуть, и тренер подставил мусорное ведро. Я увидел на дне окровавленное полотенце, апельсиновые корки и тут же потерял сознание. Кроме того досадного случая и первого поражения, которое я потерпел от Винсента Буономано из школы Маунт-Плезант, я вспоминаю «яму» как место своих побед. Здесь я боролся с чемпионом Новой Англии Энтони Пьеранунци и свел поединок к ничьей: 1:1. В поединках турнира Новой Англии мне с этим парнем не везло: я проигрывал ему два года подряд. Два следующих сезона я выигрывал, однако чемпионом Новой Англии так и не стал.

Годы моей учебы в Эксетере были последними годами, когда победитель этого турнира становился чемпионом всей Новой Англии. В тысяча девятьсот шестьдесят первом году команды государственных и частных школ в последний раз сошлись на общем турнире. Такие турниры устраивались в конце учебного года. В том году я был капитаном команды Эксетера. Впоследствии для государственных и частных школ стали проводиться раздельные турниры. Мне думается, напрасно: борцы из разных школ могли бы многому друг у друга научиться. Однако к шестьдесят первому году межшкольный турнир Новой Англии (тогда он назывался так) слишком разросся.

Помню свою последнюю поездку с командой Эксетера в Ист-Провиденс — родное гнездо моего противника Энтони Пьеранунци. Мы ехали туда на автобусе. Перед выездом (а выезжали мы в шестом часу утра) мы взвесились в нашем спортзале. Все недотягивали до своих весовых категорий (некоторые — совсем немного). Выезжали затемно. Возле Бостона ночная мгла сменилась густым утренним туманом. Небо, снег, деревья, дорога — все было в серых тонах.

Ларри Палмер (он выступал в весовой категории до ста двадцати одного фунта) беспокоился из-за своего веса. В Эксетере он недотягивал четверть фунта, но в Ист-Провиденсе нас ожидало новое взвешивание, теперь уже официальное. А что, если там другие весы? Конечно, весы везде были одинакового типа, но мало ли что? Я недотягивал полфунта до своей стотридцатитрехфунтовой категории. У меня пересохло во рту, однако я не решался выпить ни глотка воды. Вместо этого я сплевывал в бумажный стаканчик. Ларри делал то же самое.

— Только не ешьте, — предостерегал нас тренер Сибрук. — Не ешьте и не пейте. От поездки в автобусе веса вы не наберете.

Миновав Бостон, мы через некоторое время остановились возле одной из закусочных сети «Ховард Джонсон». Здания я не видел, поскольку не вылезал из автобуса. Некоторые счастливчики могли себе позволить что-нибудь слопать. Остальным хотелось просто размяться и, конечно же, сходить по малой нужде. Я голодал около полутора суток. Я просто не осмеливался нарушить этот сухой пост, поскольку еще и ничего не пил. Следовательно, и выливать мне было нечего. А вот Ларри Палмер не выдержал и съел «роковой ломоть поджаренного хлеба».

Совсем недавно мы с ним вспоминали тот случай.

— Обыкновенный поджаренный хлеб, — говорил Ларри. — Ни масла, ни джема. Я его даже не доел.

— И ничего не пил?

— Ни капли, — уверял меня Ларри.

(С некоторых пор мы с ним встречаемся не менее раза в год. Нынче Ларри Палмер — профессор права в юридическом колледже Корнелл.[4] Один из его сыновей начал осваивать премудрости борьбы.)

Весы в Ист-Провиденсе показали, что Ларри Палмер потяжелел на четверть фунта. Он был нашим вероятным кандидатом на полуфинальные, а может, и на финальные соревнования. Его дисквалификация лишила нашу команду ценных очков, как, впрочем, и мой «недовес». Добавлю, что среди родных стен Пьеранунци боролся жестче и напористее, чем в нашей «яме». Мы провели с ним четыре поединка. Один я выиграл, один свел к ничьей. В остальных двух победил он, причем это были турнирные состязания, имевшие большую значимость. Там же, в Ист-Провиденсе, я вторично познал горечь разложения на лопатки. Первый раз меня уложил в «яме» парень из Род-Айленда. (В тысяча девятьсот шестьдесят первом году команда Эксетера провалила соревнования за чемпионский титул. Возможно, я ошибаюсь, но шестидесятый год был лучшим в спортивной истории Эксетера.)

Ларри Палмер был ошеломлен. Он никак не мог съесть полуфунтовый ломоть поджаренного хлеба!

Тренер Сибрук, как всегда, рассуждал философски:

— Не вини себя. Наверное, ты просто растешь.

Так оно и оказалось. На следующий год Ларри стал капитаном нашей команды и выиграл чемпионат Новой Англии в классе А (весовая категория до ста сорока семи фунтов). За год Ларри набрал целых двадцать шесть фунтов. Добавлю, что он и подрос на шесть дюймов.

Сейчас я понимаю: тот знаменитый ломоть поджаренного хлеба, съеденный Ларри Палмером в закусочной «Ховард Джонсон», никак не мог весить полфунта. Природа сыграла с Ларри злую шутку: Ларри начал расти и тяжелеть как раз во время нашей поездки. После взвешивания мы так ему сочувствовали, что отводили глаза. Возможно, за время поездки в Ист-Провиденс он подрос на пару дюймов. Будь мы повнимательней, мы бы это, наверное, заметили.

Книги, которые я читал

В школах — даже в хороших, вроде Эксетера, — учащихся приобщают к литературе, начиная с сравнительно небольших произведений великих писателей. Во всяком случае, так было со мной. С «Билли Бада, фор-марсового матроса» началось мое знакомство с творчеством Мелвилла. Прочитав эту книгу, я отправился в библиотеку и уже самостоятельно нашел там «Моби Дика». С Диккенсом я познакомился, прочитав «Большие надежды» и «Рождественскую песнь». За ними последовали «Оливер Твист», «Тяжелые времена» и «Повесть о двух городах», после чего (уже вне обязательной программы) я прочитал «Домби и сына», «Холодный дом», «Николаса Никльби», «Дэвида Копперфилда», «Мартина Чезлвита», «Крошку Доррит» и «Посмертные записки Пиквикского клуба». Диккенс вызывал у меня желание читать его снова и снова. Это бросало вызов моей дислексии, причем настолько, что я забывал готовить домашние задания. Обычно мое знакомство с писателем начиналось с коротких произведений. Если они мне нравились, я начинал читать более крупные вещи. Те нравились мне еще больше. Моя любовь к длинным романам оборачивалась нежеланием ходить на занятия.

Джордж Элиот была представлена у нас в программе романом «Сайлес Марнер», однако не этот роман, а «Мидлмарч» мешал мне готовить домашние задания по математике и латинскому языку. Мой отец, хорошо знавший русскую литературу, поступил весьма мудро, начав знакомить меня с творчеством Достоевского с «Игрока». «Братьев Карамазовых» я читал и перечитывал многократно, и всякий раз сюжет захватывал меня целиком. (Добавлю, что отец познакомил меня и с романами Толстого и Тургенева.)

Первым, кто свел меня с современной литературой, был Джордж Беннет. Помимо того, что он возглавлял в Эксетере отделение английского языка и литературы, этот человек был страстным читателем. Он успевал читать все. За десять лет до того, как мои соотечественники-американцы открыли для себя творчество Робертсона Дэвиса, прочитав вышедший в Штатах «Пятый персонаж», Джордж Беннет буквально заставил меня прочитать «Закваску злобы»[5] и «Клубок слабостей».[6] «Истерзанных бурей»[7] — первый роман «Салтертонской трилогии»[8] — я прочел значительно позже. Неудивительно, что чтение романов Дэвиса привело меня к Троллопу[9] (и, несомненно, снова плачевным образом отразилось на выполнении домашних заданий). Дэвиса часто называли канадским Троллопом. Думаю, его можно назвать и канадским Диккенсом.

Через двадцать лет, в тысяча девятьсот восемьдесят первом году, профессор Дэвис написал для «Вашингтон пост» рецензию на мой роман «Отель “Нью-Гэмпшир”». Доброжелательную, с юмором. К тому времени я уже перечитал все романы Дэвиса и даже ездил в Торонто с единственной целью — пообедать с ним. Но незадолго до поездки в одном из борцовских поединков я сломал большой палец на ноге. Палец сильно распух, и на ногу не налезало ничего из обуви, которая у меня была. У моего сына Колина (ему тогда исполнилось шестнадцать) нога была больше моей, но и среди его обуви только борцовские туфли позволяли мне ходить, не прихрамывая. Выбор был невелик: либо встретиться с Робертсоном Дэвисом в борцовских туфлях, либо явиться на обед босиком.

Профессор Дэвис пригласил меня в торонтский «Йорк клаб» на весьма официальный обед. Дэвис держался исключительно вежливо и доброжелательно, но когда он увидел мои борцовские туфли, его взгляд сразу сделался строгим. Нынче моя жена Дженет — литературный агент Дэвиса. Несколько месяцев мы с нею проводим в Торонто, где частенько обедаем вместе с Робом и Брендой Дэвис. Мы говорим о чем угодно, только не об обуви, но я уверен: та встреча оставила в памяти профессора критическую отметину.

Наше с Дженет бракосочетание тоже проходило в Торонто. Колин и Брендан — мои сыновья от первого брака — были моими шаферами, а профессор Дэвис читал из Библии. На церемонию он принес собственную Библию, поскольку сомневался, что у епископа церкви, где мы сочетались браком, имеется экземпляр с правильным переводом. (В наше вероломное время профессор Дэвис является ярым защитником англоязычной Библии короля Якова.)

До этого Колин и Брендан никогда не встречались с Робом. Брендан (ему тогда было семнадцать) глазел по сторонам и пропустил момент, когда профессор Дэвис с его великолепной окладистой седой бородой появился на кафедре. Брендан поднял глаза и увидел большого человека с большой бородой и громовым голосом. Колин, которому тогда исполнилось двадцать два, рассказывал мне, что Брендан оторопел, словно увидел призрака. Однако сам Брендан, не слишком знакомый с церковью, думал иначе. Он не сомневался, что в образе профессора Дэвиса ему явился Бог.

Джордж Беннет не только приохотил меня к чтению романов Робертсона Дэвиса (кстати, тогда мне было немногим меньше, чем Брендану во время моего второго бракосочетания). Он убедил меня не ограничиваться первоначальным знакомством с творчеством Фолкнера, а почитать что-нибудь еще. Сейчас уже не помню, какой из романов Фолкнера входил в обязательную программу, но помню, что чтение его давалось мне с изрядным трудом. Либо я был слишком молод для понимания этого писателя, либо моя дислексия бунтовала против его длиннющих предложений. Возможно, то и другое. Я так и не полюбил ни Фолкнера, ни Джойса, но постепенно научился ценить их творчество. И не кто иной, как Джордж Беннет, сумел убедить меня преодолеть трудности, связанные с чтением произведений Готорна[10] и Томаса Гарди. Постепенно я научился любить Гарди, а Готорн (в большей степени, чем Мелвилл) остается моим любимым американским писателем. (Я никогда не был поклонником Хемингуэя и Фицджеральда, а Воннегут и Хеллер значат для меня больше, нежели Марк Твен.)

И опять-таки именно Джордж Беннет предостерег меня о возможном проклятии — «писательском чтении». Он подразумевал, что я буду страдать от необъяснимо сильных и невыразимо личных мнений. Мне кажется, на самом деле Джордж имел в виду, что я обречен, как и большинство моих знакомых писателей, на неоправданную предвзятость вкуса. Из деликатности он не сказал мне об этом напрямую.

Я не могу читать ни Пруста, ни Генри Джеймса, а чтение Конрада меня почти убивает. Его «Скиталец» еще туда-сюда, но больше годится для подростков лет до восемнадцати. «Сердце тьмы» — самая длинная из известных мне повестей. Я согласен с одним из недоброжелательных рецензентов Конрада, что Марлоу — это «болтливый посредник». Я бы еще назвал Марлоу нудной повествовательной машиной. Тот же рецензент указывает на причины, по которым я предпочитаю «Скитальца» всем остальным вещам Конрада (обычно этот роман считают единственным произведением Конрада, написанным для детей): «Только здесь у автора полностью отсутствуют свойственные ему рассуждения об этике, психологии и метафизике».

Однако не все «рассуждения» о подобных предметах вызывают у меня отвращение. «Смерть в Венеции» заставила меня познакомиться с остальными романами Томаса Манна, в особенности с «Волшебной горой», которую я перечитывал столько раз, что не сосчитать. Германоязычная литература по-настоящему заинтересовала меня в университете, где я впервые прочел Гёте, Рильке, Шницлера и Музиля. От них потянулась ниточка к Генриху Бёллю и Гюнтеру Грассу. Гюнтер Грасс, Габриэль Гарсиа Маркес и Робертсон Дэвис — мои самые любимые авторы из числа ныне здравствующих. Когда вспоминаешь, что все они — романисты юмористического склада, которым свойственны традиции девятнадцатого века с обстоятельным повествованием и выпукло очерченными персонажами, понимаешь: эти традиции и поныне остаются образцом для писателей. Не удивлюсь, если вы скажете, что в своем творчестве я недалеко ушел от Диккенса.

Но есть одно исключение: Грэм Грин. Грин был первым современным писателем, чье произведения изучались в Эксетере. Думаю, его весьма позабавило бы, узнай он, что его произведения входили в исключительно популярный курс по литературе и религии, а не в программу курса английской литературы. Курс этот вел преподобный Фредерик Бюхнер. Я записывался на каждый курс Фреда Бюхнера в Эксетере не потому, что он был нашим школьным священником, а из-за его литературного таланта. Он был единственным преподавателем Академии, пишущим и публикующим романы. Хорошие романы. Я понял это уже после Эксетера, прочитав его тетралогию о Бебе: «Страну льва»,[11] «Открытое сердце»,[12] «Праздник любви»[13] и «Охоту за сокровищем».[14]

Мои сверстники по Эксетеру не отличались даже внешней религиозностью. Мы были циничнее, чем нынешняя молодежь. Потом наш цинизм частично повыветрился, и сейчас я этому немало удивляюсь. (Возможно ли такое?) Но тогда мы не любили проповеди Фредди Бюхнера ни в церкви Филипса, ни в часовне, по утрам. Сейчас я понимаю: его проповеди были лучше, чем все, что я читал или слышал до и после Эксетера. Зато нас покоряло его красноречие, когда он говорил о литературе. А с каким энтузиазмом он рассказывал нам о романе Грэма Грина «Власть и слава»! Казалось, Бюхнер будет говорить несколько дней подряд. Во всяком случае, его энтузиазм пробудил во мне желание прочитать все (или почти все) романы Грина.

У меня такое чувство, что персонажей Грина я знаю лучше, чем большинство реальных людей, которых я встречал в жизни, и что его герои — отнюдь не из тех, с кем бы мне хотелось когда-либо познакомиться. Вот так. Садясь в кресло зубного врача, я сразу же представляю себе ужасного мистера Тенча — дантиста-эмигранта, на глазах которого убивают «пьющего падре». Для меня воплощением супружеской неверности является вовсе не Эмма Бовари, а бедняга Скоби из «Сути дела» и его жена Луиза. Это девятнадцатилетняя вдова Хелен, с которой у Скоби интрижка, и морально опустошенный агент разведки Уилсон, чуть-чуть влюбленный в Луизу. Сюда же я отношу чудовищно порочную атмосферу, описанную в «Брайтонском леденце»: предельно развращенного семнадцатилетнего Пинки и невинную шестнадцатилетнюю Розу… убийство Хейла и Айду, попивающую крепкий портер. Они стали для меня символами преисподней, равно как «Суть дела» я считаю самым жутким, леденящим кровь романом об антилюбви. Бедный Морис Бендрикс! Бедная Сара, бедняга Генри! Все они сродни кому-то, кого ты знаешь и о ком тебе известно много такого, что побуждает тебя всячески избегать даже случайных встреч с ними на улице.

«Мне кажется, ненависть влияет на те же органы человека, что и любовь; она даже вызывает одинаковые действия», — писал Грин. Я напечатал эти слова на листке бумаги и прикрепил к настольной лампе. Бумага успела пожелтеть, прежде чем я понял острую правдивость слов Грина. Иные высказывания я понимал быстрее — как только начал писать сам. И это тоже отрывок из «Сути дела»: «Очень многое из того, о чем пишет романист… скрыто в его подсознании. В тех глубинах роман дописывается еще до того, как на бумаге появится первое слово. Мы не изобретаем подробностей своей истории; мы вспоминаем их».

«Суть дела» — первый роман, который шокировал меня. Я читал его в то время, когда большинство моих сверстников (из тех, кто имел привычку читать) находились под впечатлением от «Над пропастью во ржи». Мне же роман Сэлинджера показался поверхностным, чем-то вроде литературной мастурбации. Неуравновешенный мальчишка — весьма знакомый персонаж произведений этого автора — ничего не знает о жизни. В отличие от Бендрикса, его еще не пронзила пугающая мысль о том, что «нигде не спрячешься; и у горбуна, и у калеки — у всех есть ружье, выстреливающее любовью».

Впоследствии, читая заявления Грина, в которых он снимал с себя ответственность за написанные произведения или утверждал, что часть из них писал просто как «развлекательную литературу», я испытывал замешательство. Заигрывания Грина с популярными, хотя и «низшими» жанрами (триллер, детективный роман), несомненно, отворачивали от него критиков. Но, теряя благосклонность критиков, писатели теряют и множество своих читателей.

Здесь стоит вспомнить слова Мориса Бендрикса об одном из своих критиков: «В конце он покровительственно определял мое место: возможно, я чуть выше Моэма, поскольку Моэм уже популярен, а я еще не совершил этого преступления. Пока не совершил. И хотя я сохраняю крупицу “исключительности неуспеха”, мелкие журналы, как опытные детективы, способны это учуять». Эти слова Грин написал в тысяча девятьсот пятьдесят первом году. Он становился популярным; вскоре он совершит «это преступление» и «опытные детективы» учуют его успех и начнут расточать похвалы куда менее совершенным мастерам, нежели Грин.

Когда я впервые читал Грина в Эксетере, он показал мне: в каждом романе, достойном читательского внимания, должны быть тщательно проработанные персонажи и захватывающие повороты сюжета. Позднее тот же Грин научил меня ненавидеть литературную критику. Видя, как критики принижают его творчество, я невольно проникался ненавистью к ним. Вплоть до своей смерти (Грин умер в тысяча девятьсот девяносто первом году) Грэм Грин оставался самым совершенным из числа живущих англоязычных писателей. Даже в переводах сохранялась его тщательность и дотошность.

Грин очень внимательно относился к совпадениям и всегда их подмечал. В продолжение этой темы добавлю: моей канадской издательницей является Луиза Деннис — племянница Грина. Преподобный Фредерик Бюхнер, познакомивший меня с творчеством Грина, — теперь уже не священник в Эксетере, а мой давний друг и сосед по Вермонту (мир тесен). И меня лишь слегка изумляет, что ко времени окончания Эксетера я успел перечитать произведения большинства писателей, повлиявших на мое собственное творчество. Справедливо и то, что часы, отданные мною чтению, обусловили (в сочетании с моей дислексией) необходимость проучиться в Эксетере пять лет вместо четырех.

Сейчас это уже не имеет никакого значения. В своей истории я вижу хороший урок для романиста: не останавливаться, двигаться вперед, но медленно. Зачем торопиться с окончанием школы или книги?

Запасной

Наиболее интеллигентные из моих сокурсников по Эксетеру отправились продолжать учебу в университетах «Лиги плюща»[15]и других, не менее элитарных заведениях. Джордж Троу переместился чуть южнее, в Гарвард. Туда же через год отправился и Ларри Палмер. Чака Крулака приняли в Военно-морскую академию (Крулак уехал в Аннаполис годом раньше). Я же избрал для себя Питсбургский университет, поскольку хотел состязаться с лучшими борцами.

Мне бы куда лучше жилось в Висконсине, но Эксетер я окончил с весьма скромными оценками и был вынужден дожидаться очереди на прием. Вот тебе и привилегированная школа! В обычной я ходил бы в отличниках (так мне тогда думалось). А теперь — изволь ждать. Питсбург я выбрал лишь потому, что там в университет меня приняли без всякого ожидания.

Это было моей ошибкой. Мне нравился Джордж Мартин, висконсинский тренер по борьбе. Я ему тоже нравился. В Эксетере я крепко дружил с его сыном Стивом — будущим успешным борцом в категории до ста пятидесяти семи фунтов. Когда я приехал в Мэдисон, город мне тоже понравился. Хорош был и борцовский зал «Баджер». Учись я в Висконсинском университете, скорее всего, я бы не побеждал ни в соревнованиях «большой десятки», ни в местных соревнованиях. Это меня не останавливало. Я был настроен продолжать тренировки и, естественно, учиться. В том, что через четыре года я окончу университет, я не сомневался. Но… Питсбург принимал меня сразу, а Висконсин говорил: «Там будет видно». В девятнадцать лет кому захочется ждать, когда «будет видно»?

Тренер Сибрук меня предупреждал: в Питсбурге я рискую сломать себе шею. Мне стоило бы выбрать университет поскромнее, где и борцовская команда была послабее. Таковы были рекомендации Теда. Но убедить меня он не сумел. Тогда он написал Рексу Пири, питсбургскому тренеру, и дал оценку моим спортивным показателям. Зная Теда, могу предположить, что он не стал преувеличивать мои возможности. Тренер Пири был подготовлен к моим «неплохим» результатам и не ждал большего. В действительности мои показатели были даже хуже.

Рекс Пири вырос в Оклахоме. Он трижды завоевывал национальный чемпионский титул. И его сыновья трижды становились чемпионами Национальной студенческой спортивной ассоциации (НССА). В год моего поступления Питсбург жил ожиданием будущего Всеамериканского чемпионата. В категории до ста двадцати трех фунтов на нем победит Дик Мартин. В остальных категориях чемпионы распределятся так: Даррелл Келвингтон (в категории до ста сорока семи фунтов), Тимоти Гей (в категории до ста пятидесяти семи фунтов), Джим Харрисон (в категории до ста шестидесяти семи фунтов) и Кеннет Барр (в категории до ста семидесяти семи фунтов). (Харрисону предстояло стать общенациональным чемпионом; титул чемпиона НССА он завоевал в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году.) Называю остальных чемпионов: Золикофф (в категории до ста тридцати семи фунтов), Джеффрис (в категории до ста девяноста одного фунта) и Уэйр (категория без ограничения веса). Когда-то я мог отбарабанить этот список даже во сне.

Моим частым партнером на тренировках в Питсбургском университете был Шерман Мойер (категория до ста тридцати фунтов). Он был женат и успел отслужить в армии. Говорили, что Шерм выкуривает одну сигарету в неделю; обычно в туалетной кабинке, перед состязанием (во всяком случае, только там я видел его курящим). Его излюбленной позицией была верхняя, и уж тут противнику доставалось от него по полной. Увернуться от захватов Шермана Мойера не представлялось возможным. Он мог «кататься» на мне все время тренировок, что и делал. Меня мало утешал тот факт, что способности «наездника» помогли Мойеру дважды за один сезон победить всеамериканского чемпиона Сонни Гринхалга из Сиракьюса. (Мы с Сонни до сих пор вспоминаем Мойера.) Не особо утешали меня и джентльменские манеры Мойера. Со мной он всегда держался честно, с добродушным юмором, я бы даже сказал — по-дружески. Однако это не мешало ему раскладывать меня на лопатки.

Что касается тех, кто поступил в университет вместе со мной, — среди них хватало крепких ребят. Особенно в моей весовой категории и в соседних. Стоит назвать Тома Хениффа из Иллинойса и Майка Джонсона из Пенсильвании. Они часто тренировались в паре со мной и с Мойером. Мы с Хениффом оба весили по сто тридцать фунтов (со времен Эксетера я сбросил три фунта). Джонсон, боровшийся в категориях до ста двадцати трех и до ста тридцати фунтов, мог победить борцов и потяжелее — вплоть до ста сорока и ста пятидесяти фунтов. Через год Майк Джонсон стал общенациональным чемпионом, победив в чемпионате НССА. (Сейчас он тренер по борьбе в одной из средних школ Ду-Бойса, штат Пенсильвания.)

Назову еще двоих новичков, с кем мне довелось тренироваться. Один — стотридцатисемифунтовый рыжеволосый борец Карсуэлл (или Казуэлл). Могу с полным основанием сказать: он был самым сильным из всех моих соперников. Его рост достигал пяти футов пяти дюймов, а грудь была шириной в шестьдесят дюймов. Второй — улыбчивый парень по фамилии Уорник; тот отличался таким ручным захватом, что я поневоле оглядывался по сторонам — не оторвал ли он мне руку. Новичка в весовой категории до ста сорока семи фунтов звали, по-моему, Фрэнком ОʼКорном. Я плохо помню этого парня, поскольку боролся с ним всего несколько раз. Джон Карр, весивший сто пятьдесят семь фунтов, победил в меж-школьном турнире в Чешире, завоевав титул чемпиона Новой Англии. (В своей взрослой жизни Карр периодически мигрировал между Питсбургом и Уилксом, работая тренером в средних школах. Вплоть до недавнего времени он работал где-то в пригороде Уилкс-Барре.) Завершал эту шеренгу новичков Ли Холл — парень весом в сто семьдесят семь фунтов, которого буквально зазвали в Питсбург.

Я знал: эти ребята — хорошие борцы. Я приехал в Питсбург, поскольку они были лучшими. Однако в тысяча девятьсот шестьдесят втором году в борцовском зале Питсбургского университета не было ни одного борца, над кем бы я сумел одержать победу. Ни одного.

Не скажу, чтобы меня подвел недостаток техничности. В Эксетере у меня был прекрасный тренер, и я добросовестно усвоил технику приемов. Проблемой являлись мои ограниченные спортивные данные, из-за чего я оказывался далеко позади вышеназванных перспективных ребят. Тед Сибрук сделал из меня хорошего борца. Но он не мог сделать из меня хорошего спортсмена, о чем часто напоминал. В Питсбурге я прочувствовал это с особой силой. Питсбург превратил мои «неплохие» результаты, которых я добивался в Эксетере, в никудышные.

Я не возьмусь рассуждать о том, какими качествами должен обладать «хороший спортсмен» во всех видах спорта. Ограничусь борьбой. В борьбе хорошее равновесие столь же важно, как и быстрота реакции. И то и другое невозможно приобрести путем тренировок. Говоря о равновесии, я имею в виду два момента. Первый — способность держаться на ногах. Этому в малой степени можно научиться (умению сохранять хорошую позицию). Второй момент — скорость, с какой борец восстанавливает равновесие, если вдруг его потерял. Вот этому не научит никакой тренер. Моя скорость всегда была прискорбно мала, и это мой недостаток как спортсмена. (В борьбе такой недостаток весьма ощутим.)

В тысяча девятьсот шестьдесят втором году первокурсникам не разрешалось участвовать в университетских соревнованиях, поэтому я с нетерпением ждал начала состязаний в подгруппе новичков. Наша команда имела все шансы на победу. Однако случилось так, что у Джонсона, Хениффа, Уорника, ОʼКорна и Карра были либо проблемы с успеваемостью, либо последствия травм (возможно, то и другое), и все состязания отменили. Единственным крупным соревнованием года был турнир в Уэст-Пойнте, где участвовали первокурсники университетов Восточного побережья. До него оставались еще месяцы, а пока мне приходилось довольствоваться тренировочными состязаниями в борцовском зале Питсбургского университета. Если бы я остался в Питсбурге, то легко мог бы предсказать свое будущее. Я бы сделался запасным для Джонсона, Хениффа или Уорника (или для всех троих), а затем продолжал бы находиться в роли запасного для первокурсников следующего года. Я бы оставался вечным запасным. Если бы кто-нибудь из борцов не мог выступать по болезни, из-за травмы или несоответствия весовой категории, тогда бы выпускали меня. И я выходил бы на мат не побеждать, а стараться делать все, чтобы не оказаться разложенным на лопатки. Это в лучшем случае. Зал в Питсбурге грозил на несколько лет стать для меня подобием «ямы», а соперники — подобием Винсента Буономано.

После поражения от Буономано я испытывал удовлетворение от ничьих и даже радость побед. Но не это делало роль запасного столь тяжкой для меня. В Эксетере я три года подряд открывал состязания, выступая первым. Спустя несколько лет, рассуждая уже с позиции тренера, я испытывал глубочайшее уважение к запасным хороших борцовских команд. Благодаря им команда и была хорошей. Запасные являлись неотъемлемой частью таких команд; на менее высоком уровне и на не столь ответственных соревнованиях они могли бы отлично выступать в основном составе. Но в Питсбурге все это представлялось мне весьма незавидным и даже унизительным. Мне не хватало мудрости, чтобы понять: быть запасным для борца уровня Майка Джонсона — это не унижение, а честь. Вместо этого я злился на себя и свои ограниченные спортивные качества.

Неудачи на борцовском мате отразились и на моей учебе. Мне было лень прилагать усилия. Я продолжал упорно тренироваться, но все больше ощущал, что двигаюсь по кругу. Мне требовалось участие в выездных состязаниях, поединки с незнакомыми борцами. А борясь с Мойером, Джонсоном, Хениффом, Уорником или Карсуэллом (возможно, фамилия этого рыжего была все-таки Казуэлл), я никоим образом не повышал свое мастерство. Кроме тренировок, все вызывало у меня скуку. Я устал вариться в котле Питсбургского университета. Мне требовались новые впечатления, если не в качестве участника команды, то в каком-нибудь ином. Я попросил тренера Пири брать меня на выездные состязания в качестве администратора команды. Он согласился, поскольку видел мое состояние и относился ко мне по-доброму. Скажу, что администратором я был крайне невнимательным. (Мысли о собственных произведениях печальным образом сказываются на административных обязанностях.)

Да, Рекс Пири всегда по-доброму относился ко мне, за исключением одного случая, когда он самолично обрезал мне волосы. Дело было на выездных состязаниях, где-то в Мэриленде (а может, и в другом штате). До этого Пири попросил меня подстричься. Я вовсе не был поклонником длинных волос и не собирался отстаивать право на них. Наоборот, я всеми силами старался не вызывать нареканий тренера. Я попросту забыл о его просьбе.

Времени идти в парикмахерскую уже не оставалось. И тогда тренер Пири водрузил мне на голову хирургическую ванночку, но не круглую, а изогнутую. Все волосы, что выступали из-под ванночки, он обрезал тупоносыми ножницами. Такими ножницами обычно снимают лейкопластырь с коленок, лодыжек, плеч, запястий и пальцев… словом, со всех мест, где он бывает наклеен. (К концу борцовского сезона мы густо обрастали лейкопластырем.) Надо сказать, что стрижка получилась достаточно удачной. Рекс не пытался унизить меня: просто он доступным ему способом исправил последствия моей забывчивости. И потом, я сам же и был виноват. Стрижка, произведенная Пири, стала символом всех моих питсбургских испытаний.

Такси за сто долларов

Примерно в это же время я начал курить. Понемногу, хотя и больше, чем курил Шерман Мойер. Возможно, он меня и подвигнул на это: если в поединках у меня не было шансов выскользнуть из его хватки, то я мог хотя бы «перекурить» своего соперника. Это был глупый способ попрощаться с борьбой. На самом деле я не прощался с борьбой до своих сорока семи лет, после чего бросил курить так же быстро, как и начал. Чаще всего поведение, разрушающее здоровье, просто смехотворно, к каким бы изощренным уловкам ни прибегали твои личные демоны. Учитывая мои ограниченные спортивные данные, я собственными руками ломал скромные преимущества, которыми обладал. До того как я начал курить, я находился просто в отличной спортивной форме.

Обычно пачки сигарет мне хватало на неделю, иногда даже на две. Чем больше я курил, тем усерднее тренировался. Зачем я это делал? Одна-две сигареты в день — такое курение не вызывает болезненного привыкания. Я так и не сделался заядлым курильщиком. Мои проблемы можно было решить иным способом — навестить университетского психолога. Даже когда я курил, то где-то на задворках сознания представлял, что искуплю свой грех в соревнованиях первокурсников Восточного побережья. Я входил в число трех кандидатов от Питсбургского университета.

Ответственным за поездку на состязания в Уэст-Пойнт тренер Пири сделал меня. Наверное, по причине моего недолгого опыта в должности администратора команды. Мне вручили билеты и карманные деньги. Университетская команда оставалась в Питсбурге и готовилась к общенациональным соревнованиям. Никто из тренеров с нами не поехал, и потому мне, Ли Холлу и Карсуэллу или Казуэллу (буду все-таки называть этого парня Казуэллом) предстояло самим добраться до Уэст-Пойнта. Задача казалась достаточно простой. У меня на руках были билеты из Питсбурга до автобусного терминала Портового управления в Нью-Йорке и билеты на транзитный проезд из Нью-Йорка до Уэст-Пойнта. Тренер Пири велел нам добраться до Манхэттена и там сесть на первый подвернувшийся автобус, идущий в направлении Уэст-Пойнта. Казалось бы, чего проще? Но питсбургский автобус добрался до Нью-Йорка с изрядным опозданием. Когда мы прибыли на автобусный терминал, была полночь. Ближайший автобус на Уэст-Пойнт отходил только в восемь часов утра. А в семь начиналось взвешивание участников соревнований.

— Если мы не пройдем взвешивание, нас не допустят к состязаниям, — сказал Казуэлл.

— И что нам делать? — спросил у меня Ли Холл.

Мне тут же вспомнилась хирургическая ванночка на моей голове. Я спросил себя: «Каких действий в подобной ситуации ожидал бы от меня Рекс Пири?» Весь год мы трое состязались только со своими сокурсниками. Мы рисковали пропустить не просто один из турниров, а наш единственный турнир. Я пересчитал карманные деньги, выданные мне тренером Пири. Ровно сто долларов. У нас имелись транзитные билеты на проезд из Уэст-Пойнта до Нью-Йорка и обратные билеты до Питсбурга. Требовалось проявить некоторую смекалку и попасть в Уэст-Пойнт ранее семи часов утра. А карманные деньги? На что они нам, если перед взвешиванием мы не собирались ничего есть?

Мы вышли за пределы автобусного терминала. Время двигалось к часу ночи. Я был рад, что моими спутниками оказались стосемидесятисемифунтовый Ли Холл и силач Казуэлл (Казуэллу предстояло состязаться в весовой категории до ста тридцати семи фунтов, а мне — в категории до ста тридцати фунтов). Я останавливал одно такси за другим, но водители отказывались везти нас в Уэст-Пойнт. Наконец один согласился поехать туда за сто долларов.

— В Уэст-Пойнт? За сто баксов? Разумеется, приятель, — сказал водитель. — Ты мне только скажи, где этот Уэст-Пойнт?

Казуэлл заявил, что в движущейся машине не может ориентироваться по карте. Его, видите ли, начинало выворачивать. Ли Холлу было трудно сидеть на переднем сиденье — мешала коробка таксометра. (Кстати, Ли пришлось сбросить немало фунтов, чтобы достичь заветных ста семидесяти семи.) Таким образом, роль штурмана досталась мне. Я сел рядом с водителем.

— Вам нужно ехать вверх по Гудзону, — сказал я водителю.

— Согласен, приятель. Вверх так вверх. А насколько вверх?

В дальнейшем мне доводилось летать беспосадочным рейсом из Нью-Йорка в Токио. Я ездил из Айова-Сити в Эксетер, практически нигде не останавливаясь. Но эта поездка вверх по Гудзону была самой длинной в моей жизни. Неужели голландцы когда-то исследовали Гудзон, передвигаясь на лодках? Ехать на этом такси было еще хуже, чем плыть на лодке.

Во-первых, единственной имевшейся картой была карта нью-йоркских районов, охватывающая Манхэттен, Бруклин, Куинс и Бронкс. Во-вторых, как только городские огни остались позади, наш водитель объявил, что боится темноты.

— Я еще не ездил в темноте, — хныкал он. — В такой темноте.

Мы не ехали, а ползли. Вдобавок с неба сыпался снег вперемешку с дождем. Казалось, что к Уэст-Пойнту ведут только захудалые кружные дороги. Во всяком случае, других нам не попадалось.

— Я еще не видел столько деревьев, — запричитал таксист. — Такого множества.

Если водитель боялся темноты и обилия деревьев, то солдаты, охранявшие величественные ворота Военной академии сухопутных войск (вероятно, это была военная полиция), наверняка заставили его подумать о собственной погибели. Они стояли в полном боевом снаряжении, словно ждали нападения. Но военные полицейские вовсе не ожидали запоздалого появления трех борцов из Питсбурга. Все остальные участники приехали давным-давно и, по мнению солдат, видели десятые сны. К счастью, нам не пришлось раскрывать спортивные сумки и доказывать, что мы действительно спортсмены, а не диверсанты. Ребятам из военной полиции достаточно было взглянуть на Ли Холла.

Далее встал вопрос о местонахождении нашей казармы. Где спят остальные участники завтрашнего турнира — военные полицейские не знали. При всем их решительном виде у них не хватало смелости позвонить армейскому тренеру и спросить об этом. Часы показывали без нескольких минут четыре. До взвешивания оставалось три часа. Я предложил солдатам отвести нас в спортивный зал, сказав, что мы прекрасно можем вздремнуть там. Казуэлл и Холл сразу догадались о направлении моих мыслей. Я же объяснил ребятам из военной полиции, что маты в зале расстилают с вечера — тогда они распрямляются и во время состязаний у них не загибаются углы. Если нам позволят, мы готовы спать на матах.

Ли Холл и Казуэлл прекрасно понимали: я думаю о весах, а не о матах. Сон меня вообще не волновал. До взвешивания оставалось три часа, а мы не знали, сколько сейчас весим. С самого выезда из Питсбурга взвеситься нам было негде. Если мой вес на полфунта превышал норму, мне требовалось «попотеть». Когда мы покидали Питсбург, я был тяжелее на целых полтора фунта. За время пути я ничего не ел и не пил. Я не боялся этих колебаний. Часто бывало, что за день до состязаний мой вес оказывался на полтора фунта больше, но перед утренним взвешиванием я мог без опаски выпить еще восемь унций воды, поскольку во сне терял вес. По дороге в Уэст-Пойнт я не спал и не пил, однако все равно беспокоился за свой вес.

Чувствовалось, ребятам из военной полиции не понравилась идея пустить нас в спортивный зал. Солдаты что-то слышали о помещениях для команд гостей, но где именно находятся эти помещения, они не знали.

Ли Холл шепнул мне, что неплохо бы найти какое-нибудь теплое место и «просто побегать». Это гарантированно согнало бы вес. А спать… нужны ли нам вообще жалкие крохи сна? Я с ним согласился.

Зато Казуэлл выглядел прекрасно отдохнувшим. Он спал всю дорогу из Манхэттена в Уэст-Пойнт и теперь разглядывал аскетичные здания военной академии с любопытством ребенка, впервые попавшего в парк развлечений. Собственный вес его явно не волновал.

Меж тем наш таксист и не думал уезжать. Он топтался возле машины и хныкал, что в «такой темнотище» не найдет обратной дороги. Ребятам из военной полиции добавилось хлопот. Они вообще не представляли, куда можно его поместить.

Наконец один солдат набрался храбрости и кому-то позвонил. Я не знаю ни имени, ни звания разбуженного им человека, но даже мы слышали громкий и властный голос, доносившийся из трубки. Затем нас посадили в армейский джип и повезли к спальному корпусу, где не светилось ни одно окно. Таксист запер свою машину, отдал ключи часовым и поехал вместе с нами. Лестничное освещение в этом здании было устроено довольно странно. На каждом этаже, возле двери в коридор, имелась кнопка. Нажав на нее, можно было включить освещение ровно на две минуты. После срабатывания таймера лестница погружалась во тьму. Чтобы снова включить свет, требовалось нажать ближайшую кнопку. Над кнопками тускло мерцали маленькие желтоватые лампочки, похожие на кошачьи глаза. По лестнице вверх и вниз бегали участники соревнований, избавляясь от лишнего веса. Свет то вспыхивал, то гас, но они не обращали внимания на эту пытку. Один из бегунов проводил нас в большое душное, провонявшее потом помещение, где на койках лежали участники грядущих состязаний. Они спали, не раздеваясь, под несколькими одеялами, чтобы во сне согнать вес. (Потом я убедился, что большинство из них все же не спали, а просто лежали в темноте.)

— Ну, парни, тут и вонища, — заявил наш таксист.

Свободных коек не было, однако Казуэлла это не обескуражило. Он улегся прямо на пол. Подушкой ему служила спортивная сумка. Во всяком случае, когда мы с Ли Холлом переоделись в «потелки», он уже спал. А мы с Ли отправились бегать по лестнице. Ребята, появившиеся здесь раньше, придумали простую систему «борьбы» с таймером. Когда свет гас, тот, кто оказывался на площадке, искал «кошачий глаз» и нажимал кнопку. Эта тактика давала сбои, однако мы с Ли продолжали бегать, не обращая внимания на периоды темноты. Все бегали молча. Иногда я окликал Ли. Тот поворачивал голову и произносил свой неизменный вопрос:

— Чего?

Минут через двадцать беготня по лестнице принесла желаемые результаты: я взмок от пота. Теперь можно было сбросить темп, но не слишком, чтобы продолжать потеть. Наверное, в очередной темный период я задремал и налетел на стену, рассадив бровь. Я чувствовал, что идет кровь, но не знал, насколько сильно поранился.

— Ли! — позвал я.

— Чего? — ответил мне Ли Холл.

Вор

Весы в Уэст-Пойнте показали сто двадцать восемь фунтов. А я-то беспокоился о своем весе! Армейский тренер обрил мне поврежденную бровь, залепил ее стягивающим лейкопластырем и посоветовал по возвращении в Питсбург наложить швы. С бегом по лестнице я переусердствовал: ноги были как деревянные.

После взвешивания мы отправились в столовую, где с удивлением обнаружили нашего таксиста. Настоящего его имени я так и не узнал, поэтому назову его Максом.

— А вы что тут делаете, Макс? — спросил я.

Он наворачивал за обе щеки. Наверное, обильный завтрак должен был придать ему мужества для обратной дороги в Нью-Йорк. Но тут я ошибся. Макс не торопился возвращаться. Он решил, что останется и посмотрит начальные соревнования.

— Парни, если вы победите, я останусь на следующий круг, — заявил нам Макс. — Погода все равно никудышная. Мокрый снег так и валит.

Утром состояние Макса заметно улучшилось, и он казался почти эрудитом. Кроме того, таксист признал в нас настоящих борцов. Нам это не льстило, мы слушали его болтовню вполуха, пытаясь сосредоточиться на предстоящих состязаниях. Я думал, что голоден, однако после неполной тарелки овсянки почувствовал себя вполне сытым. Ли Холл съел раза в три больше. Но Казуэлл превзошел нас обоих. Налопавшись блинов, он ухитрился еще и вздремнуть в раздевалке.

На стенах спортзала были вывешены списки участников, сгруппированных по весовым категориям. Мы с Ли Холлом смотрели на фамилии, прикидывая, с кем нам выпадет состязаться. И угораздило же этого Казуэлла заснуть! Мне хотелось поупражняться в захватах. Упражняться с Ли я не мог: мы находились в слишком разных весовых категориях. Пришлось разминаться одному. Я кувыркался на матах, одновременно разглядывая собирающихся зрителей. Спортивный зал был довольно старым, овальной формы, с деревянной беговой дорожкой. Он чем-то напоминал растянутую версию эксетерской «ямы», но отличался шириной борцовского пространства. Там умещалось шесть матов. И зрительских скамеек было больше. Они повторяли овал поля.

Я высматривал своих родителей. Путь из Нью-Гэмпшира занимал немало времени. Скорее всего, они выехали вчера и ночь провели у друзей в Массачусетсе. По моим расчетам, родители должны были приехать без опозданий. В зависимости от числа участников в твоей весовой категории, можно было провести два или даже три предварительных поединка. Во второй половине дня начинались соревнования четвертьфинала, а вечером — полуфинальные. Следующий день начинался с состязаний проигравших (их еще называли утешительными состязаниями). Победители выходили в утешительный финал. Настоящие финальные соревнования начинались позже. К тому времени, когда мы приедем в Нью-Йорк, уже стемнеет. А дальше — долгая ночная поездка в Питсбург. Мы успеем проголодаться. Казалось бы, ешь, что хочешь: никакие взвешивания не грозят. Только денег на еду уже нет. Следом за этой мыслью пришла другая. Мне было непривычно участвовать в крупных соревнованиях без тренера.

Поскольку у нас с Казуэллом были разные весовые категории, мы боролись на разных матах, но в одно и то же время или с небольшой разницей. Из-за этого мы не могли корректировать друг друга, а Ли Холлу приходилось выбирать, чьи тренером становиться. Зато когда боролся Холл, мы с Каузэллом оба были к его услугам. Впрочем, Ли не особо нуждался в тренерах. Он уверенно двигался прямиком к финалу. Его противники редко выдерживали больше двух раундов. Мы с Казуэллом сообщали ему оставшееся время. Это все, что требовалось Холлу. Счет в поединках его не интересовал.

Джон Карр, наш стопятидесятиссмифунтовик, которого не допустили до соревнований, естественно, в Уэст-Пойнт не поехал даже в качестве зрителя. Но сюда приехал его отец. Мистер Карр вызвался тренировать нас троих. Он любил борьбу и провел немало волнующих часов, следя за выступлениями сына. Джон Карр был отличным борцом. Представляю, какое разочарование испытал Карр-старший, глядя на мои выступления. Тогда эта мысль сильно мне досаждала… Сами предварительные состязания я почти не запомнил. Я провел два поединка и в обоих победил. Уже не помню, из каких мест и каких университетов были мои противники. Это не имело значения. В обоих матчах я успешно провел первый захват и потом только повторял его все три раунда.

Вы проводите захват и получаете два очка. Затем позволяете вашему противнику выйти из захвата, за что он получает одно очко. С тремя вашими захватами и тремя его выходами вы лидируете со счетом 6:3. Противник пытается взять реванш, что лишь облегчает очередной ваш захват.

Я применял прием Уорника, который он всю зиму испытывал на мне в Питсбурге. Я применял «нырок» Майка Джонсона, однако у меня не получалось так гладко, как у него. Этот «нырок» он проделывал со мной по сотне раз в неделю. Я вдруг понял, что не зря терпел мучения в Питсбурге. Кое-чему я все-таки научился. Словом, дорога к четвертьфинальным состязаниям была мне открыта.

В четвертьфинале я победил парня из Эр-Пи-Ай. Я бы даже не запомнил эту аббревиатуру, но не то Казуэлл, не то Холл спросили меня, что она означает. Она означала Ренсселерский политехнический институт,[16] но меня опять подвела дислексия. Я не знал, как правильно произнести первое слово, и запнулся даже на втором. Но главное не это. Неожиданно для себя я попал в полуфинал.

Время до начала полуфинальных состязаний (кажется, часа два или три) было моим лучшим временем «эпохи Питсбурга». Именно тогда я понял, что не вернусь в Питсбургский университет. Ли Холл был воодушевлен результатами четвертьфинала. Он говорил о том, какая потрясающая команда первокурсников составилась бы у нас, если бы сюда приехали все наши ребята. Если бы в Уэст-Пойнте выступали Джонсон, Хенифф, Уорник, ОʼКорн и Карр, командное первенство было бы у нас в кармане. Я соглашался с Ли, но прекрасно знал: если бы все они приехали сюда, я бы не вышел состязаться. Думаю, Казуэлл согласился бы со мной, что при таком «созвездии» он бы тоже не попал в число участников.

Победа в четвертьфинале привела меня в благодушное состояние. Я наслаждался мыслями о полуфинале, и это стало моей роковой ошибкой. В такие моменты нужно думать о победе, а не о том, как замечательно оказаться в полуфинале. В перерыве борцу нельзя поддаваться отвлекающим мыслям. А отвлекающих мыслей в моей голове хватало. Я и до этого турнира начал подумывать об уходе из Питсбургского университета. Но сейчас мысль оформилась в сознательное решение. К тому же я беспокоился о родителях. Где они могли застрять?

Я позвонил их массачусетским друзьям и немало удивился, услышав в трубке голос своей матери. Их задержала погода. Если в Уэст-Пойнте шел снег с дождем, то в Новой Англии был настоящий снегопад. Родителям пришлось задержаться и пережидать непогоду. Приехать в Уэст-Пойнт они рассчитывали только завтра.

Завтра виделось мне расплывчатым. Если я одержу победу в полуфинале, то завтра они увидят меня в финальных состязаниях. Если нет — тогда в утешительных, где борьба пойдет за третье и четвертое места. Но в любом случае родители увидят мое выступление. В Эксетере они не пропускали ни одного соревнования с моим участием. Они проделали такой долгий путь из Нью-Гэмпшира… Словом, я начал испытывать некоторое давление, побуждавшее меня одержать победу ради них. И это тоже явилось моей фатальной ошибкой. Победу всегда нужно одерживать для самого себя.

Между тем исчезновение нашего таксиста Макса меня не удивило и не вызвало никаких мыслей. Я решил, что ему наскучило следить за поединками и он уехал в Нью-Йорк. Только вечером я вновь вспомнил о Максе. Несколько ребят из других команд пожаловались на пропажу бумажников и часов. Хотя нам постоянно говорили о необходимости сдавать деньги, часы и прочие ценные вещи на хранение (все это запирали в специальном сейфе, называемом «сундуком сокровищ»), ребята либо забыли, либо проявили беспечность. Мое подозрение сразу же пало на Макса. Этот таксист густо обволакивал своим обаянием и хлестко умел обманывать. Воры всегда представлялись мне обаятельными обманщиками. Неужели его боязнь темноты и деревьев тоже были уловками? Возможно, и нет. А может быть, я недооценил его блестящие актерские способности.

Полуфиналы

Полуфинальные состязания в Уэст-Пойнте лишний раз подтвердили, насколько правильно тренер Сибрук оценивал мои возможности. Я был «неплохо» подготовлен к полуфиналу. Мой противник подготовился как следует. Это был парень из Корнеллского университета, вероятный претендент на победу в нашей весовой категории. Мистер Карр не знал моих возможностей. Он привык к великолепным борцовским данным своего сына и потому переоценил мой потенциал. Поединок вполне соответствовал той единственной категории состязаний, когда я, по мнению Теда Сибрука, мог победить противника с лучшими физическими данными. Мне даже удалось провести первый захват, но парень тут же высвободился из моей хватки. Мне было не удержать его и не заставить время работать на себя. В самом конце первого раунда он провел изящный захват на краю мата. Времени выйти из его захвата у меня уже не оставалось. Раунд закончился со счетом 3:2 в пользу моего противника. Во втором раунде у меня было право выбирать позицию. Я выбрал нижнюю, вышел из захвата и заработал очко, однако парень из Корнеллского университета более минуты контролировал мое положение на мате. Казалось бы, второй период заканчивался со счетом 3:3, но этот контроль («наездничество», как говорят борцы) обещал ему дополнительное очко. Я попытался контролировать его, но меня хватило всего на пятнадцать секунд, и раунд закончился со счетом 5:3 в его пользу. Чтобы свести поединок к ничьей, мне нужно было в третьем раунде наверстать два очка.

Судьба улыбнулась мне и здесь. Судья увидел, что лейкопластырь на моей брови весь пропитался кровью, и объявил тайм-аут. Пока помощники вытирали кровь и меняли лейкопластырь, я получил весьма нужную мне передышку. Да, я устал, и виной тому были несколько выкуренных сигарет. Не бессонная ночь, не бег по лестнице и даже не мой «поцелуй» со стенкой. Сигареты. При своих скромных физических данных мне нужно было бы всеми силами поддерживать спортивную форму, а не портить ее собственными руками. Повторяю: передышка эта пришлась как нельзя кстати. (В Эксетере я привык к шестиминутным поединкам.) Студенческие поединки длились в то время по девять минут. Трехминутный раунд выдерживать куда труднее, чем двухминутный. В дальнейшем студенческие поединки ограничили семью минутами: три минуты в первом раунде и по две — во втором и третьем. Длительность поединков в средних школах — государственных и частных — осталась шестиминутной.

Мне снова повезло: моего противника уличили в том, что он тянет время. Обвинение не было бесспорным, но сработало в мою пользу. При счете 5:3 мне требовалось провести удачный захват, чтобы свести поединок к ничьей или даже выиграть, если сумею достаточно долго контролировать движения противника. Главное, мне нужно было удержаться в верхней позиции. Повторяю: предупреждение судьи тянуло на ничью. По правилам турнира борцам не назначалось дополнительное время. Объявить ли счет встречи ничейным или назвать победителя — зависело от решения судьи. Я считал, что после такого предупреждения судейские симпатии окажутся на моей стороне. Если не победа, то ничья — наверняка.

Я уже не помню, какой вид захвата применил. Возможно, излюбленный прием Уорника — «оторви руку»; возможно — «нырок», которому я научился у Джонсона. Возможно даже, я вспомнил что-то из своих удачных приемов времен Эксетера. До конца раунда оставалось двадцать секунд. Мой противник сумел удержать контроль надо мной и получил еще одно очко. Теперь главной моей задачей было продержаться до конца поединка, и это обеспечивало мне ничью.

А затем случилось то, против чего меня всегда предостерегал тренер Сибрук. Мы утратили контроль над ситуацией. Хорошо еще, что мы оба скатились с мата (а не я один). Когда судья вернул нас на круг, оставалось еще пятнадцать секунд времени. Мне требовалось всего пятнадцать секунд удерживать противника. Рутинное, тренировочное упражнение, какое встретишь в любом борцовском зале Америки. Иногда его называют «беги-хватай». Один из борцов пытается удержать другого, а тот делает все, чтобы вывернуться.

Я уже не помню, каким образом мой противник исхитрился выскользнуть, но сделал он это в большой спешке. Мне оставался лишь отчаянный захват и… менее пяти секунд времени. Я едва успел шевельнуться, когда прозвучал сигнал окончания встречи. Мой противник победил со счетом «шесть — пять». Мне было невыносимо следить за его результатами в финале. Не знаю, вышел ли он победителем в своей весовой категории или нет. Обычно в таких случая я говорю: не помню. Но я знаю: от Шермана Мойера этому парню было бы не уйти и за пятнадцать минут.

Окончательно надежда пробиться в финал рушится, когда узнаёшь, что в списке борцов финального круга твоей фамилии нет. Я снова позвонил родителям в Массачусетс и попросил приехать утром пораньше. Утешительные поединки начинались рано. Если я проиграю свое первое утешительное состязание, на этом мое участие в турнире закончится и остаток времени я проведу в качестве зрителя. Если выиграю — у меня останутся шансы побороться за третье место.

На другой день моим противником в утешительном поединке был местный курсант, имевший множество болельщиков. Они заполонили всю деревянную беговую дорожку, отчего она стала серой. Они что-то кричали. Конечно, зал в Уэст-Пойнте был просторнее, но ощущение «чайной чашки» сохранялось и здесь. На «дне» боролись мы, а по всему «ободу» толпились болельщики. Но сейчас это были болельщики моего противника, а не мои. Я боролся с тем же напором, с каким пытался вчера одолеть парня из Корнеллского университета. Отчасти я хотел показать курсантам, что чего-то стою; отчасти пытался произвести впечатление на своих родителей и продемонстрировать им все, чему научился в Питсбурге. Знаю, Тед Сибрук отругал бы меня за такую борьбу. Правильнее назвать ее потасовкой или неуправляемой схваткой. Я с самого начала понял: в этом поединке мне не победить.

Буду честен с собой: я не только упустил свой первый захват, но и почти сразу оказался на спине, потеряв три очка за касание мата плечами. Когда мне удалось перевернуть противника, я проигрывал ему 5:2. Он быстренько перевернул меня, но я успел выскользнуть. Раунд едва начался, а счет был уже 7:3. При проигрыше с таким разрывом ни в коем случае нельзя замедлять темп поединка. Моя техничность ничего не значила, противник превосходил меня по силе, и потому мне оставалось лишь его догонять. Я тоже набирал очки, однако разрыв в три-пять очков сохранялся. Курсанты вопили от восторга, и не потому, что побеждал их уэст-пойнтский сокурсник, а потому что борьба без правил всегда нравится толпе. Любой, в том числе и толпе курсантов.

Финальный счет был 15:11 или 17:13. Точных цифр я не помню… Тед Сибрук сказал бы мне — в действительности он и говорил, — что при таком счете я никогда не сумею победить. Это был мой последний поединок в форме Питсбургского университета, которую я надевал в течение двух дней.

У родителей хватило такта не показывать мне, как они расстроены такими результатами. Маму шокировала моя худоба. Тренировки в Питсбурге сделали меня сильнее, но в отличие от Ларри Палмера после пятнадцати лет я перестал расти. Поскольку маму беспокоил мой вес, она дала мне немного денег, так что теперь нам с Ли Холлом и Казуэллом не грозила голодная дорога до Питсбурга. Опять-таки не помню, но, скорее всего, я умолчал о том, как мы за сто долларов прокатились на такси. Умолчал я и о своем намерении уйти из Питсбургского университета. Я все еще не знал, куда направиться.

Завершение турнира в Уэст-Пойнте помню очень смутно. По-моему, Ли Холл так и не занял первого места. Проигрывать было не в его правилах, но, кажется, ему попался крепкий противник из университета Лихай.[17] Говорю вам, я плохо это помню. Ничего определенного не могу сказать и о результатах Казуэлла. Вроде пару состязаний он выиграл, пару проиграл, до финала не добрался, но его это не расстроило. (Он был дружелюбным, покладистым парнем, никогда не ныл, однако никаких выдающихся черт в его характере мне не запомнилось. Наверное, потому я не запомнил и его фамилии.)

Зато я отлично помню реакцию тренера Пири, когда я рассказал ему, на что потратил все карманные деньги.

— Ты взял такси? — снова и снова удивленно спрашивал он.

Я слишком уважал Рекса и не отважился назвать ему истинную причину своего ухода из Питсбургского университета. Не мог я сказать этому человеку, что мне невыносимо год за годом торчать в запасных. Я придумал целую историю, что у меня дома осталась подружка, по которой я очень скучаю. Мне казалось, такая история звучит как-то человечнее и более всего оправдывает мой поступок. На самом деле ни «дома», ни в Питсбурге подружек у меня не было.

Моя бывшая подружка была из Коннектикута. Она на целый год уехала в Швейцарию. В Питсбурге я не написал ни одного рассказа. Все мое писательство заключалось в ведении дневника. Я воображал, как покажу своей бывшей подружке этот дневник и наши отношения восстановятся. Дневник представлял собой сплошной вымысел, на самом деле мой год в Питсбурге прошел так, что о нем и писать не хотелось. Я еще не знал, что занялся тем, чем занимается любой писатель, — начал выдумывать себя. Это было необходимым упражнением перед выдумыванием других — персонажей своих романов.

Короткий разговор в Огайо

В Питсбурге к горечи моего поражения на турнире добавилось унижение иного рода. Преподаватель английского языка и литературы поставил мне «С—». Этот парень, всего несколькими годами старше, обвинил меня в злоупотреблении точкой с запятой, назвав это старомодным знаком препинания. С тех пор я называл его не иначе, как «преподаватель Си-с-минусом». Если он читает мои романы (я бы удивился, если читает), чем ему теперь кажутся мои точки с запятой? Если в тысяча девятьсот шестьдесят втором году они были старомодными, сейчас они, должно быть, вообще седая древность.

Но нанесенные удары по самолюбию не заставили меня бросить писать и заниматься борьбой. Я простился с Питсбургом и вернулся в свой родной штат Нью-Гэмпшир, и не только для зализывания ран. Даже с моими более чем посредственными оценками Нью-Гэмпширский университет обязан был меня принять как уроженца и жителя штата. Здесь я впервые начал учиться литературному творчеству. Его преподавал нам писатель-южанин Джон Юнт — обаятельный, доброжелательный человек с прекрасным чувством юмора, ни разу не посетовавший на мои точки с запятой.

Помимо учебы я занимался тренерской работой, стал вспомогательным тренером по борьбе в Эксетере и выступал как «независимый» борец в разных открытых турнирах штатов Новой Англии и штата Нью-Йорк. Университет Нью-Гэмпшира не имел своей борцовской команды.

Участники этих открытых состязаний представляли собой весьма пеструю смесь. Здесь попадались крепкие, хорошо подготовленные ребята из средних школ; было полно первокурсников и старшекурсников из числа не блещущих достижениями. Были парни и постарше, уже окончившие колледжи и университеты. Некоторые из них показывали очень хорошие и даже лучшие результаты на таких турнирах, зато другие были… уже не в том возрасте или просто не в той форме. Я же оставался «неплохим». Правда, не по меркам Питсбурга, но здесь был не Питсбург.

Хотя я и не входил ни в одну команду, однако на соревнованиях облачался, с разрешения Теда Сибрука, в свою старую эксетеровскую форму. Мне здорово помогали приемы, которым я научился у Джонсона и Уорника. Не забыл я и того, чему учил меня тренер Сибрук. Тренируясь с Шерманом Мойером, я понял важность контроля за положением рук. Верхняя позиция по-прежнему оставалась моей сильнейшей, но дело редко доходило до уложения противника на лопатки. Оказываясь в нижней позиции, я довольно быстро уходил из-под его контроля. Никто из моих соперников не имел мастерства Шермана Мойера. Тот мог часами не выпускать меня из-под своей «опеки».

Вместо того чтобы снижать вес, я начал упражняться с отягощениями. Мне не удавалось держаться в рамках ста тридцати фунтов, и тогда я решил «накачать силу», чтобы выступать в категориях до ста тридцати семи или до ста сорок семи фунтов. (В открытых турнирах весовые категории варьировались между студенческими и «вольными» стандартами; иногда я боролся в категории до ста тридцати шести с половиной или до ста тридцати семи фунтов, а иногда — в категории до ста сорока семи или до ста сорока девяти с половиной фунтов.) Причиной того, что я начал набирать вес, стало пиво. В середине сезона шестьдесят третьего года мне исполнился двадцать один год. Я отказался от сигарет и приналег на пиво.

Ничего удивительного: в университете Нью-Гэмпшира все писатели (и будущие писатели) курили и выпивали. Каждый день я тратил по сорок пять минут на дорогу из Дарема в Эксетер, где тренировался. Редкий уик-энд я оставался дома и не ехал на очередной турнир. Это удивляло и меня самого, и моих новых друзей-литераторов, считавших такую жизнь исключительно нелитературной. У меня были друзья-борцы и друзья-писатели, но тогда я впервые убедился, что две эти группы почти не смешиваются. Был и у меня период (правда, недолгий), когда я пытался разделить два своих пристрастия, считая, что нужно выбирать либо борьбу, либо литературу.

В марте шестьдесят третьего года мы с Тедом Сибруком поехали в Огайо, в Кентский университет, посмотреть состязания НССА. Там же я узнал о результатах своих бывших однокурсников по Питсбургу. Джим Харрисон стал чемпионом. Майк Джонсон проиграл финал, Тимоти Гей занял пятое место, а Кеннет Барр — шестое. (Я считаю, что турниры первого дивизиона НССА — тяжелейшие борцовские состязания; тяжелейшие как физически, так и психологически. Они труднее Олимпийских игр; прежде всего, из-за чудовищного напряжения участников, стремящихся стать всеамериканскими чемпионами. И потом — из-за равенства спортивных показателей большинства претендентов. В турнире девяносто пятого года участвовало шесть чемпионов, из которых только двое смогли отстоять свой титул, а в десяти весовых категориях только четверо претендентов-новичков дошли до финала.)

За год после Питсбурга я увидел, как далеко мне до классных борцов, занимающих первые строчки в списке участников. Это вогнало меня в депрессию. В двадцать один год я чувствовал, что потерпел поражение там, где у меня были хоть какие-то результаты. Даже хуже, чем «потерпел поражение», — я проиграл с разгромным счетом. На обратном пути из Кента тренер Сибрук рассказал мне о разговоре с Рексом Пири. Тот по-прежнему был доброжелателен ко мне и выразил надежду, что я уладил «проблему с подружкой».

— Какая еще «проблема с подружкой»? — спросил меня Тед.

Пришлось сознаться, что тогда я соврал тренеру Пири и не назвал истинной причины ухода из Питсбургского университета. Майк Джонсон завоевал на чемпионате второе место. Я ушел потому, что не мог смириться с ролью запасного для Джонсона и целых четыре года тащить эту лямку. Но еще унизительнее, чем роль запасного, было мое вранье Рексу — эта придуманная подружка.

— Ах, Джонни, Джонни, — усмехнулся тренер Сибрук. (Мы находились в Огайо, в туалете автозаправочной станции.) — Если у тебя средние борцовские данные — это еще не повод бросать борьбу. Продолжай. Ты всегда будешь любить борьбу. Это выше тебя.

Но тогда я этого не знал. У меня было другое любимое занятие, и я думал, что только там добьюсь успеха. По мнению Джона Юнта, я мог стать писателем.

— Ну так становись им, — сказал тренер Сибрук.

Тед считал, что мне нужно уехать из Нью-Гэмпшира. Если я намерен оставить борьбу, нечего тогда жить дома и появляться в спортзале своей бывшей школы. Нужно вырваться за пределы привычного мира, уехать куда-нибудь далеко. Питсбург — это далеко, но не слишком.

Год за границей

Джон Юнт подвигнул меня подать заявку на обучение за границей по линии студенческого обмена. Заявку удовлетворил Европейский институт в Вене, куда я и отправился. Впервые я ехал в Европу «в качестве писателя».

У меня было двенадцать часов немецкого языка в неделю, но и сейчас я говорю по-немецки еле-еле. Я едва понимаю устную немецкую речь, а когда читаю немецкий текст, сразу вспоминаю про свою дислексию: в конце фразы на меня накидываются глаголы, ожидая, когда я прицеплю их к соответствующим частям предложения.

В числе моих любимых курсов в Европейском институте был курс философии. Его читал англичанин Эдвард Моуэтт. У него я изучал философские воззрения Людвига Йозефа Иоганна Витгенштейна[18] и идеи греческих философов-моралистов. Мне очень нравился курс по романам Викторианской эпохи. Его преподавал «герр доктор» Феликс Корнингер из Венского университета. В свое время он учился в Техасском университете, отчего говорил по-английски с диковинным австро-техасским акцентом. Представьте себе, что в одном человеке соединились Линдон Джонсон и Арнольд Шварценеггер. Такова была речь Корнингера.

В Вене я жил на Швиндгассе, рядом с «Польской читальней», как назывался этот польский культурный центр. Моим соседом по квартире был некто Эрик Росс из Чикаго. Высокий, атлетически сложенный, с золотистыми, слегка вьющимися волосами, Эрик являл собой образец совершенного арийца. Однако он был евреем и прекрасно разбирался в многочисленных (порою почти незаметных) формах австрийского антисемитизма. Прежде я ничего не знал об антисемитизме, но в Вене восполнил этот пробел. Я был невысокого роста, черноволосым, темноглазым, чем уже «тянул» на еврея. Моя фамилия Ирвинг происходила от шотландского имени, но очень часто такое имя носили евреи. Словом, какого-нибудь венского антисемита моя внешность и фамилия ставили в тупик. (При таком уровне интеллекта можно и Джона Милтона причислить к евреям из-за того, что Фридмена звали Милтон. Впрочем, как остроумно заметил Эрик Росс, еще никто не называл антисемитов интеллектуально развитыми.) Мы с Эриком разработали нехитрый прием для выявления антисемитов. Если только какой-нибудь официант, продавец или студент позволял себе малейший намек на мое «еврейство»… при моем скверном знании немецкого я этого не замечал, однако Эрик был начеку и сразу же предупреждал меня о нанесенном оскорблении.

— Тебя опять приняли за еврея, — говорил он мне.

Тогда я, глядя на обидчика-антисемита, произносил затверженную фразу:

— Идиот, это как раз он еврей. (Еr ist der Jude, du Idiot.)

Эрику всегда приходилось помогать мне с правильным произношением, но наш прием достигал желаемого результата. Те, кто позволял себе антисемитские выходки, обычно были настолько тупыми, что уже не пытались различить, кто из нас еврей, а кто нет.

Мы с Эриком вместе ездили в Стамбул и Афины, вместе катались на лыжах в альпийском местечке Капрун. И хотя нам нравилась наша самостоятельная жизнь в Европе, Вену мы не любили (и до сих пор не любим). Небольшой город, чей пресловутый антисемитизм является составной частью узколобого провинциализма. В Вене процветает ксенофобия, подозрительность ко всем иностранцам (порою это доходит до ненависти). От австрийцев постоянно слышишь: «Das geht bei uns nicht» («Нам это не свойственно»). «Ausländer» («иностранец») — у них пренебрежительное слово. Венская Gemütlichkеit (приветливость) — аттракцион для туристов, лживая вежливость преимущественно unhӧflich (невежливых) людей.

Последний раз я приезжал в Вену на презентацию немецкого перевода моего романа «Молитва об Оуэне Мини» и одним своим пассажем ошеломил журналистов. В то время раскрылось нацистское прошлое Курта Вальдхайма,[19] что, как ни странно, лишь повысило его популярность в Вене. Это я и сказал. Сомневаюсь, что теперь я когда-нибудь еще раз приеду в Вену.

Когда я учился в Вене, бывшая квартира и кабинет Фрейда на Берггассе, 19, еще не были открыты для посещения. Только неустанные усилия дочери Фрейда заставили австрийское правительство превратить скромное Wohnung (жилище) на Берггассе, 19, в то, чем оно является теперь, — во впечатляющий музей интеллектуальной жизни, прерванной нацистским аншлюсом.

Фрейд не ошибся, назвав Артура Шницлера[20] «коллегой» по изучению «недооцененного и во многом пагубного эротизма». В студенческие годы именно это служило источником моего восхищения Шницлером: «недооцененный и во многом пагубный эротизм», который Шницлер часто сопоставлял с тягостным, но медленно меняющимся социальным порядком Вены на рубеже двадцатого века. Но даже «Путь на волю» (1908) пронизан той же атмосферой сексуального подавления, которую мы с Эриком Россом прочувствовали более полувека спустя.

Представьте молодого барона Георга фон Вергентина, глядящего из окна. «В парке было довольно пусто. На скамейке сидела старуха в давно вышедшем из моды жакете, расшитом черным искусственным жемчугом. Мимо нее прошла гувернантка, ведя за руку маленького мальчика. Впереди них шагал невысокий гусар с пистолетом и саблей у пояса. Навстречу, покуривая, ковылял инвалид, которому гусар отсалютовал. Поодаль, возле павильона, за столиками сидело несколько человек. Они пили кофе и читали газеты. Листва на деревьях оставалась еще довольно густой. Весь парк казался пыльным, унылым; вся его атмосфера больше соответствовала лету, нежели концу сентября». (Через две страницы молодой Георг будет думать о «маскараде у Эренбергов» и о «мимолетном поцелуе Сисси сквозь черное кружево ее маски».)

Ко времени нашего с Эриком приезда в Вену невысокий гусар с саблей и пистолетом давным-давно покинул Штадтпарк, но «унылая» атмосфера во многом осталась прежней. Вечерами мы уходили заниматься в бар, где собирались проститутки, поджидавшие клиентов. Причиной была наша хозяйка, выключавшая на ночь отопление. В кофейнях, популярных у студентов, нам мешал сосредоточиться шум. Венские студенты были слишком «правильными» и не ходили в бары, облюбованные проститутками. Исключение составляли один или два обеспеченных студента; те появлялись, чтобы выбрать себе «жрицу любви». (При виде нас с Эриком эти студенты всегда смущались.) «Девочки» быстро усвоили, что знакомиться с ними поближе мы не будем, и потеряли к нам интерес. Среди них была женщина постарше (примерно возраста моей матери); та часто помогала мне делать задания по немецкому.

Думаю, барон фон Вергентин привлек мое внимание прежде всего своими нескончаемыми фантазиями о женщинах и трудностями в реальных отношениях с ними. Однако Георг был австрийским аристократом, христианином, а водил дружбу с еврейскими интеллектуалами. Антисемитизм тогда только зарождался. Через полвека антисемитизм в Вене расцвел пышным цветом и стал трудноизлечимой болезнью. Он сделался несравненно вульгарнее, чем антисемитизм, описанный в романе Шницлера.

К примеру, Георг встречается близ Штадтпарка с Вилли Айслером. Меня удивляла подспудная неловкость, с какой Вилли защищает свое еврейское происхождение. Он говорит: «Тот факт, что у меня были трудности с ротмистром Ладичем, не помешал мне увидеть его истинное обличье. Пьяная свинья — вот он кто. Я испытываю неодолимое отвращение, неискупимое даже кровью, к тем, кто ведет дела с евреями, когда им это выгодно, а потом принимается оскорблять и поносить евреев. У них даже не хватает приличия обождать, пока еврей уйдет из кафе».

Потом барон фон Вергентин рассуждает о том, что «ему в очередной раз показалось странным еврейское происхождение Вилли. В Вене хорошо знали Айслера-старшего — композитора, создателя чарующих венских вальсов и песенок, известного коллекционера предметов искусства и древностей, который иногда продавал что-нибудь из своих коллекций. Природа одарила его могучим телосложением: в молодости он выступал в боксерских состязаниях и брал призы. Сейчас, со своей длинной седой бородой и моноклем в глазу, отец Вилли больше походил на венгерского магната, нежели на главу еврейского семейства. Талант, дилетантизм и железная воля создали Вилли показной образ прирожденного кавалера. Но что по-настоящему отличало его от других молодых людей со схожим происхождением и устремлениями — он никогда не был удовлетворен до конца и всегда помнил о своем наследии. Он стремился найти объяснение каждой двусмысленной улыбке или как-то смириться с нею; его сильно задевал какой-нибудь пустяк или предвзятое мнение, но всякий раз он пытался сделать вид, что ничего не произошло».

В начале шестидесятых венский антисемитизм проявлялся в более жестоких формах, нежели «двусмысленная улыбка». Он опустился до хулиганских выходок, и тут уже невозможно было «сделать вид, что ничего не произошло». Бритоголовые парни с сережками в виде свастики стали знакомым для Вены явлением, хотя и не повсеместным. А повсеместным явлением были пугливые граждане, отворачивающиеся от бритоголовых и делающие вид, что тех не существует. Мы с Эриком — молодые, идеалистически настроенные американцы — могли лишь запомнить и отразить в своих наблюдениях эту необъяснимую терпимость к нетерпимости. И сейчас, более тридцати лет спустя, мы по-прежнему часто говорим об этом. Мы говорим не просто о нетерпимости, а о терпимом отношении к нетерпимости, которое позволяет ей процветать.

Вернувшись в Чикаго, Эрик Росс занимался рекламным бизнесом. Затем переехал в Крестед-Батт, штат Колорадо, и много лет работал в составе лыжного патруля, а также исполнял народные песни. Эрик до сих пор там живет, оставаясь неутомимым актером и режиссером местного Горного театра. Он по-прежнему придумывает рекламу и не забывает мне писать. Эрик — очень аккуратный корреспондент. Мы стараемся видеться каждый год, не забывая и нашего общего прекрасного друга Дэвида Уоррена. Дэвид живет в Итаке, штат Нью-Йорк. В Вене он был почти постоянным нашим спутником, а среди нас троих — лучшим студентом.

В Вене мы все ездили на мотоциклах. У Эрика был лучший — немецкий «хорекс». Однако у его «коня» отсутствовала стопорящая подножка. Почему Эрик не поставил новую, он и сам объяснить не может. Но мотоцикл нужно было к чему-то прислонять, иначе эта махина падала. Меня возила югославская «ява»… возможно, чешская.[21] Дэвида мучил его жуткий «триумф», умевший в буквальном смысле слова вытягивать все жилы.

Без каких-либо особых причин (за исключением того, что я находился далеко, даже слишком далеко от Нью-Гэмпшира) я начал писать. Я был благодарен Теду Сибруку и Джону Юнту за их советы.

Джон Юнт убеждал меня остаться в Европе на более длительный срок. В тот год я затосковал по дому. Я тосковал по борцовским тренировкам и по настоящей, а не придуманной девушке, которая вскоре стала моей первой женой. Шайлу Лири я встретил летом шестьдесят третьего года, когда пытался постичь азы немецкого языка, обучаясь в Гарвардской летней школе. Каким бы идиотским это ни казалось, но мы почему-то всегда встречаем значимых людей накануне длительных поездок. Через год, летом шестьдесят четвертого, мы с нею поженились в Греции.

«Поживи в Европе еще, — советовал мне в письме мистер Юнт. — Меланхолия полезна для души».

Несомненно, это был хороший и правильный совет. Помимо профессионального чувства долга, которым обладал Джон Юнт, этот человек стал если не первым моим наставником, то первым писателем, которого я воспринимал в качестве наставника. Он изменил мой мир, убедив меня не бросать писательское ремесло. Юнт утверждал, что любое другое занятие, кроме писательства, не будет приносить мне удовлетворения. Однако я не внял его совету и не остался в Европе.

Я попробовал освоить другой язык, и это вызвало у меня дискомфорт. Английский был моим единственным языком. Я не мыслил себя пишущим на каком-либо ином языке, кроме английского. К тому же, когда мы с Шайлой вернулись из Греции в Вену, она уже была беременна Колином. Я хотел стать отцом, но только у себя на родине.

Ни Вьетнама, ни мотоциклов

Когда я вернулся в Нью-Гэмпшир, меня под свое крыло взял другой писатель. Томас Уильямс был для меня больше чем учитель. Его жена Лиз стала крестной матерью моего первенца, а мистер Уильямс до самой своей смерти оставался самым суровым и самым страстным моим критиком. Том вел нескончаемую борьбу с моим подражательством и в особенности — с подражательством манере рассказчика, свойственной многим романистам девятнадцатого века. Очень часто он спрашивал на полях моих рукописей: «Кому ты подражаешь сейчас?» Но его симпатии ко мне были вполне искренними, как и мои к нему, а когда меня клевали критики, его верность оставалась непоколебимой. Том Уильямс был мне добрым другом. Сила его репутации и его рекомендации способствовали тому, что мне дали стипендию для учебы в Писательской мастерской при Айовском университете.[22] (Недавний выпускник, женатый и с малолетним ребенком на руках, — я бы не вытянул в Айове без этой стипендии.) Литературный агент Тома продал мой первый рассказ журналу «Редбук», и я получил огромные по тем временам деньги — целую тысячу долларов. Это произошло еще до окончания Нью-Гэмпширского университета и вызвало нескрываемую зависть и злобу у однокурсников. Но мысленно я был уже в Айове и потому вообще никак не реагировал на их выплески.

Мой последний год в Нью-Гэмпшире явился для меня своеобразным водоразделом. Я не только стал печатающимся писателем и отцом; рождение сына Колина изменило мой призывной статус на ЗА, что означало: «женатый, имеющий малолетнего ребенка». Это навсегда избавило меня от многих тягостных раздумий и нелегкого выбора, вставшего перед мужчинами моего поколения. Я мог позволить себе вообще не думать о Вьетнаме, поскольку призыв в армию мне не грозил. Если Колин спас меня от Вьетнама, то наличие собственной семьи и возвращение к борцовским занятиям уберегло от самых коварных ловушек, подстерегавших поколение шестидесятых, — сексуальной вседозволенности и наркотиков. Я был мужем, отцом, спортсменом и с недавних пор — печатающимся писателем.

Когда родился Колин, мне самому только что исполнилось двадцать три. Он появился на свет в конце марта: для Нью-Гэмпшира — отнюдь не весна. Я ехал на мотоцикле из больницы домой. (Шайлу в больницу отвозил наш друг; я в это время был на занятиях по литературному творчеству у Тома Уильямса.) Помню, что на дороге все еще попадались островки снега и лужицы под ледяной коркой. Я ехал очень медленно, а по приезде поставил мотоцикл в гараж и больше никогда на него не садился. Летом я его продал. Это был «роял энфилд» с объемом в семьсот пятьдесят кубических сантиметров; сочетание черных и блестящих хромированных поверхностей. Добавьте к этому томатно-красный бензобак в виде слезы (мне его сделали по заказу). Я ничуть не скучал по своему «коню». Я стал отцом, а отцы не гоняют на мотоциклах.

В той же больнице, где родился Колин, и той же ночью умер Джордж Беннет. Я назвал Джорджа моим первым «критиком и вдохновителем»; он был еще и моим первым читателем. Я помню, как в ту ночь разрывался между палатой, где лежала Шайла с Колином, и палатой, где умирал Джордж. Я вырос в Эксетере, и до поступления в Академию его сын был моим лучшим другом. (В дальнейшем свой первый роман я посвятил памяти Джорджа, а также его вдове и сыну.)

Джордж Беннет познакомил меня с фильмами Ингмара Бергмана. Знакомство началось с «Седьмой печати». Это было в пятьдесят восьмом или пятьдесят девятом году (фильм появился в пятьдесят седьмом, и в том же году его начали показывать в Штатах). Психологически несложно понять, почему Смерть пришла за Джорджем. Я видел Смерть в облике неутомимого шахматиста в черном (Бенгт Экерут), который выигрывал у Рыцаря (Макс фон Сюдов) и грозился забрать жизни жены Рыцаря и его оруженосца.

Помню, мне попалась критическая статья, где «Седьмую печать» называли «средневековой фантазией». Этого я до сих пор не понимаю. Возможно, и «средневековая», хотя большинство фильмов Бергмана представляются мне лишенными каких-либо привязок ко времени. Однако «Седьмая печать» — ни в коем случае не «фантазия». Смерть забирает Рыцаря и позволяет молодой семье жить дальше… то же самое случилось и со мной. В ночь рождения моего сына Колина Джордж покинул этот мир.

В тысяча девятьсот восемьдесят втором году, когда Ингмар Бергман выпустил свой последний фильм «Фанни и Александр» (сюжет был навеян яркими и болезненными воспоминаниями его детства) и заявил об уходе из кино, я пережил еще одну потерю. Бергман был единственным крупным писателем, снимавшим фильмы. Мой интерес к кино всегда был средним, а после ухода Бергмана стал падать. Надеюсь, что господин Бергман ныне счастлив в театре, где он ставит пьесы. Это лишь мое предположение, поскольку я не принадлежу к числу театралов.

Даже зебра…

Тед Сибрук был рад моему возвращению из Европы и встретил меня радушно. Я вновь оказался среди знакомых стен Эксетера, но что-то изменилось во мне самом. Я был счастлив просто погрузиться в борцовскую атмосферу, не особо думая о выступлениях. На турниры я не ездил. Я и так выкладывался по полной, тренируя мальчишек. Меня больше волновали их результаты, чем собственные. Так незаметно я стал сертифицированным судьей. (До этого я всегда недолюбливал судей.)

Зимой шестьдесят пятого года в Эксетере появился еще один тренер по борьбе — вышедший в отставку подполковник военно-воздушных сил Клифф Галлахер. Он был братом знаменитого Эда Галлахера. (С двадцать восьмого по сороковой год Э. К. Галлахер тренировал команду Оклахомского университета, и она одиннадцать раз брала общенациональные призы.) Клифф родился в Канзасе. Будучи студентом Оклахомского индустриально-сельскохозяйственного колледжа, он выступал в студенческой команде и не проиграл ни одного состязания. Позже он играл в американский футбол за Канзасский университет и считался полузащитником общенационального уровня. Он поставил мировой рекорд в беге на пятьдесят ярдов с низкими препятствиями. В тысяча девятьсот двадцать первом году Канзасский университет присудил ему докторскую степень по ветеринарии, хотя он никогда не был практикующим ветеринаром. Но у него, как и у меня, был судейский сертификат. На турнирах мы с ним часто судили вместе.

Как тренер Клифф представлял некоторую опасность, поскольку показывал ребятам приемы, уже много лет запрещенные правилами. Он демонстрировал блокирующий зажим, японский кистевой зажим, различные шейные захваты и прочие штучки, относящиеся к тем временам, когда позволялось раскладывать противника на лопатки, применяя болевые и удушающие приемы. Тед не мешал Клиффу их показывать, но потом всегда говорил ребятам:

— Так боролись раньше. Теперь это запрещено правилами.

Естественно, мальчишки жаждали научиться таким штучкам, а Клифф был рад их этому научить. Как я убедился, некоторые из его приемов были незнакомы и Теду.

Правда, хлопот нам с Тедом прибавилось. Обстановка на тренировках изменилась. То один, то другой малец пытался зажать противнику голову. Мы подбегали и вмешивались, задавая неизменный вопрос:

— Это тебе Клифф показал?

— Да, сэр, — отвечал юный борец. — Это болгарский захват «голова-и-локоть».

Как бы ни назывался этот захват, мы в очередной раз напоминали мальчишке о необходимости соблюдать нынешние правила. Но мы никогда не критиковали Клиффа за его вольности. Мы его очень любили. Такие «шалости» доставляли ему удовольствие. Мальчишкам — тоже. Думаю, вне зала они активно упражнялись в «болгарских» и прочих захватах.

Зато как судья Клифф был вполне надежен. Он обладал прекрасной интуицией и знал, когда надо вмешаться и остановить потенциально опасную ситуацию, чтобы не допустить травмы. Он всегда помнил, где кончается мат и кто из борцов намеренно пытается спихнуть своего противника. Клифф видел, кто нарочно тянет время, и никогда не штрафовал невиновного. Для меня оставалось загадкой, как он сумел запомнить свод правил. В качестве судьи Клифф не допускал ни одного запрещенного приема. (В качестве тренера он показывал все известные ему приемы: как разрешенные, так и запрещенные.) Стараниями Клиффа мой судейский уровень оказался куда выше борцовского. В отличие от самой борьбы судейство борцовских поединков целиком опирается на определенные знания и не зависит от спортивных качеств (или их отсутствия).

Мне навсегда запомнился один маниакально хаотичный турнир старшеклассников в штате Мэн. Мы с Клиффом были там единственными судьями, знавшими борьбу не только по своду правил. Никто, кроме нас, не штрафовал за зажим головы без применения руки. Если вы зажимаете голову противника, считается, что в зажим должна попасть и одна из его рук. Обхватить голову противника — всего лишь голову — уже против правил. В перерыве Клифф устроил для судей и тренеров нечто вроде кратких курсов по повышению квалификации. Особый упор он сделал на головной зажим, объясняя, что зажимать нужно и руку. Сказанное не понравилось ни судьям, ни большинству тренеров.

— Сезон в разгаре. Слишком поздно показывать ребятам что-то новенькое, — заявил кто-то.

— Это не «новенькое», это предусмотрено правилами, — возразил Клифф.

— И новенькое тоже, — упирался парень.

Уже не помню, кем он был: тренером или судьей. В любом случае, он выразил настроение большинства собравшихся. Возможно, они годами использовали этот прием, и им вовсе не хотелось менять привычки ради правил.

— Мы с Джонни называем этот захват запрещенным и будем за него штрафовать. Вам понятно? — спросил Клифф.

Тренеры и судьи угрюмо молчали. Но мы с Клиффом твердо придерживались сказанного.

Очки, снимаемые за применение запрещенных приемов, моментально отражаются на репутации борца. Повторные нарушения ведут к дисквалификации. Очень скоро мы с Клиффом оштрафовали и дисквалифицировали чуть ли не половину участников. (Мы «дисквалифицировали» и нескольких возражающих тренеров.) В полуфинальных состязаниях я дисквалифицировал одного тяжеловеса, намеренно бросившего своего оппонента на стол, за которым сидел счетчик очков. Я дважды предупреждал и штрафовал этого борца за то, что он продолжал поединок вне мата, причем уже после того, как прозвучал судейский свисток. Я даже спросил его тренера, не глуховат ли часом этот парень.

— Он малость туповат, — ответил тренер.

Когда я дисквалифицировал тяжеловеса, его родители встали со скамейки и двинулись к мату. Я сразу понял, кто эти люди. Похоже, сын пошел в них не только размерами тела, но и умственными данными. Клифф пришел мне на выручку.

— Если вы вообще не разбираетесь в правилах, усвойте хотя бы одно из них, — заявил он родителям тяжеловеса. — Оно всего одно, и я объясню его вам только один раз. — (Я увидел, что он сумел завладеть их вниманием.) — Вот это — борцовский мат, — продолжал Клифф, указывая на мат у нас под ногами. — А вот это — стол, черт бы его побрал. Борьба ведется только на мате и больше нигде. Таково правило.

Родители тяжеловеса молча удалились. Мы с Клиффом дожили до финальных состязаний.

Финальные состязания проводились вечером. И к тому времени в зале появились устрашающего вида люди из центральных районов штата Мэн. (Мой хороший друг Стивен Кинг придумывает не все. Он знает таких людей.) По сравнению с болельщиками, явившимися на финал, родители дисквалифицированного тяжеловеса выглядели достаточно цивилизованно. Судьи, недовольные нашей упертостью по части правил, в знак протеста разъехались по домам. Мы с Клиффом были вынуждены, чередуясь, судить все состязания финала. Когда он был общим судьей, я брал на себя роль судьи на мате. На следующем поединке мы менялись. Судья на мате может оспорить мнение общего судьи (хотя такое случается редко). Общему судье не уследить за всеми движениями борцов (особенно если движения эти стремительны). Судья на мате порою видит то, что ускользает от внимания общего судьи: например, неразрешенное сцепление рук в верхней позиции. И конечно же, судья на мате лучше видит, кто из борцов оказался за границами мата или попытался вытолкнуть своего соперника. В таких ситуациях при назначении штрафных очков мнение судьи на мате особенно важно.

На турнире старшеклассников может быть одиннадцать, двенадцать или тринадцать весовых категорий. Нынче в турнире Новой Англии класса А, где самой легкой считается категория до ста трех фунтов, учет ведется по тринадцати категориям. В последнюю категорию включаются борцы весом сто восемьдесят девять фунтов и тяжеловесы (до двухсот семидесяти пяти фунтов). Но кое-где в средних школах встречается и стофунтовая категория, а в ряде штатов дополнительно установлены категории до двухсот пятнадцати и двухсот двадцати фунтов (в дополнение к категориям до ста восьмидесяти девяти и до двухсот семидесяти пяти фунтов). В шестьдесят пятом году категория тяжеловесов не имела ограничений по весу.

В первых трех категориях из дюжины штрафных очков половину мы засчитали за зажим головы (вероятно, в штате Мэн это было местной особенностью). Одного борца Клифф дисквалифицировал за укус противника. Парень, которому светило разложение на лопатки, воспользовался тем, что рука соперника оказалась рядом с его ртом, и впился зубами в кожу. Решение Клиффа разъярило толпу болельщиков. На скамейках началось нечто неописуемое. Правило, запрещающее укусы, каждый болельщик воспринял как личное оскорбление. (Глядя на некоторых из них, я невольно думал, что они ежедневно кого-нибудь кусают.)

Клиффу Галлахеру в то время было шестьдесят восемь лет. Когда-то он выступал в весовой категории до ста сорока пяти фунтов. Сейчас его вес превышал прежний не более чем на десять фунтов. По силе он не уступал старине Казуэллу из Питсбурга. Волос на голове Клиффа почти не осталось. У него было овальное морщинистое лицо с большими ушами, крепкая сильная шея и такие же сильные, тяжелые руки. Клифф, очень недовольный реакцией толпы на его решение, подошел к столу счетчика и взял микрофон.

— Никаких укусов. Это всем понятно? — спросил Клифф.

Болельщикам его слова не понравились, но шум прекратился.

Состязания продолжались. В других весовых категориях мы сплошь и рядом сталкивались с запрещенными зажимами и захватами, снимая очки. Мы с Клиффом чередовались, но оба постоянно подносили свисток к губам. Помимо зажимов без применения руки мы штрафовали за «сверхножницы», «полные нельсоны», «четверки», зажимы коленом и удары головой. Но больше никто не отваживался кусать противника. В категории до ста семидесяти семи фунтов я назначил штраф, решивший исход поединка. Я думал, болельщики ринутся на мат и растерзают меня в клочья. Тренер оштрафованного борца во всеуслышание назвал меня «долбаным пидором». В нормальных условиях это влекло бы за собой еще один штраф, однако я счел за благо не усугублять ситуацию.

Мы с Клиффом посовещались под рев и вой толпы, затем он снова прошел к микрофону.

— Никакого тыканья противнику в глаза. Это всем понятно?

Поединки тяжеловесов судил Клифф, за что я был и навсегда останусь ему благодарен. Парень, которого бросили на стол, вследствие этого победил в полуфинале и добрался до финала. Вид у него был малость помятый. Его противника Клифф дважды штрафовал за недопустимое сгибание пальцев, оба раза терпеливо объясняя правила. (Если вы захватываете пальцы противника, вы обязаны захватывать все четыре, а не один, два или только большой.) Но «сгибатель пальцев» отличался упрямством, а парень, брошенный на стол счетчика… вполне понятно, испытывал повышенную нервозность. Когда ему варварски начали гнуть пальцы, он ответил на это толчком головы. Клифф, естественно, наказал и его. В начале второго раунда оба противника имели равное число штрафных очков. Почти каждое их движение и захват расходились с правилами. Так что Клифф все время был начеку.

«Сгибатель пальцев» находился в нижней позиции. Его противник применил «ножницы» и «полный нельсон», заработав новый штраф. «Сгибатель пальцев» на «ножницы» ответил «сверхножницами» и тоже был оштрафован. Тогда «жертва стола» без каких-либо причин ударил «сгибателя пальцев» в затылок. Клифф тут же дисквалифицировал его за неспортивное поведение. (В тот момент мне подумалось: не надо было назначать штраф, когда этого парня бросали на стол.) Клифф уже поднимал руку «сгибателя пальцев», которому досталась победа. И тут я заметил мамашу проигравшего тяжеловеса. Как и в первом случае, я сразу понял, кем доводится ему эта грузная женщина.

В тот год (и только в штате Мэн) я услышал, что судей иногда называют «зебрами». Наверное, из-за наших форменных рубашек с черно-белыми полосами. Думаю, Клифф ранее уже слышал это прозвище. Но ни он, ни я и представить себе не могли, какой будет реакция разгневанной мамаши. Она решительно направилась к столику счетчика и выхватила у него из рук микрофон. Клифф в некотором замешательстве замер на середине мата.

— Даже зебра… не стала бы трахаться с тобой! — рявкнула в микрофон мамаша, указывая на Клиффа.

При всей своей хаотичности орава болельщиков, как и Клифф Галлахер, оказалась в растерянности. Сделанное заявление требовало ответа, но какого? Кто сидя, кто стоя, болельщики замерли в ожидании. Клифф медленно двинулся к микрофону. Он хоть и родился в Канзасе, но был настоящим оклахомским парнем. Даже здесь, в штате Мэн, он двигался походкой ковбоя.

— Это всем понятно? — спросил у толпы Клифф.

Нам предстоял долгий обратный путь, но всю дорогу до Эксетера он повторял: «Даже зебра, Джонни». Потом эти слова стали у него чем-то вроде приветствия. Каждый его телефонный звонок ко мне начинался с них.

В ту зиму я брался судить любые состязания, какие мне предлагали. Эго не приносило больших денег, зато паршивых турниров, вроде того, в штате Мэн, хватало. Зачем тогда я соглашался? Мне нравилось быть судьей. И потом, я просто наслаждался обществом Клиффа Галлахера. Повторяю, я радовался возвращению в борьбу.

— Я же тебе говорил: ты всегда будешь любить борьбу, — резюмировал Тед Сибрук.

Золотой медалист

В Писательской мастерской я проучился с шестьдесят пятого года по шестьдесят седьмой. Там я подружился с поэтом Вэнсом Бурджейли, но он не был моим основным преподавателем. Я пробовал наладить сотрудничество с Нельсоном Олгреном. В его лице я впервые столкнулся с критиком неконструктивного свойства (безымянный «преподаватель Си-с-минусом» из моих несчастливых питсбургских дней не в счет). Меня притягивало грубоватое обаяние Олгрена, но его самого весьма мало интересовали и моя персона, и мое творчество. Будучи «слишком большим выдумщиком», я не отвечал его литературным вкусам (он мне так и сказал). И хуже того (я подозреваю, что хуже): я не жил в большом городе и не прошел жестокую уличную школу. Да, я вырос в сонном городке и учился в частной школе. Хорошо еще, Олгрен не знал, что в Эксетер я попал как «преподавательский сынок». По его мнению, лучшим наставником для молодого писателя является реальная жизнь, под которой, думаю, он подразумевал городскую жизнь. Мою жизнь он считал недостаточно «реальной». Олгрену очень не нравилось, что я — борец, а не боксер. По его мнению, боксеры обладали преимуществом перед борцами. Все это он высказывал вполне учтиво, с добродушным юмором, однако за вежливыми словами и шутками я ощущал презрение к себе. К тому же я не играл в покер, что лишний раз убеждало Олгрена в моей недостаточной храбрости.

Мой друг, поэт Дональд Джастис (о нем отзывались как о прекрасном игроке в покер), как-то поведал мне, что мистер Олгрен переехал в Айова-Сити из Чикаго, рассчитывая, что в городе полно деревенских простаков, не умеющих играть в покер. Жизнь доказала ему обратное: проигранные Олгреном деньги составили кругленькую сумму. Он и меня принял за деревенского простака (фактически я таковым и был), но серьезных ран мне не нанес. Если быть совсем честным, литературное творчество временами и должно приносить пишущему неприятный опыт. Я ценю честность Олгрена, а его язвительность не уменьшила моей симпатии к нему.

Потом мы с ним долго не виделись. Последняя наша краткая встреча (это случилось почти накануне его смерти) состоялась у меня дома. Олгрен приезжал в Саг-Харбор, и Курт Воннегут привез его ко мне в Сагапонак. Во мне вспыхнула былая симпатия к Олгрену, а он взялся за свои прежние издевки. Олгрен утверждал, что совсем не помнит меня по Айове. Я не выдержал и напомнил ему о наших разговорах. Поскольку они были редкими и продолжались недолго, я вполне допускаю, что Олгрен действительно меня не помнил. Когда мы прощались, он сделал вид, будто спутал меня с Клиффордом Ирвингом — автором нашумевшей псевдобиографии миллиардера Говарда Хьюза. Олгрен заявил, что фальшивка умело сработана и ему понравилась. Воннегут попытался втолковать ему, что я — совсем не тот Ирвинг. Олгрен лишь подмигнул мне: его утонченное издевательство надо мной продолжалось. (Если вы не умеете сносить насмешки и покусывания в малых, а порою и в больших дозах, вы не научитесь писательскому ремеслу, и оно не будет доставлять вам удовольствие.)

К счастью, в Айове были и другие преподаватели. Мне очень хотелось учиться у Хосе Доносо; я восхищался его творчеством и изяществом манер. Он был полной противоположностью Нельсону Олгрену. Но тут случилось непредвиденное: я, словно мальчишка-школьник, воспылал страстью к его жене. После этого конфуза мне было стыдно смотреть ему в глаза, что не способствовало плодотворным контактам между студентом и преподавателем. Таким образом, моим главным учителем и наставником в Писательской мастерской стал Курт Воннегут. (Однажды я за него вступился. Дело было в университетском бассейне. Некий студент, не прочитавший ни одной книги Воннегута — «только заглавия», посмел назвать его «фантастишкой». Недолго думая, я врезал этому наглецу. Кстати, он был боксером. Жаль, мистер Олгрен этого не видел, а то бы убедился, что борьба выше бокса.)

«Учил» ли Курт Воннегут меня писать? Конечно же, нет. Он экономил мне время и подбадривал меня. Он подмечал мои явные удачи в повествовании и характеристике героев. В ранних работах Воннегут указал мне на ряд дурных привычек (в частности, в первом романе, который я тогда писал). Конечно, я бы потом и сам сделал эти открытия, но позже. Возможно, много позже. А время что для молодых, что для уже немолодых писателей одинаково ценно.

Через несколько лет я вернулся в Писательскую мастерскую, но уже в качестве преподавателя (я преподавал там с семьдесят второго по семьдесят пятый год). Среди моих айовских студентов было немало будущих писателей. Назову имена: Рон Хансен, Стивен Райт, Том Корагессан Бойл, Сьюзен Тейлор Чехак, Аллан Гурганус, Гейл Харпер, Кент Харуф, Роберт Чибка, Дуглас Ангер. Никого из них я не «учил» писать, но, надеюсь, сберег им немного времени и ободрил на избранном пути. Я делал для них не больше, чем Курт Воннегут делал для меня, однако в моем случае и Курт Воннегут, и Джон Юнт, и Томас Уильямс сделали для меня очень много.

Я говорю о технических ошибках, о длинных описаниях, способных заставить читателя зевать от скуки, о проблемах авторских точек зрения, различных свойствах повествования от первого и третьего лица, затянутых диалогах, убогости и ограниченности употребления настоящего времени, сбивании повествовательного ритма из-за чужеродных вкраплений, вызванных ребячливым и бессмысленным желанием поэкспериментировать… и так далее. Своим студентам я просто говорил: «Здесь у вас написано хорошо» или «А вот этот кусок — так себе». Мои замечания были настолько общими, что большинство талантливых молодых писателей потом и сами увидели бы свои ошибки. Однако это могло потребовать существенной переработки всей рукописи. Еще хуже, когда писатель замечает ошибки в уже опубликованной книге.

Как-то Том Уильямс сказал мне, что многие мои герои имеют мифологические пропорции и статус легендарных личностей. По его словам, они еще ничего не совершили, ничем себя не проявили. (Тот же упрек он мог бы адресовать Габриелю Гарсиа Маркесу, но относительно меня его критика была справедлива и полезна.) А Курт Воннегут однажды спросил меня, что существенно забавного я нахожу в глаголах «рееk» и «peer».[23] (Что «существенно забавного» может быть в глаголах? Но Воннегут имел в виду другое: я переусердствовал с употреблением этих глаголов, перейдя все мыслимые границы.)

В Писательской мастерской вместе со мною училась Гейл Голдвин — будущий лауреат Национальной книжной премии тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, а также Джон Кейси. Их тоже «обучал» Курт Воннегут.

Не так давно мы встречались с Джоном Кейси. Он напомнил мне, что Гейл пришла в Писательскую мастерскую, будучи уже сформировавшейся писательницей. Джон рассказал эпизод, произошедший с нею на стоянке возле здания, где мы занимались. К ней начал приставать один из наших любвеобильных и довольно наглых студентов (не стану называть его имени).

— Советую оставить меня в покое, — заявила ему Гейл Голдвин. — Иначе я буду вынуждена ранить вас оружием, которое особенно опасно в небольших городах вроде этого.

Предостережение звучало таинственно и весьма литературно, но «ухажер» был упрям (добавлю, что он не блистал умственными способностями).

— И что же это за оружие, малышка? — ухмыляясь, спросил он. (Во всяком случае, так это звучало в версии Джона Кейси.)

— Сплетня, — ответила Гейл Голдвин.

Одновременно с нами в Писательской мастерской учились Андре Дубьюс (ударение в его фамилии падает на второй слог) и Джеймс Крамли. Помню, Вэнс Бурджейли устроил у себя на ферме пикник, и там произошло дружественное «сражение на пирогах». Не то в Дубьюса, не то в Крамли запустили куском бостонского сливочного пирога, который живописно застрял в волосатой груди «жертвы». Почему случилось это сражение и кто бросался пирогом — этого моя память не удержала. Могу только поклясться, что это был не я. Скорее всего, Дэвид Плимптон. В Эксетере мы встречались с ним на борцовских матах. Капитан нашей школьной команды, он был на год старше меня. По странной иронии судьбы, мы снова встретились с ним в Айове (до этого Плимптон успел побороться в Йельском университете).

Арену «Карвер-Хоки» — крупный зимний стадион — построили только в тысяча девятьсот восьмидесятом году. А тогда борцовский зал находился на самом верху прежнего университетского крытого стадиона. Тренером был Дейв Мак-Каски. Ко мне он относился дружелюбно, но неизменно критиковал мою физическую форму. С его подопечными я мог бороться на равных, но только в течение трех-четырех минут. Затем мне нужно было сесть на мат, прислониться спиной к стене и передохнуть. Мак-Каски такие «фокусы» не нравились. Если я не в той форме, чтобы полновесных девять минут состязаться с его парнями, незачем вообще выходить на мат. Мне было вполне достаточно поупражняться в захватах, потом я отдыхал и снова упражнялся. Этот мой отдых «спиной к стене» всегда сердил тренера Мак-Каски.

Дэвид Плимптон, находившийся не в лучшей форме, чем я, тоже любил состязаться с ребятами тренера Мак-Каски и тоже выслушивал его замечания. Мы с Плимптоном придерживались иного мнения: мы считали, что предоставляем свои стареющие тела в качестве бесплатного «тренировочного материала», позволяя зеленым мальчишкам отрабатывать на нас мастерство. Но хозяином в зале был все-таки тренер Мак-Каски. Порядки устанавливал он, и я уважал его за это. Никаких передышек, привалившись спиной к стене! Я не спорил, однако мои появления в борцовском зале стали эпизодическими. Я приходил туда, когда хотелось, чтобы меня помучили. Плимптон тоже ходил туда от случая к случаю.

Лучше всего нам с Плимптоном было бы тренироваться вдвоем, однако мы сильно разнились по весовым категориям. В Йельском университете Плимптон выступал в категории до ста девяноста одного фунта (я в Питсбурге — в категории до ста тридцати фунтов). С тех пор каждый из нас набрал по пятнадцать — двадцать фунтов, и все равно мы не могли бороться в парс: между нами по-прежнему оставалась разница в шестьдесят фунтов.

Через семь лет, когда я вернулся в Айова-Сити, чтобы преподавать в Писательской мастерской, борцовский зал оставался на прежнем месте, зато атмосфера изменилась. Главным тренером стал Гэри Курдельмейер, чемпион Айовы пятьдесят восьмого года. В семьдесят втором у него появился помощник — Дэн Гейбл, чемпион мюнхенской Олимпиады, получивший золотую медаль за победу в весовой категории до ста сорока девяти с половиной фунтов. Среди борцов было много студентов выпускного курса и выпускников. Годы моего преподавания (с семьдесят второго по семьдесят пятый) совпали с лидированием борцов из Айовского университета, что являлось заслугой Дэна Гейбла. (Гэри Курдельмейер оставался главным тренером в семьдесят пятом и семьдесят шестом годах, когда команда дважды завоевывала чемпионский титул. Затем главным стал Гейбл. Под его руководством ребята выиграли чемпионат в семьдесят восьмом. Помощником Гейбла тогда был Дж. Робинсон, ныне — главный тренер команды борцов Миннесотского университета.)

Брэд Смит, Чак Ягла, Дэн Холм, Крис Кэмпбелл — все впоследствии стали национальными чемпионами — тренировались тогда в зале «на верхотуре». Там всегда было людно, однако и Курдельмейер, и Гейбл с неизменным радушием встречали меня, даже если я мог продержаться всего две минуты, а потом приваливался к стене и отдыхал. В статусе преподавателя я выдерживал уже только две минуты.

На нескольких состязаниях мое место на зрительской скамье оказывалось рядом с местом бывшего тренера Дейва Мак-Каски. Наши мнения совпадали. Мы, как и все, восхищались Гейблом. Три победы в национальном масштабе (за всю карьеру тренера в Айовском университете команда Гейбла проиграла лишь один раз). Стараниями Гейбла ни зрительские трибуны, ни борцовский зал никогда не пустовали. Всем хотелось побороться лично с ним — пусть даже в течение двух минут. Как и остальные, я не мог отказать себе в удовольствии испытать волнующее мгновение, за которым неизменно следовало мое поражение. Борясь с Дэном Гейблом, я ни разу не получил ни одного очка. Утешало лишь то, что я оказался в хорошей компании. На Олимпиаде семьдесят второго года в Мюнхене, где Гейбл завоевал золотую медаль, никто из его противников тоже не смог получить ни одного очка.

Победа в олимпийских соревнованиях по вольной борьбе без потери очков равносильна выигрышу в мужском финале Уимблдонского турнира со счетом 6:0 во всех трех сетах, победе в чемпионате по бейсболу «Уорлд сириз» и так далее. Еще удивительнее, что Гейбл из успешного борца превратился в успешного тренера. В тысяча девятьсот девяносто пятом году Айова в четвертый раз за последние пять лет победила в соревнованиях НССА. В том же году они в пятнадцатый раз стали общенациональными чемпионами. Я считаю это абсолютным рекордом для команды любого университета в любых соревнованиях по любому виду спорта. В девяносто пятом году борцы Айовского университета в семи весовых категориях из десяти дошли до полуфинала НССА. Дэн Гейбл, всегда стремящийся к лучшему, был разочарован. Мало того, случился досадный проигрыш в категориях до ста пятидесяти и до ста девяноста фунтов.

Борцовские соревнования и турниры служат «годичными кольцами» моих воспоминаний. Мои студенческие воспоминания о Писательской мастерской часто смешиваются со временем моего преподавания там; я даже путаю своих однокурсников со студентами, которым преподавал. Но я всегда могу вспомнить годы (и не только в Айове) по борцам, с кем состязался. Я быстро вспоминаю, кто тогда был тренером и в каком месте проходили соревнования. Возможно также, моя «забывчивость» является свидетельством практической, деловой атмосферы, царившей в Писательской мастерской. Потому мои студенческие годы так похожи на годы преподавания. И тот и другой период были для меня счастливым временем.

Смерть друга

С Доном Хендри-младшим мы вместе учились в Эксетере, но в разных классах и практически не общались. В дальнейшем судьба свела нас в Писательской мастерской (в мои студенческие годы). Впоследствии Хендри стал автором четырех романов и сборника рассказов. В течение нескольких лет он координировал программу по писательскому творчеству для студентов-дипломников в Алабамском университете. Сведя нас в Айове, судьба продемонстрировала еще большую иронию, чем в случае с Дэвидом Плимптоном. Когда мы с Хендри учились в Эксетере, то ухаживали за одной девушкой. Она вышла замуж за него, а Дон стал моим другом (особенно мы сблизились в Айова-Сити). Наши дети росли вместе. Когда я преподавал и работал тренером в небольшом вермонтском колледже, Хендри преподавал в таком же небольшом колледже, но в Нью-Гэмпшире. Нас разделяло около часа пути. Затем, когда он перебрался в Массачусетс и преподавал в колледже Маунт-Холиок, через какое-то время за ним последовал и я.

У Хендри была привычка наделять героев своих романов внешностью его друзей, где мы, естественно, появлялись под вымышленными именами. Меня это не обижало: мне нравился стиль повествования Хендри, где страстность имела дразнящий оттенок. В последний раз я появился в его романе «Исследование пляжей Атлантического побережья»[24] под именем сценариста Барри Кесслера. Он вывел меня «неистовым спортсменом средних лет, обожавшим бег на длинные дистанции и поднятие тяжестей».

Мы с ним постоянно спорили об Оскаре Уайльде: Хендри любил его творчество, а я — нет. Кстати, я не испытываю неприязни к посредственным писателям за их посредственность; так что вовсе не посредственность Уайльда отворачивала меня от его творчества. Его гомосексуальные увлечения тут тоже ни при чем (хотя в тогдашней Англии это считалось «верхом непристойности»; Уайльду дали два года тюрьмы, после которых он так и не оправился). Наоборот, нужно было бы восхищаться этим писателем за воспевание им такой «похабщины», как содомия (так мне казалось в мои молодые годы). Мне было ненавистно в Уайльде его стремление высмеивать тех, кто стоял неизмеримо выше его. Неужели он так завидовал Диккенсу и Флоберу, что не мог не исторгать колкости в их адрес?

Конечно же, Уайльда за его «похабщину» не стоило заключать в тюрьму даже на один день. В дальнейшем жизнь поставила его на то место, которое он действительно заслужил: чаще всего имя Уайльда встретишь в каком-нибудь сборнике цитат, где его высказывания имеют вполне пристойный, морализаторский вид. А вот у произведений Флобера и Диккенса по-прежнему есть читатели. (Уайльд банален тем, что в мире всегда хватало писателей, образ жизни которых привлекал более пристальное внимание, нежели их творчество.)

Я говорю все это потому, что время моей работы над данным фрагментом воспоминаний как раз пришлось на столетнюю годовщину вынесения несправедливого приговора Оскару Уайльду. Как и следовало ожидать, это событие не прошло без щедрого расточения похвал в его адрес. Я знал, что непременно столкнусь с «перлами» вроде: «Заключение Уайльда в тюрьму обернулось величайшей трагедией для литературы». Но я не знал, что всю эту восторженную и раздутую шумиху мне придется переносить одному. Дон Хендри умер, а кроме него, у меня не было никого, с кем бы мне хотелось спорить об Оскаре Уайльде.

Хендри часто ухитрялся продолжать личные споры, перенося их на страницы своих романов. Я принимал это как забавное чудачество. «В дверях возник Барри Кесслер. Он встал, уперев руки в бока. У него на ногах были беговые туфли и чистые белые гольфы до колен. Одежда Барри состояла из тонких зеленых шортов и безупречного вида футболки. На ее нагрудном кармане красовалась надпись мелкими буквами: “Оскар Уайльд — дерьмо”. Барри был невысок ростом, с узкой талией и широкой грудью. У него было огрубевшее, покрытое морщинами лицо бывшего актера детского театра (причем успешного актера), сумевшего сохранить уверенность и ценою весьма напряженных усилий даже прибавить ей убедительности».

Дон Хендри умер в марте девяносто пятого года, за два дня до тридцатилетия моего сына Колина. Он страдал болезнью Паркинсона. Инсульт, случившийся с ним четырьмя годами ранее, лишил его былого великолепного владения языком. Сам будучи писателем, я просто восхищался тем мужеством, с каким Хендри переносил потерю слов. Он ни разу не пожаловался. За месяц до его смерти мы беседовали у меня дома в Вермонте. Хендри, безуспешно пытаясь вспомнить нужное слово, встал из-за стола и пошел на кухню. Я отправился следом. Там он указал на холодильник.

— Вот эта штука, где пища делается холодной, — сказал он.

Через неделю он попал в автомобильную аварию. Это случилось в штате Мэн. Когда Хендри выписали из больницы, это был хрупкий человек, который уже с большим трудом ориентировался в пространстве. Помимо страданий, доставляемых ему болезнью Паркинсона, у него возникли проблемы с сердцем. Последнюю ночь он провел в доме своей бывшей тещи вместе со старшим сыном. Утром они позавтракали, и Хендри вышел прогуляться вокруг дома. Там с ним случился сердечный приступ. Он упал на Фронт-стрит — улице, где я рос в бабушкином доме. (Хендри не был уроженцем Эксетера. Он поступил в Академию, затем женился на местной девушке. За многие годы Эксетер сделался для него родным домом.)

Став отцом, я продал свой мотоцикл не кому-нибудь, а Хендри. Через два года он тоже женился. На свадебной церемонии в Эксетере я был его шафером. Торжество происходило в ресторане «Эксетер-Инн», расположенном все на той же Фронт-стрит, где почти через тридцать лет он умер. (Кстати, через два года после моего развода Хендри тоже развелся.)

Я тоскую по нему. Когда я думаю о нем, то вижу его студентом Писательской мастерской. Я тогда тоже был студентом, и мы вслух читали друг другу то, что написали, и говорили разную чепуху вроде «Оскар Уайльд — дерьмо». Правда, тогда это не казалось нам чепухой.

Можно сказать, что по жизненным событиям Хендри шел следом за мной. Когда я женился и стал отцом первенца, Хендри еще проходил период ухаживаний, только готовясь жениться и стать отцом. Мы тогда оба были начинающими писателями. Оба работали в университетской библиотеке, возвращая на место сданные книги. Оба подрабатывали во времена футбольных сезонов, продавая вымпелы, жетоны, пищалки, колокольчики и прочее. Оба обслуживали посетителей в одном тошнотворном ресторане на «полосе Коралвилл». Зачем я об этом пишу? Мы с Хендри виделись ежедневно, делали множество пустяшных дел, но каждый день испытывали воодушевление, поскольку нас ждало писательское будущее. Этим мне и запомнился Дон Хендри.

Что сказал Воннегут

Я не помню студента Писательской мастерской Тома Макхейла, будущего автора романов «Пристанище Фаррагана»[25] и «Принчипато».[26] Должно быть, я встречал его в Айова-Сити, но мы не были близко знакомы. Не помню я и «потрясающей бельгийской подружки» Макхейла. Так ее описывал Джон Кейси, которого очень удивило, что я не помню этой девушки. (В тысяча девятьсот восемьдесят втором году Том Макхейл покончил с собой; некоторые утверждают, что он умер от сердечного приступа.)

Зато я хорошо помню Джонатана Пеннера. Он был рослым парнем. Меня особенно впечатлял его профиль. Помню, как он наматывал круги по дорожке крытого стадиона, где ежедневно бегал и я. Пеннер запомнился мне сильным, неутомимым бегуном; он бегал гораздо быстрее меня. Однако главным, на что я обращал внимание в Айове, было развитие моих писательских навыков. Нередко писатели запоминают реальных людей хуже, чем выдуманных героев своих произведений. Меня бы не удивило, если бы Пеннер, прочитав эти строки, однажды позвонил мне и сказал, что вообще не бегал. Ни разу. (Однако меня удивило бы, если бы Джонатан Пеннер оказался человеком невысокого роста.)

Конечно, я мог бы позвонить Андре Дубьюсу и спросить, чья грудь приняла на себя кусок бостонского пирога: его или Крамли? Можно было бы позвонить Дэвиду Плимптону и узнать, не он ли бросался пирогом и в чью грудь метил. Но я убежден: провалы в моей памяти и даже ошибки знаменуют собой правдивость иного рода: то, что мы, создатели художественных произведений, забываем или искажаем, показывает, насколько для нас значимы «воспоминания». (Я хорошо помню, какую зависть и негодование вызывал Плимптон, продавший свой рассказ в один из тех журналов, что мужчины обычно прячут от жен и детей. На гонорар он купил дробовик. Кто-то из студентов выразил надежду, что Плимптон испробует оружие на себе.)

А как сложилась судьба моих однокурсников по Айове, не ставших писателями? Один преподает английский в средней школе, другой стал профессором права, третий — клиническим психологом (этот третий — Дэвид Плимптон).

Многие мои бывшие студенты из Писательской мастерской — пишущие и печатающиеся авторы. Назову еще несколько имен. Писательницами стали мои лучшие слушатели с курсов в Бред-Лоуф: Пэтти Данн и Элизабет Хайд, а также Кэрол Марксон — моя лучшая студентка в Брандейсе.

Однако не у всех моих студентов (в Айове и в других местах) хватило сил взять литературный мир штурмом. Как сложилась их жизнь? Один стал весьма уважаемым редактором в респектабельном нью-йоркском издательстве. Другой неплохо зарабатывает, сочиняя не романы, а вестерны. Третий — директор престижной частной школы. Многие стали преподавателями английского языка в средних школах и колледжах. С особой гордостью называю имя Карен Андес, чемпионки по бодибилдингу. Она написала книгу о бодибилдинге для женщин, о том, как наращивать силу. Я мало чем смог помочь Карен с ее первым романом (он так и остался неопубликованным). Но я был первым, кто привел ее в спортивный зал и дал ей в руки гантели. Сейчас я учусь у Карен, поскольку в моем возрасте (мне пятьдесят три[27]) книга о женском бодибилдинге и наращивании силы весьма превосходит мои нынешние способности.

Но лучше всего из студенческой жизни в Айова-Сити я запомнил свои ощущения женатого человека, мужа и отца. Это отделяло меня от большинства других студентов. У них хватало времени поговорить о писательстве; мне казалось, что они только об этом и говорят. Моим единственным собеседником был Хендри; на разговоры с другими у меня не оставалось времени. Я посещал всего один курс, зато работал на трех работах с частичной занятостью. В остальное время я либо возился со своим сыном Колином, либо писал.

У нас не было телевизора. Если по телевидению показывали что-то, заслуживающее просмотра, я усаживал Колина в коляску и отправлялся в соседний квартал, где жил Воннегут. В доме Курта я смотрел репортажи о Шестидневной войне,[28] качая Колина на колене. В другой раз, когда я смотрел передачу, а Колин то сидел у меня на коленях, то ломал что-нибудь из имущества Воннегутов, у нас с Куртом возник разговор о том, что я намерен делать в дальнейшем.

Многие преподаватели и тренеры были добры ко мне, в том числе и Курт. Я сказал ему, что рассчитываю найти работу преподавателя и параллельно — место тренера по борьбе. Тогда у меня не было иллюзий насчет возможности зарабатывать на жизнь писательским трудом. Помню, я сказал Курту, что даже мысленно не представляю, как смогу жить на гонорары. А пытаться делать это в реальности означало бы обречь свою семью на нищенское существование.

— Возможно, вы удивитесь, но я думаю, капитализм отнесется к вам по-доброму, — сказал мне Воннегут.

Голосование

Первым местом моей преподавательской работы стал Уиндемский колледж (ныне прекративший свое существование) в городе Патни, штат Вермонт. Уиндем был одним из колледжей, чей расцвет пришелся на время Вьетнамской войны. Изобилие студентов объяснялось нежеланием молодых парней отправляться во Вьетнам. Если бы не опасность призыва, эти ребята вообще не пошли бы учиться. Однако среди них попадались просто блестящие студенты с писательскими способностями. У некоторых проявлялись иные способности. Уиллард Сейперстон впоследствии стал моим коммерческим директором. После окончания войны Уиндемский колледж захирел и был закрыт, но к тому времени я уже в нем не работал.

Когда я приехал в Уиндем, борцовской команды там не было. Я убедил руководство колледжа купить борцовский мат. Комнатой для тренировок нам служила кладовка в местном спортзале. Там я начал свои «клубные», как их называли, тренировки. Среди моих студентов человек пять или шесть занимались борьбой в средней школе, причем двое успели побывать во Вьетнаме. Из них составилось ядро клуба. Даже самые худшие залы, в которых мне доводилось тренироваться, были значительно лучше приспособлены, но ни на что другое я рассчитывать не мог. Ребята хотели и были готовы тренироваться, поэтому я не имел права жаловаться.

Когда колледж обанкротился и с аукциона распродавалось все движимое имущество, я пошел на аукцион в надежде выкупить борцовский мат. Но мат был продан какому-то колледжу из южного штата вместе с другим спортивным и тренировочным оборудованием: вибрационными ваннами, гимнастическими снарядами, штангами, гирями и гантелями. Сомневаюсь, что тому колледжу был нужен мат (там вообще не занимались борьбой), однако правила аукциона не допускали изъятия из лота одного предмета.

Невзирая на закат Уиндемского колледжа, Патни стал хорошим домом для моих детей и моим домом, где в первом браке я прожил восемнадцать лет. Моя бывшая жена Шайла до сих пор там живет. Уиллард Сейперстон — мой нынешний коммерческий директор — оказался еще и умелым плотником, который преобразил мое «поместье» в Патни. Одну из мелких построек близ большого сарая — сарайчик, где хранились инструменты, — он переделал в кабинет. Правильнее сказать, кабинетик, но там были написаны лучшие страницы пяти моих романов. Нынче Шайла вернула ему прежние функции, вновь превратив в сарай для инвентаря. Уиллард Сейперстон, сделавший для меня первый кабинет, теперь «управляет» моими деньгами. (В этой истории я ощущаю некую симметрию, чем-то похожую на историю моего друга Дона Хендри. Он умер вблизи ресторана, где когда-то праздновал свою свадьбу, и невдалеке от дома, где родился я.)

Несмотря на сравнительно недолгую жизнь Уиндемского колледжа, я постоянно возвращался в Патни. Год я провел в Вене; там в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году на свет появился мой второй сын Брендан. Три года я преподавал в Писательской мастерской, бывая в Патни лишь наездами. Потом — год преподавания в Маунт-Холиок и год в Брандейсе, а в промежутке я жил в Патни и работал над романами в бывшем сарайчике.

Свои первые четыре романа («Мир глазами Гарпа» был четвертым) я писал, зарабатывая на жизнь преподаванием. Исключений из этого правила было всего два. В первый раз я получил премию от Фонда Рокфеллера (теперь они больше не дают гранты отдельным писателям), а во второй — стипендию от Фонда Гугенхейма. Только два года в период с шестьдесят седьмого по семьдесят восьмой год я смог полностью посвятить себя писательству; тем не менее за одиннадцать лет я написал и опубликовал четыре романа.

Был еще один год, когда я не преподавал и не вел тренировок по борьбе. В тот год я целиком сосредоточился на киносценарии по своему первому роману «Освободите медведей». Тогда я ни разу не получил деньги в установленные сроки. Я слал отчаянные телеграммы из Вены в Лос-Анджелес, умоляя перевести мне очередную часть гонорара. Но что еще хуже — работа над сценарием отнимала все мое время и второй роман застопорился. Между тем пять черновых вариантов сценария так и не превратились в фильм. Вывод: упомянутый год оказался в писательском плане куда менее плодотворным, чем годы, когда я совмещал писательство с преподаванием и тренерской работой.

Примечание: стипендия, полученная от Национального фонда искусств и гуманитарных наук на завершение третьего романа, оказалась весьма скромной. Напрасно я рассчитывал, что на эти деньги моя семья из четырех человек сможет прожить все лето. Деньги я потратил на реконструкцию нашей единственной ванной комнаты, а сам устроился работать. Я не жалуюсь ни на ту летнюю работу, ни на Фонд искусств, который дал мне только то, что способен был дать.

От многих собратьев-писателей я слышал такое утверждение: писатель должен рассчитывать на себя и не зависеть от помощи университетов. По их мнению, писатель, зарабатывающий преподаванием, дабы освободить свое творчество от финансовых тягот, — это не настоящий писатель; он уклоняется от обязательств и оставляет пути для отступления. Что же касается моего собственного опыта, скажу: мне хотелось освободить свои произведения от диктата времени, от преждевременной публикации и от необходимости делать писательство средством заработка. Мне не приходилось оказываться в положении моих друзей, постоянно вынужденных прерывать работу над романом ради написания срочной статьи в журнал. Я не печатал сырых, недоработанных вещей из-за нужды в авансах и не страдал от гнета времени и денег.

Нынче ничто меня так не злит, как бесчувственные фразы преуспевающих писателей, которыми они, разъезжая по всей нашей стране, поучают слушателей писательских курсов и семинаров. В залах собираются хорошие авторы, вынужденные преподавать ради заработка. А их собратья по ремеслу, которым повезло стать авторами бестселлеров, с наслаждением бичуют университеты, являющиеся, по их мнению, «чрезмерно безопасными гаванями». Эти «мэтры» часто побуждают начинающих писателей жить на доходы от литературного труда и даже лицемерно предлагают «немного поголодать». Особенно противно слышать подобные лицемерные призывы, когда сам призывающий одет в дорогой, идеально сшитый костюм и когда у него заключены контракты с двадцатью пятью иностранными издательствами на переводы его романа.

Для писателей нашей страны курсы писательского мастерства — экономическая необходимость. Писателям-преподавателям они дают заработок, позволяющий им писать и дальше. А для тех немногих студентов, которые по-настоящему извлекают для себя пользу, обучаясь на таких курсах, они являются своеобразным двойным подарком. Студенты слышат слова одобрения и поддержки и имеют дополнительное время для собственного творчества. И то и другое нужно писателям, особенно молодым.

Тут есть еще одна особенность. Далеко не каждый писатель может и должен преподавать в местах вроде Писательской мастерской или на различных курсах писательского мастерства. Эта работа требует определенного уровня общительности, а многие знакомые мне писатели слишком чопорны или нелюдимы. Некоторым из них становится очень неуютно в присутствии «молодых людей». Еще больше тех, кому просто не вынести всевозможных мерзостей, укоренившихся в структуре отделений и факультетов английского языка и литературы.

В Уиндеме я был членом отделения английского языка и литературы. Так вот, один из профессоров заявил, что к голосованию по вопросам учебного процесса нельзя допускать тех, у кого нет ученой степени. Я был единственным, кто не имел этой степени. Мне пришлось выгораживать себя. Я даже польстил коллегам, назвав написание диссертации «внушительным достижением». Я посчитал необходимым сообщить им, что вскоре опубликую свой первый роман и это можно будет считать работой, равнозначной их диссертациям. А пока роман не опубликован, я не смею претендовать на участие в голосовании.

Мне казалось вполне уместным сообщить им, что затем я намерен написать второй роман, третий, а если получится — то и множество других. Это должно укрепить мое право голосовать и дать мне дополнительные права. Моя речь была выдержана в юмористических тонах, поскольку я уповал на чувство юмора собравшихся. Как это ни удивительно, но мои доводы были встречены без тени юмора. Мне вновь сухо напомнили, что в голосовании могут участвовать только те, у кого есть степень доктора философии. Сообщество узколобо защищало свои правила.

Многие знакомые мне писатели скорее согласятся без передышки писать статьи для журналов и газет, чем сталкиваться с помпезным идиотизмом академических кругов. У меня все обстояло по-иному. Я рано вставал, чтобы успеть поработать над романом (дети в доме очень этому способствуют). Потом я отправлялся на занятия со студентами. На преподавательских собраниях я думал о чем угодно, только бы не слушать длиннющие и скучнейшие речи. Потом — борцовский зал, где на два часа я забывал обо всем, кроме борьбы. К счастью для себя, я не торопился поскорее окончить роман. Я избегал контактов с профессорами и преподавателями, известными своей одиозностью и нетерпимостью к писательской братии. Вывод: обычно писатели вынуждены зарабатывать на жизнь иными способами, а не писательским трудом, чего бы им страстно хотелось. И эта ситуация с течением времени ничуть не стала лучше, если не считать нескольких счастливчиков вроде меня.

Мой первый роман

В тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году мне авансом выплатили семь с половиной тысяч долларов за мой первый роман, который годом позже выпустило издательство «Рэндом хаус». Моим редактором был Джо Фокс. Он и по сей день остается моим «главным» редактором в этом издательстве. Мистер Фокс рассказывал мне, что сейчас начинающий литератор такого уровня и подающий такие надежды, какие подавал я со своим романом «Освободите медведей», получает первый гонорар в размере двенадцати с половиной тысяч. (Ричард Сивер, мой редактор в издательстве «Аркада», оспаривает это утверждение, считая, что и сейчас издательства платят начинающему автору в среднем все те же семь с половиной тысяч.)

В шестьдесят восьмом году моя семья (я, жена и малолетний ребенок) могла прожить на этот гонорар почти год. Но если бы я бросил преподавать и перестал вести тренировки, то был бы вынужден сразу же браться за второй роман, подгоняемый поставленными сроками. Такая спешка меня вовсе не устраивала. Я продолжал преподавать, вел тренировки и писал второй роман. Затем — третий и четвертый. Без всякой спешки.

Поверьте мне: в шестьдесят восьмом году для семьи из трех человек было куда вероятнее прожить год на семь с половиной тысяч долларов, чем сегодня — на двенадцать с половиной. Так что сумма «среднего гонорара», названная Джо Фоксом, правильная. А как же продавался мой первый роман «Освободите медведей»? Было продано около восьми тысяч экземпляров — хороший показатель для тех лет. Мы с мистером Фоксом не ожидали столь успешной продажи. Сегодня первый тираж аналогичного романа составляет от семи с половиной до десяти тысяч экземпляров. Однако стоит принять во внимание: нынче продажа восьми тысяч экземпляров не создаст у автора и редактора того ощущения успешности, какое мы с Джо Фоксом испытывали в шестьдесят девятом году.

(Я не ожидал, что десять лет спустя публикация романа «Мир глазами Гарпа» позволит мне жить на литературные гонорары. Я не скучаю по преподаванию: это была тяжелая работа, отнимавшая много времени. Но это была честная, достойная работа, полезная моим студентам… хотя бы некоторым из них.)

В частной беседе я спросил мистера Фокса: опубликовал бы он сегодня «Освободите медведей», если бы ему принесли этот роман? Мой друг Джо обычно не мешкает с ответами. А тут он задумался, потом сказал:

— В общем-то, да, но…

Думаю, он не хотел напрямую говорить «нет».

Два моих чемпиона

В течение одиннадцати лет я преподавал литературное творчество в разных местах, пока вышедший роман «Мир глазами Гарпа» не освободил меня от этой необходимости. Но я не прекратил вести тренировки и вел их аж до тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, когда мне исполнилось сорок семь лет. Дело не в том, что тренерская работа нравилась мне больше преподавания. Причины были разные, но самой главной оставался успех двух моих старших сыновей в этом виде спорта. Они превзошли меня и по борцовским, и по спортивным качествам. Их тренировки значили для меня больше моих собственных скромных достижений на борцовском мате.

Колин (он учился в частной школе Нордфилд Маунт-Хермон) участвовал в ежегодном Лихайском турнире старшеклассников, где в восемьдесят третьем году завоевал титул всеамериканского чемпиона (весовая категория до ста пятидесяти двух фунтов). В том же году он выиграл чемпионат Новой Англии (класс А) в весовой категории до ста шестидесяти фунтов. По иронии судьбы, противник, которого он уложил на лопатки, был парнем из Эксетера. В результате голосования Колину присвоили звание «Выдающийся борец класса А». Он получил кубок мемориала Теда Сибрука. Я был бы счастливее, если бы живой Тед увидел достижения Колина. Тед видел его, но раньше, когда Колин лишь начинал заниматься борьбой.

— У него руки куда длиннее твоих, — сказал мне тогда тренер Сибрук. — Тебе нужно показать ему переворот с захватом рук сбоку.

К тому времени, когда Колин стал чемпионом обоих турниров восемьдесят третьего года, этим приемом он побеждал половину своих противников.

Рост Колина был шесть футов и полдюйма. Для борца средней весовой категории он считался высоковатым. Мне думается, его тренер руководствовался благими, но ошибочными намерениями. Он заставил моего старшего сына заниматься поднятием тяжестей, чтобы Колин перекочевал в категорию до ста семидесяти семи, а затем и до ста девяноста фунтов. У Колина для этого не было природных данных; он оставался рослым борцом средней весовой категории. Сегодня, когда ему тридцать, он вообще не заглядывает в зал отягощений и любит гонять на горном велосипеде. Он весит сто семьдесят пять фунтов и выглядит очень худощавым.

Его младший брат Брендан, как и я, находился в легкой весовой категории, но превзошел меня ростом. Рост Брендана — пять футов одиннадцать с половиной дюймов, но мой сын настолько тощ, что кажется, будто его рост все шесть футов. (Мой рост — пять футов восемь дюймов, «нормальный» для легкой весовой категории.) Не стану подчеркивать тот факт, что оба моих сына росли в борцовских залах и кувыркание на матах стало для них второй натурой. Помню, что Брендан и ходить учился на мате. Но если для Колина участие в соревнованиях началось только в старших классах, Брендан успел выиграть шесть чемпионатов Новой Англии в классе юниоров. (Свой первый турнир он выиграл, имея вес восемьдесят два с половиной фунта.) К тому времени, когда он начал выступать за вермонтскую Академию,[29] другие борцы и в особенности тренеры внимательно присматривались к нему. Всех интересовало, подтвердит ли он репутацию младшего брата Колина Ирвинга. Для Брендана это превратилось в тяжкую ношу: в отличие от старшего брата травмы так и охотились за ним.

Только поступив в Академию, Брендан завоевал третье место в классе А турнира Новой Англии, что явилось хорошим окончанием его неудачного сезона. Турнир проходил всего через месяц после перенесенной Бренданом операции (он повредил коленный хрящ). Брендан пропустил большую часть сезона восемьдесят седьмого года. В восемьдесят восьмом году ему прочили второе место в турнире класса А. Весь сезон Брендан провел без поражений (точнее, почти без поражений, но эти два проигрыша были вызваны его травмами). В полуфинальных состязаниях мой сын вновь травмировал то же колено и потерпел поражение от парня, которого ранее победил. Травма вынудила его покинуть класс А. Тем же летом на соревнованиях в лагере Военно-морской академии в Аннаполисе Брендан опять повредил все то же колено. Остаток лета и осень он провел на физиотерапевтических процедурах.

Помню, что Колин, перейдя в статус старшеклассника, проиграл финальные состязания класса А, причем этого противника он легко побеждал в других состязаниях. Победа в турнире досталась ему, только когда он учился в выпускном классе. Выпускной класс для Брендана начался скверно. Отслоение дельтовидной мышцы и разрыв сухожилия вращающей мышцы исключили его из состава участников Рождественского турнира. В восемьдесят девятом году Брендан был капитаном борцовской команды Академии, однако основную часть сезона провел на скамье зрителей. Когда плечо зажило, он успел провести три матча (и победить во всех трех), затем опять на три недели выбыл из строя (вспышка мононуклеоза). В довершение к этим бедам ему выбили передний зуб.

За неделю до чемпионата Новой Англии (класс А) Брендан состязался в частной школе Сент-Пол (Конкорд, штат Нью-Гэмпшир). Его противник, местный парень, явно проигрывавший состязание (Брендан провел серию переворотов с захватом рук сбоку), вдруг согнул моему сыну два пальца на правой руке и сломал их в области больших суставов. Это было явным нарушением правил (можно сгибать все четыре пальца или ни одного) и принесло Брендану победу. Но цена победы оказалась слишком высокой. Ко времени турнира пальцы, естественно, не успели срастись, и Брендану пришлось выступать с травмированной правой рукой.

На том состязании моему сыну не только нанесли травму, но и попытались его оклеветать. Мать проигравшего парня стала оспаривать судейское решение, хотя налицо было грубое нарушение правил. Если в результате запрещенного захвата борец получает травму, победа достается ему. Однако эта мамаша утверждала, что Брендан травмировал пальцы еще до состязания. Она видела лейкопластырь на одном из пальцев. (Перед тем как отправиться на взвешивание, Брендан стал счищать лед с ветрового стекла машины и содрал кожу на пальце.) Я едва удержался от желания послать крикливой мамочке видеокассету с записью поединка. Там было ясно видно, как борец из Сент-Пола ломает Брендану пальцы. Другой рукой Брендан указывал на сломанные пальцы, желая привлечь внимание судьи. Судья принял правильное решение, однако он должен был заметить, что противник Брендана применяет запрещенный прием. Тогда травмы можно было бы избежать.

Учитывая обилие травм и малое количество состязаний, проведенных Бренданом в сезоне восемьдесят девятого года, отборочная комиссия чемпионата Новой Англии по классу А не прочила ему призовых мест. В его весовой категории (до ста тридцати пяти фунтов) было несколько борцов с лучшими результатами. Я три года проработал в вермонтской Академии: первый год помощником тренера, а в течение двух последних сезонов Брендана был главным тренером. Видя положение, в каком оказался младший сын, я подумывал, не переместить ли его в категорию до ста сорока фунтов. В прежние годы Брендан побеждал борцов этой категории. К тому же в турнире восемьдесят девятого года эта весовая категория была представлена слабее. Однако Брендан, который и в раннем детстве отличался восхитительным упрямством, говорил, что его категория — до ста тридцати пяти фунтов, и он даже слышать не хотел о перемещении. (Никто из борцов не жаждет повысить свою весовую категорию.)

Турнир восемьдесят девятого года проходил в Эксетере, в новом спортивном зале, где я ни разу не боролся. (Даже не представляю, для чего теперь используется наша «яма».) При своем звучном названии — вермонтская Академия — сама школа была небольшой. В том году я собрал хорошую команду. По рейтингу мы заняли третье место, пропустив вперед значительно более крупные школы Дирфилда и Эксетера. До финала дошли трое наших борцов и двое из них победили. Одним из чемпионов был Брендан. В четвертьфинале он победил парня из школы Нордфилд Маунт-Хермон (четвертого по значимости в их команде), в полуфинале — борца из Гайда (первого по значимости). Финальная его схватка происходила с противником из Вустера (вторым по значимости). В полуфинальных схватках Брендан опять сломал пальцы и между раундами держал руку в ведерке со льдом.

На этот турнир пришел Том Уильямс (через три года он умер от рака). Приехал Колин. Приехала моя жена Дженет. В течение двух лет она не пропускала ни одного состязания с участием Брендана и делала множество фотографий. (Тогда их количество казалось мне излишним. Но чем больше времени проходит, тем больше я благодарен ей за каждый снимок.) Из Флориды приехала моя мать. Приехал посмотреть на борьбу Брендана и мой бывший сокурсник по Эксетеру Чарльз Крулак по кличке Зверь — ныне генерал Крулак. В прошлом году Чак видел Брендана на турнире «Лейк Риджин» (теперь он называется «Северный турнир Новой Англии»). Генерал Крулак пообещал приехать и на следующий год, но только если Брендан даст ему слово, что победит в турнире. Брендан дал слово и сдержал его. (Честно говоря, я и не сомневался в возможностях младшего сына. Но из-за всех его травм я начал сомневаться, сумеет ли он эти возможности реализовать.)

Трудно подсчитать время, проведенное мною на состязаниях. Еще больше времени я провел на тренировках в различных штатах и городах. После Эксетера, Питсбурга, Айовы и Уиндема я тренировал ребят в колледже Амхёрста, в букингсмской школе Брауна и Николса. Я работал в Гарварде, в нью-йоркском Атлетическом клубе, в школе Нордфилд Маунт-Хермон и, естественно, в вермонтской Академии. Это было превосходное завершение… Моя борцовская карьера и должна была закончиться в Эксетере, где она началась. Я знал, что иногда буду заглядывать в борцовские залы, что еще буду надевать борцовские туфли — хотя бы для разминки с Колином, Бренданом или с кем-нибудь из своих сверстников. Однако в новом спортивном зале Эксетера моя карьера борца и тренера закончилась.

Я проводил наших борцов до школьного автобуса и попросил моего помощника Майка Кеннеди и ребят простить меня за то, что в этот, последний раз не поеду вместе с ними. Мне хотелось вернуться в Вермонт на машине Колина, проведя часы пути вместе с моими сыновьями. Ехать предстояло долго. Мы еще находились в пределах Нью-Гэмпшира, когда Колина оштрафовали за превышение скорости. Незадолго до этого он вдохновенно рассказывал нам, какой замечательной антирадарной системой теперь оборудована его машина. Однако штрафной талон вызвал у нас только смех. Главное, Брендан, как прежде и его брат, выиграл турнир Новой Англии в классе А. Это была счастливейшая ночь в моей жизни.

Мое последнее взвешивание

Думаю, я мог бы и захандрить, сожалея о том, что моя карьера борца не имела даже половины успеха, с каким завершилась моя тренерская карьера. Но я не стану этого делать. Я считаю себя счастливчиком. Достижения детей всегда доставляли мне больше удовольствия, чем мои собственные. Я восхищаюсь своими детьми и пытаюсь ни к чему их не принуждать. Вместо этого я принуждаю самого себя.

В семьдесят шестом году мой роман «Мир глазами Гарпа» заметно буксовал. У меня были готовы три первые главы, однако я никак не мог решить, кто станет главным героем — Гарп или его мать. Я подал заявление в Фонд Гугенхейма с просьбой дать мне стипендию и еще не знал, что получу ее. В прошлый раз мне отказали. Я преподавал в женском колледже Маунт-Холиок (городок Саут-Хедли, штат Массачусетс) и тренировался в борцовском зале колледжа Амхерста.

Тренером в Амхерсте был тогда Генри Литлфилд, тяжеловес, любивший все величественное. Он отличался не только внушительной фигурой, но и внушительным красноречием. Генри обладал превосходным чувством юмора. Более того, он был настоящим весельчаком. Я бы назвал его человеком эпохи Возрождения. Таких людей встретишь нечасто, особенно среди тренеров по борьбе. Поэтому обстановка в борцовском зале, стараниями Генри, была одновременно напористой и веселой. Редкое и труднодостижимое сочетание.

Я жил в преподавательском доме, рядом со спортивным комплексом Маунт-Холиок. У Колина и Брендана для игр был громадный «двор», а также бассейн колледжа, где они плавали. Свои занятия я строил так, чтобы рано утром побегать или поупражняться с поднятием тяжестей. В середине дня я выкраивал пару часов для работы над романом. Вечером, когда дети укладывались спать, я возвращался к писательству. Во второй половине дня я обычно ездил в борцовский зал Амхерста и часто брал с собой Колина. В тот сезон ему было десять лет.

В начале сезона я весил сто шестьдесят два фунта и мечтал попасть на открытый турнир в Спрингфилдский колледж (штат Массачусетс). Турнир был намечен на межсезонный период. К тому времени я предполагал снизить вес до ста тридцати шести с половиной фунтов. Мне исполнилось тридцать четыре, и сгонять вес стало труднее, чем в юности. Через три месяца мой вес упрямо держался на отметке сто сорок два фунта, все остальное, как говорят борцы, было «просто водой». Действительно, все эти месяцы я не пил ничего, кроме воды. На завтрак я съедал грейпфрут с чайной ложкой меда, обычно добавляя к этому яблоко или банан. Мой ланч состоял из тарелки овсянки, чуть подслащенной кленовым сиропом, а обед — из рыбы на пару и овощей. Овощей я ел много.

За неделю до турнира мой вес опустился ниже ста сорока фунтов, но застопорился на ста тридцати восьми. Снизить его еще на полтора фунта и удалить «просто воду» я никак не мог. В довершение к этому я заболел бронхитом. Меня лечили антибиотиками, а они несовместимы с голодным желудком. Врач предложил одно из двух: либо нормально есть, либо отказаться от антибиотиков. Этого я сделать не мог, иначе боролся бы не с противником, а с бронхитом. Я пробовал обмануть желудок, добавив в рацион немного йогурта и обезжиренного молока. Самочувствие улучшилось, однако через пару дней я весил уже сто сорок пять фунтов. Вес в сто тридцать шесть с половиной фунтов оставался недосягаемой мечтой, хотя я знал, что это моя лучшая весовая категория. Следующей была категория до ста сорока девяти с половиной фунтов. Я приналег на овсянку, а к паровой рыбе с овощами добавил рис.

В Спрингфилде я весил (в одежде) сто сорок семь фунтов, причем перед взвешиванием я позавтракал. Остальные борцы этой категории взвешивались совершенно голыми и выдыхали из себя весь воздух, прежде чем встать на весы. Я старался не замечать, что потенциальные соперники находятся в лучшей форме, нежели я. Вдобавок я был облеплен лейкопластырем. Весь сезон я провел, выступая с вывихнутым пальцем: несколько раз подряд я умудрился вывихнуть большой сустав. Колин смотрел на меня и хмурился. Он только-только начал интересоваться борьбой и внимательно следил за процедурой взвешивания.

— О чем ты думаешь, Колин? — спросил я сына.

— Пап, у тебя вид, будто ты тянешь на сто тридцать шесть.

Мне и в голову не приходило, что турнир в Спрингфилде — мой последний турнир. Я не рассчитывал на чемпионский титул. Нет, я всего лишь надеялся выиграть один или два поединка и, возможно, занять какое-нибудь скромное место. Я даже не задумывался о том, насколько болезненно Колину видеть проигрывающего отца. Брендану той весной исполнилось шесть; он просто смотрел, как я состязаюсь, не думая о моих победах или поражениях. Но Колин был уже достаточно большим и понимал: проиграть незнакомому сопернику в борцовском поединке — совсем не то что проиграть другу пару сетов в теннис.

Своего первого соперника я бы назвал диким парнем. Мне сразу вспомнились слова Теда Сибрука: «Люди склонны переоценивать талант». Как борец парень был несомненно талантлив и очень опасен, однако он был глуп. В первом раунде я держался с предельной осторожностью. Я провел два надежных захвата, поскольку боялся, что противник применит бросок, ухватив меня за верхнюю часть туловища. Он явно намеревался это сделать, но мои захваты разрушили его замыслы. Опаснее всего этот неистовый дурень был в верхней позиции. Чувствовалось, он привык использовать ножные приемы, один из которых тут же применил ко мне. (К счастью, прием этот был не особо сильным: парень вообще намеревался согнуть мне ногу по-турецки.) Я вел со счетом 6:3, однако он сравнял счет, а я по-прежнему находился в нижней позиции. Противник вновь попытался подсунуть под меня свою ногу, но на этот раз я сумел прижать его голову к мату раньше, чем он — блокировать мою руку. Я применил самый обычный защитный прием. Тед Сибрук предупреждал меня: против борцов, умело действующих ногами, этот прием бесполезен. В данном случае мне повезло: противник хоть и уповал на силу своих ног, но действовал небрежно.

Поначалу я решил, что устроил парню сотрясение мозга, однако неистовому глупцу понадобилось всего сорок пять секунд, чтобы прийти в себя. Зато как он разозлился на меня! В спортивном поединке глупо злиться на противника, тем более что я действовал в рамках правил. Я использовал прием, которому научился у Теда Сибрука, а не у Клиффа Галлахера.

Судья остановил встречу, зафиксировав травму, однако не оштрафовал меня. Счет оставался ничейным: 6:6, а я по-прежнему находился внизу. После возобновления поединка «талантливый дурень» решил повторить свой маневр. Я повторил свой и вновь прижал его голову к мату. На этот раз он очухивался целую минуту, превысив допустимое время, в результате чего судья объявил победителем меня. Парень по-прежнему был зол. Он наверняка рассчитывал на победу, если бы не мои манипуляции с его головой. Я тоже думал, что у него были все шансы победить. Он отличался неутомимостью, но все дело портила его глупость. Я мысленно дал ему новое прозвище — «неутомимый дурень». Он заявил, что надеется поквитаться со мной в одном из утешительных состязаний. Такое вполне могло быть. Проигрыш на любом этапе (кроме финального) выталкивал меня на уровень утешительных поединков. Если «неутомимый дурень» будет одерживать там победу за победой, не исключено, что мы встретимся снова. Я искренне надеялся, что этого не случится.

(Анализируя промах своего противника, я вспомнил слова Теда Сибрука: «В этом приеме нет ничего опаснее половинчатости. Уж если ты подсунул под соперника ногу, тебе нужно за что-то ухватиться, иначе сам не заметишь, как он припечатает твою голову к мату».)

В раздевалке мой недавний соперник молотил руками по шкафчикам и лягал скамейки. После двух моих «припечатываний» у него сильно разболелась голова. Я старался держаться от него подальше, но он увязался за мной в соседнее помещение, куда я отправился сменить лейкопластырь на вывихнутом пальце.

— Не люблю, когда такие, как ты, трахают мне голову! — крикнул он мне.

В этот момент я почувствовал себя не борцом, а тренером, пытающимся успокоить рассерженного мальчишку. Я процитировал ему Теда Сибрука.

— А пошел ты! — услышал я в ответ.

Хорошо, что ему еще хватило ума не броситься на меня.

Я радовался, что ни Колин, ни Брендан не видели этой сцены. Они находились в зале вместе с Доном Хендри и его детьми. Заклеив палец, я вернулся в зал. В турнире участвовали и двое борцов из Амхёрста. В тот день я наблюдал за их поединками и даже помогал во время разминки.

Самым крепким противником в моей весовой категории был парень из Академии Береговой охраны. Он умело действовал ногами и обожал захваты на уровне бедра, против которых все мои привычные способы защиты оказывались бесполезными. Я знал: поединок с ним будет тяжелым. Здесь я допустил серьезный промах — забыл о другом противнике, с которым мне предстояло бороться в этом круге.

Тот был военным. Позже он рассказал мне, что служил в Германии и много занимался там греко-римской борьбой. Честно говоря, мне было все равно, где он служил: в Германии или в Нью-Джерси. Все мои мысли были о противнике из Академии Береговой охраны. Такая невнимательность лишний раз доказывала: моя карьера борца окончена и пора становиться тренером. В первом раунде я глупо попался на двух захватах, которых вполне мог избежать. Во втором я проигрывал ему всего три очка, но слишком рано запаниковал, неправильно провел захват, в результате чего оказался на спине. Мне удалось вывернуться, однако разрыв в очках достигал уже семи. Теперь я имел все основания для паники. Провести захват я не сумел — сигнал возвестил начало третьего раунда. Разрыв сократился до шести очков. Я снова вывернулся из захвата противника и провел свой. Ему назначили штрафное очко за затягивание времени. Вдобавок мне удалось получить еще одно очко за контроль над противником. Однако я прекрасно сознавал неравенство наших весовых категорий: противник был физически мощнее меня, и зачастую мне было просто его не сдвинуть. Я проиграл. Это был достойный поединок, но с первого же раунда я упустил инициативу. «Умственные ошибки», — любил говорить в таких случаях тренер Сибрук.

Я переместился на уровень утешительных состязаний и проиграл в первом же поединке. Поначалу счет был 2:1 в мою пользу, но затем противник применил ко мне захват, и я, даже не успев ахнуть, оказался на лопатках. На этом мое участие в турнире окончилось.

Пройдя в раздевалку, я обнаружил, что мой палец опять торчит в неестественном положении. Я даже не заметил, как снова вывихнул его. Местный тренер вправил вывих.

Я сидел на столе, держа левую руку в ведерке со льдом. В комнату вошел мой недавний противник — военный, служивший в Германии (я угадал: его часть находилась в Нью-Джерси). Он приложил лед к травмированной шее. Оказалось, в полуфинале он боролся с парнем из Академии Береговой охраны и проиграл. Теперь ему хотелось знать о моем последнем сопернике по утешительному поединку. Тот был из Спрингфилда. Я посоветовал армейцу остерегаться его хватов и внутренних подножек.

Я еще и тогда не думал, что это мой последний турнир. Чувствовал я себя нормально, хотя и злился на недавний проигрыш. Мы с военным пожали друг другу руки, и я пожелал ему успехов в дальнейших поединках. Дожидаться финальных состязаний в качестве зрителя мне не хотелось. Пора было сажать детей в машину и возвращаться домой. Меня тянуло выпить пива и съесть столько, сколько выдержит мой усохший желудок.

— Вы — достойный соперник, сэр, — сказал мне на прощание военный.

Слово «сэр» все во мне перевернуло. Оно подвело черту. Сам того не желая, парень нанес мне ощутимый удар. Думаю, он был лет на десять меня младше, но когда он назвал меня «сэром», я почувствовал себя старше, чем сейчас в свои пятьдесят три. Я ощутил себя просто стариком. Я, что называется, отсостязался. Тренируй других. Это все, что ты теперь можешь.

Через некоторое время я позвонил Теду Сибруку. (Это было за четыре года до его смерти. Он уже болел, но я даже не подозревал, насколько серьезно. Сомневаюсь, что и он сам об этом знал.) Я сообщил Теду результаты состязаний, сказал, что моя карьера борца окончена, и, конечно же, передал, как меня назвали «сэром».

— Ах, Джонни, Джонни, — засмеялся в трубку тренер Сибрук. — Разве ты забыл, что у военных принято на каждом шагу говорить «сэр»?

Тогда я почему-то об этом не подумал, но слова Сибрука ничего не изменили. Я по-прежнему ощущал, что военный из Нью-Джерси подвел черту под моей борцовской карьерой.

Вместе с турнирами для меня кончилось и обязательное взвешивание. За неделю до турнира я весил сто тридцать восемь фунтов. На турнире (в одежде) — сто сорок семь. Весной все того же семьдесят шестого года, после пасхального обеда, весы показали сто шестьдесят пять фунтов — мой «естественный» вес (сегодня я вешу сто шестьдесят семь фунтов).

Помню, как через двенадцать дней после победы Брендана в классе А мы отправились на остров Ангилья в Карибском море. В спортзале отеля я крутил педали велотренажера, а Брендан дурачился с искусственной беговой дорожкой. Включив максимальную скорость, он пытался запрыгнуть и удержаться на движущейся ленте. В раздевалке стояли весы. Прежде чем идти плавать в бассейн, Брендан разделся и взвесился. Всего двенадцать дней назад он весил сто тридцать четыре с половиной фунта. А здесь весы показывали сто пятьдесят два.

Этому событию уже шесть лет. Не далее как вчера я позвонил Брендану в Колорадо.

— Сколько ты весишь? — спросил я сына. (Борцы всегда задают этот вопрос.)

Брендан положил трубку рядом с аппаратом и отправился взвешиваться. У него был включен телевизор. Я слышал голос диктора — по Си-эн-эн шел выпуск новостей.

— Сто пятьдесят два, — сообщил мне вернувшийся Брендан.

(Сейчас, когда я это пишу, моему третьему сыну Эверетту, родившемуся в октябре девяносто первого, три с половиной года. Он весит тридцать один фунт. По моим наблюдениям, рост Эверетта выше, чем у детей его возраста, а вес — ниже, чем должен быть при таком росте. У мальчика очень крупные руки. Если мои предположения верны — у меня растет будущий борец в средней весовой категории.)

Всего лишь человек

Многие совершенно не понимают моего увлечения борьбой. Даже друзья. С Джоном Чивером я сдружился, когда мы оба преподавали в Писательской мастерской. Мы с ним оказались поклонниками итальянской кухни и вечерами по понедельникам собирались у меня, чтобы посмотреть очередную трансляцию футбольного матча и съесть по хорошей порции пасты. Однажды Чивер написал Аллану Гурганусу: «Джон неизменно поражает меня, в который раз рассказывая, как он опечалился, осознав, что его капитанство в борцовской команде Эксетера — это краткий миг славы».

Чивер нередко бывал потрясающе точен в своих суждениях и оценках. Помню, он указал мне на слабое место нескольких моих романов, где слишком подробно описывалось, как люди едят и занимаются сексом. По мнению Чивера, тем и другим лучше наслаждаться самому, чем читать в романе. Однако он совсем не понял, чем именно я был «опечален», говоря о борьбе. Я никогда не стремился к спортивной славе. Тренировки, состязания, турниры доставляли мне непередаваемую радость, и вот она никогда не была для меня «кратким мигом». Я давно уже не состязаюсь, давно не тренирую других, а борцовская дисциплинированность осталась. (Моя борцовская жизнь на одну восьмую состояла из таланта и на семь восьмых — из дисциплины. То же самое я с полным основанием могу сказать и о моей писательской жизни.)

Я не склонен жаловаться на свои спортивные травмы, повлекшие операции на обоих коленях, правом локте и левом плече. Из четырех операций серьезной была только операция на плече. Отслоение сухожилия вращающей мышцы — не шутка. Но даже эти травмы вызывают у меня приятные и отнюдь не «мимолетные» воспоминания. Первую коленную травму (разрыв хряща) я получил в восемьдесят четвертом году, в перерывах между состязаниями турнира НССА. Турнир проходил в Нью-Джерси, в спортивном комплексе «Мидоулендс». Мы с Дж. Робинсоном решили тогда «подурачиться на мате». Второе колено я растянул через четыре года. Я боролся в вермонтской Академии с одним из товарищей Брендана по команде — хорошим парнем по имени Джо Блэк. (Кстати, Джо трижды становился чемпионом Новой Англии в классе А, в категориях до ста шестидесяти фунтов и до ста семидесяти одного фунта.) В «промежутке» между коленными травмами я травмировал локоть. Это произошло в нью-йоркском Атлетическом клубе, где я тренировался с Колином. А вот с плечом все обстояло сложнее. Отслоение сухожилия вращающей мышцы не было, строю говоря, спортивной травмой. Думаю, мое плечо получило достаточное количество микротравм и однажды не выдержало, заявив об этом отрывом сухожилия от плечевой кости. Мы с Эвереттом пришли покататься с ледяной горки (ему тогда было два года). Первое скатывание стало последним. Я поскользнулся и упал. Делая все, чтобы не придавить собой сына и защитить его от падения, я приземлился на левое плечо. Эверетт упал мне на грудь и отделался легким испугом. (Тренер Сибрук напомнил бы, что мне лучше удавались движения, где ведущим было не левое, а правое плечо.)

Уверен: борьба научила меня большему, чем Писательская мастерская. Хорошие произведения получаются в результате правки и шлифовки написанного. Хорошие борцовские результаты достигаются неустанным повторением движений, пока те не приобретут автоматизм и не сделаются второй натурой борца. Я никогда не считал себя «прирожденным» писателем и уж тем более не думал о себе как о «прирожденном» спортсмене. Я не назову себя даже хорошим спортсменом. Что касается моего писательства, то я — хороший переписчик. Мне еще ничего не удавалось с первого раза. Я просто умею переделывать написанное и переделываю.

Я продолжал вести тренировки и после того, как они перестали быть для меня средством заработка. Тренировки меня не утомляли и никогда не отнимали столько времени, сколько уходило на преподавание. В основном я работал в частных средних школах. Там борьба является сезонным видом спорта. Время, проведенное в залах и в дороге, когда мои команды ездили на очередные соревнования, никоим образом не отражалось на моей писательской работе. Наоборот, тренировки становились для меня «бегством» от писательства. На занятиях по литературному творчеству, когда я обязан был «учить» других писать, тратилось много сил, необходимых мне для своих собственных романов.

У тренеров в любом виде спорта появился надежный помощник — портативная видеокамера. Насколько я знаю, аналогичных помощников в деле обучения литературному творчеству нет. Приведу пример. У меня в команде был тяжеловес (сто восемьдесят девять фунтов). Он проигрывал поединок за поединком из-за своей невнимательности: сползал с мата или оказывался в таком положении, когда соперник легко утыкал его физиономией в мат. Я терпеливо объяснял ему ошибки, терпеливо рассказывал, как надо держаться, чтобы свести поединок хотя бы к ничьей.

— Да что вы, тренер, — уныло возражал мне парень. — Я совсем не растопыриваю локти. Они у меня прижаты к бокам. Честное слово, это мой противник сделал что-то такое.

Раньше мне оставалось бы терпеливо ждать, пока этот упрямец прислушается к моим словам. А тут — я просто собрал своих ребят и прокрутил им видеозапись. И тяжеловес, под смешки товарищей по команде, смотрел на все свои промахи и ляпы. Он видел расставленные локти, сползание с мата и многое другое. Я прокручивал запись несколько раз, пускал в замедленном темпе, делал стоп-кадры. После этого парню было уже бесполезно со мной спорить. Конечно, он мог упрямиться и дальше, но видеокамера сделала мою критику наглядной.

В Писательской мастерской или на других курсах нет устройства, которое сделало бы наглядной преподавательскую критику. Нередко работа, полная смысловых и стилистических ошибок, вызывала восхищение студенческой аудитории. Автор был больше склонен прислушиваться к мнению сокурсников, чем к словам преподавателя. Мои критические замечания не всегда воспринимались должным образом. Помню, я сказал одной студентке:

— Вы пишете, что отец, зажав в зубах яблоко, стоял и мочился на передний бампер машины своей тещи, как вдруг упал замертво… Простите, мне очень трудно вообразить такое.

Студентка со слезами на глазах стала уверять, что сцена списана с натуры, что именно так окончил дни ее собственный отец. Дальше последовало мое пространное и, по сути, бесполезное объяснение, что «реальная жизнь» в произведении должна выглядеть правдоподобной. Если где-то, когда-то такое однажды действительно случилось, этот факт еще не делает и не сделает историю правдоподобной. Вот здесь-то писателю и требуется воображение, чтобы строить сюжет пусть на выдуманных, но правдоподобных деталях, а не вставлять в текст экзотические реальные события, в которые читатели не поверят.

Все это трудно втолковывать студентам, укорененным в социальном реализме, и молодым писателям, чье воображение не способно вырваться из автобиографических рамок. Очень и очень многие начинающие авторы считают свой первый роман не чем иным, как слабо замаскированным пересказом событий их собственной жизни вплоть до сегодняшнего дня.

В равной степени попытки молодых писателей избежать автобиографичности в своих произведениях далеко не всегда бывают успешными. У меня в Айове был замечательный студент. Потом он получил степень в какой-то редкой области науки (я не могу ни написать, ни правильно произнести ее название). Он написал вполне законченный, четко выстроенный рассказ о званом обеде, увиденном глазами… хозяйкиной вилки.

Если вы находите это очаровательным, мне остается только умолкнуть. Студенты были без ума и от рассказа, и от молодого гения, написавшего его. Мое слишком уж заметное безразличие к «вилочной» истории они расценили как оскорбление в адрес не только автора, но и их всех. Почти всех, поскольку меня спас тот, от кого я меньше всего ожидал помощи. Обычно этот студент не принимал участия в обсуждениях. Он был индийцем из штата Керала, набожным христианином. Из-за его акцента и того, как он строил фразы, к нему относились снисходительно: человек пытается освоить чужой язык и еще писать на нем. Но это было не так. Английский был его родным языком; он хорошо говорил и писал по-английски. Просто у него была иная манера произносить слова и строить фразы, что и вызывало снисходительное отношение других студентов.

Среди моря похвал в адрес «вилочной» истории, где безнадежно тонули мои «но», среди ликующего гула молодых литераторов (для них это был праздник) индийский христианин из штата Керала сказал:

— Пожалуйста, извините меня. Возможно, если бы я был вилкой, этот рассказ меня бы потряс. К сожалению, я всего лишь человек.

С того дня и, наверное, навсегда бразды преподавания должны были бы перейти к нему. Во всяком случае, все мое внимание отныне должно было бы сосредоточиться исключительно на нем. Однако этот индиец стал не писателем, а врачом. Пишет он лишь на рождественских открытках, которые исправно присылает мне каждый год вместе с фотографиями его увеличивающейся семьи. Под строчками поздравлений четким, разборчивым почерком он обязательно пишет: «По-прежнему всего лишь человек».

Я тоже посылаю ему рождественские открытки с припиской: «Пока еще не вилка».

(Где бы я ни преподавал, я всегда говорил студентам: «В белом листе бумаги, ожидающем вашей первой фразы, есть нечто удивительное и пугающее. Этому белому бумажному прямоугольнику совершенно нет дела до вашей репутации или ее отсутствия. Чистый лист не читал ваших предыдущих произведений; он не восхищается вашими прежними удачами и не высмеивает ваши провалы. В этом и заключается волнующее чудо и страх перед началом. Я имею в виду каждое начало. Это состояние, когда самый опытный преподаватель вновь и вновь становится студентом».)

Ну а как сложилась судьба автора рассказа о вилке? Где он теперь? Думаю, что в Бостоне. Важнее, что он не оставил литературу. Он стал публикуемым автором, и хорошим. Мне очень понравился его первый роман. Я был особенно рад убедиться, что героями романа он сделал людей, а не вилки, ложки и ножи.

Увы, все эти по большей части приятные воспоминания не должны скрывать печального факта. Многим студентам я наверняка казался кем-то вроде Нельсона Олгрена. Уверен, я задевал чувства молодых писателей, оказавшихся серьезнее и талантливее, чем мне тогда думалось. Но как Нельсону Олгрену не удалось навредить мне своей грубой и не всегда справедливой критикой, так и я, думаю, не причинил вреда настоящим писателям. Как-никак, настоящие писатели лучше приспособлены к тому, что окружающие их не понимают.

Когда такое происходит со мной, я просто напоминаю себе слова Теда Сибрука: «То, что ты не слишком талантлив, — еще не конец жизни».

«Воображаемая подружка» (1995)

От автора

Несколько страниц этих воспоминаний я взял из своего письма к Джону Бейкеру, выпускающему редактору из «Паблишерс уикли». Часть моего письма Джон включил в свою статью от пятого июня девяносто пятого года. Фрагменты моих воспоминаний о Доне Хендри взяты из посвященного ему некролога, написанного мною осенью девяносто пятого года для «Эксетер бюлитин». Отрывок из «Воображаемой подружки» появился опять-таки осенью того же года в журнале «Ньюйоркер».

Я благодарен Деборе Гаррисон из упомянутого журнала и своей жене Дженет за их редакторскую работу над ранним вариантом моих биографических заметок. Тогда название было другим — «Наставники» («Mentors»). Вы не поверите, но «борцовская» часть занимала там менее десяти страниц! Дебора и Дженет, что называется, взяли меня в оборот. «Ты что, издеваешься? Где тут борьба?»

Причина появления нынешнего варианта воспоминаний такова. Незадолго до Рождества тысяча девятьсот девяносто четвертого года я перенес операцию на плече. Я был совершенно не готов к тому, чтобы по несколько часов в день и в течение нескольких месяцев восстанавливать плечо. Я знал, что хирург немного поработает пилой в области акромиально-ключичного сустава. Знал я и о разрыве сухожилия вращающей мышцы. Однако я не знал, что сухожилие отслоилось от плечевой кости. Не знал об этом и хирург, пока не приступил к операции.

Физиотерапевтические процедуры длились по четыре часа в день. И так — четыре месяца. Я собирался после Рождества начать новый роман, однако состояние, в котором я поневоле оказался, этому не способствовало. У меня скопилось около двухсот страниц заметок к роману; я сочинил «неплохое» первое предложение, но восстановление плеча все равно оттягивало на себя и внимание, и мысли.

В один из январских дней девяносто пятого года я сидел в кабинете жены и докучал ей своим присутствием. Я транжирил чужое время, отвлекая Дженет и ее помощницу от работы, совал нос в груды рукописей, ждущих прочтения (обычное зрелище в кабинете любого литературного агента). Мне совсем недавно сняли швы, и я только-только начал посещать физиотерапевтические процедуры. До снятия повязки с левой руки было еще далеко. Словом, я откровенно скучал.

Дженет не любит, когда я торчу в ее кабинете.

— Почему бы тебе не потопать отсюда? — спросила она. — Иди и займись романом.

— Я не могу писать роман одной рукой, да еще после четырех часов процедур, — ответил я самым несчастным тоном, какой мне удалось придать своему голосу.

— Тогда напиши воспоминания или что-нибудь в этом роде, — предложила Дженет. — Только исчезни из моего кабинета.

Я поставил себе цель: за четыре месяца написать биографические заметки объемом сто страниц. Работа заняла пять месяцев, а число страниц в законченной рукописи равнялось сто одной, не считая фотографий.

Таким образом, зима девяносто пятого года ушла у меня на восстановление (я не оговорился, апрель в Вермонте — зимний месяц). Утром я отправлялся к физиотерапевту. Эта женщина производила разные манипуляции с моим плечом. Она прописала мне упражнения на растяжки и занятия с отягощениями, которые я выполнял днем. В послеполуденные часы я писал воспоминания, затем, ближе к вечеру или ранним вечером, шел в свой борцовский зал выполнять предписания физиотерапевта.

Расскажу немного о «своем» борцовском зале. Он находится в двадцати пяти футах от моего кабинета в вермонтском доме. (Между кабинетом и залом нечто вроде раздевалки: туалет, три раковины, две душевые кабины и сауна.) Борцовский мат у меня практически настоящий и соответствует установленным правилами стандартам. В одном конце зала висит с десяток разнокалиберных канатов для лазанья, в другом — уголок для работы с отягощениями. Там располагаются две стойки для поднятия штанги и третья, со всевозможными гантелями. У меня есть велотренажер, беговая дорожка; на полках полно разных наколенников, налокотников и защитных шлемов. Рулончиков лейкопластыря столько, что я мог бы ими торговать. Ну и конечно, борцовские туфли: дюжина пар почти одного размера (у Брендана нога чуть больше моей, а у Колина — чуть больше, чем у Брендана).

По стенам развешано свыше трех сотен фотографий. Моих там не очень много, а снимков Эверетта — и того меньше. Куда вешать его будущие фото — пока вопрос. На большинстве снимков — Колин и Брендан, снятые со схемами состязаний на турнирах, где они победили. В нашем «уголке славы» собрано двенадцать медалей, пять кубков и именная табличка. Из всего этого мне принадлежит только она. Я не получал ни медалей, ни кубков, потому что ни на одном турнире, ни на одном чемпионате никогда не занимал призовых мест.

Честно говоря, я не «выигрывал» этой таблички. В девяносто втором году мою кандидатуру выбрали в числе первых десяти членов для «Зала выдающихся американцев». Отбор проводил комитет Национального зала борцовской славы в Стиллуотере, штат Оклахома. Отнюдь не все «выдающиеся американцы» были выдающимися борцами (лишь некоторые из них). Нас избрали за достижения в других областях и за то, что все мы занимались борьбой.

Я имею честь быть членом Национального зала борцовской славы. Правда, меня немного смущает, что попал я туда через «заднюю дверь» — то есть не за свои борцовские или тренерские достижения. Однако мне оказали большую честь, позволив занять место рядом с такими выдающимися борцами и тренерами, как Джордж Мартин, Дейв Маккаски, Рекс Пири и Дэн Гейбл.

Возможно, вас удивит, что в число «выдающихся американцев», избранных Национальным залом борцовской славы, вошли Керк Дуглас и генерал Герберт Норманн Шварцкопф. Странно, что в этот список не включили моего собрата-писателя Кена Кизи, чьи борцовские достижения были гораздо выше моих. Он и сейчас входит в десятку лучших борцов Орегонского университета, который окончил в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году (почти все из этой десятки сделали блестящую карьеру). В тысяча девятьсот восемьдесят втором году, в возрасте сорока семи лет, Кизи победил в чемпионате Любительского спортивного союза в весовой категории до ста девяноста восьми фунтов.

Я подозреваю, что когда сенат утвердит Чарльза Крулака по кличке Зверь в звании полного генерала, то нового командующего корпусом морской пехоты (сейчас Крулак входит в состав Объединенного комитета начальников штабов) обязательно сделают членом «Зала выдающихся американцев» в Стиллуотере. Газета «Нью-Йорк таймс» как-то назвала Крулака «маленькой динамо-машиной». В Эксетере он выступал в категории до ста двадцати одного фунта, в Военной академии — до ста двадцати трех фунтов. Во время двух своих командировок во Вьетнам Чак был командиром батальона и командиром полка. В дальнейшем он служил на Окинаве в должности начальника школы, где готовили солдат для противодействия партизанской войне, потом — на базе в Квонтико, штат Виргиния. Незадолго до своего назначения на пост командующего корпусом морской пехоты США Крулак командовал на Тихом океане контингентом в восемьдесят две тысячи морских пехотинцев и шестью сотнями боевых самолетов. (В случае войны в Корее или Персидском заливе генерал Крулак взял бы на себя командование всеми нашими военно-морскими силами в тех регионах.) Однако в Национальном зале борцовской славы Чак Крулак, скорее всего, будет испытывать те же чувства, что и я, а именно — ощущать, что ему оказали незаслуженную честь.

Моя именная табличка из Национального зала борцовской славы занимает весьма скромное место на одной из полок и, как мне кажется, робеет, поглядывая на заслуженно завоеванные спортивные награды моих сыновей. Я привожу здесь столь подробное описание моего борцовского зала и называю расстояние, отделяющее его от моего кабинета, чтобы вы поняли: расстояние между писательством и занятиями борьбой никогда не было велико. Зимой девяносто пятого года, когда я писал «Воображаемую подружку», оно равнялось всего двадцати пяти футам.

В течение четырех месяцев я в основном не выходил за пределы этого двадцатипятифутового пути. Но я не был абсолютным затворником. В середине марта мы с детьми ездили в Аспен, штат Колорадо. Там мы провели почти неделю. Кататься на лыжах я не мог. Я ходил в местный спортзал и выполнял все упражнения, предписанные физиотерапевтом. Я плескался в теплом бассейне и в ванне — вместе с Эвереттом. У нас были замечательные обеды с четой Солтеров — Кей и Джимом. Вернувшись домой, я был вынужден готовиться к новому путешествию. В апреле во Франции намечалась презентация французского перевода моего романа «Сын цирка».

После нескольких интервью в парижском отеле «Лютеция» какой-то фотограф утащил меня с бульвара Распэль на зеленый пятачок и начал искать ракурс для съемки моей персоны у памятника французскому писателю Франсуа Мориаку. Я отказался фотографироваться рядом с этим памятником, главным образом из-за его пятнадцатифутовой высоты (вероятно, вы помните, что мой рост — пять футов восемь дюймов). Скульптор почему-то изобразил Мориака жертвой недоедания и придал его лицу мрачное, подавленное выражение. Это явилось второй причиной моего отказа сниматься. Мне казалось, Мориака нарочно уморили, чтобы поставить жуткий памятник и фотографировать на его фоне каждого иностранного писателя, которого угораздило остановиться в «Лютеции».

Меня тоже одолевали не слишком веселые мысли. Я прохлаждался в Париже, не успев закончить в срок рукопись «Воображаемой подружки». Французская критика постоянно и открыто сравнивала меня с Мориаком. Один из его критиков как-то заявил, что Бог явно недоволен творчеством писателя. На это Мориак дал великолепный ответ: «Бога совершенно не заботит, что мы пишем, но, когда мы пишем правильно, Он пользуется нашими произведениями». (Я снова и снова твердил фотографам, что Бог едва ли найдет применение фотографии Джона Ирвинга с Франсуа Мориаком, однако фотографы не понимали подтекста моей шутки. Один из них связал отказ сниматься на фоне памятника Мориаку с моим… религиозным фанатизмом!)

А в Вермонте неспешно тянулись апрельские дни, и вместе с ними, в том же темпе — моя работа над «Воображаемой подружкой». В мае мы на несколько дней съездили в Калифорнию. К тому времени восстановительные упражнения сократились до двух часов вдень. Я обнаружил, что снова могу носить Эверетта на своих плечах. Мы показали ему Диснейленд. Правда, Эверетт чаще катался на плечах Колина и Брендана (им это было намного легче). Работа над «Воображаемой подружкой» продолжалась даже в самолете: на обратном пути я правил листы рукописи. К июню рукопись была готова.

Когда пишешь что-то, связанное с твоей биографией, проявляется странное, неистребимое чувство: ты начинаешь скучать по людям, о которых пишешь. Я никогда не скучаю и не скучал по героям своих романов, хотя кто-то из моих читателей говорил мне, что скучает по ним. Мне отчаянно захотелось позвонить людям, которых я не видел и не слышал более тридцати лет. В большинстве случаев потребность была вызвана не только ностальгическими чувствами. Моя память не могла удержать всех деталей, таких как весовая категория на том-то и том-то турнире или место, занятое (либо не занятое) кем-то из моих бывших соучеников и сокурсников.

Раза два я звонил Кей Галлахер, вдове Клиффа Галлахера. Я не мог упомнить всех эпизодов, связанных с Клиффом; их было слишком много. Мне было приятно разговаривать с Кей, но одновременно в душе поднималась острая тоска по Клиффу.

В марте девяносто пятого года умер Дон Хендри. По странному совпадению, это случилось как раз в тот момент, когда Дон Хендри должен был впервые появиться на страницах моих воспоминаний. В начале февраля умер мой канадский друг Филлип Борсос — кинорежиссер, поставивший «Серую лису». С ним я почти десять лет пытался сделать фильм по моему роману «Правила виноделов». Он умер от рака, не дожив до сорока двух лет. Это событие, печальное само по себе, вызвало другие печальные воспоминания, связанные со смертью Тони Ричардсона. (Тони ставил фильм по моему роману «Отель “Нью-Гэмпшир”». Он умер от СПИДа в девяносто первом году. Еще один режиссер — мой друг Джордж Рой Хилл, экранизировавший «Мир глазами Гарпа», — ныне угасает под натиском болезни Паркинсона.) Тони Ричардсон частенько звонил мне по ночам и спрашивал, не попалась ли мне какая-нибудь стоящая книжка. Он был страстным читателем. Мысли о Тони часто заставляли меня снимать трубку и звонить разным людям. Чем ближе я подвигался к концу «Воображаемой подружки», тем чаще становились мои звонки.

Тридцатого мая, в День поминовения, я позвонил в Крестед-Батт своему давнему другу Эрику Россу. Пока я был во Франции и отбивался от попыток снять меня на фоне памятника Мориаку, Эрик ездил в Ирландию, наслаждался игрой в гольф. Там его неожиданно скрутила подагра. Я никогда не играл в гольф и не страдал подагрой. Случившееся с Эриком имело оттенок какой-то жестокой комедии.

Вдохновленный разговором с Эриком, я решил позвонить Винсенту Буономано. По своей дурости я решил, что он, окончив школу Маунт-Плезант, по-прежнему живет в Провиденсе. Я запросил справочную службу штата Род-Айленд. Мне сообщили, что в районе Провиденса есть лишь один Винсент Буономано, который живет в Уорвике. Я сразу же позвонил туда.

Судя по голосу, мне ответила девочка-подросток. Я попросил позвать Винсента Буономано.

— А кто его спрашивает? — поинтересовалась она.

— Наверное, он меня не помнит. Мы не виделись со времен учебы в средней школе.

— Пап! — крикнула девочка.

Возможно, она крикнула: «Папа!» Мне показалось, что у Винсента большой дом и большая семья.

Мистер Буономано говорил со мной очень дружелюбно, но… это был совсем не тот Винсент Буономано, когда-то разложивший меня на лопатки в третьем раунде нашего поединка. Он сообщил мне, что ему иногда звонят и спрашивают другого Буономано, борца. А иногда по ошибке приходят счета, адресованные тому Буономано. По словам того, с кем я говорил, нужный мне Буономано, скорее всего, стал врачом. Один из счетов касался возврата займа, взятого на обучение в колледже, и был адресован доктору Винсенту Буономано. (Наверное, подумалось мне, старина Винсент специализируется на заболеваниях шеи.) Однако все мои попытки найти настоящего Винсента Буономано окончились ничем. Он как сквозь землю провалился. Уверен, он давным-давно забыл обо мне.

От этих поисков мне стало так тоскливо, что я решил позвонить Энтони Пьеранунци. Возможно, он скорее меня вспомнит. Оператор сообщил, что в Ист-Провиденсе нет ни одного Энтони Пьеранунци и только один в Провиденсе. Должно быть, это он. Нет, это наверняка он. Я, не мешкая, позвонил. Мне ответил на редкость приятный, мелодичный женский голос. Я сразу вспомнил тогдашнюю подружку Пьеранунци (возможно, она была его сестрой, очень красивой девчонкой). Я представил, что это все-таки его бывшая подружка, ставшая верной женой, и они живут вместе уже более тридцати лет.

— Скажите, это дом борца Энтони Пьеранунци? — задал я идиотский вопрос.

— Нет, что вы, — засмеялась женщина.

Она слышала об интересующем меня борце, поскольку ей несколько раз звонили и спрашивали того Пьеранунци. И его счета по ошибке приходили на их адрес. (Эти счета стали общей темой — их вечно присылают не на те адреса.) Женщина вспомнила, как однажды кто-то позвонил ее мужу и начал вспоминать эпизоды соревнований. Значит, кто-то тоже разыскивал «настоящего» Энтони Пьеранунци. Но настоящий Энтони Пьеранунци, как и Винсент Буономано, был для меня недосягаем. И никто из них двоих не знал, насколько они для меня важны.

Мне очень хотелось поговорить хоть с кем-то.

Сонни Гринхалг оказался на месте, однако наш разговор превратился в спор. Мы спорили о том, в какой весовой категории победил Джон Карр: до ста сорока семи или до ста пятидесяти семи фунтов. Этот разговор, как и большинство наших телефонных бесед, как всегда перекинулся на Шермана Мойера. Сонни до сих пор переживал, что в одном сезоне он дважды проиграл Мойеру. А ведь это было тридцать три года назад! (Сонни стал всеамериканским чемпионом, а Мойер нет. Думаю, потому-то он и не мог простить Мойеру те два поражения.) Скажу честно: я больше симпатизирую Мойеру, нежели Сонни. Мойер был моим товарищем по команде и восхищал меня своими борцовскими качествами. О Сонни я знал лишь, что это парень из Сиракьюс, успешный борец в категории до ста тридцати фунтов. Я боролся с Мойером каждый день, весь борцовский сезон. Даже не представляю, сколько поражений я принял от него. А тут — всего два. Тем не менее мы всегда говорим об этом, хотя нам есть о чем поговорить. (Я тренировал сына Сонни Джона, когда тот учился вместе с Бренданом в вермонтской Академии. В восемьдесят девятом году Джон Гринхалг завоевал титул чемпиона Новой Англии в своей весовой категории.)

Однако на этот раз наш с Сонни разговор вертелся вокруг Джона Карра. Точнее, вокруг весовой категории, в которой он давным-давно выступал. Потом Сонни сказал, что слышал о смерти отца Карра. Мистер Карр всегда вызывал у меня теплые воспоминания. Я не забыл, с каким энтузиазмом он помогал мне на состязаниях в Уэст-Пойнте… После разговора с Сонни мне захотелось позвонить Джону Карру. Я помнил, что за год до нашего поступления в Питсбургский университет он выиграл чемпионат Новой Англии. Я только не помнил, из какой он был школы. Он выступал в голубой форме, но такой цвет формы имели несколько школ.

В тот год титул «выдающийся борец» присудили Энтони Пьеранунци, ныне неуловимому. Он помешал мне тогда стать призером. Джон Карр не менее, чем Энтони, заслуживал этого титула. У Пьеранунци были хорошие данные, но по разговорам в раздевалке я понял, что у Карра они лучше. Судить не могу, поскольку никогда не боролся с Карром. Потому-то я и считал, что он выступал в категории до ста пятидесяти семи фунтов. В категории до ста сорока семи фунтов я бы обязательно с ним встретился, хотя бы несколько раз, на тренировках. (Находясь в категории до ста тридцати фунтов, я на тренировках состязался с борцами категории до ста сорока семи фунтов, но с борцами категории до ста пятидесяти семи фунтов — никогда.)

Я позвонил в справочную службу Пенсильвании. Оказалось, в Уилкс-Барре целых семь Джонов Карров. Однако мои поиски не были слишком долгими. Я поговорил с женой первого «не того» Джона Карра, затем еще с четырьмя или пятью «не теми» Каррами. Все они говорили: «А, вам нужен борец». Или: «Вам нужен тренер».

Когда я добрался до нужного Джона Карра, в тех местах уже знали, что я его разыскиваю. Он ждал моего звонка. Джон Карр помнил мое имя, но совсем забыл, как я выгляжу. Я не удивился. Удивительно, что он вообще меня помнил. Я сказал, что мы с ним ни разу не состязались, а мои достижения были более чем скромными. В Питсбурге хватало парней с лучшими данными.

Я оказался прав: Карр выступал в категории до ста пятидесяти семи фунтов. Когда Карр выиграл чемпионат Новой Англии, он был выпускником Чешира, а не Эндовера. Я передал ему соболезнования по поводу смерти отца. Карр оставил тренерскую работу. По его мнению, вольная борьба (международный стандарт) вытесняла прежние традиции борьбы старшеклассников и студентов (национальный стандарт). По мнению Карра, борьба утратила агрессивность и стала менее привлекательной. Я был согласен с ним. Мне никогда не нравилась вольная борьба по европейским стандартам. Помню слова Дэна Гейбла, касавшиеся студенческой борьбы: «Если вы не сумеете выбраться из-под противника, вам не победить». (В вольной борьбе вам не нужно прикладывать усилия: судья дает свисток и вызволяет вас из плена. По европейским правилам борец может почти весь поединок провести в нейтральной позиции, на ногах. Мне был понятен ход мыслей Джона Карра. По европейским правилам я бы победил Шермана Мойера: мне бы в этом помог судья.)

От Карра я узнал, что Майк Джонсон по-прежнему тренер в Ду-Бойсе, а один из сыновей Уорника учится в Уэст-Пойнте и считается там отличным борцом. Я вспомнил, что действительно видел в списке борцов Уэст-Пойнта фамилию Уорника и еще тогда подумал, не сын ли он моего «мучителя» из Питсбурга. Мы с Карром попрощались, пожелали друг другу спокойной ночи и повесили трубки. И только тогда я вспомнил, что не спросил его о том, передал ли Уорник-старший своему сыну знаменитый «руколомный» прием. Я едва не позвонил вторично, однако спохватился. Время было позднее. Если я продолжу звонки, меня, чего доброго, потянет звонить вообще всем, кого я когда-либо знал.

Разумеется, мне очень хотелось бы позвонить Клиффу Галлахеру. Я бы дорого дал, чтобы только услышать его знаменитое: «Даже зебра, Джонни». Иногда у меня возникает мысль позвонить Теду Сибруку. Потом я вспоминаю, что Теда тоже больше нет. В отличие от Клиффа он не был большим любителем болтать по телефону. Зато он внимательно слушал. Тед перебивал меня, возражал и всегда по существу. Бывало, я начинал ему что-нибудь говорить и в ответ слышал: «По мне, так это глупость». Или: «А зачем тебе это нужно?» Или: «Делай, что умеешь делать». Или: «А что у тебя раньше получалось?» Клифф всегда говорил, что Тед умеет «прочистить атмосферу».

Я до сих пор не могу смириться со смертью их обоих, хотя Клифф, учитывая среднюю продолжительность жизни, так и так сейчас уже умер бы. Он родился в тысяча восемьсот девяносто седьмом году. Сейчас ему было бы девяносто восемь. Думаю, Клиффа подкосило, что Тед умер раньше его. Молодым. Он одурачил нас. Мы думали, он справился со своим диабетом. Но после нескольких относительно здоровых лет на него накинулся рак. Тед Сибрук умер осенью восьмидесятого года. Ему было пятьдесят девять лет.

На поминальную службу в церкви Филипса собралось больше борцов, чем я видел в борцовском зале Эксетера. Бобби Томпсон, один из бывших тяжеловесов нашей школы и, несомненно, самый крупный из чемпионов Новой Англии во вневесовой категории, пел гимн «О благодать» (нынче Бобби — священник в Эксетере).

Для всех воспитанников Теда казалось непостижимым, что их любимого тренера больше нет в живых. Мы считали Теда необычайно живучим. В него дважды попадала молния, и оба раза — когда он играл в гольф. Оба раза он лишь сказал: «Бывает и хуже».

После поминальной службы Клифф Галлахер схватил меня за руку своим жутким «русским захватом» и прошептал мне на ухо: «Это я должен был лежать на его месте, Джонни. Слышишь? Я». Моя рука потом болела несколько дней, а Клиффу тогда было восемьдесят три.

Я отнюдь не импульсивен. Далеко не каждый вечер, не каждую неделю и даже не каждый месяц у меня возникает потребность «прочистить атмосферу». По вечерам я обычно не обращаю внимания на телефон. Но иногда смотрю на него, и тогда мне кажется, что молчащий аппарат вызывает из прошлого образы тех, кому уже не позвонишь. Мне вспоминаются строки стихотворения Рильке о мертвеце: «Und einer ohne Namen / lag bar und reinlich da und gab Gesetze» («И некто безымянный / лежит там, чистый и нагой, и отдает приказы»). Таким иногда бывает молчащий телефон: символом недосягаемого прошлого, откуда мертвые силятся дать нам совет. В такие вечера я очень жалею, что не могу поговорить с Тедом.

Мой обед в Белом доме

Вот что произошло, когда Дэн Куэйл[30] пригласил нас на обед. Жена обвинила меня в тайном пособничестве правому крылу. Дженет вслух размышляла о том, не вышла ли она, часом, замуж за скрытого республиканца или тайного игрока в гольф. Я клялся ей, что не знаком с Дэном лично и никогда с ним не встречался. Затем мы с Дженет оба успокоились и дочитали письмо мистера Куэйла до конца. Вежливое, грамотно составленное письмо нас обоих и удивило, и разочаровало, поскольку это было всего-навсего формальное приглашение, а не «личное» послание, как нам показалось вначале. Произошла какая-то нелепейшая ошибка. Я — приверженец Демократической партии, чего никогда не скрывал. Дженет — канадская гражданка. А в письме нас приглашали стать, ни много ни мало, членами «внутреннего круга» Республиканской партии. Понятное дело: мы попали в список рассылки по ошибке (такие ошибки случаются сплошь и рядом); тем не менее у нас возникло сильное искушение отправиться на этот обед. Со времени нашего переезда в Вермонт в девяностом году ни демократы, ни канадцы не приглашали нас на подобного рода встречи.

Но, увы, Дженет усомнилась в мотивах, по которым я готов был принять приглашение вице-президента. Должен сознаться, что к письму Дэна Куэйла я отнесся как к малопонятному пустяку. Мы не знали, каких целей устроители обеда мыслили достичь, приглашая нас. Притока денег? Я не финансист. Усиления своего влияния? Я не владею ни газетным концерном, ни сетью телевизионных станций. Однако нам предоставлялась возможность отобедать в Белом доме совершенно бесплатно. Более того, в письме упоминалось о том, что, возможно, нас ожидает беседа в узком кругу, при участии вице-президента и президента.

После того как с нынешним президентом в Японии приключился конфуз и его вытошнило за столом, мы поняли: сидеть в непосредственной близости от господина президента, когда он ест, — дело опасное. Перспективы, лежавшие на обеих чашах весов, не отличались привлекательностью. Ехать десять часов из Вермонта в Вашингтон, чтобы оказаться за столом рядом с президентом и каждую секунду замирать в ожидании, не вылетит ли у него из горла ком непереваренной пищи. Либо, если нас усадят рядом с вице-президентом, — весь обед скучать. Интересно, станет ли уровень беседы в «узком кругу» мистера Куэйла достойным вознаграждением за обеденную пытку? Мой запас историй, связанных с гольфом, весьма невелик, а провести весь вечер, сравнивая гольф-клубы по размеру членских взносов и уровню услуг, — отнюдь не увлекательное времяпрепровождение. С другой стороны, мы с Дженет не возражали бы провести вечер в обществе миссис Куэйл, но порядок рассаживания гостей устанавливали не мы, и шансы оказаться рядом с Мэрилин… мы даже не пытались их подсчитывать.

В свете случившегося — я имею в виду хотя бы временное хозяйничанье демократов в Белом доме — можете себе представить, с каким сожалением мы отклонили приглашение Дэна Куэйла отобедать в «узком кругу» республиканцев. Какую возможность мы упустили! Но однажды я уже весело провел вечер в Белом доме и сомневался, что у меня хватит сил это повторить.

Президент Рейган несколько раз приглашал меня на обед. Поначалу я отказывался… точнее, по-детски отбрыкивался, демонстрируя дурные манеры и глупые аргументы. («Нет, спасибо. Я в этот вечер обедаю с бездомными». Вот такое «детство».) После третьего приглашения мне пришло в голову, что республиканцы отличаются упрямством в отношении своих друзей или тех, кого они считают друзьями. Еще я подумал: если демократы когда-либо окажутся в Белом доме, они займутся оживлением экономики и им будет не до того, чтобы приглашать меня на обед. И я решил принять приглашение мистера Рейгана. Откуда мне было знать, последует ли еще одно?

И я поехал. Это был обычный официальный обед, на который собралось около двухсот человек. Обед давался в честь президента Алжира и его супруги. К моему удивлению, меня усадили за стол президента, где оказались еще пятеро ошеломленных гостей. Помню нервозную даму из Огайо. Рейган обожал получать письма от своих поклонников, и каждую неделю выбиралось лучшее письмо. Вот так эта дама попала в Белый дом, хотя ни она сама, ни Рейган не сообщили нам о содержании письма. Помню другую женщину, из штата Род-Айленд. Ее звали монахиня Аттила (одета она была очень элегантно, во все серое). Напротив меня сидел бывший квотербек футбольной команды «Нью-Йорк джетс» Джо Немет. Мистер Немет оживил беседу, восторженно заявив, что «только в Соединенных Штатах» он мог стать участником такого события. Иными словами, только в нашей стране он удостоился чести обедать с президентом Соединенных Штатов. Я пропустил его сентенцию мимо ушей.

Но за время обеда Джо Немет повторял свое заявление снова и снова, пока я не выдержал и не сказал ему:

— Знаете, маловероятно, чтобы вы могли обедать с президентом Соединенных Штатов в какой-либо иной стране, кроме самих Соединенных Штатов.

Все посмотрели на меня как на редкостного болвана. Только мистер Рейган понял шутку и весьма любезно объяснил мне, почему мои юмористические усилия не нашли отклика у других.

— Вы не рассчитали время подачи, — в нарочито футбольном ключе сказал президент.

Затем автор лучшего письма недели попросила мистера Рейгана рассказать нам «самый забавный случай», когда-либо произошедший с ним. Президенту даже не понадобилось вспоминать. Его «время подачи» было рассчитано точно.

— Сидели мы в «Коричневом котелке», — начал Рейган.

И вдруг он вспомнил, что за нашим столом супруга президента Алжира и ее переводчик. (На самом деле переводчик сидел у нее за спиной, на куда более жестком стуле, и, естественно, ничего не ел. Мне показалось крайне невежливым, что его не усадили за общий стол.) Рейган подумал, что супруга алжирского президента может и не знать калифорнийских увеселительных заведений. Он решил дать краткое пояснение:

— «Коричневый котелок» — это знаменитый ресторан, где собираются люди из мира кино.

Переводчик перевел его слова супруге алжирского президента. Та что-то коротко ему ответила.

— Она знает, — сообщил нам переводчик.

Мистер Рейган продолжил свою историю. Итак, однажды вечером он пошел в «Коричневый котелок» вместе со своим другом Бингом Кросби и комиком по фамилии Бишоп (но не другом Фрэнка Синатры). Здесь президент опять сделал паузу, чтобы пояснить высокой алжирской гостье, что Бинг Кросби был знаменитым американским певцом, но «уже умер».

Как вы уже догадались, переводчик все это перевел, они с алжирской гостьей перебросились парой фраз, затем он сказал нам:

— Она знает.

Рассказ продолжался. Постепенно мистер Рейган добрался до карлика. В «Коричневом котелке» был карлик, маленький-премаленький и со скверным характером. Карлик действительно был. Я знал и о том, что комик Бишоп страдал дефектом речи. По словам Рейгана, этот дефект серьезно мешал комику добиться успеха и получать хорошие гонорары. Бишоп заикался.

«Изюминка» рассказа президента Рейгана заключалась в том, что карлик подошел к столику, за которым сидели Рейган, Кросби и Бишоп, и положил голову на пустую тарелку. Высота столика как раз позволяла это сделать. И тогда заика Бишоп спросил:

— К-к-к-то з-з-з-заказ-з-з-зывал И-и-и-иоан-н-н-на К-к-к-рест-т-т-тителя?

Собравшиеся почему-то не смеялись. Президент стал объяснять свою шутку высокой алжирской гостье:

— Вы слышали про Иоанна Крестителя? Библию читали? Читали, что ему отсекли голову? И знаете, что голову подали на тарелке? Теперь понятно?

Не сказав супруге алжирского президента ни слова, переводчик объявил:

— Она знает.

Вот таким был званый обед в Белом доме. Когда мне понадобилось выйти в туалет, меня сопровождал морской пехотинец. Он стоял и следил, как я мочусь, дабы убедиться, что я не сделаю ничего иного. Я сердился на себя за неспособность проявить бунтарский дух, присущий, как мне думалось, литературному сообществу. Мне казалось, это понравилось бы моим собратьям по ремеслу. Но мое жалкое бунтарство выразилось в серебристом галстуке, который я надел на обед. Все остальные мужчины были в черных галстуках, истолковав приглашение как приказ. Однако и галстук этот я взял чисто случайно. Я собирался ранним утром, при скудном освещении, и посчитал выбранный галстук черным. Только в ярко освещенном номере отеля я сумел разглядеть привезенный галстук. Он был неестественно серебристого цвета, словно чешуя на рыбьем брюхе. Вполне подходящий галстук для туповатого старшеклассника, собирающегося на свой первый школьный бал.

В Белом доме тоже был бал, устроенный в лучших традициях голливудской вечеринки. Я старался держаться как можно ближе к очень привлекательной молодой актрисе. В силу своего возраста мне она показалась дочерью киноактера Алана Лэдда. Конечно, у этой женщины было другое имя; я вовсе не уверен, что она действительно была дочерью Алана Лэдда. Просто я рассказываю о том, как я воспринимал эту молодую актрису. Сейчас, когда мне перевалило за пятьдесят, я думаю, по возрасту та женщина годилась Алану Лэдду во внучки и, скорее всего, вообще не имела к нему никакого отношения. Но в тот вечер она была для меня дочерью Алана Лэдда. Ее платье вызывало не только у меня, но и у многих мужчин желание находиться на максимально близком расстоянии от нее. Естественно, что в радиусе двадцати пяти ярдов от актрисы других женщин не было. Мисс Лэдд (все-таки назову ее так) выглядела просто сногсшибательно. Когда заиграла музыка, Джордж Шульц (он, как и мы, положил глаз на мисс Лэдд) быстро и целенаправленно двинулся в ее сторону.

— Боже, а что это за старая перечница ко мне спешит? — спросила мисс Лэдд.

(Я не ручаюсь за точность, но по смыслу слова были такими.)

Один седовласый джентльмен отважился слегка пожурить мисс Лэдд, намекнув ей, что это для нее большая честь.

— Моя дорогая, этот человек — государственный секретарь, — сказал он.

Я решил встать на сторону мисс Лэдд и сказал седовласому:

— Надеюсь, он не собирается приглашать вас на танец?

Моя шутка, как и мой ответ Джо Немету, осталась непонятой. Государственный секретарь пригласил мисс Лэдд танцевать, и больше я ее не видел. Должно быть, ей не понравился мой чешуйчато-серебристый галстук.

Как типичный провинциальный парень, я ушел с торжества довольно рано. Рональд и Нэнси Рейган еще вовсю танцевали. Они были просто фантастическими танцорами. В отеле я вспомнил, что не видел танцующим Джо Немета. Возможно, танцевать ему мешала травма колена.

Такова вся история моего обеда в Белом доме. Пока мы с Дженет взвешивали все «за» и «против», связанные с приглашением, которое мы получили от Дэна Куэйла, в выпуске новостей «Ю-Эс-Эй тудей» сообщили, что вице-президент пригласил на этот обед и покойного Леонарда Бернстайна. У нас, как говорят, отвисла челюсть. Мы не знаем наверняка, но склонны думать, что при жизни Бернстайн поддерживал демократов. Впрочем, нам были неизвестны политические предпочтения знаменитого композитора. Нас интересовало другое: как бы мы себя чувствовали за одним столом с мертвецами? (Скорее всего, Бернстайн был не единственным покойником, получившим приглашение.) Нам с Дженет становилось все более ясно, что предстоящее торжество — не для нас.

Поэтому мы отклонили приглашение. Надеюсь, наш отказ звучал вежливо, но мы не могли отказать себе в удовольствии подчеркнуть, что Джон Ирвинг — сторонник демократов, его жена не является американской гражданкой и, более того, — мы оба живы. Уж если это не исключит нас из «внутреннего круга» республиканцев, тогда мы занесены туда навечно.

«Мой обед в Белом доме» (1992)

От автора

В течение нескольких месяцев президентской избирательной кампании тысяча девятьсот девяносто второго года я вел что-то вроде дневника. Зачем я это делал — не помню. Возможно, мною двигал интерес к моральному поединку двух кандидатов, отличавшихся колеблющимися принципами. Повторяю: дневник этот охватывает предвыборные месяцы и собственно выборы президента. «За двенадцать дней до выборов президента Буша сфотографировали в Атлантик-Сити идущим к своему вертолету. Снимок появился на первой странице “Нью-Йорк таймс”. Скорее всего, Буш обернулся, чтобы на прощание помахать своим сторонникам. Его белый плащ резко выделялся на фоне серой взлетной полосы. Президента окружали шестеро сотрудников спецслужб. Все они были в темных костюмах, все шли вместе с президентом, но двое — по привычке секретных агентов — обернулись через плечо. Тени от них клонились влево, словно иллюстрируя заявления президента, что либеральная пресса относится к нему предвзято».

Теперь это уже давно не новости. Мы знаем: победил соперник Буша, чьи принципы тоже колебались. Я голосовал за него и сделал бы это снова. Вопреки обвинениям, которые, думаю, вы слышали, Билл Клинтон — не либерал. По моему мнению, президент Клинтон очень похож на умеренного и благонамеренного республиканца. Республиканцы яростно называли его обманщиком и говорили, что такой человек на посту президента опасен. Я с этим совершенно не согласен. Но Клинтон — человек «плавающих» принципов (и не только потому, что он избежал призыва в армию в период Вьетнамской войны). Как бы то ни было, ведение дневника «Выборы-92» доставляло мне удовольствие. Избирательная кампания изобиловала глупостями, которые стоило записывать. Так, например, в Риджфилде, штат Нью-Джерси, президент Буш сделал свою знаменитую оговорку. Пятнадцатитысячной толпе собравшихся он заявил, что тронут их «lovely recession». Разумеется, он хотел сказать «reception»,[31] но его подвела усталость.

— Репутация много значит, — любил повторять мистер Буш. — Репутация — это все.

Нелишне напомнить, что Буш был соперником Рональда Рейгана по выдвижению кандидатов от Республиканской партии на выборах тысяча девятьсот восьмидесятого года. В то время Буш выступал против запретов на аборты. Он также противился тому, чтобы столь любимые Рейганом «борцы за свободу» в Никарагуа получали помощь. Не кто иной, как Джордж Буш, назвал модель развития экономики «по Рейгану»… «колдовством вуду». Изменил ли его пост вице-президента в правительстве Рейгана? Да. Буш превратился в ярого противника абортов и испытал «чудесное» превращение, став сторонником «рейганомики», как потом окрестили экономические теории бывшего киноактера. Мистер Буш отнюдь не пострадал от «потери лица», когда во время избирательной кампании девяносто второго года публично произнес отъявленную ложь. Буш призвал Клинтона «признаться» в его студенческой поездке в Москву, как он сам признался в причастности к операции «Иран-контрас». Но если Джордж Буш «покаялся» насчет своей роли в деле «Иран-контрас», тогда Билл Клинтон мог бы во всеуслышание заявить, что воевал во Вьетнаме.

Понимаю, это тоже — позавчерашние новости. Возможно, моих читателей больше интересует, приглашали ли меня в Белый дом в годы правления президента Клинтона. Да. Фактически дважды. И оба раза я не мог принять приглашение. В первый раз потому, что собирался попутешествовать с детьми. А когда меня пригласили вторично, я находился в Европе. Надеюсь, Клинтон пригласит меня снова. (Правда, надежда эта постоянно убывает.) Президент Буш не приглашал меня ни разу, чему я не удивлялся. Удивительно лишь было узнать причину, причем не от кого-нибудь, а от такого эксперта по приглашениям в Белой дом, какой являлась миссис Буш.

С Барбарой Буш я встретился на официальном приеме в Нью-Йорке, вскоре после возвращения ее мужа к частной жизни. Бывшая первая леди беседовала с моей женой (канадской гражданкой). Тогда миссис Буш с удивлением узнала, что я — американец. Поскольку я входил в число ее любимых авторов, она несколько раз пыталась пригласить меня в Белый дом на обед. Однако кто-то в администрации Джорджа сказал ей, что было бы неправильно приглашать меня обедать за счет американских налогоплательщиков, поскольку я — канадец! (Наверняка тот человек забыл передать эту дезинформацию Дэну Куэйлу: бедняга Дэн считал меня подходящей кандидатурой для «внутреннего круга» Республиканской партии.)

Маленькое недоразумение прояснилось, и Барбара сказала, что они с Джорджем будут рады пригласить нас на обед. О дате приглашения она высказалась туманно. Мы с Дженет до сих пор гадаем, в какой из своих домов нас собиралась пригласить Барбара — тот, что в штате Мэн, или в техасский? (Приглашение так и не поступило.)

Рукопись ранней версии «Моего обеда в Белом доме» состояла почти из полусотни страниц моего дневника выборов девяносто второго года. Впервые она была напечатана в Канаде, в феврале девяносто третьего года. (Если бы Билл Клинтон или Джордж Буш прочитали тот номер «Сэтердей найт», им бы расхотелось приглашать меня на обед.)

В первоначальное издание я включил небольшой географический экскурс, специально для канадских читателей. Я написал: «Мы с женой живем среди невысоких гор южной части штата Вермонт. За четыре часа мы можем доехать на машине до Нью-Йорка, который находится к югу от нас. А на севере, тоже в четырех часах езды, канадская провинция Квебек и Монреаль. Когда речь заходит о месте, где мы живем, наши канадские и американские друзья называют его “не пойми где” или “жуткой глушью”. Но вы ошибетесь, думая, что мы оторваны от мира. Почему? Сейчас объясню. В Вермонте вы находите приглянувшийся участок земли, строите дом, какой вам нравится, а потом ставите на его крыше тарелку спутникового телевидения и разворачиваете се в нужном направлении. Например, в направлении вашего ближайшего соседа. Наша тарелка — черного цвета, похожая на ухо гигантской летучей мыши эпохи динозавров. И она исправно обеспечивает нам прием семидесяти пяти телеканалов, включая те, где есть секс, кровавые боевики и спорт».

В издании для канадских читателей я посчитал необходимым объяснить страсть американцев к наклейкам на бамперах автомобилей. В годы президентских выборов количество наклеек зашкаливает и становится особенно раздражающим. В Вермонте девяносто второго года бамперы машин пестрели наклейками «Я ЛЮБЛЮ АЙКА»[32] в знак выражения не то ностальгии, не то досады, что на сей раз приходится выбирать между Клинтоном и Бушем. В своем дневнике я писал: «Любители наклеек должны сожалеть о недолгой шумихе, поднявшейся в связи с инцидентом, произошедшим во время поездки президента Буша в Японию, где его вытошнило на официальном приеме. Даже в Вермонте появились наклейки “БЛЕВОТИНА В АЗИИ!”. Впрочем, они довольно быстро исчезли. Многие местные умники считали этот момент самым прямолинейным и решительным во всей внешней политике, проводимой Бушем со времени его прихода к власти. Демократы надеялись, что этот “рвотный конфуз” явится единственным воспоминанием о годах правления Джорджа Буша. Но, судя по скорости исчезновения наклеек с бамперов вермонтских машин, инцидент быстро забылся. Возможно, перспектива избрать президента, который отправляется в зарубежную поездку и блюет на государственных лидеров, слишком опережала свое время, хотя такие предположения тут же появились в умах и на устах… Я имею в виду место следующей зарубежной поездки мистера Буша. Как бы то ни было, “рвотные” наклейки быстро исчезли, зато злополучные “ЧИТАЙТЕ ПО МОИМ ГУБАМ”[33] до сих пор видны на бамперах и сейчас, в ноябре, портят ему настроение».

Естественно, никакой дневник инцидентов, сопровождавших выборы девяносто второго года, не был бы полным без скромной антологии шуток Дэна Куэйла. В июне того года единственной группой избирателей, к какой Куэйл мог обратиться, не рискуя быть закиданным вопросами, были противники абортов. На встречах с ними он атаковал некую Мерфи Браун — героиню затяжного телесериала. Бедной Мерфи доставался весь жар риторики Дэна. (Куэйл говорил: «Мать-одиночка — негодная ролевая модель для нашего общества».) Став вице-президентом, он продолжал гнуть свою линию, замечая, что «части нашей культурной элиты в редакциях газет, на студиях, где снимаются ситкомы, и в университетских аудиториях это может не понравиться». Здесь использовалась та же антиинтсллектуальная буффонада, что и четырьмя годами ранее (на выборах восемьдесят восьмого года). Тогда губернатора Дукакиса изображали как нечто приторно-сладкое, испеченное в «Гарвардской кондитерской». Однако в июне девяносто второго года Клинтон подал сигнал: на предвыборном уровне его не склонят к обсуждению абортов или иных «семейных ценностей». К разочарованию демократов, Клинтон не смог эффективно обсуждать проблему абортов ни на каком уровне; тем не менее его спокойный, холодноватый ответ Куэйлу задал определенный тон. «Я устал от людей, которые, как наш вице-президент, отвечают за весь американский народ и делают вид, будто единственная наша проблема — отсутствие ценностей».

Даже Росс Перо не захотел тратить силы на сражение с Дэном Куэйлом. Он заявил: «Если кому-то в мире и нужно понять историю Мерфи Браун, так это Республиканской партии в Белом доме. Вся их жизнь обусловлена рейтингами. Мерфи Браун стала матерью-одиночкой тоже для повышения рейтинга этого сериала».

Президент Буш согласился с мнением Дэна Куэйла, осудившего Мерфи Браун за рождение ребенка вне брака, однако добавил: «Родить внебрачного ребенка — все же лучший выбор, чем сделать аборт». Но самое удивительное, что по-настоящему это никого не волновало.

В американской политике редко случается, чтобы какому-нибудь неистовому дурню не удавалось парой тупых заявлений разворошить осиное гнездо. Тем не менее Дэн Куэйл продолжал двигаться по тропе тупых заявлений, вызывая лавину политических карикатур.

«Если мы не добьемся успеха, то рискуем проиграть», — заявил вице-президент в ноябре восемьдесят девятого года.

А августе следующего года, в чикагском кафе «Харди», Куэйл поздоровался с женщиной и попытался пожать ей руку.

— Я — Дэн Куэйл, — представился вице-президент. — А вы кто?

— Я — агент вашей спецслужбы, — ответила женщина.

В том же году, в Калифорнии, вице-президент сказал:

«Я люблю Калифорнию. Я вырос в Финиксе.[34] Многие об этом забыли».

Однако Куэйлу была свойственна также глупость с налетом загадочности. «Я делал правильные суждения в прошлом, — однажды сказал он и, подумав, добавил: — Я делал правильные суждения в будущем».

Среди семейных тем никакие «перлы» Куэйла о Мерфи Браун не сравнятся с его классическим замечанием, сделанным в декабре девяносто первого года: «Республиканцы понимают важность связи между матерью и ребенком». (А мы-то думали, что английский у Генри Киссинджера — не родной язык!)

Поэтому, когда Куэйл атаковал героиню телесериала за то, что она родила ребенка вне брака, ничего особенного не происходило. В средствах массовой информации поднимался шум, а через неделю все стихало. Никто не собирался менять свои убеждения, и в меньшей степени — сам Дэн Куэйл.

Но в то время шокирующий идиотизм Куэйла по поводу «семейных ценностей» допек меня сильнее, чем результаты опроса общественного мнения. Это произошло вскоре после получения от него приглашения на обед в «узком кругу» республиканцев. Как вы помните, приглашение я отклонил. У меня появилась привычка расхаживать по кабинету и бормотать: «Я делал правильные суждения в будущем». Честно говоря, я даже начал сожалеть, что не принял это приглашение и не поехал в Белый дом на обед с Дэном и его друзьями.

Помню также необыкновенно меланхоличную атмосферу за неделю до выборов. В один из вечеров мы с Дженет находились в Нью-Йорке, а в нашем вермонтском доме сработала сигнализация. Полицейский осмотрел дом в поисках злоумышленника, но обнаружил лишь наполовину спущенный воздушный шар. На нем была надпись: «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!» Шар, наполненный гелием, хаотично летал по дому. Система слежения приняла его за живое существо и сразу дала сигнал системе отопления, чтобы та повысила температуру. Ну а сигнализация расценила это по-своему. Когда мы вернулись домой, сморщенный шар висел на шее любимой игрушки нашего малыша Эверетта — трехфутовой копии Большой птицы из детской телепрограммы «Улица Сезам». (Телевидение — источник очень и очень многого в американской жизни.) Было ли это знаком? К какому лагерю относилась Большая птица — к демократам или республиканцам? Мне она показалась символом независимого кандидата. («Если бы у вашей дочери было трое претендентов на ее руку, за кого бы из них вы ее отдали? — спросил однажды Росс Перо и сам себе ответил: — Конечно же, за того, кто похож характером на Большую птицу».)

Через пару дней после нашего возвращения из Нью-Йорка меня поднял ранний звонок. Было пять часов утра. Звонил дежурный из службы безопасности. Его насторожило, что тепловой датчик показывает, что температура в нашем доме опустилась ниже нуля. Я ответил, что у нас все в порядке, в доме тепло, а вот система оповещения явно свихнулась. Заснуть после этого звонка у меня не получилось. Я спустился на первый этаж и увидел странную картину: ветром распахнуло входную дверь. Холодные струи дули прямо на датчик температуры. В прихожей было полно сухих листьев. На пороге сидела серая белка и мучительно решала, входить ли ей в дом или ускакать восвояси.

Мне стало совсем кисло. Я включил телевизор. Там шел утренний выпуск новостей. На предвыборной встрече в Мичигане президент Буш назвал Эла Гора «свихнутым», а про связку Клинтон — Гор высказался так: «Моя собака Милли знает о внешней политике больше, чем эти два придурка!» Позже на экране появился «новостной аналитик» (надо понимать, журналист) и начал занудно рассуждать о том, как Буш обозвал Клинтона и Гора «придурками». Весь поток его рассуждений сводился к попытке определить, может ли унизительное слово («придурки») принадлежать к президентскому лексикону. «Президентский» — прилагательное, от которого мы исправно страдаем раз в четыре года. По мне, так все, сказанное президентом, является президентским.

Вдохновляющее утро. А вот запись из моего дневника об утре голосования.

«Просыпаюсь в шесть утра от стука градин ко крыше и по полу открытой террасы. Деревья полностью в ледяном панцире — зрелище довольно мрачное. Возвращаюсь в постель и вдруг слышу несколько глухих ударов по северной стене. Тоже приятного мало. Обычно эти удары означают, что тетерева, летевшие из лесу, на полной скорости врезались в наш дом. А в нем — три этажа и крутая крыша. Птицы, решившие покончить жизнь самоубийством, разбудили нашего малыша.

Мы все уже встали. Я делаю кофе и поглядываю на экран телевизора. Сначала “Олл-ньюс”, затем Си-эн-эн. Мне сообщают, что избирательные участки открылись в семь часов утра. Выпиваю чашку кофе, затем сажусь в машину и еду в начальную школу — голосование проходит там. Мы живем в горной местности: до встречи с асфальтом нужно проехать по двум грунтовым дорогам. В горах идет мокрый снег. В долине — дождь. Там деревья без ледяной корки.

Кабинки для голосования обычно ставят в спортивном зале. Мне сообщают, что избирательный участок откроется лишь в десять часов. Возле школы уже собрались несколько избирателей с упрямо-решительными лицами. Республиканцы. Называя их так, я имею в виду, что это люди состоятельные, принадлежащие к старшему поколению. “Я не могу торчать здесь весь день”,— заявляет один пожилой джентльмен.

Молодая женщина включает конфорки электроплитки, чтобы разогреть гороховый суп и печеную фасоль в томатном соусе. Кофейник уже включен. Длинный стол уставлен тарелками с печеньем и нарезанными кусками пирога. В Вермонте таким угощением сопровождается каждое общественное событие. Я возвращаюсь домой, выпиваю полдюжины чашек кофе. Состояние взвинченное. Единственное, о чем могу думать, — не взять ли грабли и не убрать ли листья. Занятие не из легких, если учесть ледяной ветер. К девяти часам утра слякоть сменяется дождем. Теперь он идет и в горах. Среди листьев натыкаюсь на трех мертвых тетеревов. Их граблями не уберешь. Завязываю мысленный узелок: вернуться за ними с лопатой. Возможно, завтра. Если победит Буш, я непременно уберу мертвых тетеревов. Если Клинтон — я буду не против, чтобы убрать их. Ну а если победит Перо — оставлю мертвых птиц гнить до весны: в случае победы Перо все начнет гнить.

В девять часов утра берусь за рассказ Чехова. Через пять минут обнаруживаю, что уже читал этот рассказ. Включаю канал “Олл-ньюс”. Один из городов в Нью-Гэмпшире проголосовал целиком. Все тридцать семь зарегистрированных избирателей. Голоса распределились следующим образом: за Буша подано двадцать пять голосов, за Перо — десять, за Клинтона — два. Затем показывают короткое интервью с местным обработчиком бюллетеней. Вид у него несколько ошеломленный. Обработчик бюллетеней чем-то похож на киноактера Кристофера Ллойда времен трилогии “Назад в будущее”. “Мы и не думали, что у нас в городе есть сторонники демократов”,— признается он. Мужчина явно обеспокоен, словно два голоса за Клинтона — слишком много.

Я нашел лопату и похоронил в лесу всех мертвых тетеревов. Делая это, я говорил с ними так, словно они были республиканцами. Тетерева, естественно, приняли мою критику… А времени-то уже — четверть одиннадцатого!

Вскакиваю в машину и мчусь в начальную школу. Стоянка переполнена. Сорок пять минут стою в очереди и жду, когда освободится место. Считать ли такой приток избирателей хорошим знаком? Эти люди по горло сыты Джорджем или боятся Билла? В Вермонте набралось двенадцать кандидатов в президенты. О девятерых из них я вообще ничего не слышал. В избирательном бюллетене есть место, куда можно вписать фамилию своего кандидата или даже — свою собственную. Я голосую за всех демократов в списке (даже за мирового судью), кроме Берни Сандерса — социалиста, очень популярного и любимого в Вермонте. Берни входит в партию “Союз свободы” и рассчитывает на второй срок в Палате представителей Конгресса США. В последнюю минуту решаю проголосовать и за Берни, иначе у нас не останется социалистов в палате представителей.

Возвращаюсь домой в возбужденном состоянии. Писать совершенно не могу. Жаль, что уже похоронил всех тетеревов. Глупые птицы! Решаю пойти прогуляться по мокрому лесу, потом отказываюсь от этой идеи. Начался сезон охоты на оленей из лука. Я вовсе не жажду, чтобы какой-нибудь чокнутый охотник пронзил меня стрелой. Думаю, не почитать ли мне тот рассказ Чехова. Спохватываюсь, что забыл, в какой ванной комнате оставил книгу. В нашем доме целых шесть ванных комнат. Я сижу у себя в кабинете, ничего не пишу и смотрю, как по деревьям скачут белки. Если долго наблюдать за ними, обязательно увидишь, как какая-нибудь из белок упадет. Особенно когда ветви обледенели. Я решил дождаться, пока упадут две белки. Это заняло у меня примерно час. Никаких других природных событий в тот день не произошло. Я не увидел ни оленей, ни диких индюшек. Только скачущие белки и три мертвых тетерева. К счастью, из кабинета не видно, где они закопаны.

Если Буш проиграет, я с удовольствием позвоню кое-кому в Аризону и позлорадствую. Возможно, конечно, этого человека уже нет в живых. Я даже не спросил его имени. В восемьдесят восьмом году меня пригласили в Финикс на благотворительный вечер по сбору средств для местного центра планирования семьи. (Дэн, если вы сейчас читаете мои записки, сообщаю: Финикс находится в Аризоне.) Я произнес эмоциональную речь в поддержку права на аборт и распушил Джорджа Буша: учтите, исключительно с позиций центра планирования семьи. Я сказал, что нельзя одновременно быть активистом этого центра и голосовать за Джорджа Буша. В таком случае нужно голосовать за его конкурента Майкла Дукакиса… Мою речь встретили холодно. Одна женщина сказала мне, что большинство женщин у них — активистки центра планирования семьи, но их мужья — преимущественно республиканцы и поддерживают центр только финансово, поскольку не хотят, чтобы однажды испаноязычные избиратели своим числом превзошли англоязычных. Иными словами, мужья этих женщин поддерживали планирование семьи для американцев мексиканского происхождения, а Республиканскую партию — для своих нужд. Они боялись, что испаноязычные американцы заполонят всю Аризону. Это не на шутку меня разозлило. Жаль, что меня не предупредили заранее. Я бы прошелся по этим специфическим республиканцам.

В таком, далеко не радужном настроении я отправился в мужской туалет. Там со мной заговорил старый и дряхлый республиканец. Он передвигался с помощью алюминиевых ходунков. Мужчина прогрохотал к соседнему писсуару, не сводя при этом с меня глаз. Этот старик действовал на меня угнетающе.

— А сколько писатель вроде вас зарабатывает за год? — спросил он. — Полмиллиона? Больше?

— Около того, — уклончиво ответил я.

— Тогда не валяйте дурака и становитесь республиканцем! — заявил мне старик.

В одном он был прав. До избрания Рональда Рейгана, когда Белый дом возглавлял Джимми Картер, мои личные доходы облагались налогами по максимуму. Можно сказать, мой налоговый “рейтинг” был просто высочайшим. После прихода Рейгана и в течение последующих двенадцати лет налоги составляли менее сорока процентов от суммы дохода. Появилось много налоговых лазеек — я имею в виду снижение налоговых ставок для состоятельных людей. И все же я голосую, исходя не только из интересов своего благосостояния. Это я и попытался объяснить старому пердуну с ходунками.

— Тогда вы просто круглый дурак, — ответил он мне. — А для чего еще мы голосуем?

Я едва сдерживался, чтобы не намекнуть дряхлому республиканцу, что в его возрасте, наверное, уже трудно усваивать новые понятия, но зато еще можно развить у себя гражданскую совесть… Но я ничего не сказал. В тот момент мы оба заметили, что он забрызгал мочой все ходунки. Политическая агитация отняла у него силы, необходимые на физиологический процесс… Мне больше нечего было добавить к нашему разговору». (И к своему дневнику.)

Президент Буш стал первым государственным деятелем, набравшим менее сорока процентов голосов избирателей. Такого не было с тех пор, как в тысяча девятьсот тридцать втором году Герберт Гувер проиграл Франклину Делано Рузвельту. Тогда, как и в девяносто втором году, экономика страны находилась в критическом состоянии. Буш по-джентльменски принял свой проигрыш. Мне показалось, он испытал облегчение. Возможно, он знал, какой шаг предпримет накануне Рождества. В это время года, когда мы все стараемся проявлять доброжелательность к ближним, Буш президентским распоряжением помиловал Каспара Уайнбергера, тем самым со всей наглядностью продемонстрировав, что не намерен «каяться» в своей причастности к делу «Иран-контрас». Даже проиграв, Буш остался Бушем — циником до мозга костей.

Что касается независимого кандидата Росса Перо, он получил девятнадцать процентов голосов избирателей. Перо оказался сильнейшим из сторонних кандидатов со времен партии сохатого,[35] которую в тысяча девятьсот двенадцатом году возглавлял Тедди Рузвельт. На тех выборах президентом стал демократ Вудро Вильсон, однако Тедди сумел набрать двадцать семь процентов голосов.

Давнишние новости. В политике новости стареют очень быстро. Дневник, который я вел в течение избирательной кампании, и тогда представлял собой ограниченный интерес. После выборов интерес стал стремительно угасать. Зато воспоминания об обеде в Белом доме с Рональдом Рейганом останутся со мной. Я проявил близорукость, отклонив приглашение Дэна Куэйла отобедать в «узком кругу» республиканцев. Уверен, там наверняка произошло что-нибудь удивительное или ужасное. Возможно, то и другое, по крайней мере, что-то запоминающееся. Теперь бесполезно гадать, каким бы могло быть это событие и насколько продолжительный след оно оставило бы в моей памяти. Вопрос в другом: буду ли я, считая Билла Клинтона человеком «плавающих» принципов, снова голосовать за него или за другого кандидата от демократов, отдавая им предпочтение перед республиканцами? У всех нас есть суждения по поводу того, кто или что разрушает нашу страну; в моем списке верхние строчки занимают консерваторы правого крыла. Но для писателя во мне ни мои, ни ваши политические суждения не имеют и половины того интереса, какой вызывают события на представительном званом обеде.

Важно ли, что миссис Клинтон вызывает у меня больше симпатии, чем Билл? Мне думается, у Хиллари принципы не «плавают». Вряд ли она уволила бы доктора Джойслин Элдерс с поста главного врача Государственной службы здравоохранения США. Я горячо симпатизировал доктору Элдерс и был очень разочарован, когда президент поддался нажиму и уволил ее. (Каждый, кто считает презервативы и мастурбацию злом, которое недопустимо пропагандировать среди молодежи, стоит на низкой ступени социальной ответственности и исторической точности, не говоря уже о здравом смысле. Однако нападавшие на доктора Элдерс выиграли тот раунд.)

Когда эта книга будет опубликована, нашу страну охватит очередной приступ предвыборной истерии. Я считаю поучительным перелистать свой дневник четырехлетней давности, чтобы убедиться, насколько далекими и незначительными кажутся нам теперь те события! Оглянитесь вокруг, сегодня, прямо сейчас. Главными темами средств массовой информации являются речи кандидатов и их сторонников (или противников). Пройдет немного времени, и вся энергия щедрых обещаний и беспощадных обвинений исчезнет, а обещания и обвинения забудутся. Страсть наших политических убеждений бывает столь же обманчивой, как и сексуальное желание, и такой же недолгой. А вот хорошая история живет дольше. Тогда, в Белом доме, я замечательно провел время. Жалею, что отказался от возможности побывать там еще раз.

РАССКАЗЫ

Внутреннее пространство

Джордж Ронкерс — молодой уролог — работал в клинике университетского города. В нынешнее время это весьма прибыльная профессия, учитывая общий уровень непросвещенности студентов и людей более старшего возраста, а также их терпимое отношение к любовным утехам. Венерические заболевания пациентов Ронкерса отличались впечатляющим разнообразием, и работы у него всегда хватало. Большинство его пациентов по линии консультативного комитета по охране здоровья студентов прозвали доктора «похабник Ронк». Жена, искренне любившая Джорджа, ласково называла его Ронч.[36] Жену его звали Кит. Она с большим юмором относилась к работе мужа и обладала пространственным воображением. Кит училась в аспирантуре Школы архитектуры и параллельно вела курс для студентов-дипломников, будущих архитекторов. Курс назывался «Внутреннее пространство».

Это была ее сфера деятельности. Кит целиком отвечала за внутреннее пространство в доме Ронкерсов. Она снесла внутренние стены, сломала старомодные ванные комнаты, трансформировала арочные двери, комнаты с закругленными углами и овальные окна. Короче говоря, внутреннее пространство она воспринимала как иллюзию.

— Весь трюк в том, чтобы не было видно, где кончается одна комната и начинается другая. Концепция комнаты губительна для концепции пространства. Границы должны стать неразличимыми…

И так далее. Она умела создавать пространство.

Джордж Ронкерс ходил по своему дому, как ходят по парку в незнакомом, но интригующем городе. Теории пространства не интересовали его ни с какой стороны.

— Сегодня осматривал девицу. У нее семьдесят пять бородавок, — сообщил он, вернувшись домой. — Ей к хирургу нужно. Даже не знаю, зачем она пришла ко мне. А вообще, ей следовало начать с гинеколога.

Единственной частью их владений, которую Ронкерс считал по-настоящему своей, было большое красивое дерево черного ореха, росшее рядом с домом. Первой дом заприметила Кит; тогда он принадлежал старому австрийцу по фамилии Кеслер, у которого недавно умерла жена. Кит сообщила мужу, что дом пригоден для внутренней переделки. Ей понравились высокие потолки. Однако сам Ронкерс купился на дерево. У черного ореха было два ствола, напоминавших букву V. Такие экземпляры встречались редко. Обычно это дерево имеет один ствол и отличается высотой и элегантностью пропорций. Листья и ветви начинаются где-то на уровне второго этажа. Листья у черного ореха небольшие, узкие; они расположены очень плотно и имеют красивый зеленый оттенок. В октябре листья становятся желтыми. Орехи неспешно вызревают все лето; их скорлупа долго остается бледно-зеленой, а сами орехи похожи на маленькие резиновые мячики. К осени они достигают размера персика. Скорлупа темнеет, а местами даже чернеет. В это время орехи начинают падать. Белки их очень любят.

Кит тоже понравилось ореховое дерево, но главным источником ее энтузиазма был дом. Она вдохновенно рассказывала Кеслеру, какие изменения ждут его дом, когда он отсюда съедет. Старик смотрел на нее и лишь иногда переспрашивал:

— Какую стену? Ту? Вы хотите ее сломать? И эту тоже? Тогда… на чем будет держаться потолок?

Ронкерс рассказал Кеслеру о своем восхищении черным орехом. Вот тогда-то Кеслер и упомянул о соседе.

— Der Бардлонг, — проворчал Кеслер. — Он хотел дерево срубить, но я его никогда не слушал.

Джордж Ронкерс попытался выудить у Кеслера, чем их будущему соседу Бардлонгу не нравится черный орех. Но австриец, словно что-то вспомнив, постучал ладонью по стене и крикнул Кит:

— Только не эту стену! Я надеюсь! Я всегда имел удовольствие от этой стены!

Ронкерсы решили вести себя поделикатнее. Никаких планов вслух, пока Кеслер не съедет. Он нашел себе жилье в другом пригороде. По непонятной причине Кеслер в день выезда оделся как тирольский крестьянин. В фетровой шляпе с пером, в кожаных шортах, из-под которых выглядывали белые старческие колени, он стоял под моросящим весенним дождем. Рядом стояли его древние деревянные чемоданы. Джордж и Кит помогали грузить его мебель.

— Мистер Кеслер, почему бы вам не зайти в дом? — предлагала ему Кит.

Пока вся мебель старого австрийца не перекочевала в кузов грузовика, он упрямо стоял на дорожке перед своим бывшим домом. Он смотрел на черный орех.

Когда прощались, Кеслер простодушно коснулся спины Кит (почти на уровне зада) и сказал:

— Не позволяйте, чтобы der pest[37]Бардлонг срубил дерево. Хорошо?

— Хорошо, — ответила Кит.

Весной Джордж Ронкерс любил по утрам лежать в постели и смотреть, как солнце пробивается сквозь свежую листву ветвей его дерева. Черный орех отбрасывал на кровать почти мозаичные узоры из света и теней. Кит расширила окно, чтобы дерево было лучше видно. В ее терминологии это называлось «позвать дерево внутрь».

— Ох, Ронч, как красиво, — прошептала она.

— Да. Замечательное дерево.

— Я говорю и про комнату тоже. И про окно, и про нашу высокую спальную платформу…

— Платформу? А я думал, это кровать.

Одна смелая белка подбиралась почти к самому окну. Иногда ее хвост загораживал верхнюю часть окна. Белка любила обрывать недозрелые орехи, словно предчувствовала скорую осень.

— Ронч!

— У?

— Помнишь девицу, у которой было семьдесят пять бородавок?

— Забудешь такое!

— Слушай, Ронч… а где были бородавки?

«Der pest» Бардлонг ничем не досаждал Ронкерсам. Всю весну и жаркое лето, когда рабочие разбирали стены и переделывали окна, мистер и миссис Бардлонг лишь улыбались, наблюдая за всей этой суматохой с безупречных лужаек своего участка. Иногда они приветственно махали с террас, а то вдруг появлялись из-за живой изгороди. Но всегда они вели себя по-добрососедски, молчаливо одобряя затеи молодых соседей и ни во что не вмешиваясь.

Бардлонг был пенсионером. Если вы вообще знакомы с автомобильными тормозами и амортизаторами… да, это был тот самый магнат Бардлонг. Возможно, в штатах Среднего Запада вам попадались большие грузовики с рекламой на бортах:

БАРДЛОНГ ВАС МИГОМ ОСТАНОВИТ!

БАРДЛОНГ ПРИМЕТ ЭТОТ УДАР!

Казалось, даже на пенсии Бардлонг сохранил способность амортизировать любой возможный удар, нанесенный ему соседями и их реконструкцией. Сам он жил в старом особняке из красного кирпича. Дом содержался в идеальном порядке. Стены увивал плющ, а ставни были выкрашены в благородный темно-зеленый цвет. Архитектура особняка была выдержана в георгианском стиле, с квадратным крыльцом посередине и высокими, узкими окнами первого этажа. Дом был большим, к нему примыкали террасы, живые изгороди, садики с каменными горками, избалованные вниманием цветочные клумбы и зеленая лужайка, ровная, как поле для гольфа.

Владение Бардлонгов занимало целый угол тенистой улицы. Единственными их соседями были Ронкерсы. Два участка разграничивала невысокая стена, отделанная сланцем. Из окон второю этажа Джордж и Кит созерцали безупречный двор соседей. На их собственном дворе никто не регулировал природу, не подстригал кусты и не мешал траве вымахать на целых пять футов над низенькой стеной. Только она еще как-то защищала мир Бардлонгов от вторжения. К несчастью, оба дома стояли слишком близко друг от друга. Когда-то давно никакой стены не существовало, и в доме, купленном Ронкерсами, жили слуги хозяев особняка.

Черное ореховое дерево росло на участке Ронкерсов, на холмике. И с чего это герру Кеслеру взбрело в голову, что Бардлонг хотел срубить дерево? Возможно, всему причиной был языковой барьер. Старый австриец так и не овладел английским языком. Джордж считал, что Бардлонгу черный орех нравится ничуть не меньше, чем им с Кит. Дерево давало тень окнам бывшего магната, возвышаясь и над его крышей. Правильнее сказать, его половина дерева, поскольку одна часть раздвоенного ствола клонилась в сторону дома Ронкерсов, а другая — в сторону особняка Бардлонгов.

Неужели этот человек не ценил красоту неокультуренной природы?

Возможно, хотя за все лето Ронкерсы не услышали от Бардлонга ни одной жалобы. В своей неизменной выцветшей соломенной шляпе Бардлонг либо возился в саду, либо просто бродил по дорожкам и лужайкам. Почти всегда его сопровождала жена. Чета Бардлонгов была скорее похожа на постояльцев старомодного курортного отеля, нежели на хозяев дома. Даже для работы в саду оба одевались весьма официально, как будто долгие годы, проведенные Бардлонгом в мире бизнеса, отучили его от всякой другой одежды, кроме деловых костюмов. Ронкерсы видели его в вышедших из моды костюмных брюках с подтяжками и такой же уже не модной рубашке к костюму. Бледный веснушчатый лоб Бардлонга защищала уже упомянутая широкополая соломенная шляпа. Из обуви он носил только спортивные двухцветные полуботинки.

Миссис Бардлонг надевала платья, какие привыкла надевать для приема гостей в саду, дополняя свой наряд белой, с кремовым оттенком, панамой. Ее седые волосы были стянуты на затылке в пучок и перевязаны красной лентой. Чувствовалось, что больше всего миссис Бардлонг тревожили шатающиеся бруски вымощенной террасы. Она постукивала по ним тростью, указывая мужу. Мистер Бардлонг тащил за собой маленькую, почти игрушечную тележку с цементом и лопаткой.

В середине дня Бардлонга устраивали ланч. Они усаживались на задней террасе, под большим тентом. Белая металлическая садовая мебель напоминала об эпохе «охотничьих завтраков», фуршетов с шампанским и пышных свадеб, устраиваемых богатыми родителями для избалованных дочерей.

Единственным вторжением в размеренную жизнь Бардлонгов стал приезд их взрослых детей и не слишком взрослых внуков. Три дня подряд тишину разрывали детские крики, собачье тявканье и удары мяча, угрожавшие хрупкой симметрии двора. Бардлонги тревожно следили за беготней внуков, пытались распрямлять и подпирать сломанные стебли цветов, собирали в траве обертки от жвачки и восстанавливали дерн после «раскопок» невоспитанного и неуправляемого пса. Тот носился по мягкой траве с неистовством футбольного хавбека.

После этого вторжения Бардлонги целую неделю только и могли что сидеть под тентом на террасе. Им было не шевельнуть ни рукой, ни ногой, не говоря уже о ремонте шатающейся брусчатки и водворении на место веток плюща, сдернутых пробегавшим сорванцом.

— Знаешь, Ронч, Бардлонг примет этот удар, — шепнула мужу Кит.

«Бардлонг вас мигом остановит!» Эта надпись на бортах грузовиков встречалась Ронкерсу по всему городу. Но ни одна из машин-монстров не подкатывала к свежевыкрашенному бордюру возле дома Бардлонгов. Магнат действительно отошел от дел. Ронкерс никак не мог представить, что когда-то жизнь этого человека целиком вращалась вокруг тормозов и амортизаторов.

Как-то Ронкерсу привиделась странная сцена. Он рассказал Кит, что у него было нечто вроде галлюцинации. Он видел, как массивный грузовик с рекламой «БАРДЛОНГ ВАС МИГОМ ОСТАНОВИТ!» въехал на лужайку дома Бардлонгов, открыл задний борт и с грохотом вывалил из кузова россыпь тормозных барабанов и колодок. Они блестели от густого слоя тормозной жидкости. И все это, подпрыгивая и подскакивая, катилось по зеленой траве, оставляя темные пятна и сминая цветочные клумбы.

— Ронч, — прошептала Кит.

— У?..

— А бородавки у нее были в самом влагалище?

— Внутри, на нем и вокруг.

— Семьдесят пять! Ой, Ронч! Мне даже не представить.

Было раннее утро конца лета. Солнце едва пробивалось сквозь густую листву орехового дерева. За окном покачивались ветки, отяжелевшие от орехов.

— Знаешь, почему мне так нравится здесь лежать? — спросил жену Ронкерс.

Кит прижалась к нему.

— Нет. Расскажи…

— Дерево. Мой первый сексуальный опыт был в древесном доме. Тоже высоко. Как здесь.

— Черт бы тебя побрал вместе с этим деревом! — обиделась Кит. — Моя архитектура — вот что заставило тебя влюбиться в дерево. Или даже я. А твоя история… сомнительно, чтобы ты занимался в древесном доме такими штучками. По-моему, ты слышал это от какого-нибудь похотливого старика…

— Если честно, то от похотливого парня.

— Ты просто жуть, Ронч… Семьдесят пять бородавок… боже мой.

— И еще столько хирургии в таком месте!

— Ты же говорил, что операцию делал Томлинсон.

— Он и делал, а я ассистировал.

— Но ведь ты обычно не ассистируешь ему.

— Нет, конечно. Только это был необычный случай.

— Страшный ты человек, Ронч…

— Чисто медицинский интерес, профессиональное желание поучиться у коллеги. Мы потратили бездну вазелинового масла и двадцатипятипроцентного подофиллина.[38]

Тонкое прижигание…

— Фу, какое дерьмо, — поморщилась Кит.

Но лето кончилось, и с возвращением студентов у Ронкерса уже не было времени залеживаться по утрам. Путешествия в разные уголки мира одарили студентов впечатляющим количеством инфекций мочевых путей. Своеобразный «бонус» от туристского бизнеса и крупнейшая (хотя и неизвестная) национальная статья летнего импорта.

Каждое утро к Ронкерсу выстраивалась очередь студентов. Летние путешествия остались позади. Началась учебная пора, а с нею — и растущие проблемы мочеиспускания.

— Док, мне кажется, я подцепил это в Измире, — говорил какой-нибудь студент.

— Вопрос в том, с кем вы успели поделиться своим измирским «сувениром», — отвечал ему Джордж.

— Хуже детей, — жаловался Ронкерс жене. — Ведь прекрасно знают, что заработали. И часто — от кого. Но почти все надеются на чудо: «само пройдет». Хуже того, передают дальше. А ко мне приходят, когда уже терпеть невозможно.

Но к своим пациентам-венерикам Ронкерс относился сочувственно; никогда не заставлял их каяться в грехах или сожалеть о полученных удовольствиях. Он говорил, что они не должны испытывать чувство вины за свои утехи. Но он всегда настаивал, чтобы парни уведомляли об этом свою «дарительницу». Конечно, если знали, от кого «подарок».

— Она ведь может и не знать, что больна, — говорил им Ронкерс.

— Мы больше не общаемся, — обычно говорили студенты.

— Послушайте, ваша бывшая подружка может заразить других, а те, в свою очередь… — накидывался на беспечных парней Ронкерс.

— А мне какое дело? — огрызались они.

Голос Ронкерса становился почти умоляющим.

— Вашей бывшей девушке это грозит более серьезными последствиями.

— Вот вы ей и скажите, — заявлял очередной упрямый оболтус. — Номер могу дать.

— Ронч! — не выдерживала Кит, слушая эти истории. — Почему ты не заставишь этих парней?

— Как? — спрашивал Ронкерс.

— Скажи, что не будешь их лечить, если они не проинформируют своих девиц. Наговори им всяких страхов насчет мочеиспускания!

— Тогда они пойдут к другому врачу. Или начнут мне врать. Скажут, что уже сообщили, когда на самом деле и не собирались.

— Это абсурд какой-то! Ты вынужден обзванивать всех женщин в этом чертовом городе!

— Просто я терпеть не могу междугородних звонков, — отвечал ей Ронкерс.

— Ронч, так заставь их хотя бы платить за звонки!

— У них обычно и денег-то нет.

— Зато есть родители. Пусть те платят!

— А это уже почти шантаж. Родители тут при чем?

— Ронч, это просто жуть. Настоящая жуть.

— Лучше скажи мне: ты что, собираешься сделать спальную платформу еще выше?

— Да, Ронч, чтобы ты потрудился, залезая туда.

— Понимаю. Мне скоро понадобится лестница.

— Вот и достань платформу со своего распрекрасного дерева. Ты ведь любишь такие штучки. А всякий, кто получает меня в награду, должен быть сильным и спортивным.

— Я, чего доброго, шею себе сверну.

— Ронч! Кому ты опять звонишь?

— Алло! — сказал в трубку Ронкерс. — Алло, это мисс Уэнтуорт? A-а, миссис Уэнтуорт… в таком случае, мне нужно поговорить с вашей дочерью… Что? У вас нет дочери? Значит, я должен поговорить с вами, миссис Уэнтуорт.

— Ронч! Когда прекратится эта чертовщина? — крикнула Кит, но Джордж прикрыл трубку рукой и продолжил:

— С вами говорит доктор Ронкерс. Я — уролог из университетской клиники. Да, Джордж Ронкерс. Доктор Джордж Ронкерс… Здравствуйте. Да. Джордж. Вас зовут Сара? Так вот, Сара…

С концом лета закончилась и внутренняя перестройка в доме Ронкерсов. Кит вернулась к преподаванию и аспирантским занятиям. Когда в доме перестали появляться рабочие, когда оттуда вынесли все инструменты, а со двора убрали остатки сломанных стен, Бардлонгу, скорее всего, стало ясно: реконструкция завершена. По крайней мере, до следующего лета.

Ореховое дерево осталось на прежнем месте. Возможно, Бардлонг думал, что соседи спилят и черный орех, освобождая место для пристройки. Он и не догадывался о том, под каким девизом проходила реконструкция. «Позвать дерево внутрь».

С приходом осени Ронкерсам стало понятно отношение Бардлонга к черному ореху. Старый герр Кеслер не заблуждался. Джордж и Кит поняли это в первую же холодную и ветреную ночь. Они лежали на спальной платформе. Дерево заглядывало в их окно, нависало над крышей. Пожелтевшие листья бились в стекло. Потом у них над головой что-то глухо стукнуло, словно на крышу свалился упругий мячик и покатился по скату в водосточную трубу.

— Ронч, это что? — насторожилась Кит.

— Орех, черт бы его побрал!

— А стук такой, будто из трубы выпал кирпич.

За ночь они еще несколько раз вскакивали, разбуженные непривычным звуком. Ветер помогал дереву освобождаться от орехов. Ближе к утру белка успешно атаковала еще один орех. Бамп! Он ударился о крышу и потом — бампам, бампам, бампам, бум! — свалился в пока еще сухую водосточную трубу.

— Этот уволок с собой и белку, — сказал Ронкерс.

— Мы хотя бы знаем, что это была белка, а не грабитель, — вздохнув, сказала Кит. — Звук очень похожий.

— Будто кто-то отмычку уронил, — пошутил Ронкерс.

Бамп! Бампам, бампам, бампам, бампам, бампам, бум!

— Грабитель, свалившийся с крыши. — Кит вздохнула громче.

— Со временем мы привыкнем. Уверен, — подбодрил жену Ронкерс.

— Знаешь, Ронч, я думаю, что Бардлонг долго привыкал.

Утром Ронкерс внимательно разглядел крышу дома Бардлонга. Она была покрыта шифером. Ее крутизна заметно превышала крутизну их собственной крыши. Ронкерс попытался представить, каково Бардлонгам слушать стук падающих орехов.

— В их доме наверняка есть чердак, — сказала Кит. — Он приглушает удары.

Как Ронкерс ни силился, у него так и не получилось представить, как чердак мог приглушить звук упавшего на шиферную крышу и покатившегося к водосточной трубе ореха.

К середине октября орехи начали падать с пугающей регулярностью. В ноябре здесь дули ураганные ветры. Ронкерсам они представлялись чем-то вроде массированных бомбардировок. Как-то утром Кит вышла собрать упавшие орехи. В этот момент послышался знакомый звук срывающегося ореха. Вскоре тот уже шуршал в листве, пробивая себе путь вниз. Кит не рискнула поднять голову, опасаясь, что орех ударит ее между глаз или по затылку. Она скрючилась и прикрыла голову руками. Орех пролетел совсем рядом с ее спиной и ударил по почке. Ццок!

— Ронч, мне больно, — как маленькая, пожаловалась она.

Под своей половиной дерева стоял лучезарно улыбающийся Бардлонг и смотрел на молодых соседей. Ронкерс успокаивал жену. Кит даже не заметила старика. На голове Бардлонга красовалась толстая фетровая альпийская шляпа с общипанным пером. Кит подумала, что герр Кеслер выкинул эту шляпу, а скупердяй Бардлонг подобрал.

— Подарок Кеслера, — пояснил Бардлонг. — Я просил у него каску.

Он с вызывающим видом стоял под стволом черного ореха, держа грабли наподобие бейсбольной биты и ожидая, когда дерево скинет орех и на него. Лучшего момента для разговора на тему дерева не придумаешь: испуганная Кит с глазами, полными слез, и ощутимо ноющей почкой и ее растерявшийся муж.

— Вы когда-нибудь слышали, как эти орешки шлепают по шиферной крыше? — спросил Бардлонг. — В следующий раз я непременно вам позвоню и приглашу послушать. Они любят падать по ночам. Часов так около трех.

— Орехи — это действительно проблема, — согласился Ронкерс.

— Но дерево красивое, — возразила Кит, заступаясь за своего обидчика.

— Что ж, это ваша проблема, — сказал Бардлонг, излучая дружелюбие. — Если нынешней осенью у меня опять забьет водосточные трубы, как в прошлом году, мне придется попросить вас убрать часть дерева. Ту, что нависает над нашим двором. А все остальное меня не касается.

— А что у вас с водосточными трубами? — спросил Ронкерс.

— Не только у меня. Вас это тоже ожидает, когда начнутся дожди.

— Что ожидает? — спросила Кит.

— Эти чертовы орехи плотно забивают трубы, — ответил Бардлонг. — А дожди льют. Воде деться некуда. Она течет по стенам дома. Просачивается в окна. Заливает подвал. Вот так.

Кит шумно вздохнула.

— Кеслер купил мне швабру для чистки водосточных труб, — продолжал Бардлонг. — Может, в его стране так принято. Не знаю. Мне с этим беднягой никак было не найти общего языка. Думаю, вы и сами это поняли.

Кит снова вздохнула. Бардлонг ей не понравился. Дружелюбный тон был так же далек от его истинных намерений, как торговля амортизаторами — от изящных живых изгородей на его дворе.

— Я не против, если нужно вытащить из водосточной трубы с полдюжины орехов, — все так же улыбаясь, сказал Бардлонг. — Или несколько раз за ночь проснуться, думая, что в мою крышу с лету врезался журавль.

Бардлонг сделал паузу.

— Я даже не против ходить в этой шляпе.

Он снял шляпу и церемонно взмахнул ею, как средневековый кавалер, приветствующий даму. Кит молилась, чтобы сейчас орех долбанул его прямо в веснушчатую лысину. Однако Бардлонг был иного мнения на этот счет. Он быстро вернул шляпу на голову. И вот тогда с дерева упал очередной орех. Джордж и Кит присели, обхватив головы руками. Бард лонг не дрогнул. Падающий орех со свистом рассек воздух и, ударившись о стену, отделявшую участки, раскололся пополам. Орех был крупным, величиной с бейсбольный мяч.

— Осенью с этим деревом не соскучишься, — сказал Бардлонг. — Моя жена вообще к нему не приближается. Узница своего же двора.

Он засмеялся, обнажив ряд золотых зубов — свидетельство процветающего бизнеса по производству тормозов и амортизаторов.

— Но вы правы. Красота цены не имеет, а дерево красиво. Однако вред, причиняемый водой… — У Бардлонга вдруг изменился голос. — Это ощутимый вред.

Ронкерс подумал, что Бардлонгу удалось произнести слово «ощутимый» на манер юридического термина.

— И если вы намерены потратить деньги на спиливание половины дерева, лучше не поскупиться и спилить его целиком. Когда ваш подвал затопит, вам уже будет не до шуток.

Последнее слово Бардлонг произнес как нечто непристойное. Нравилось это Ронкерсам или нет, но их сосед умел подавать серьезные вещи под видом шутки, рассчитывая, что умный человек поймет намек.

— Ронч, тебе же ничего не стоит забраться на крышу и прочистить водосточные трубы, — сказала Кит.

— Ему ничего не стоит, а вот я уже стар для таких вещей, — со вздохом сказал Бардлонг, будто любил лазать по крышам и сожалел, что больше не может этого делать.

— Ронч, ты бы мог прочищать и водосточные трубы мистера Бардлонга. Скажем, раз в неделю, пока не упадут все орехи.

Ронкерс посмотрел на гладкую поверхность крыши Бардлонга. Крутая, высокая крыша. У него в мозгу замелькали газетные заголовки: «ВРАЧ УПАЛ С ЧЕТВЕРТОГО ЭТАЖА!..», «ГОЛОВА УРОЛОГА РАСКОЛОЛАСЬ, КАК ОРЕХ!..», «ДЕРЕВО, ОБОРВАВШЕЕ КАРЬЕРУ!».

Ронкерс быстро сообразил, что к чему. В будущем победа могла быть более ощутимой; сейчас он мог победить лишь наполовину. Бардлонг скрытничал, но старик явно из тех, кто умеет принимать решения и добиваться их исполнения.

— Вы могли бы порекомендовать специалиста-пильщика? — спросил Ронкерс.

— Ронч, ты что? — закричала Кит.

— Мы уменьшим высоту дерева наполовину, — отчеканил Ронкерс.

Он решительно двинулся к месту развилки стволов, поддевая ногами горки скопившихся орехов.

— Я думаю, отпилить надо вот здесь, — с энтузиазмом отозвался Бардлонг.

Чувствовалось, он давным-давно наметил высоту спила.

— Конечно, придется раскошелиться, — добавил он тоном, каким, видимо, привык говорить на собраниях своей компании. — Надо будет надежно закрепить веревками ветки, чтобы они не упали на мою крышу.

«Надеюсь, они протаранят твою крышу», — злорадно подумала Кит.

— Кстати, если вы решитесь спилить дерево целиком, то сэкономите время и деньги. Тогда оно упадет вдоль разделительной стены. Представляете? До улицы остается еще приличное расстояние.

Ветви черного ореха нависали над ними. Бардлонг давным-давно все измерил и просчитал. «Обреченный пациент, — подумал о дереве Ронкерс — И может, с самого начала».

— Я бы очень хотел, мистер Бардлонг, чтобы ваш дом ничуть не пострадал, — сказал он вслух.

Ронкерс держался с достоинством, сохраняя некоторую дистанцию. Бардлонг уважительно отнесся к деловой сметке своего молодого соседа.

— Я бы мог вам это устроить, — предложил Бардлонг. — Я знаю хороший персонал.

Услышав слово «персонал», Ронкерс почему-то сразу подумал про водителей громадных грузовиков из бывшей фирмы Бардлонга.

— Если вы мне позволите взять эти хлопоты на себя, вся работа обойдется вам дешевле, — с раздражающей уверенностью заявил Бардлонг.

Кит уже раскрыла рот, чтобы возразить, но Ронкерс ее опередил.

— Буду вам очень признателен, мистер Бардлонг. А пока давайте уповать на везение. Это я о наших с вами водосточных трубах.

— Мы поставили новые окна. Они не потекут, — с упрямством подростка выпалила Кит. — И кого волнует вода в старом подвале? Мне на нее точно наплевать.

Ронкерс попытался ответить Бардлонгу такой же терпеливой и понимающей улыбкой, способной довести до бешенства. Улыбкой, которая говорила бы: «Да, я терплю и свою жену тоже». А Кит надеялась, что дерево обрушит на двух грешников весь груз еще не упавших орехов.

Позже, когда они вернулись в дом, она продолжила разговор.

— Ронч, а вдруг бедняга Кеслер это увидит? Он ведь иногда здесь бывает. Как ты объяснишь ему, что пошел на поводу у Бардлонга и предал дерево?

— Ничего я не предавал! — возразил Ронкерс, начиная раздражаться. — Люди не могут быть заложниками какого-то дерева. У Бардлонга есть все основания дать законный ход этому делу. А у меня нет законных способов ему помешать. Спилить дерево наполовину — разумный компромисс. Ты должна была это понять.

— А как ты объяснишь это старому Кеслеру? — не унималась Кит. — Мы же ему обещали.

— Дерево останется.

— Половина!

— Лучше, чем ничего.

— Но что Кеслер о нас подумает? — снова спросила Кит. — Он решит, что Бардлонг убедил нас и теперь мы тоже считаем дерево досадной помехой. Еще немного, и мы спилим его полностью. Вот что он подумает.

— Кит, но дерево — помеха, и более чем досадная.

— Я только хочу услышать, какими словами ты будешь объяснять это мистеру Кеслеру.

— Мне ничего не придется ему объяснять, — сказал Ронкерс. — Кеслер в больнице.

Новость ошеломила Кит. Кеслер всегда нравился ей своей особой крестьянской открытостью. Такие люди должны жить вечно.

— Ронч, — уже не столь уверенно продолжала Кит, — но ведь он выйдет из больницы. И что ты скажешь ему, когда он снова забредет в наши края посмотреть на свое дерево?

— Он не выйдет из больницы.

— Ронч! Не говори так…

Зазвонил телефон. Обычно трубку брала Кит. Она умела отсекать ненужные звонки. Но сейчас мысли Кит были поглощены старым Кеслером. Он стоял перед ее мысленным взором в своих поношенных кожаных шортах, из-под которых торчали тощие, лишенные волос ноги.

— Я слушаю, — сказал в трубку Ронкерс.

— Доктор Ронкерс?

— Да.

— Меня зовут Маргарет Брант.

Ронкерс порылся в памяти. Кажется, он где-то слышал это имя. Судя по голосу, молодая девица. Наверное, студентка.

— Так, — сказал Ронкерс.

— Вы оставляли сообщение в общежитии. Просили позвонить по этому номеру.

Теперь Ронкерс вспомнил. Он взглянул на список женщин, которым вынужден был звонить на этой неделе. Их имена он выписал напротив имен своих пациентов.

— Да, мисс Брант.

Кит шевелила губами. Ронкерс прочел ее вопрос: «Почему Кеслер не выйдет из больницы?»

— Мисс Брант, вам знаком молодой человек по имени Харлан Бут?

Звонившая замолчала.

— Почему? — сердитым шепотом допытывалась Кит. — Что у него?

— Рак, — шепотом ответил Ронкерс.

— Да, я его знаю, — послышалось из трубки. — Я знаю Харлана Бута. А почему вы меня спрашиваете?

— Потому что лечу его от гонореи.

Реакции на другом конце линии не было.

— Вам назвать синоним этой болезни? У мужчин ее чаше называют триппером. У Харлана Бута триппер.

— Я понимаю, о чем речь, — ответила Маргарет Брант.

В ее голосе появилась жесткость. И подозрительность.

Кит отвернулась, и теперь Ронкерс не видел лица жены.

— Мисс Брант, если вы наблюдаетесь у гинеколога, я бы советовал как можно раньше сходить на прием. Если у вас нет своего врача, могу порекомендовать Каролайн Гилмор. Ее кабинет в университетской клинике. Естественно, вы могли бы прийти и ко мне…

— Это еще зачем? — почти крикнула Маргарет Брант. — Откуда я знаю, что вы — врач? Мало ли кто мог оставить для меня номер телефона. Харлан Бут не имеет ко мне никакого отношения. Что это за грязная шутка?

«Возможно, ты права», — подумал Ронкерс.

Харлан Бут был самодовольным, несговорчивым парнем. Помнится, на вопрос о том, кого еще он мог заразить, Бут ухмыльнулся и с показной небрежностью махнул рукой.

— Великое множество, — гордо заявил он.

Ронкерс чуть ли не клещами вытянул из него имя Маргарет Брант. Вдруг эта девица чем-то обидела Бута и он решил ей отомстить?

— Вы вправе сомневаться, — сказал в трубку Ронкерс. — Можем сделать так. Повесьте трубку, возьмите справочник, найдите там мое имя и домашний номер телефона. Потом сравните его с оставленным. Они должны совпасть. Если вы считаете слова Бута грязной шуткой, тогда я вынужден перед вами извиниться. А с Бутом разговор у меня будет особый. К тому же, — здесь Ронкерс применил один из своих приемов, — вы можете и сами все проверить. Посмотрите, нет ли у вас выделений, особенно по утрам. И не воспалено ли где. Если что-то покажется вам подозрительным, в городе достаточно гинекологов. Сходите к любому, и я ничего не узнаю. Но если, мисс Брант, у вас все-таки были интимные отношения с Харланом Бутом…

Маргарет Брант бросила трубку.

— Рак? — переспросила Кит, словно их разговор не прерывался. — Рак чего?

— Легких. Бронхоскопия дала положительный результат. Врачам даже не понадобилось его оперировать.

Телефон зазвонил снова. Ронкерс взял трубку, но на другом конце трубку тут же повесили. У Ронксрса была мешавшая ему привычка представлять тех, с кем он говорил только по телефону. Он не сомневался, что второй звонок тоже был от Маргарет Брант. Он представил девушку в комнате ее общежития. Наверное, полезла в какой-нибудь словарь. Затем включила настольную лампу и с помощью нескольких зеркал занялась осмотром. Потом спохватилась: она не знает, как это должно выглядеть. Что дальше? Возможно, побежит в библиотеку, читать медицинские энциклопедии. Или поговорит с более опытной подругой. Будет ли она звонить Харлану Буту? Этого Ронкерс представить себе не мог.

Кит разглядывала царапину, оставленную орехом. Она смотрелась в фасетчатое зеркало. Зеркало висело возле вытяжки над их открытым камином (вытяжка расширялась кверху и тоже была подвешена). Ронкерсу вдруг подумалось, что однажды он свалится со спальной платформы прямо в камин и потом будет лихорадочно бегать по спальне, созерцая пять своих отражений в фасетчатом зеркале. Брр!

— Один орех, а так тебя поцарапал, — зевая, сказал Ронкерс.

— Прошу тебя, давай не будем об этом, — попросила Кит.

Она хотела поговорить на другую тему, но теперь желание пропало.

А приговоренное к ампутации дерево терлось об их окно, как трется о ноги бездомная кошка. Иногда Ронкерсам казалось, что ветер дует прямо под крышу. Высокие потолки только усиливали тревожное ощущение. Еще немного, и крышу просто сорвет, и тогда внутреннее пространство идеальным образом соединится с внешним.

В первом часу ночи Ронкерсу позвонили из клиники. Требовалась его помощь. Старуха, которой накануне он заменил мочевыводящий тракт трубками и мешками, никак не могла излить из себя накопившуюся мочу. Скорее всего, это было последнее в ее жизни мочеиспускание. Едва Ронкерс выехал, из клиники позвонили снова. Пациентка умерла, и срочность выезда отпала.

Джорджа не было два часа. Кит не спала. Ей хотелось так много сказать мужу, когда он вернется. Все темы представлялись ей очень важными, и она не знала, с какой начать. Поэтому, когда Ронкерс вернулся, Кит вообще ничего ему не сказала. Он быстро заснул. Главное, о чем Кит хотела поговорить с мужем, — заводить ли им детей и когда. Однако сейчас, под шорохи обреченного дерева и вздохи ветра, идея обзавестись потомством показалась ей абсурдной. Кит переключилась на мысли об архитектуре, думая о сдержанной эстетике интерьеров и скудной экономичности своих проектов.

Джордж храпел, а Кит еще долго не спалось. Ветви черного ореха все так же беспокойно шуршали по стеклам. Падавшие орехи стучали по крыше. Их падение было таким же случайным, как рак, навалившийся на старого герра Кеслера, и возможная гонорея у молодой Маргарет Брант.

В приемной, придя раньше секретарши, Ронкерса дожидалась хрупкая девушка. Цвет ее лица напоминал цвет йогурта с зародышами пшеницы, а ей самой едва ли было больше восемнадцати. Одета она была в дорогой и несколько консервативный серо-стальной костюм, уместный скорее для женщины возраста ее матери. Шею украшал кремовый шарф, слегка пахнущий духами. Красивая девушка, которую легче представить на борту роскошной яхты, чем в приемной уролога. Ронкерс сразу догадался, кто эта ранняя посетительница.

— Доброе утро. Мисс Брант, если не ошибаюсь? — спросил он, протягивая девушке руку.

Ее глаза великолепно сочетались с цветом костюма — такие же серо-стальные. Сейчас они были полны неизъяснимого страха. Ронксрсу понравилась совершенная форма ее носа и широкие ноздри, где не осмелился вырасти ни один волосок.

— Доброе утро, доктор Ронкерс.

— Так я не ошибся? Вы — мисс Брант?

— Да, — вздохнула она, с ужасом разглядывая ножные крепления на смотровом столе.

— Примите мои самые искренние извинения, мисс Брант. Понимаю, насколько вам был неприятен мой звонок. Однако таких упрямых и несговорчивых пациентов, как Харлан Бут, еще надо поискать. Когда я понял, что он не собирается вам звонить, я взял это на себя.

Девушка кивала, закусив нижнюю губу. Она рассеянно сняла костюмный жакет и английские туфли с пряжками, после чего направилась к смотровому столу. Она глядела на стол и поблескивающие ножные крепления, словно перед ней была лошадь, а она не умела садиться в седло и просовывать ноги в стремена.

— Вы хотите меня осмотреть? — испуганно спросила мисс Брант.

— Прошу вас, не волнуйтесь, — успокоил ее Ронкерс. — Ничего особо неприятного в этом нет. Так у вас были выделения? Ощущение жжения? А воспаление?

— Ничего этого не было.

Ронкерс увидел, что она вот-вот расплачется.

— Это так несправедливо! — вдруг крикнула она. — Я всегда была очень осторожна… с сексом. И с Харланом Бутом ничего такого не позволяла… Я ненавижу Харлана Бута! — во всю мощь легких закричала Маргарет Брант. — Я и подумать не могла, что он болен. А иначе… иначе я бы не позволила ему до себя дотронуться!

— Значит, вы позволили ему до себя дотронуться, — заключил смущенный Ронкерс.

— Дотронуться? — переспросила девушка. — Да. Он трогал меня… там. Вы понимаете где. И целовал меня. Очень много. Но больше я ничего ему не позволила! — снова закричала она. — Он и целовался отвратительно. Скорее всего, он уже тогда знал, что заражает меня… этим!

— Вы хотите сказать, что он всего лишь целовал вас? — недоверчиво спросил Ронкерс.

— Да. И трогал меня. Я вам уже сказала.

Она всхлипнула.

— Он засунул руку в мои трусики! А я позволила!

Маргарет Брант рухнула на левое ножное крепление. Ронкерс подошел к ней и осторожно отвел к своему стулу. Там девушка дала волю слезам, зажимая кулачками глаза.

— Мисс Брант, — тихо сказал Ронкерс. — Мисс Брант, значит, Харлан Бут лишь трогал вас рукой? И сексуального контакта у вас с ним не было?.. Это так, мисс Брант?

Девушка испуганно покосилась на Ронкерса.

— Говорю вам: нет!

Она закусила тыльную сторону ладони. Глаза ее лихорадочно блестели.

— То есть Бут трогал вас… там? — еще раз спросил Ронкерс, указав на подол юбки.

— Да.

Ронкерс осторожно зажал ее личико в ладонях и улыбнулся. Он плохо умел утешать и ободрять своих пациентов. Наверное, поэтому его жесты воспринимались совсем по-иному. Маргарет Брант решила, что этот странный врач сейчас примется целовать ее взасос. Глаза девушки в ужасе распахнулись, спина одеревенела, а кулачки попытались оттолкнуть его ладони.

— Послушайте, Маргарет. Если все происходило так, как вы рассказываете, вы не могли заразиться. Венерические болезни не передаются через руки.

Теперь девушка вцепилась в его запястья, словно от них зависела ее жизнь.

— Но он еще и целовал меня, — с прежней тревогой в голосе напомнила Маргарет. — Ртом, — добавила она, чтобы у врача не оставалось сомнений.

Ронкерс покачал головой. Он взял со стола несколько популярных брошюр о венерических заболеваниях. Брошюры напоминали буклеты туристических агентств, и с их страниц ободряюще улыбались совершенно здоровые люди.

— Должно быть, Харлан Бут решил просто посмеяться над вами, — сказал Ронкерс. — Думаю, он разозлился из-за того, что вы не позволили ему… вы понимаете.

— Вы что, даже не будете меня… осматривать? — все еще не веря, спросила Маргарет Брант.

— Нет. В этом нет необходимости.

— Понимаете, я вообще никогда не осматривалась, — призналась Маргарет. — Скажите, это нужно сделать? Ну… для уверенности, что все в порядке?

— В вашем случае достаточно обычного обследования у гинеколога. Я вам уже советовал доктора Каролайн Гилмор из нашей клиники. Многие студентки ее очень хвалят.

— А вы… не хотите меня осмотреть? — еще раз спросила мисс Брант.

— Нет. Не вижу необходимости. И потом, гинекология — не моя специализация. Я ведь уролог.

— Понимаю.

Маргарет безучастно посмотрела на смотровой стол и поблескивающие хромом ножные крепления, потом изящным движением надела жакет. Туфли потребовали чуть больше усилий.

— Этот Харлан Бут получит за все, — вдруг сказала она, и в тонком голосе зазвенел металл.

— Он уже получил, — напомнил ей Ронкерс, пытаясь смягчить ситуацию.

Если в начале их встречи Маргарет Брант сковывал страх, теперь ею владел гнев. В облике хрупкой девушки появилось что-то пугающее.

— Прошу вас, не делайте того, о чем потом будете жалеть, — промямлил Ронкерс.

Однако она уже раздула свои чистые, без единого волоска, ноздри, а в серо-стальных глазах плясали недобрые огоньки.

— Благодарю вас, доктор Ронкерс, — сказала Маргарет Брант, от которой теперь веяло холодом. — Я очень ценю ваши хлопоты и то, что вы нашли время позвонить и предупредить меня.

Она пожала Ронкерсу руку.

— Вы очень смелый и порядочный человек, — добавила она таким тоном, будто собиралась вручить ему орден за доблесть.

«Берегись, Харлан Бут», — подумал Ронкерс. Эта девушка выиграла заезд, даже не садясь на лошадь.

После ее ухода Ронкерс позвонил Харлану Буту. Он не собирался предупреждать этого оболтуса. Ронкерсу требовались имена реальных жертв его похождений.

Телефон не отвечал. Ронкерс уже собирался повесить трубку, когда из нее послышалось сонное «алло».

— Вы наглый врун, Бут, — без обиняков начал Ронкерс. — Мне требовались имена женщин, с которыми вы действительно спали. Кто мог от вас заразиться и кто, возможно, заразил вас.

— Проваливайте к черту, док, — зевнул Бут, выказывая всю свою скуку. — Кстати, как вам понравилась малышка Мэгги Брант?

— Это был грязный трюк. Вы подставили совсем юную, невинную девушку. Очень жестоко с вашей стороны.

— Нашли кого жалеть, док. Эту расфуфыренную, самодовольную богатенькую сучку, — усмехнулся Харлан Бут. — Кстати, док, вам с ней повезло больше?

— Я вас очень прошу: назовите мне имена. Бут, это очень серьезно. Проявите хоть крупицу сочувствия к другим.

— Ладно. Слушайте… Королева Елизавета. Тьюзди Уэлд,[39] Перл Бак…[40]

— Оставьте свои пошлые шутки, Бут, — перебил его Ронкерс. — Не будьте такой свиньей.

— Белла Абцуг,[41] — продолжал Бут. — Глория Стейнем,[42] Ракель Уэлч,[43] Мейми Эйзенхауэр…[44]

Ронкерс бросил трубку. «Если можешь, Маргарет Брант, воздай этой скотине по заслугам. Желаю тебе удачи!» — подумал он.

Приемная успела заполниться пациентами. Ронкерс подошел к двери и выглянул в отверстие для корреспонденции. Секретарша сразу уловила их тайный сигнал и нажала кнопку интеркома.

— Доктор Ронкерс, вы собирались позвонить жене. Пока я еще могу сдерживать натиск.

— Спасибо. Сейчас я ей позвоню.

Должно быть, Кит ждала его звонка. Она сразу же взяла трубку и поднесла к открытому окну. Ронкерс услышал характерный визг бензопилы (возможно, и двух бензопил).

— Слышишь? — спросила Кит. — Персонал на месте. Тебе Бардлонг обещал квалифицированных работников?

— Да. А что случилось?

— Приехали трое. С бензопилами. У каждого на каске написано имя. Майк, Джо и Дугги. Дугги сейчас забрался выше всех, и я очень надеюсь, что он свалится и сломает свою бычью шею.

— Кит, почему ты такая кровожадная? Что там у вас?

— Ронч, никакие они не специалисты. Люди Бардлонга. Приехали на фирменном грузовике. Знаешь, из этих: БАРДЛОНГ ВАС МИГОМ ОСТАНОВИТ! Я боюсь, они погубят все дерево. Они просто пилят, а ведь надо потом помазать этой штукой.

— Какой штукой?

— Ну, такая липкая, противная на вид. Черного цвета. Ее кладут, чтобы раны на дереве заживали. Ронч, я думала, ты знаешь.

— Я уролог, а не дендролог, — напомнил ей Ронкерс.

— Эти трое сами не понимают, что делают. Представляешь, опутали все дерево веревками, качаются на них, как обезьяны, и спиливают ветки своими гадкими пилами.

— Я немедленно позвоню Бардлонгу, — пообещал Ронкерс.

Но немедленно позвонить соседу ему не удалось. Ронкерс быстро принял трех пациентов, сэкономив на каждом по минуте, затем снова выглянул в отверстие для писем и выпросил у секретарши еще три минуты на неотложный звонок.

— Я думал, вы действительно знаете профессионалов, — сказал он в трубку Бардлонгу.

— Эти ребята — настоящие профессионалы, — как ни в чем не бывало ответил Бардлонг.

— Может, по части амортизаторов они и профессионалы.

— Не только. Дугги работал лесорубом.

— Вы мне еще скажите, что он валил исключительно ореховые деревья.

— Не волнуйтесь. Все идет отлично, — заверил его Бардлонг.

— Теперь я понимаю, почему мне это обошлось дешевле, — язвительно усмехнулся Ронкерс. — Получается, деньги пойдут вам в карман.

— Я на пенсии и не получу за это ни цента.

Красный сигнал интеркома мигал беспрерывно. Ронкерс уже собирался повесить трубку, когда Бардлонг сказал:

— Пожалуйста, не волнуйтесь. Дерево в надежных руках.

Следом из трубки раздался оглушающий скрежет. От неожиданности Ронкерс задел локтем пепельницу, и та полетела со стола в корзину для бумаг. Из трубки донесся звон разбитого стекла: казалось, в бальном зале упала люстра эпохи барокко. Следом послышался крик, старушечье оханье и причитания.

— Боже милостивый! — воскликнул Бардлонг и поспешно добавил: — Простите…

Он повесил трубку, но Ронкерс успел услышать треск ломающегося дерева, хруст стеклянных осколков и надсадное мяуканье бензопилы, которая, судя по всему, сама себя «позвала» внутрь. Ронкерсу представилась картина: Дугги, сорвавшись с ветки, влетел прямо в эркер. Его бензопила продолжала работать, и бравый лесоруб пропилил себе путь сквозь плотные бархатные портьеры к кушетке. А на кушетке в это время сидела миссис Бардлонг, читая газету и поглаживая дремавшую на коленях престарелую кошку. И вдруг…

Казалось, интерком сейчас взорвется. Ронкерс был вынужден возобновить прием пациентов. Мать привела четырехлетнюю девочку с воспалением мочевого тракта (маленькие девочки более подвержены таким воспалениям, чем маленькие мальчики). После них вошел сорокавосьмилетний мужчина с увеличенной простатой, необычайно мягкой на ощупь. Третьей Ронкерс принял молодую женщину, у которой в двадцать пять лет впервые начались проблемы с мочевым пузырем. Он прописал ей азогантризин. Порывшись в шкафчике, Ронкерс нашел рекламную упаковку лекарства — крупные красные капсулы. Женщина с опаской поглядывала на «лошадиный» размер капсул.

— А в коробочке есть аппликатор? — спросила она.

— Зачем он вам? — удивился Ронкерс. — Капсулы нужно принимать внутрь. Глотать.

Теперь мигал другой индикатор — на телефоне. Ронкерс не сомневался: это Кит.

— Что случилось у соседей? — сразу спросил он. — Бардлонг спешно отключился, но я слышал шум.

— Дугги вместе с веткой перепилил страховочную веревку. Она удерживала ветку, чтобы та не ударилась в соседский дом.

— Триллер, да и только!

— Ветка пробила окно ванной Бардлонга. Снаружи это было похоже на громадный бильярдный кий…

— A-а, — разочарованно протянул Ронкерс, надеявшийся, что ветка попадет в эркер.

— Мне кажется, там в это время находилась миссис Бардлонг, — сказала Кит.

— Кто-нибудь пострадал? — спросил Ронкерс, шокированный собственным злорадством.

— Дугги задел пилой руку Майка, а Джо, мне показалось, сломал лодыжку, когда прыгал с дерева.

— Боже мой!

— Никто серьезно не пострадал, — успокоила его Кит. — А вот дерево выглядит просто ужасно. Они не успели закончить работу.

— Пусть теперь с этим возится Бардлонг, — сказал Ронкерс.

— Ронч, тут не все так просто. Приезжал фотограф из газеты. Он выезжает на все вызовы «скорой». Он сделал снимки дерева и окна ванной Бардлонга. Ронч, это серьезно. Слушай, Кеслеру приносят к завтраку газету? Предупреди дежурную медсестру. Ронч, нельзя, чтобы он увидел снимки. Предупредишь?

— Предупрежу.

В приемной пациентка показывала секретарше капсулы азогантризина.

— Представляете, доктор велел мне это глотать…

Ронкерс позвонил секретарше.

— Пожалуйста, попридержите пациентов минут на десять. Мне нужно отлучиться.

Ронкерс покинул кабинет через служебный выход. Его путь лежал через отделение интенсивной терапии. Навстречу попалась бригада скорой помощи. Санитары несли пострадавшего. Он лежал, опираясь на локти. Лодыжка разутой ноги была обернута в пакет со льдом. Это был Джо, о чем свидетельствовала надпись на его каске. Рядом с носилками шел другой «специалист», держа в здоровой руке каску с надписью «МАЙК». Его вторая рука была крепко прижата к груди и от локтя до предплечья обильно залита кровью. Вместе с ним шел санитар, поддерживая его покалеченную руку. Ронкерс быстро взглянул на рану. Ничего серьезного, но рана была изрядно запачкана мазутом и опилками. «Швов тридцать нужно будет наложить», — мысленно прикинул Ронкерс. Может и меньше, учитывая, что кровотечение не сильное. Конечно, придется долго выковыривать все эти опилки. Приличную дозу ксилокаина вкатить для обезболивания… Впрочем, Ронкерса это не касалось. Сегодня на отделении дежурил Фаулер.

Ронкерс поднялся на третий этаж. Кеслер лежал в палате триста тридцать девять. Отдельная палата. Хоть умирать будет не под чужие стоны или болтовню. Ронкерс нашел дежурную медсестру, однако дверь палаты Кеслера была открыта, и старик их увидел. Он узнал Ронкерса, вот только никак не мог вспомнить, откуда знает этого человека.

— Коmmеn Sie hinein, bitte![45] — позвал Кеслер.

Голос старика звучал как с заезженной, истертой пластинки. Пожалуй, даже с чего-то более древнего и более истертого, чем пластинка.

— Grüss Gott![46] — произнес Кеслер.

— Я совсем не знаю немецкого, — призналась медсестра.

Ронкерс немного знал. Он вошел в палату Кеслера и проверил оборудование, поддерживающее в старике жизнь. Хрипоту его голосу придавал назогастральный зонд, тянущийся от горла к желудку.

— Здравствуйте, мистер Кеслер, — сказал Ронкерс. — Вы меня помните?

Кеслер непонимающе глядел на Ронкерса. В больнице у него сняли вставные зубы. Морщины делали лицо австрийца похожим на морду черепахи. Такое же обвислое и застывшее. Ничего удивительного: он потерял в весе около шестидесяти фунтов.

— Ach! — вдруг воскликнул Кеслер. — Das house gebought?[47] Вы… ja! Как жизнь? Ваша жена все стены — чик-чик?

— Да. Но вам бы понравилось, — сказал Ронкерс. — Получилось очень красиво. Окна стали шире. Больше света.

— Und der Bardlong? — прошептал Кеслер. — Он еще не срубил дерево?

— Нет.

— Sehr gut,[48] — сказал герр Кеслер. — Goot buoy![49]

Тусклые глаза Кеслера на секунду закрылись, а когда он открыл их снова, Ронкерсу показалось, что старик видит иную сцену, из иного времени.

— Frühstück? — вежливо попросил он.

— Это значит «завтрак», — перевел медсестре Ронкерс.

Каждые четыре часа Кеслеру вводили сто миллиграммов демерола, чтобы снимать возбуждение.

Ронкерс выходил из лифта на первом этаже, когда из динамиков внутренней связи раздались слова:

— Доктор Харт!

В университетской клинике не было ни одного врача с такой фамилией. Слова «доктор Харт» означали, что у кого-то из пациентов остановилось сердце.[50]

— Доктор Харт, — мелодично неслось из динамиков. — Пожалуйста, пройдите в палату номер триста четыре…

Эти слова означали, что любой свободный врач должен был поспешить в названную палату. По неписаному правилу нужно было оглянуться по сторонам и медленно направиться к ближайшему лифту, надеясь, что кто-нибудь тебя уже опередил. Ронкерс замешкался, позволив дверям шахты закрыться. Он снова нажал кнопку, однако кабина уже шла вверх.

— Доктор Харт, палата триста четыре, — спокойно призывал женский голос из динамиков.

Это было лучше, чем взволнованные крики: «Внимание! Кто из врачей свободен — немедленно в палату триста четыре. И ради бога, поторопитесь!» Такие объявления могли встревожить пациентов и посетителей.

К лифту шел доктор Хэмптон.

— У вас еще остались пациенты? — спросил он Ронкерса.

— Полно.

— Тогда идите на прием. Я сейчас поднимусь в триста четвертую.

Лифт остановился на третьем этаже. Ронкерс шел к себе в кабинет, уверенный, что «доктор Харт» уже добрался до триста четвертой. «Надо сегодня куда-нибудь свозить Кит», — подумал Ронкерс.

В ресторане с длинным названием «Шестая дорога династии Мин» Кит заказала себе окуня в кисло-сладкой подливе. Ронкерс выбрал говядину в кальмаровом соусе. Однако думал он сейчас не о своем заказе. Еще при входе в ресторан он зацепился взглядом за какое-то объявление. Оно было выставлено в витрине. Белый лист плотного картона длиной в два фута и высотой в один. Черные буквы. Ничего особенного. Стандартный лист, и объявление тоже стандартное. Что-нибудь вроде: ПРИГЛАШАЕМ НА РАБОТУ ДВУХ ОФИЦИАНТОК.

Ронкерс пригубил вина. Он продолжал думать об увиденном объявлении и только сейчас понял, что там было написано совсем другое. Возможно, ему показалось. Надо проверить. Ронкерс вскочил из-за столика и, ничего не объяснив жене, вышел за дверь ресторана, чтобы еще раз взглянуть на объявление.

Ему не показалось. В нижнем углу витрины, так, чтобы бросалось в глаза каждому входящему, черными аккуратными буквами на белом картоне было выведено: У ХАРЛАНА БУТА ТРИППЕР.

Вернувшись за столик, Ронкерс рассказал об увиденном жене.

— Ну и что особенного? Разве не так? — спросила Кит.

— Так, но я о другом. Это неэтично. Этот плакат — наверняка дело рук Маргарет Брант. Я несу ответственность за разглашение конфиденциальных сведений. О таких вещах нельзя кричать на каждом углу.

— Дерьмо, — поморщилась Кит. — А Маргарет Брант — умница! Согласись, Ронч: если бы Харлан Бут играл с тобой по-честному, такого бы не случилось. Так ему и надо.

— Согласен. Он этого заслуживает. Интересно, где еще она успела разместить это откровение?

— Нам-то что за дело, Ронч? Давай спокойно поедим…

Но Ронкерс не мог спокойно есть. Он должен был увидеть все своими глазами, поэтому из ресторана они с Кит поехали в студенческий союз. В вестибюле взгляд Ронкерса сразу же остановился на громадной доске объявлений.

БМВ. Г. В. 1970. КАК НОВЫЙ…

ИЩУ ПОПУТЧИКОВ ДО НЬЮ-ЙОРКА. ВОЖДЕНИЕ, РАСХОДЫ — ПОРОВНУ. ВЫЕЗД ЧЕТВ., ВОЗВР. ПОН. ВЕЧ. ЗВОНИТЬ «ЛАРРИ»: 351-4306…

У ХАРЛАНА БУТА ТРИППЕР…

— Боже мой, — прошептал Ронкерс.

Из студенческого союза они поехали в студенческий театр. Пьеса уже началась, но Ронкерсам хватило зрелища снаружи. Им даже из машины был виден знак «СТОЯНКА ЗАПРЕЩЕНА», заклеенный сообщением об особенности Харлана Бута. Кит истерически хохотала.

Следующим пунктом их «инспекционной проверки» стал «Китовый зал» — заведение, где всегда было полно студентов. Кто выпивал, кто играл на бильярде, кто танцевал в меру своих способностей.

Каким-то образом Маргарет Брант удалось завоевать сердце бармена. Над зеркалом, выше сверкающих рядов бутылок, выше таблички с правилами оплаты студенческих чеков был прикреплен лист картона с уже знакомой Ронкерсу и Кит разоблачительной надписью. До сведения посетителей «Китового зала» доводилось, что у Харлана Бута заразная болезнь.

Опасаясь худшего, Ронкерс настоял, чтобы они проехали мимо общежития Маргарет Брант — большого здания, которое внешне напоминало тюрьму. Его стены не были увиты плющом.

В свете уличных фонарей, над рамами, к которым крепятся велосипеды, висел длинный транспарант. Он был сшит из простыней и крепился к оконным подоконникам на уровне третьего этажа. Транспарант тянулся во всю ширину здания женского общежития имени Катрин Каскон. У Маргарет Брант хватало подруг, и их тоже возмутила наглая шутка Харлана Бута. Возмутила настолько, что каждая девушка с третьего этажа, чье окно выходило на фасад, не пожалела времени и сил, сделав свою часть работы. Каждая буква была высотой около пяти футов и шириной с односпальную кровать.

— Фантастика! — воскликнула Кит. — Отличная работа! Зрелище — потрясающее! Пусть полюбуется!

— Молодец, Маргарет Брант, — восторженно прошептал Ронкерс.

Но он знал: это еще не конец.

В два часа ночи у Ронкерсов зазвонил телефон. Джордж сразу подумал: это не из клиники.

— Слушаю.

— Что, разбудил вас, док? — спросил Харлан Бут. — Очень надеюсь, что разбудил.

— Привет, Бут, — сказал Ронкерс.

Проснувшаяся Кит уселась на постели с решительным видом, предвкушая схватку.

— Уймите ваших мартышек, док. Я не обязан выносить все это. Это ущемление моих прав. Врачи столько болтают об этике. Где она?

— Вы хотите сказать, что видели надписи? — спросил Ронкерс.

— Надписи? — переспросил Бут. — Какие еще надписи? О чем вы говорите?

— А о чем вы говорите? — искренне удивился Ронкерс.

— Не валяйте дурака, док! Вы отлично знаете, о чем! — заорал в трубку Бут. — Мне каждые полчаса звонит какая-то девка. Уже два часа ночи. Каждые полчаса — звонок. Причем звонят разные девки. И вы это знаете лучше меня…

— Что они вам говорят? — спросил Ронкерс.

— Не прикидывайтесь, док! — завопил Бут. — Это вы-то не знаете, что они мне говорят? Не врите! Спрашивают: «Как поживает ваш трипперок, мистер Бут?» Или: «Харлан, малыш, где от тебя можно заразиться?» Вы же отлично знаете, что они мне говорят.

— Не вешайте носа, Бут, — посоветовал парню Ронкерс. — Выйдите на улицу, подышите воздухом. Или прокатитесь куда-нибудь. Например, к женскому общежитию имени Катрин Каскон. Там в вашу честь развернут изумительный транспарант. Вам просто необходимо его видеть.

— Транспарант?

— Да, Бут. А потом поезжайте в «Китовый зал», выпейте для успокоения. Там тоже найдется, на что посмотреть.

— Док, заставьте их прекратить!

— Это не моя затея, Бут.

— Значит, все устроила эта паршивая сучка Маргарет Брант? Да?

— Сомневаюсь, что она действовала в одиночку.

— Послушайте, я ведь могу подать на вас в суд, — пригрозил Бут. — Это называется вторжением в личную жизнь. Я могу обратиться в газеты. К вашему медицинскому руководству. Вас привлекут за нарушение врачебной этики.

— А почему бы вам просто не позвонить Маргарет? — предложил Ронкерс.

— Позвонить? Ей?

— Да. Позвонить и извиниться. Сказать, что вы раскаиваетесь.

— Раскаиваюсь? — заорал Бут.

— Потом вы назовете мне настоящие имена.

— Вы меня еще не знаете, док. Про это узнают все газеты штата.

— С интересом послежу за вашими действиями, Бут. Боюсь, вас распнут в первой же редакции…

— Док…

— Хватит киснуть, Бут. Я очень рекомендую вам съездить к женскому общежитию.

— Катитесь ко всем чертям, док!

— Советую поторопиться, Бут. Завтра девушки могут взяться за бамперные наклейки.

— При чем тут наклейки?

— При том, что у Харлана Бута триппер. Это будет написано на каждой наклейке…

Бут швырнул трубку. Этот звук еще долго отдавался в ушах Ронкерса. Стук падающих орехов казался ему теперь почти музыкой.

— Думаю, мы его крепко зацепили, — сказал жене Ронкерс.

— «Мы»? — удивилась Кит. — Ты тоже включился в процесс?

— Да. Утром первым делом позвоню Маргарет Брант и подам ей идею насчет бамперных наклеек.

Однако Маргарет Брант не нуждалась в подсказках. Утром, подойдя к своей машине, Ронкерс обнаружил на переднем и заднем бамперах наклейки. Чувствовалось, их поместили туда совсем недавно. Наклейки занимали половину длины бампера. Ярко-желтый фон, синие буквы.

У ХАРЛАНА БУТА ТРИППЕР

По пути в клинику Ронкерс видел все новые и новые «украшенные» машины. На заправочных станциях кое-кто из водителей яростно пытался содрать с бамперов наклейки — тяжелое и неблагодарное занятие. Большинству же было просто некогда возиться с бамперами.

Приехав на работу, Ронкерс позвонил жене.

— Я насчитал тридцать четыре штуки, — сообщил он. — А ведь еще совсем рано.

— Бардлонг тоже взялся за работу пораньше, — сказала Кит.

— Как это понимать?

— Теперь он нанял настоящих пильщиков. Приехали вскоре после тебя.

— Наконец-то настоящие, а не его парни.

— У них тоже каски с именами. Микки, Макс и Харв. И они привезли с собой целую банку этой черной лечебной гадости.

— Доктор Харт, — послышался в трубке голос секретарши. — Доктор Харт, вас ждут в палате триста тридцать девять.

— Ронч? Кто вклинился в линию? — спросила Кит.

Ронкерс понимал, почему секретарша это сделала.

В такое раннее время он, возможно, был единственным врачом во всей больнице. Ронкерс приезжал на работу рано, за несколько часов до начала приема. Совершал врачебный обход, но большую часть времени просто сидел у себя в кабинете и наслаждался тишиной.

— Кит, мне нужно идти. Я потом позвоню.

— Но ведь вызывали не тебя, а какого-то доктора Харта.

— Вероятно, ему требуется моя помощь, — соврал Ронкерс.

— Что-то я раньше этой фамилии не слышала. Он из новых?

— Угу, — ответил Ронкерс и усмехнулся.

Он вышел из кабинета и спустился в подземный переход, соединявший его корпус с главным больничным корпусом. Динамики продолжали звать доктора Харта в палату триста тридцать девять. Стоп! Так это же палата старого Кеслера. Ронкерс поднялся наверх. Медсестры, видя его, с готовностью распахивали двери коридоров и смотрели с некоторой досадой, если он проходил не через их дверь или сворачивал не в их сторону.

У постели Кеслера стояла тележка с реанимационной аппаратурой. Возле нее хлопотал Данфорс — настоящий «доктор Харт». Во всяком случае, кардиология была прямой специальностью Данфорса.

Кеслер был мертв. С технической точки зрения, когда сердце человека останавливается, он умирает. Однако Данфорс уже приставил к груди Кеслера пластины электродов. Осталось лишь нажать кнопку и устроить телу австрийца «электрическую встряску». Оборудование было новым. Однажды с помощью дефибриллятора Ронкерсу удалось воскресить пациента, угостив его током в пятьсот вольт. Помнится, тот даже подскочил на постели. Совсем как лягушка, с которой Ронкерс экспериментировал в школе, изучая начальный курс биологии.

— Привет, Джордж. Как поживает Кит? — спросил Данфорс.

— Великолепно, — ответил Ронкерс.

Данфорс проверял иглу, через которую в тело Кеслера подавался раствор бикарбоната натрия.

— Тебе непременно стоит приехать и посмотреть, как она преобразила дом. И возьми с собой Лилли.

— Слушаюсь, — сказал Данфорс, подавая ток на пластины.

Голова Кеслера была опущена на грудь. После удара током беззубые челюсти вздрогнули. Губы сложились в подобие жутковатой улыбки, и он отчетливо произнес вполне осмысленную фразу. Фраза была немецкой, что удивило Данфорса. Вероятно, он считал старика американцем.

— Noch ein Bier! — приказал Кеслер.

— Что он сказал?

— Еще одно пиво, — перевел Ронкерс.

Электрический разряд оживил Кеслера. Дальше должна была включиться его собственная энергетика, но этого не произошло. У старого австрийца больше не осталось жизненного «электричества», и он снова умер.

— Черт! — поморщился Данфорс. — Когда мы получили эту установку, я троих подряд вытащил с того света. Я считал ее лучшим реанимационным комплексом. А потом — пять клинических смертей и четыре трупа. Общий счет: четыре — четыре. Ничья. Идеальных машин не существует. Сейчас у меня что-то вроде дополнительного времени.

Данфорс говорил о своей работе, как профессиональный спортсмен, у которого выдался неудачный сезон.

Ронкерсу не хотелось перезванивать Кит. Он знал, что ее расстроит известие о смерти Кеслера, и обдумывал, как преподнести ей эту новость. Но Кит позвонила сама.

— Ронч, Кеслер не видел газеты? — допытывалась она. — Снимок на первой полосе. Как ты думаешь, он не видел?

— Я точно знаю, что не видел.

— Это хорошо.

Кит искала новую тему для разговора. Чувствовалось, ей не хочется вешать трубку. Тогда он сказал, что его уже ждут пациенты, и отключился.

Циничное настроение не оставило Ронкерса и к ланчу. Он сидел за одним столиком с Данфорсом. Оба доедали суп, когда по внутренней связи опять позвали доктора Харта. Будучи кардиологом, Данфорс отзывался на большинство обращений, даже если кто-нибудь опережал его у лифта. Сейчас он молча встал, залпом выпил молоко и вышел из кафетерия.

— Noch ein Bier, — произнес Ронкерс.

Дома его ждали несколько новостей. Во-первых, позвонила Маргарет Брант и сообщила, что прекращает войну против Харлана Бута, ибо тот ей звонил и просил прощения. Во-вторых, позвонил Бут и продиктовал Кит список имен. Настоящих имен. А в-третьих, история с деревом приняла непонятный оборот. Пильщики о чем-то предупредили Бардлонга, и Бардлонг с женой долго топтались под своей частью дерева. По словам Кит, вид у них был такой, словно они ждали от черного ореха новых каверз.

Ронкерс устало поплелся во двор — выяснять, какой еще сюрприз преподнесло дерево. Бардлонг стоял на четвереньках и внимательно заглядывал во все трещины с его стороны стены. Уж не белок ли он там высматривал?

— Представляете, они так хорошо все сделали, — сказал Бардлонг, завидев соседа. — А потом оказалось — дерево нужно спиливать целиком. Они профессионалы, знают, что говорят. Боюсь, нам придется последовать их совету. Есть опасность, что дерево может рухнуть.

— Почему? — спросил Ронкерс.

Он пытался вызвать в себе чувство протеста, но его протест молчал.

— Корни, — пояснил Бардлонг. — Корни грозят сломать стену, а это повалит и само дерево.

Слово «корни» он произнес угрюмо и угрожающе, будто речь шла об армиях, танках и пушках.

— Представляете, корни ползут на мой участок. И стена им — не преграда.

Теперь слова о корнях звучали как рассказ о заговоре. Корни готовили мятеж. С камнями не церемонились: кого подкупали, кого просто убирали. К моменту разговора Ронкерса с Бардлонгом плацдарм для захвата был готов. Достаточно сигнала, чтобы мятежники развернулись во всю мощь и обрушили стену.

— Но это наверняка случится не завтра, — возразил Ронкерс.

«Эта стена еще тебя переживет, Бардлонг», — подумал он, удивляясь собственной жестокости.

— Это уже происходит, — сказал Бардлонг. — Мне очень не хочется просить вас о таких вещах, но стена… если она рухнет…

— Мы построим ее заново, — усмехнулся Ронкерс.

Сейчас в нем говорил врач. Но Бардлонг, алогичный, как рак в человеческом теле, качал головой. Еще немного, и вежливые, добрососедские отношения начнут приобретать другой характер. Ронкерс ощущал себя слишком усталым, чтобы чему-то сопротивляться.

— Все просто. Я хочу сохранить стену, а вы хотите сохранить дерево, — сказал Бардлонг.

— Стены можно построить заново, — возразил Ронкерс, сомневаясь в этом.

— Понимаю.

«Что он хотел этим сказать?» — подумал Ронкерс. Такие слова — что пятьсот вольт, которыми утром пытались оживить Кеслера. Удар током подействовал, но только результат оказался недолгим.

Возвращаясь в дом, Ронкерс представлял, каков был бы результат, если пятьсот вольт подвести к Бардлонгу и не выключать напряжение минут пять.

Потом он вообразил менее кровожадную картину. Бардлонг вдруг приходит к нему в кабинет и, глядя в пол, говорит, запинаясь на каждом слове:

— У меня были определенные… отношения с… дамой, которая, как выяснилось, была… не совсем… здорова.

На это Ронкерс ему ответил бы:

— Я бы мог, мистер Бардлонг, избавить вас от малоприятного и в чем-то унизительного разговора с той дамой. Я бы мог сам сообщить ей о необходимости пройти медицинское обследование.

— Вы это сделаете? — воскликнул бы растроганный Бардлонг. — Я готов… заплатить… столько, сколько скажете.

Вот тогда он был бы у Ронкерса в руках, и Ронкерс, ухмыляясь, как кот, держащий в когтях мышь, ошеломил бы Бардлонга размером платы:

— Как насчет половины дерева?

Но этого разговора у них не произойдет, поскольку такое развитие событий напоминает сентиментальный роман о потерявшихся собаках или кошках. И бредет такой пес или кот из Вермонта в Калифорнию и через несколько месяцев находит хозяев, пританцовывая на стертых в кровь лапах и помахивая хвостом. Большая популярность подобных романов объясняется просто: все знают, как бывает на самом деле. На самом деле домашний любимец успеет добраться до Массачусетса и там угодит под колеса машины. Или останется в Вермонте и найдет себе новых хозяев.

Если Бардлонг и окажется в кабинете Ронкерса, то по вполне пристойной и уважительной причине. Скорее всего, из-за простатита. Как-никак, возраст.

Кит продолжала волноваться, что Кеслер может увидеть газетный снимок.

— Кеслер умер, Кит, — сказал Ронкерс. — Утром у него остановилось сердце. Это избавило его от многих страданий. С его диагнозом конец был бы куда тяжелее.

Они лежали на сказочной спальной платформе, созданной фантазией Кит. Ронкерс обнимал жену. Из окна на них глядело обкромсанное дерево, пережившее две ампутации. Уцелевшие тонкие ветки, как кости мертвеца, стучали по водосточной трубе. Немногие оставшиеся орехи были мелкими и сморщенными. Даже белки не хотели на них смотреть. Такой упадет на крышу почти неслышно. Черный орех оголился, словно зима наступила раньше срока. Теперь он мог пугать лишь ночным узором теней и скрипом оставшихся веток. Стоило ли вести борьбу за этот обрубок? Кеслера уже нет в живых. А у пенсионера Бардлонга несравненно больше времени и энергии на пустяки, чем у его возможных противников. Стена между Ронкерсом и Бардлонгом сейчас казалась особенно хрупкой.

Ронкерс вдруг спохватился: ведь они с Кит очень давно не занимались сексом. Какой-нибудь сексолог назвал бы его нынешние ласки «утешительными». А любовница посчитала бы их банальными и скучными.

Кит уснула. Ронкерс смотрел на нее. Красивая женщина. Наверное, кому-то из студентов были интересны не только ее архитектурные идеи. А ведь и она может увлечься каким-нибудь студентом. И не только студентом. «Почему я об этом думаю?» — удивился Ронкерс. Потом он вспомнил, какие мысли посещали его, когда он видел медсестру из рентгенологического отделения.

Но сейчас проблемы такого рода (его собственные и Кит) казались далекими, отстоящими на несколько лет или, по крайней мере, на несколько месяцев.

Ему вспомнилась жесткая и остроумная месть Маргарет Брант. Ронкерс признался себе, что удивлен и воодушевлен характером этой девушки. Она вдоволь насладилась местью, однако у нее хватило зрелости взрослой женщины, чтобы простить этого балбеса. А Харлан Бут? Может, случившееся что-то изменило в нем? Или его просто загнали в угол, а на самом деле он остался таким же гнусным? Пока это неизвестно. А загадывать на будущее…

За прошедший день Данфорс и его дефибриллятор проиграли смерти два очка, и теперь счет «четыре — шесть» в ее пользу. Но если кто-то покидает мир, то кто-то другой должен в него приходить. Как это повлияет на рождаемость, в особенности для Ронкерса и Кит?.. Даже если бы все директора школ и все в мире родители придерживались либеральных взглядов и относились к венерическим заболеванием с таким же пониманием и юмором, как к спортивным травмам, на земном шаре все равно свирепствовали бы и триппер, и сифилис, и кое-что похуже.

Кит спала.

Стук уцелевших веток по окну и стенам дома напомнил Ронкерсу… попугая. Однажды в зоопарке он слышал, как попугай стучит клювом. Очень похожий звук. Только когда это было? И в каком зоопарке?

Повинуясь импульсу (Ронкерс ощутил это как уступку судьбе), он подвинулся к окну. Луна освещала крыши соседних домов. Многие из них Ронкерс увидел только сейчас, когда не стало ни листьев, ни верхних ветвей.

— Развлекайтесь! — прошептал Ронкерс, обращаясь к людям, что жили под этими крышами, и к другим тоже.

Для Ронкерса это было нечто вроде благословения с тайным крючком внутри.

— А почему бы нам не завести детей? — спросил он вслух.

Кит шевельнулась, но не проснулась, и слов этих она не слышала.

«Внутреннее пространство» (1980)

От автора

Впервые рассказ «Внутреннее пространство» был опубликован в журнале «Фикшн» (том 6, № 2, 1980 г.). Рассказов у меня совсем немного, и этот на втором месте среди любимых. Я написал больше романов (восемь), чем рассказов. Уверен, эта тенденция сохранится. Помню, первый вариант этого рассказа я написал где-то в семьдесят четвергом году, возможно, перед тем, как взялся за роман «Мир глазами Гарпа» (1978). Причин написания не помню. Рукопись пять или шесть лет пролежала на самых задворках моего литературного «склада», прежде чем я достал ее оттуда и закончил.

Должен признать: возможной причиной, по которой рукопись столь долго «прохлаждалась» в указанном месте, была некоторая неопределенность сюжета. И потому меня очень удивило, когда этот рассказ получил премию О. Генри.

«Внутреннее пространство» начиналось как история о ложном случае гонореи, но затем на передний план вышел рак, обнаруженный у старого Кеслера. Однако меня больше всего интересовала смерть дерева. В конечном итоге рассказ получился о браке и (что важнее) об оптимизме, который просто необходим мыслящим, чутким людям, ибо они (невзирая на обстоятельства) решили обзавестись потомством.

Теперь я вижу, что на «Внутреннем пространстве» я проверял фразу, ставшую (не без переделки, конечно) заключительной фразой романа «Мир глазами Гарпа»: «В мире по Гарпу мы все — болезни со смертельным исходом». В рассказе таким «обреченным пациентом» становится дерево.

Словоизлияния Бреннбара

Мой муж Эрнст Бреннбар сосредоточенно трудился над своей второй сигарой и третьей порцией коньяка. Его щеки медленно наливались жаром. Отяжелевший язык вяло шевелился. Бреннбар знал: если в ближайшее время он не попытается заговорить, его нижняя челюсть отвиснет и он рыгнет или того хуже. В его желудке, точно разбуженный медведь, зашевелилась совесть, и он вспомнил бутылку рислинга «Браунбергер Юффер» позднего урожая шестьдесят четвертого года, которым он запивал форель, приготовленную по рецепту княгини Меттерних. Следом затряслись его красные уши, потому что Бреннбар вспомнил бутылку бургундского «Поммар Рюжьен» урожая шестьдесят первого года. В этом вине он утопил изумительную говядину — беф креспи.

Бреннбар взглянул на меня. Я сидела по другую сторону стола, на котором почти не осталось закусок, зато хватало грязных тарелок. Я поймала его взгляд, однако была поглощена беседой о группах меньшинств. Мой собеседник, скорее всего, принадлежал к одной из них. Почему-то рядом с ним стоял официант и тоже участвовал в нашем разговоре. Возможно, для устранения классовых различий, а возможно, мой собеседник и официант были из одной группы.

— Вы бы ничего об этом и не узнали, — сказал мне собеседник.

Я слушала его вполуха, ибо следила за своим мужем, лицо которого начало покрываться пятнами.

— Знаете, я вполне могу вообразить себе все это, — сказала я в свою защиту.

— Вообразить! — воскликнул мой собеседник и дернул официанта за рукав, ища у него поддержки. — Это было на самом деле. Никакое воображение не даст вам ощущения того, что мы пережили. А нам приходилось жить с этим ежедневно!

Официант решил, что ему следует согласиться.

Женщина, сидевшая рядом с Бреннбаром, встрепенулась.

— Это ничем не отличается от того, с чем всегда сталкивались женщины… и сталкиваются до сих пор.

— Да, — подхватила я, поворачиваясь к представителю меньшинства. — Вы, к примеру, провоцируете меня на грубость.

— Послушайте, нет худшего преследования, чем преследование по религиозным мотивам, — сказал мой собеседник, вновь дергая официанта за рукав.

— А вы поговорите с каким-нибудь чернокожим, — предложила я.

— Или с любой женщиной, — поддержала меня соседка Бреннбара. — А то вас послушать — только вы и обладаете монополией на дискриминацию.

— Все вы тут набиты дерьмом, — изрек Бреннбар, медленно шевеля задубевшим языком.

Собравшиеся умолкли. Теперь все смотрели на моего мужа, словно он был угольком, выпавшим на роскошный ковер и успевшим прожечь дыру.

— Дорогой, мы тут говорили о меньшинствах, — сказала я.

— А разве я — не из них? — спросил Бреннбар.

Он выпустил сигарный дым, завеса которого скрыла мое лицо. Но соседку Бреннбара его слова только подзадорили, и она, беспечно улыбаясь, сказала:

— Что-то не видно, чтобы вы были чернокожим, женщиной или евреем. Вы даже не ирландец, не итальянец или кто-то в этом роде. Бреннбар… должно быть, вы немец. Я угадала?

— Oui,[51] — сказал официант. — Это немецкая фамилия. Я знаю.

Мужчина, которому доставляло удовольствие унижать меня (к счастью, лишь словесно), усмехнулся:

— О, это совсем малочисленная группа. Настоящее меньшинство.

Все, кроме меня, засмеялись. Я улавливала тревожные сигналы: мой муж терял самообладание, позволявшее ему вести вежливую беседу. Струя сигарного дыма, выпущенная мне в лицо, свидетельствовала о том, что Бреннбару уже весьма трудно сдерживаться.

— Вы не угадали, — сказала я его соседке. — Мой муж родился на Среднем Западе.

— Бедняга, — вздохнула она и с лицемерным сочувствием положила руку Бреннбару на плечо.

— Средний Запад — отвратительная дыра, — донеслось с дальнего конца стола.

Мой обидчик (он цеплялся за рукав официанта с таким серьезным видом, словно это был миноискатель) усмехнулся.

— Ну вот и меньшинство!

За столом опять засмеялись, а я увидела еще один сигнал ослабевающего самоконтроля моего мужа. Его лицо одеревенело в улыбке. Бреннбар влил в себя третью порцию коньяка и тут же налил четвертую. Я забыла, что он заказал целую бутылку.

К этому времени я успела так наесться, что не могла даже смотреть на еду. И тем не менее я сказала:

— Я бы не прочь отведать десерта. Кто-нибудь меня поддержит?

Мой муж опрокинул четвертую порцию коньяка и с фантастичной решимостью налил пятую.

Официант вспомнил о своих обязанностях и отправился за меню. А мужчина, считавший официанта своим этническим собратом, довольно нагло посмотрел Бреннбару в глаза и сказал елейно-снисходительным тоном:

— Я всего лишь хотел подчеркнуть, что религиозная дискриминация — по крайней мере, в исторической перспективе — является всепроникающей и более скрытной, чем нынешние формы дискриминации. А мы громко вопим о расизме, сексизме и…

Бреннбар рыгнул. Этот резкий звук был похож… я почему-то всегда представляю медный шар, который открутили со спинки старинной кровати и бросили в посудный шкаф. Я хорошо знала и эту фазу состояния Бреннбара. Нет, десерт уже не спасет положения. Теперь им придется выслушать весь поток словоизлияний моего мужа.

— Первая форма дискриминации, — начал Бреннбар, — с которой я столкнулся, пока рос, настолько тонка и всепроникающа, что до сих пор не появилось ни одной группы, способной протестовать. Ни один политик не осмелился упомянуть о ней, и в суд не подан ни один иск о нарушении свободы личности. Ни в большом, ни в маленьком городе вы не найдете даже подходящего гетто, где бы эти несчастные смогли поддерживать друг друга. Дискриминация против них по-настоящему тотальна, что вынуждает их на дискриминацию собратьев по несчастью. Они стыдятся быть такими, какие есть; стыдятся, когда одни; и уж, конечно, еще сильнее стыдятся, если их увидят вместе.

— Послушайте, — вклинилась соседка Бреннбара. — Если вы говорите о гомосексуализме, то к нему уже давно так не относятся.

— Я говорю о… прыщах, — возразил Бреннбар. — Об угревой сыпи, — добавил он, обводя собравшихся многозначительным колючим взглядом. — Да-да, о прыщах.

Те, кто осмелился выдержать взгляд моего мужа, опасливо смотрели на его лицо с многочисленными следами прыщей. Выражение их собственных лиц было таким, словно они вдруг заглянули в палату какой-нибудь иностранной больницы, где лежат жертвы катастроф. На фоне увиденного и услышанного едва ли кто-то заметил, что мы заказываем десерт уже после бренди и сигар.

— Вы все знаете прыщавых, — продолжал обличительную речь Бреннбар. — И вас всегда коробило от их прыщей. Что, угадал?

Собравшиеся прятали глаза, но все эти ямки и рубцы на лице Бреннбара врезались им в память. Зрелище было тяжелым. Казалось, это следы камней, которые швыряла в него разъяренная толпа. Боже, сейчас он был просто великолепен.

Вернувшийся официант с пачкой меню в руках застыл на некотором расстоянии от стола, словно боялся, что наше молчание поглотит его листки.

— Думаете, мне было легко пойти в аптеку? — спросил Бреннбар. — Все баночки и коробочки в отделе косметики напоминали о цели твоего прихода. Фармацевт улыбалась тебе и громко спрашивала: «Чем вам помочь?» Как будто она не видела! Даже собственные родители тебя стыдились. Твои наволочки почему-то всегда стирались отдельно, будто их «забывали» добавить к общему белью. За завтраком мать могла спросить: «Дорогой, разве ты не помнишь, что твоя мочалка для лица — голубого цвета?» Следом ты видел, как твоя побледневшая сестра, найдя выдуманный предлог, вскакивала из-за стола и бежала в ванную, чтобы заново вымыть лицо. Вы тут рассказывали разные мифы о дискриминации. Прыщи красноречивее триппера. Его хоть можно скрыть, а их не скроешь. После урока физкультуры кто-то из мальчишек попросит расческу. Ты протягиваешь ему свою и видишь, как он застыл. Сейчас он молит всех богов, чтобы ему предложили другую расческу. До твоей он боится даже дотронуться: как же, если он возьмет ее и расчешет волосы — прыщи на его драгоценном черепе гарантированы. Неистребимый предрассудок: прыщи всегда ассоциировались с грязью. А как же иначе? Тот, у кого выделяется гной, никогда не моется.

Бреннбар окутался новым облаком дыма. Все молчали.

— Клянусь круглой задницей своей сестры, — продолжал Бреннбар, у которого не было сестер, — я мылся по три раза в день. Помню, однажды я мыл лицо одиннадцать раз! Каждое утро я спешил к зеркалу. Мое лицо было полем боя, и я смотрел на него как на сводку потерь. Возможно, специальный пластырь и угробил за ночь пару прыщей, но на их месте появилось четыре новых. Прыщам было наплевать, что тебе тоже хочется встречаться с девчонками. Кто согласится пойти с прыщавым? Ты идешь на обман: просишь так называемых друзей… так называемых, потому что настоящих друзей у прыщавых не бывает. Так вот, ты просишь их устроить для тебя свидание и ничего не говорить о твоей особенности. Ты специально договариваешься на вечер, и… твое свидание обрывается возле первого фонаря или ярко освещенной витрины. Наконец, то ли из ложного сострадания, то ли по причине изощренной жестокости эти так называемые друзья устраивают тебе свидание с такой же прыщавой девицей! Вы оба едва дожидаетесь конца этого совместного унижения. На что рассчитывали ваши доброжелатели? Что вы будете обмениваться рецептами мазей или подсчитывать, у кого больше прыщей?

Бреннбар умел выдерживать паузы. А сейчас пауза была ему просто необходима.

— Прыщизм! — выкрикнул Бреннбар. — Вот как это называется! Прыщизм! И вы все тут — прыщисты. Я в этом уверен, — почти шепотом добавил он. — Нет, вам даже отдаленно не понять, как это ужасно…

Сигара Бреннбара погасла. Заметив это, он чиркнул спичкой. У него дрожали пальцы. Чувствовалось, он взбудоражен собственным монологом.

— Нет, — заявил мой сосед. — Я хотел сказать, да… Я в состоянии понять, через какие муки вы прошли.

— Это же пустяки по сравнению с вашей проблемой, — угрюмо отозвался Бреннбар.

— Нет… то есть да. Я хотел сказать, это созвучно тому, о чем я говорил, — неуклюже оправдывался мой сосед. — Я вполне могу представить, как ужасно…

— Представить? — вклинилась я, на ходу сооружая очаровательно-язвительную улыбочку. — Вспомните, в чем совсем недавно вы пытались меня убедить. Вам не оказаться в его шкуре даже на мгновение, а ему приходилось жить с этим каждый день.

Я улыбнулась мужу.

— Это были настоящие прыщи, — сказала я своему недавнему обидчику. — Если у вас их никогда не было, представлять их бесполезно.

Я перегнулась через стол и крепко сжала руку Бреннбара.

— Отличная работа, дорогой, — сказала я. — Ты его добил.

— Спасибо, — ответил успокоившийся Бреннбар.

Его сигара снова дымилась. Он поднес к носу коньячный бокал и с наслаждением вдохнул аромат содержимого.

Соседка Бреннбара с неуверенным видом ерзала на стуле. Потом осторожно тронула его за руку.

— Насколько я понимаю, это была шутка? Вы решили нас развлечь?

Бреннбар загородился от нее облаком сигарного дыма, чтобы она не видела его глаз. Я всегда могу прочитать по его глазам, о чем он думает.

— Вовсе не шутка. Правда, дорогой? — сказала я. — По-моему, это была метафора.

Мои слова заставили собравшихся поглядеть на Бреннбара с еще большей подозрительностью.

— Это была метафора. Рассказ о том, каково умному человеку расти в глупом мире. Мой муж хотел подчеркнуть: настоящий ум настолько редок и необычен, что те из нас, кому достались хорошие мозги, постоянно испытывают дискриминацию со стороны глупого большинства.

Кажется, мои слова понравились собравшимся больше, нежели филиппика Бреннбара. Он молча курил. Бреннбар умел сердить людей.

— Умные люди, конечно же, относятся к самому малочисленному меньшинству, — продолжала я. — Им приходится выдерживать потоки тупоумия и вопиющий идиотизм всего, что считается популярным. По-моему, популярность для умного человека — величайшее оскорбление. А потому, — заключила я, кивнув в сторону Бреннбара, похожего сейчас на натюрморт, — прыщи — отличная метафора. Она очень емко передает ощущение непопулярности, присущее каждому умному человеку. Ум — весьма непопулярное качество. Никто не любит умных людей. Им не доверяют. Мы подозреваем, что за их умом скрываются какие-то извращенности. В чем-то это сродни предрассудку, будто прыщавые люди — нечистые.

— Видите ли, — начал мой сосед. Он почувствовал, что разговор возвращается в более приятное русло, и теперь разогревался для собственного монолога. — Вы правы. Мысль о том, что интеллектуалы составляют подобие этнической группы, не нова. Америка — страна преимущественно антиинтеллектуальная. Кого мы видим по телевизору? Каких-то безумных, эксцентричных профессоров со старомодными манерами. Все идеалисты — сплошь фанатики, юные христы или юные гитлеры. Дети, читающие книги, — сплошь очкарики, готовые променять книжные премудрости на игру в бейсбол с другими мальчишками. Мы оцениваем человека по тому, воняют ли его подмышки или нет. Нам хочется, чтобы его мозги были настроены на упрямую преданность, восхищающую нас в собаках. Однако должен сказать: предположение Бреннбара, что прыщи аналогичны интеллекту…

— Не интеллекту, — вмешалась я. — Уму. Мы часто путаем интеллект с умом. Полным-полно глупых интеллектуалов. Их ничуть не меньше, чем глупых бейсболистов. А ум предполагает способность воспринимать происходящее вокруг.

Бреннбар снова отгородился завесой сигарного дыма, и даже соседка не видела выражения его лица.

— Миссис Бреннбар, я бы мог поспорить с вами насчет того, что глупых интеллектуалов столько же, сколько глупых бейсболистов, — сказал мой сосед, ошибочно думая, будто разговор вернулся в более спокойное русло.

И тут Бреннбар предостерегающе рыгнул. Звук был долгим, утробным и глухим, будто мусорное ведро бросили в шахту лифта, а вы у себя на тридцать первом этаже стоите в душе, слышите непонятный звук и думаете, будто кто-то стучит в дверь вашей квартиры.

— Что желаете на десерт? — спросил официант, раздавая меню.

Должно быть, он посчитал Бреннбара любителем десертов.

— Принесите мне пом норманд ан бель вю,[52] — попросил мужчина, назвавший Средний Запад «дырой».

Его жена предпочла холодный десерт, заказав пудинг альсасьен.[53]

— А мне прошу принести шарлотт малакофф о фрез,[54] — сказала соседка Бреннбара.

Для себя я выбрала муслин о шокола.[55]

— Дерьмо, — пробурчал Бреннбар.

Метафоры метафорами, а его лицо, изуродованное следами от прыщей, было вполне настоящим. И свирепым. Мы все это видели.

— Дорогой, я всего лишь пыталась тебе помочь, — непривычным для себя тоном сказала я.

— Смышленая сука, — ответил Бреннбар.

Мой сосед, для которого «спокойное русло» беседы оказалось опасной тропой, откуда легко сорваться в пропасть, сидел в гнетущей обстановке, атакуемый чувствами соперничающих меньшинств, и сожалел о нехватке собственного ума.

— Я бы заказал клафути о прюно,[56] — неуверенно произнес он.

— А вы и закажете, — сказал ему Бреннбар. — Я так и думал.

— Я тоже так подумала насчет него, — призналась я.

— Ты и насчет нее угадала? — спросил Бреннбар, кивая в сторону своей соседки.

— Угадать ее выбор было очень легко. Я угадала выбор каждого.

— А вот насчет тебя я ошибся, — сказал Бреннбар.

Чувствовалось, это несколько обескуражило его.

— Я думал, ты попытаешься разделить с кем-нибудь саварен.[57]

— Бреннбар не ест десерт, — объяснила я собравшимся. — Это плохо отражается на его лице.

Сейчас Бреннбар был похож на сдерживаемый поток лавы. Я знала, что очень скоро мы вернемся домой. Мне невероятно хотелось остаться с ним наедине.

«Словоизлияния Бреннбара» (1973)

От автора

Этот сердитый рассказик было куда интереснее писать, нежели читать. Первоначально он являлся частью моего третьего романа «Семейная жизнь весом в 158 фунтов» (1974); там эта история служила образчиком литературного творчества Эдит Уинтер — одного из главных персонажей романа. Она же служила примером того, как Эдит «литературно обработала» своего мужа, поскольку для читателей (романа) Бреннбар должен был ассоциироваться с гиперболизированным обликом Северина Уинтера — мужа Эдит. Но меня утомила столь высокая степень игривости; получалась «история в истории», не имевшая особого отношения к сюжету романа. Словом, я убрал ее оттуда.

А незадолго до этого я поспорил с одним человеком (сейчас уже не помню с кем). Тему спора помню: сумею ли я написать правдоподобный рассказ от лица женщины. (Скорее всего, и спорил я тоже с женщиной.) Я решил доказать своему оппоненту (или оппонентке), что подобный рассказ вполне мог быть написан женщиной (Эдит Уинтер), и в доказательство отправил рукопись в «Плейбой». Но автором значился не я, Джон Ирвинг, а некая Эдит Уинтер, которая была и осталась никому не известной (за исключением читателей романа «Семейная жизнь весом в 158 фунтов»).

И вот тут-то возникла проблема. «Плейбой» принял рукопись, однако редакцию заинтересовала личность автора и то, есть ли у Эдит Уинтер что-нибудь еще. Мой тогдашний литературный агент Питер Мэтсон предупреждал: в «Плейбое» мой розыгрыш может очень не понравиться. Пришлось сознаться, что автором рассказа про «прыщизм» являюсь я. Если редакция и рассердилась на меня, то не подала виду. «Словоизлияния Бреннбара» они напечатали в декабрьском номере журнала (1974) под моим именем. Таким образом, Эдит Уинтер лишилась единственной возможности опубликовать свой опус. Я придумал ей Бреннбара и его вдохновенный монолог, и я же потом забрал свой подарок назад.

Но, увидев иллюстрацию к «Словоизлияниям Бреннбара», я искренне пожалел, что автором является не Эдит Уинтер, — настолько безвкусной и отвратительной была та картинка. Художник не нашел ничего лучшего, как изобразить женскую грудь, где вместо соска был прыщ, сдавливаемый большим и указательным пальцами. Оттуда капал гной. «Жесть!» — оценил иллюстрацию мой сын Колин, которому было тогда девять лет. Мне даже захотелось отречься от авторства, однако я не поддался этому глупому порыву. При чем тут содержание рассказа?

Сегодня я могу назвать «Словоизлияния Бреннбара» выражением моей точки зрения на политкорректность задолго до появления самого этого термина. И еще — примером того, что я думал о популярности, не будучи популярным. В романе Эдит Уинтер говорит: «По-моему, популярность для умного человека — величайшее оскорбление». Она ошибалась. Популярность оскорбительна лишь для тех, кто мнит себя умнее популярной личности. Однако «Словоизлияния Бреннбара» были написаны в семьдесят третьем году, и тогда я мало что знал о популярности.

Пансион «Грильпарцер»

Мой отец работал в австрийском бюро туризма, и однажды матери взбрело в голову, что все мы должны сопровождать отца в поездках, целью которых был «туристский шпионаж». Так мать и мы с братом сделались участниками отцовских секретных миссий. В задачу входило посещать австрийские рестораны, отели и пансионы, с которыми сотрудничало бюро, и представлять отчеты, сообщая о пыли в номерах, грубости со стороны персонала, некачественной пище, самовольном сокращении ассортимента и так далее. Поэтому, куда бы мы ни приезжали, от нас требовалось создавать проблемы. Например, подражая чудачествам иностранных туристов, требовать в ресторане блюда, которые отсутствовали в меню. Или — среди ночи шумно плескаться в ванной, заявляя, что мы так привыкли. Мы возмущались, когда в аптечке гостиничного номера не было аспирина, а горничная не могла объяснить, как добраться до зоопарка. Мы должны были вести себя вежливо, но докучать персоналу отеля или пансиона своей привередливостью. Покинув место инспекции, в машине мы обо всем рассказывали отцу.

— Парикмахер у них никогда по утрам не работает, — жаловалась отцу мать. — Правда, мне посоветовали пару хороших парикмахерских, буквально в нескольких шагах от отеля. По-моему, все нормально, если не считать отсутствия парикмахерских услуг.

— Но руководство утверждало, что у них такие услуги есть, — отвечал отец и делал пометку в своем громадном блокноте.

Я был неизменным водителем нашей «секретной группы» и доносил обо всех «странностях», происходивших с нашей машиной.

— Мы специально поставили машину в гараж отеля и дополнительно заплатили за это. А сегодня, когда я ее забирал, я заметил, что пробег, судя по счетчику, увеличился на четырнадцать километров.

— Об этом я сообщу непосредственно руководству бюро, — заявлял отец, снова чиркая в блокноте.

— В туалете бачок течет, — вспоминал я.

— А мне вообще было дверь туда не открыть, — жаловался мой младший брат Робо.

— У тебя вечные нелады во всеми дверями, — напоминала ему мать.

— Этот отель класса С? — спрашивал я.

— Самое печальное, что нет, — отвечал отец. — Он до сих пор числится в классе В.

Какое-то время мы ехали молча, обдумывая аргументы для понижения классности отеля или пансиона. К этому мы относились очень серьезно.

— Думаю, нужно отправить письмо руководству бюро, — предлагала мать. — Обойтись без расшаркиваний, но и без излишних резкостей. Только факты.

— Я тоже склоняюсь к такому мнению, — подхватывал отец, любивший официальные встречи с руководством бюро.

— И не забудь сказать о том, что кто-то брал нашу машину, — напоминал я. — Это непростительное нарушение.

— Пап, скажи им, что яйца были недоваренные, — канючил Робо.

Ему в то время не исполнилось и десяти лет, поэтому его мнение всерьез не принималось.

После смерти деда в состав нашей «секретной группы» вошла бабушка, что сразу повысило уровень эффективности… точнее, придирчивости. Джоанна (так звали бабушку) обладала аристократическими замашками. Она привыкла останавливаться в отелях класса А, однако отцу чаще всего приходилось инспектировать отели и пансионы классов В и С. Такие места пользовались наибольшим спросом среди туристов. С ресторанами были свои хлопоты. Если спать без особого комфорта туристы еще соглашались, то в качественной еде были заинтересованы все.

— Я не позволю, чтобы на мне проверяли пищу сомнительного качества, — заявила нам бабушка. — Вы тут все четверо радуетесь бесплатным путешествиям. На самом деле вы платите очень дорогую цену. Прежде всего, вы никогда не знаете, в каких условиях вам придется ночевать. Американцам, может, и понравится местная экзотика в виде номеров без ванных комнат. Но я уже стара, и меня вовсе не очаровывает, когда нужно идти по длинному коридору в поисках места, где можно вымыть лицо и облегчиться. Естественно, меня это беспокоит, но мое беспокойство — лишь половина настоящих бед. В подобных местах можно легко подцепить какую-нибудь гадость. Я говорю не только о пище. Если кровать покажется мне подозрительной, клянусь, что я глаз не сомкну. И это еще не все. Не забывайте, что вы путешествуете с детьми. Они слишком юны и впечатлительны, а в подобных местах останавливается публика не с самыми лучшими манерами. Задумайтесь, как это повлияет на неокрепшие детские души.

Родители молча кивали.

— Почему ты гонишь, как на скоростном шоссе? — переключилась на меня бабушка. — Покрасоваться хочешь? Сбрось скорость.

Я послушно сбросил скорость.

— Вена, — вздохнула бабушка. — В Вене я всегда останавливалась в «Амбассадоре».

— Видите ли, Джоанна, этот отель не включен в список проверки, — осторожно напомнил ей отец.

— Разве тебя пошлют проверять приличное место? Я так думаю, что мы вообще не попадем ни в один отель класса А.

— Дело в том, что наша поездка охватывает преимущественно отели и пансионы класса В.

— Преимущественно? Как это понимать? Значит, мы все-таки остановимся хотя бы в одном отеле класса А?

— Нет. Нам придется остановиться в одном пансионе класса С.

— Это я люблю, — оживился Робо. — Там драки бывают.

— Могу себе представить, — поморщилась бабушка.

— Это совсем небольшой пансион, — сказал отец, будто величина пансиона оправдывала все остальное.

— Они подали заявление об изменении их класса с С на В, — добавила мать.

— Но туристы жаловались на них, — сказал я.

— Ничего удивительного, — тоном судьи произнесла Джоанна.

— И еще там… животные, — сболтнул я.

Мать сердито посмотрела на меня.

— Животные? — насторожилась Джоанна.

— Да, животные, — с упрямством идиота подтвердил я.

— Подозрение на наличие животных, — поправила меня мать.

— Да, и нечего выдумывать, — осадил меня отец.

— Какая прелесть! — всплеснула руками бабушка. — Подозрение на наличие животных. Как это понимать? Нас ожидают клочки шерсти на коврах? Зловонные кучки по углам? Вы забыли, что у меня астма и я мгновенно начинаю задыхаться в комнате, где побывала кошка?

— Жалоба касалась не кошек, — сказал я и тут же получил от матери сердитый толчок локтем.

— Тогда кто? Собаки? — насторожилась Джоанна. — Бешеные собаки! И одна из них вцепится в меня на пути к ванной.

— Нет, не собаки, — успокоил я бабушку.

— Медведи! — крикнул Робо.

— Робо, это только предположения, — отчитала моего брата мать.

— Дурацкая шутка, — поморщилась бабушка.

— Конечно дурацкая, — подхватил отец. — Ну какие медведи в пансионе?

— В письме говорилось о медведях, — напомнил я. — Естественно, в бюро туризма посчитали, что у писавшего не все в порядке с головой. Но затем пришло второе письмо, и тоже с жалобой на медведя.

В зеркале заднего обзора отец состроил мне свирепую физиономию. Однако я считал, что нужно заранее посвятить бабушку во все особенности нашего расследования. Во-первых, пусть не расслабляется, а во-вторых — этим я избавил нас от жалоб типа «Почему меня не предупредили?».

— Наверное, это не настоящий медведь, — разочарованно протянул Робо.

— Значит, человек в медвежьем костюме! — воскликнула Джоанна, — Это что еще за неслыханное извращение? Звериная натура, облаченная в звериную шкуру! Спрашивается, для чего? Здесь дети, а то бы я сказала, для чего. Я слыхала про такие штучки. Мне нужно взглянуть нa это своими глазами. Едем туда! Начнем с класса С, чтобы потом не портить себе настроение. Чем раньше, тем лучше.

— Но мы ведь даже не забронировали номера, — сказала мать.

— Конечно. Так мы бы дали им шанс проявить себя с самой лучшей стороны, — согласился отец.

Он никогда не раскрывал своим жертвам, что работает на бюро туризма, однако считал: бронирование — честный способ позволить персоналу подготовиться наилучшим образом.

— Нам незачем это делать, — отмахнулась бабушка. — В пансионе, где разгуливают люди в медвежьих шкурах, всегда полно свободных номеров. Уверена: постояльцы регулярно умирают там прямо в постели. От страха или чудовищного варварства безумца, нацепившего на себя вонючую медвежью шкуру.

— Может, это все-таки настоящий медведь, — с надеждой произнес Робо.

Слушая наш разговор, брат посчитал, что настоящий медведь — все же меньшее зло, нежели вампир в медвежьей шкуре, порожденный бабушкиным воображением. Настоящих медведей Робо не боялся, поскольку видел их лишь в зоопарке.

Соблюдая максимальную осторожность, я привел машину к темному перекрестку на пересечении улиц Планкен и Зайлергассе. Мы стали высматривать пансион класса С, хозяин которого метил классом выше.

— Нет места для парковки, — сказал я отцу, и он сразу сделал пометку в блокноте.

Я встал впритык к другой машине. Мы сидели в салоне и смотрели на узкое четырехэтажное здание пансиона, зажатого между кондитерской и табачным магазином.

— Видите? — обратился к бабушке отец. — Никаких медведей.

— И, надеюсь, никаких людей, — сказала она.

— Они приходят по ночам, — заявил Робо, с опаской оглядываясь по сторонам.

Внутри нас встретил герр Теобальд — владелец «Грильпарцера». Джоанну он сразу заставил насторожиться.

— Надо же! Совместное путешествие трех поколений! — воскликнул герр Теобальд. — Как в старые добрые времена, — добавил он специально для бабушки. — Да, в те времена, когда еще не нахлынула лавина разводов и молодежь не торопилась поскорее обособиться от родителей. Наш пансион — семейный. Очень жаль, что вы заранее не известили о своем приезде. Тогда бы я смог поселить вас всех вместе.

— Мы не привыкли спать в одном номере, — холодно изрекла бабушка.

— Что вы, я не это имел в виду, — снова воскликнул герр Теобальд. — Я хотел сказать, тогда бы я сумел разместить вас рядом.

Его слова явно испугали бабушку.

— Вы поселите нас в разных концах?

— Видите ли, в пансионе осталось лишь два свободных номера. И только в одном смогут поместиться родители с детьми.

— А их номер далеко от моего? — допытывалась Джоанна.

— Ваш номер — напротив туалета, — сообщил Теобальд, словно в этом был несомненный плюс.

Нас повели показывать номера. Бабушка с отцом замыкали процессию. Джоанна не скрывала своего презрения.

— Я совсем не так представляла себе жизнь в старости, — ворчала бабушка. — Поселить меня рядом с туалетом, чтобы всю ночь слышать шарканье ног!

— Обратите внимание на неповторимость каждого номера, — тоном музейного экскурсовода вещал Теобальд. — Вся мебель здесь принадлежит моей семье.

В этом мы не сомневались. Просторная комната, в которой предстояло ночевать нам четверым, была полна всевозможных безделушек. По шкафам и комодам можно было изучать тенденции венской мебельной моды. Никакой стандартизации, даже в дверных и ящичных ручках. Нам с Робо понравились медные краны умывальника и резная спинка кровати со стороны изголовья. Я видел, как отец мысленно упорядочивает свои наблюдения для последующего занесения в блокнот.

— Потом займешься, — одернула его бабушка. — Я хочу видеть свой номер.

И мы всей семьей послушно отправились за Теобальдом по изгибам длинного коридора. Отец, естественно, подсчитывал число шагов от нашего номера до туалета. Мы шли по вытертому серому ковру. По стенам были развешаны пожелтевшие фотографии конькобежцев. Меня особенно поразила форма коньков: спереди они загибались наподобие полозьев старых саней или туфель придворных шутов.

Робо, забежавший вперед, радостно возвестил об обнаружении туалета. Значит, мы добрались и до бабушкиного номера.

Ее номер встретил нас обилием фарфоровых безделушек, полированными стенками шкафов и намеком на плесень. Портьеры были влажными. На кровати, застеленной покрывалом, ровно посередине вздымался бугор, словно там прятался какой-нибудь тощий мальчишка.

Бабушка дождалась, пока герр Теобальд покинет номер. Управляющий выскочил оттуда со стремительностью пациента, которому врач сообщил о благоприятных анализах. Когда за ним закрылась дверь, бабушка спросила отца:

— Какие основания у этого пансиона рассчитывать на категорию В?

— Никаких. Только С.

— Они родились и умрут с категорией С, — сказал я.

— А я бы сказала, что им надо понизить категорию до Е или F, — заявила бабушка.

В тускло освещенной чайной комнате (обычное название столовых в пансионах) мужчина пел венгерскую песню. Он был в костюме, но без галстука.

— Это еще не значит, что певец — венгр, — успокаивал бабушку отец, но лицо Джоанны сразу приняло скептическое выражение.

— А по-моему, шансы не в его пользу, — тоном английской леди произнесла бабушка.

Она отказалась от чая и кофе. Робо съел кусочек торта и сказал, что ему понравилось. Мы с матерью курили одну сигарету на двоих. Мать избавлялась от этой вредной привычки, а я начинал ее приобретать. Между нами существовала договоренность: одному не выкуривать сигарету целиком.

— Наш знаменитый гость, — шепнул отцу герр Теобальд, указывая на певца. — Знает песни всех стран мира.

— Во всяком случае, венгерские знает, — сказала бабушка, однако впервые за все это время улыбнулась.

К бабушке обратился мужчина невысокого роста, гладко выбритый, но с иссиня-черным оттенком на впалых щеках (свидетельство быстро растущей бороды). На нем была чистая белая рубашка (хотя и пожелтевшая от времени и стирок), а брюки и пиджак не составляли костюмную пару.

— Что вы сказали? — переспросила бабушка.

— Я говорил, что рассказываю сны.

— Рассказываете сны? Значит, вам они снятся?

— Да, они мне снятся, и я их рассказываю, — с оттенком таинственности произнес мужчина.

Певец вдруг оборвал песню и тоже включился в разговор.

— Любые сны, какие захотите узнать, — сказал бабушке певец. — Он их вам расскажет.

— Я вообще не хочу знать ни про какие сны, — ответила бабушка.

Она с недовольством глядела на темные волоски, торчавшие из распахнутого воротника рубашки певца. Толкователя снов бабушка подчеркнуто не замечала.

— Как вижу, вы женщина рассудительная и не станете придавать значения всякому приснившемуся вам сну.

— Конечно не стану, — бросила ему бабушка.

На моего отца она метнула весьма красноречивый взгляд, говоривший: «Во что ты меня втравил?»

— Но один ваш сон я знаю, — сказал толкователь и закрыл глаза.

Певец пододвинул стул, и мы вдруг увидели, что он сидит почти рядом с нами. Робо уселся к отцу на колени, хотя давно уже вышел из такого возраста.

— В большом замке, — начал толкователь, — одна женщина лежала в постели со своим мужем. Они оба спали, как вдруг, посреди ночи, женщина проснулась. Она совершенно не понимала, что разбудило ее, но никакой сонливости не ощущала. Она была бодра, словно давно уже находилась на ногах. Сама не понимая откуда, но она знала, что и ее муж тоже проснулся и лежит с открытыми глазами.

— Надеюсь, сон вполне подходит для детских ушей, — хихикнул герр Теобальд, но на него никто не обратил внимания.

Бабушка сложила руки на коленях и уткнулась глазами в пол. Мать держалась за отцовскую руку.

Я сидел рядом с толкователем снов. От его пиджака пахло так, будто этот человек работал в зоопарке.

— Итак, женщина и ее муж лежали с открытыми глазами и слушали звуки, доносившиеся из темноты. Они совсем недавно сняли этот замок и еще не успели его обследовать. Звуки раздавались со стороны двора, двери которого супруги никогда не запирали. Туда постоянно приходили крестьяне из близлежащей деревни, а деревенским ребятишкам позволялось кататься на тяжелой створке ворот. Но все это бывало днем. Кто же мог потревожить супругов ночью?

— Может, медведи? — спросил Робо, но отец выразительно прижал к губам палец.

— Они услышали лошадей, — ответил ему толкователь.

Бабушка, которая до сих пор сидела с закрытыми главами и, казалось, дремала, вздрогнула и выпрямилась.

— Они услышали дыхание лошадей и удары их копыт. Лошади никак не могли успокоиться. Муж протянул руку и коснулся плеча жены.

«Ты слышишь? Лошади», — сказал он.

Женщина встала с постели и подошла к окну. Двор был полон конных солдат. Но откуда они взялись? На всадниках были латы! Они не поднимали забрала шлемов, и потому голоса их звучали глухо и неясно, как радио, когда станция плохо слышна. Лошади перебирали ногами, отчего доспехи всадников клацали…

Пока что рассказ толкователя снов казался мне историей из детской книжки. Может, герр Теобальд решил таким образом нас позабавить? Бабушка вновь закрыла глаза.

— Во дворе замка была старая, растрескавшаяся чаша фонтана. Вместо воды ее заполняли сухие листья и прочий сор. Однако в свете луны женщина увидела: чаша полна воды. Воды было столько, что она переливалась через край, и лошади жадно пили ее. Рыцари держались настороженно и все время поглядывали на темные окна замка. Они чувствовали себя незваными гостями. Только лошади, истомленные жаждой, заставили воинов въехать в чужой двор и устроить этот краткий привал.

В лунном свете блестели большие щиты рыцарей. Женщина постояла еще немного, затем вернулась в постель, прижалась к мужу и застыла.

«Кто это там?» — спросил он.

«Лошади», — ответила она.

«Так я и думал. Они съедят все цветы».

«А кто строил этот замок?» — спросила женщина.

Замок был древним, и супруги знали об этом.

«Карл Великий»,[58] — сонным голосом ответил муж.

Он заснул, а женщине не спалось. Она лежала, слушая шум струящейся воды. Ей казалось, что вода течет не только в чаше фонтана, но и по всему замку, словно в подземелье имелось несколько ключей, питавших фонтан. В спальню долетали приглушенные голоса рыцарей. Солдаты Карла говорили на мертвом наречии. Они явились сюда из восьмого века, и это были франки. Их голоса казались женщине такими же мрачными, как и их эпоха.

Женщина еще долго лежала без сна, дожидаясь, когда всадники покинут двор. Она не боялась, что они вдруг спешатся и явятся в замок. Скорее всего, они куда-то направлялись и остановились в знакомом месте, чтобы напоить лошадей. Женщина чувствовала: пока слышится плеск воды, ей нельзя вмешиваться в происходящее. Когда она засыпала, солдаты Карла все еще находились во дворе.

«Ты не слышала ночью шум воды?» — спросил у нее утром муж.

Конечно же, она слышала. Но из окна супруги увидели, что чаша фонтана суха и забита листьями, а цветы стоят нетронутыми. Все знают, что лошади любят полакомиться цветами.

Супруги спустились во двор.

«Как странно, — удивился муж. — Ни следов лошадиных копыт, ни навозных куч. Должно быть, эти лошади нам просто приснились».

Женщина ничего не сказала мужу ни про солдат, ни про то, что двоим людям вряд ли может присниться совершенно одинаковый сон. Не напомнила она ему и про притупленность его обоняния, обычную для заядлых курильщиков. Он никогда не чувствовал запах варящегося супа. А запах лошадей, еще сохранявшийся в свежем утреннем воздухе, был тем более недосягаем для его носа…

Пока они жили в этом замке, женщина еще дважды видела солдат. Или они ей снились. Но муж больше не просыпался. Оба раза это происходило внезапно. Однажды женщина проснулась с привкусом металла во рту, как будто язык дотронулся до чего-то древнего и металлического: поверхности меча, нагрудной пластины, кольчуги или ножных лат. Солдаты Карла прискакали снова, но теперь за окнами была поздняя осень. От фонтана поднимался густой туман, а лошади были покрыты инеем… В последний раз женщина заметила: солдат стало меньше, чем прежде. Возможно, кто-то погиб в сражениях, а кого-то доконала зима. Лошади сильно отощали. Сами рыцари больше напоминали живые доспехи в седле. Лошадиные морды покрывали наросты льда, похожие на продолговатые маски. И люди, и животные дышали с заметным трудом.

Толкователь снов сделал паузу. Возможно, это был конец его рассказа или он хотел сказать что-то важное.

— Муж этой женщины в дальнейшем умер от воспаления дыхательных путей. Но в тот момент, когда она видела сны, она еще об этом не знала.

Бабушка вскинула голову и вдруг дала толкователю пощечину. Робо испуганно сжался, а мать перехватила ее руку. Певец поспешно вскочил на ноги. Было непонятно: то ли случившееся испугало его, то ли он готов встать на защиту толкователя. Однако тот лишь поклонился бабушке и покинул мрачную чайную комнату. Казалось, у них с Джоанной было заключено некое соглашение: важное, но не доставлявшее обоим никакой радости. Отец что-то записал в своем блокноте.

— Вот такая история, — сказал герр Теобальд и натужно рассмеялся.

Потом он взъерошил Робо волосы, чего мой брат терпеть не мог.

— Герр Теобальд, мой отец умер от воспаления дыхательных путей, — сказала ему мать.

— Боже мой, — всплеснул руками управляющий. — Простите меня, meine Frau, — сказал он бабушке, но Джоанна не пожелала с ним говорить.

Мы повели бабушку ужинать в ресторан класса А, однако и там она почти не притронулась к еде.

— Тот человек — венгерский цыган и наверняка якшается с нечистой силой.

— Мама, успокойся, — сказала ей наша мать. — Откуда ему знать об отце?

— Он знает больше, чем ты, — огрызнулась бабушка.

— Шницель здесь превосходный, — сказал отец, пометив в блокноте. — Вино из Гумпольдскирхен великолепно с ним сочетается.

— Телячьи почки тоже вкусные, — сказал я.

— И яйца здесь умеют варить, — добавил Робо.

Бабушка молчала до тех пор, пока мы не вернулись в пансион «Грильпарцер». Только сейчас мы заметили, что дверь туалета не достает до пола на целый фут, если не больше. Мне сразу вспомнились двери в американских туалетных кабинах и двери салунов в ковбойских фильмах.

— Как хорошо, что я воспользовалась туалетом в ресторане, — сказала бабушка. — Что у них тут за двери? Постараюсь выдержать ночь. Не желаю, чтобы все видели мои ноги!

Мы пошли в свой номер. Там отец спросил у матери:

— Я что-то путаю или твои родители действительно когда-то арендовали замок?

— Это было вскоре после их женитьбы и до моего рождения. Тот замок назывался Катцельдорф. Я видела фотографии.

— Так вот почему ее рассердил рассказ венгра, — усмехнулся отец.

— А в коридоре кто-то ездит на велосипеде, — вдруг сказал Робо. — Я видел, как проехало колесо.

Дверь нашего номера тоже была несколько выше уровня пола.

— Робо, ложись спать, — велела ему мать.

— Оно ехало и скрипело, — не унимался Робо.

— Спокойной ночи, ребята, — сказал отец.

— Если вам можно разговаривать, нам тоже можно, — заявил я.

— Тогда говорите между собой и не лезьте в разговоры взрослых.

— У меня глаза закрываются, — зевнула мать. — Довольно разговоров.

Мы нехотя подчинились и, наверное, даже уснули. Не знаю, сколько продолжался мой сон, но его прервал локоть брата. Робо заявил, что ему нужно в туалет.

— Так иди. Ты же знаешь, где он.

Робо ушел, оставив дверь приоткрытой. Я слышал, как он шел, похлопывая рукой по стене. Вернулся брат на удивление быстро.

— Там кто-то есть.

— Ну и дождался бы, пока туалет освободится, — сказал я.

— Свет не горел, но я все равно видел: там кто-то сидит. В темноте.

— В таком туалете и я бы сидел без света.

Однако Робо взбудоражило не то, что кто-то сидел в туалете впотьмах, он уверял меня, что видел под дверью не ноги, а… руки.

— Руки? — переспросил я.

— Ну да. Вместо ног — руки. Расставлены, как ноги.

— Хватит мне голову морочить! — не выдержал я.

— Идем со мной. Сам увидишь.

Зная, что брат не отстанет, я пошел вместе с ним. В туалете было пусто.

— Они ушли, — вздохнул Робо.

— Не они, а кто-то ушел на руках. — «Если ты мне не соврал», — мысленно добавил я. — Иди, писай.

Робо зашел в туалет и, не зажигая света, угрюмо помочился. На обратном пути, когда мы почти дошли до двери нашего номера, нам попался невысокий человек — такой же смуглый, как толкователь снов. Даже одежда его была похожа. Он улыбнулся нам. Человек этот шел… на руках.

— Видел? — шепнул мне Робо.

Мы вошли в номер и плотно закрыли дверь.

— Что там такое? — сонным голосом спросила мать.

— Какой-то человек ходит на руках, — ответил я.

— И писает на руках, — добавил Робо.

— Класс С, — пробормотал во сне отец.

Ему часто снилось, как он делает пометки в своем гигантском блокноте.

— Утром поговорим. Ложитесь, — потребовала мать.

— Обыкновенный акробат, — сказал я брату. — Увидел, что ты еще мальчишка, вот и решил тебя позабавить.

— А откуда он это видел, когда был в туалете? — резонно возразил Робо.

— Да угомонитесь вы оба! — шикнула на нас мать.

Но угомониться не получилось, поскольку в следующее мгновение мы услышали пронзительный бабушкин крик.

Мать накинула свой красивый зеленый пеньюар, отец надел халат и очки. Я натянул брюки прямо на пижаму. Робо ничего надевать не стал, а бросился по коридору к туалету.

Из-под туалетной двери выбивалась полоса света. Бабушка находилась внутри и, словно сигнальное устройство, вопила через равные промежутки времени.

— Мы здесь! — крикнул я.

— Мама, что случилось? — спросила ее наша мать.

Мы все остановились напротив двери, в широкой полосе света. Мы видели розовато-лиловые бабушкины шлепанцы и ее фарфорово-белые лодыжки. Услышав наши голоса, она перестала кричать.

— Я еще в постели услышала странное перешептывание, — сказала бабушка.

— Это были мы с Робо, — успокоил ее я.

— Потом все стихло. Я почувствовала, что нужно пойти в туалет. Свет я зажигать не стала. Я сидела очень тихо. И вдруг я услышала и увидела колесо.

— Колесо? — переспросил отец.

— Мимо двери несколько раз проехало колесо, — утверждала Джоанна. — Сначала в одном направлении, потом в обратном. И так — раза три.

Отец поморщился и покрутил пальцем у виска.

— Кому-то не мешает сменить колесики, — прошептал он, но мать сердито на него посмотрела.

— Тогда я включила свет, и колесо сразу уехало, — завершила свой рассказ бабушка.

— Я же вам говорил: кто-то катается по коридору на велосипеде, — подхватил Робо.

— Ты хоть помолчи, — одернул его отец.

— Это был не велосипед, — возразила бабушка. — Я видела только одно колесо.

Отец снова завертел пальцем у виска.

— Интересно, сколько колесиков у нее не хватает, — прошипел он.

Наша мать влепила ему затрещину, отчего очки сползли к уху.

— А потом кто-то подошел и заглянул под дверь, — продолжила хронику происшествий бабушка. — Вот тогда я закричала.

— Почему? — удивился отец.

— Потому что я увидела не ноги, а руки. Мужские руки с волосатыми пальцами. Он расставил их на ковре. Должно быть, он подглядывал за мной.

— Нет, бабуля, все куда проще, — встрял я. — Он просто стоял на руках.

— Не говори глупости, — одернула меня мать.

— Какие глупости? Мы видели человека, который шел на руках, — сказал Робо.

— Никого вы не видели, — заявил отец, забыв, что мы — не малыши.

— Видели, папа, — сказал ему я.

— Мы сейчас весь пансион на ноги поднимем, — спохватилась мать.

Послышался шум спускаемой воды. Дверь туалета открылась, и оттуда вышла сокрушенная бабушка. От ее прежней величественной позы практически ничего не осталось. Поверх ночной сорочки на бабушке были надеты халат на халате. Со своей длинной шеей и мертвенно-бледным лицом она напоминала потревоженную гусыню.

— Это был тот злодей, — шепотом произнесла бабушка. — Он — страшный колдун.

— Тот, кто подглядывал за тобой? — спросила мать.

— Тот, кто рассказал мой сон.

По бабушкиной морщинистой щеке скатилась слезинка.

— Это был мой сон, а он рассказал всем. Мало того, что он вообще узнал про мой сон… Понимаете? Мой сон — про рыцарей Карла. Только я одна должна была это знать. Я видела тот сон до твоего рождения, — сказала она нашей матери. — А этот мерзкий злодей, этот страшный колдун рассказал его всем, как газетную сплетню.

— Но ведь он не сказал ничего оскорбительного для тебя, — напомнила бабушке мать.

— Я даже твоему отцу не рассказывала про сон. Я не знаю, был ли это сон или что-то другое. И вдруг — все эти страшные люди, которые ходят на волосатых руках и ездят на своих дьявольских колесах… Моей кровати вам хватит, — заявила родителям бабушка. — Я буду спать вместе с мальчиками.

Никто не спорил. Мы довели бабушку до номера. Там она улеглась на родительскую кровать. Ее лицо среди горы подушек слегка блестело. Она была похожа на мокрого призрака, если такие существуют. Робо, которому расхотелось спать, лежал и смотрел на нее.

Думаю, вряд ли Джоанна хорошо спала. Скорее всего, ей опять приснился тот сон о смерти. Она вновь видела окоченевших солдат Карла Великого и их доспехи, густо покрытые инеем.

Надо же! Быть возле туалета и не зайти туда. Ругая себя за непредусмотрительность, я встал, поскольку больше не мог терпеть. Меня провожали округлившиеся глаза Робо.

В туалете снова кто-то был. Свет не горел, однако возле двери стоял прислоненный к стенке уницикл, как называли одноколесные велосипеды. Владелец этой цирковой игрушки находился с внутренней стороны двери, почему-то не зажигал света, зато постоянно дергал ручку сливного бачка. Совсем как ребенок, не понимающий, что воде нужно дать набраться.

Я подошел ближе. На этот раз никто не стоял на руках. Теперь я увидел ноги, не достававшие до пола. Странные ноги. А точнее — лапы. Крупные лапы, сочлененные с короткими волосатыми ногами. Ноги были медвежьими, только ступни не имели когтей. Медвежьи когти не убираются внутрь, как кошачьи; будь у этого медведя когти, я бы их увидел. Следовательно, туалет сейчас занимал либо извращенец в медвежьем обличье, либо одомашненный медведь с удаленными когтями. Судя по сопению, все-таки медведь, испорченный жизнью бок о бок с людьми. Человек, какую шкуру ни нацепи, не мог бы так пахнуть. Значит, медведь. Настоящий медведь.

Я попятился и уперся спиной в дверь бывшего бабушкиного номера, где по другую сторону двери притаился мой отец, ожидавший новых нарушений спокойствия. Он резко дернул за ручку, и я буквально влетел в номер, испугав отца и испугавшись сам. Мать сидела в постели, с головой укутавшись пуховым одеялом.

— Я его поймал! — крикнул отец.

— Пап, это я. В туалете засел медведь.

Мы с отцом вышли в коридор. Отец шумно захлопнул дверь. Воздушная волна опрокинула прислоненный к стене уницикл, и тот ударился в дверь туалета. Дверь открылась. Оттуда вывалился медведь. Шумно дыша, он подошел к своей игрушке.

— Грауф, — пробурчал медведь, как мне показалось, с вопросительной интонацией.

— Дуна, где ты? — послышался из глубины коридора женский голос.

— Харф! — отозвался медведь.

Мы с отцом слышали шаги приближающейся женщины.

— Ну что, Дуна? Ишь, неугомонный! Дня тебе мало для упражнений? Всех постояльцев распугаешь!

Медведь промолчал.

Отец открыл дверь номера.

— Только никого не впускай, — из-под одеяла потребовала мать.

К нам подошла красивая женщина лет пятидесяти. Медведь, успевший забраться на уницикл, сразу подъехал и положил лапу ей на плечо. Голову женщины покрывал ярко-красный тюрбан. На ней было длинное платье, напоминающее занавеску. Казалось, женщина просто завернулась в кусок ткани. Высокую грудь женщины украшало ожерелье из медвежьих когтей. Длинные серьги касались плеч. Одно плечо было обнажено, и мы с отцом оба зацепились глазами за большую родинку на нем.

— Добрый вечер, — сказала отцу женщина (хотя была уже ночь). — Извините, если мы вас потревожили. Дуна опять взялся за свое. Ему запрещено упражняться по ночам, но он так любит работать.

Медведь что-то пробормотал и уехал. Он великолепно держался на своем уницикле, но ехал весьма небрежно, задевая лапами фотографии конькобежцев. Женщина слегка поклонилась отцу и пошла вслед за своим питомцем, на ходу поправляя рамки.

— Что за странное имя? — спросил я.

— Ничего странного, — ответил отец. — На разных языках Дунай называется по-разному. Немцы называют реку «Донау», а венгры — «Дуна».

В моей семье иногда забывали, что Дунай течет и по территории Венгрии и что венгры могут любить реку ничуть не меньше австрийцев.

— Так это настоящий медведь? — все еще скрываясь под одеялом, спросила мать.

Объяснений отца я не слышал, поскольку закрыл дверь их номера. Я понимал: утром герру Теобальду придется ответить на множество вопросов, и тогда все события минувшего вечера и ночи потеряют ореол таинственности.

Прежде чем вернуться в наш номер, я вспомнил, зачем сюда шел. В туалете еще пахло медведем. Я опасался, что там весь унитаз в медвежьей шерсти, но мои опасения не подтвердились. На своем, медвежьем уровне Дуна пользовался туалетом очень аккуратно.

— Я видел медведя, — шепотом сообщил я младшему брату.

Робо даже не шевельнулся. Он спал на бабушкиной кровати. Джоанна, однако, не спала.

— Солдат становилось все меньше и меньше, — сказала она. — В последний раз их было всего девять. Чувствовалось, они сильно оголодали. Наверное, когда погибал их товарищ, его лошадь забивали на мясо и съедали. На дворе было холодно. Мне очень хотелось им помочь, но это было невозможно. Нас разделяли века. Я знала: им всем суждено погибнуть, но не сразу. Постепенно, и это было ужаснее всего.

Я слушал, не перебивая.

— Когда они пришли в последний раз, фонтан замерз. Рыцари мечами и длинными пиками ломали лед на куски. Потом они разожгли костер, подвесили над ним котел и побросали туда лед. Они развязывали свои седельные сумки и вынимали кости. Множество костей, которые они бросали в котел. Но солдатский суп мало чем отличался от воды. Я видела: большинство костей были обглоданы начисто. Не знаю, чьи это были кости. Может, оленей или кроликов. Может, кабаньи или лошадиные. Я гнала от себя мысль, что там могут оказаться и кости их павших товарищей.

— Спокойной ночи, бабушка, — сказал я, когда она замолчала.

— А этого медведя ты не бойся, — сказала она.

Утром мы пришли в чайную комнату, где увидели герра Теобальда и всю компанию его странных гостей, испортивших нам вечер и ночь. Отец изменил своему правилу и решил сообщить хозяину истинную цель нашего приезда в пансион.

— Ночью какие-то люди ходили по коридору на руках, — сказал отец.

— И подглядывали под дверь туалета, — добавила бабушка.

— Это был всего один человек, — возразил я. — Вот он, сидит в углу.

Я показал туда, где смуглый человек завтракал вместе со своими, надо понимать, товарищами — толкователем снов и певцом-венгром.

— Он зарабатывает этим на жизнь, — сказал герр Теобальд.

Смуглый человек тут же выбрался из-за стола и встал на руки.

— Велите ему прекратить, — сказал отец. — Мы убедились в его способностях.

— А вы не поняли, что он не может ходить по-другому? — вдруг спросил толкователь снов. — Не заметили, что ног у него фактически нет? У него нет большеберцовых костей. Удивительно, что он еще научился ходить на руках, иначе был бы вынужден ездить в инвалидной коляске.

— Прошу вас, сядьте, — сказала калеке мать.

— Увечья вполне простительны, — ринулась в атаку бабушка. — А вот вы — настоящий злодей! — заявила она толкователю снов. — Вы знаете такое, чего не имеете права знать.

Бабушка повернулась к герру Теобальду.

— Он узнал мой сон! — заявила она, словно рассказывала полицейскому о краже из своего номера.

— Да, он — маленький злодей, — согласился Теобальд. — Но не всегда. И его поведение становится все лучше и лучше. Просто ему не удержать внутри то, что он знает.

— Я всего лишь пытался помочь вам, — сказал бабушке толкователь снов. — Думал, вам станет легче. Не так давно ваш муж умер. И примерно в то же время этот сон потерял для вас былую значимость. Однако вы — не единственная, кто видел этот сон.

— Замолчите! — потребовала бабушка.

— Вам нужно было это знать, — спокойно ответил ей толкователь снов.

— Прошу тебя, угомонись, — сказал ему герр Теобальд.

— Я сотрудник бюро туризма, — объявил отец.

Вероятно, он сказал это, поскольку ему больше нечего было сказать.

— Боже мой! — пролепетал герр Теобальд.

— Теобальд здесь ни при чем, — вступился за него певец. — Это мы виноваты. Спасибо ему, что он нас терпит в ущерб своей репутации.

— Они женились на моей сестре, — вздохнув, признался нам Теобальд. — Так что они мои родственники. Не прогонять же их.

— Как понимать «они»? — удивилась мать. — Все трое?

— Сначала она вышла замуж за меня, — сказал толкователь снов.

— А потом она услышала, как я пою, — подхватил певец.

— Больше она ни за кого не выходила, — сказал Теобальд, и все сочувственно посмотрели на калеку, передвигавшегося только на руках.

— У них когда-то была своя цирковая программа, а потом вмешалась политика, и начались неприятности.

— Лучшая программа в Венгрии, — добавил певец. — Вы когда-нибудь слышали о цирке «Сольнок»?

— Кажется, нет, — вполне серьезно ответил отец.

— Мы выступали в Мишкольце, в Сегеде, в Дебрецене, — с гордостью перечислил венгерские города толкователь снов.

— В Сегеде мы были дважды, — сказал певец.

— Мы хотели обосноваться в Будапеште, и обосновались бы, если бы туда не вторглись русские, — сказал калека.

— Это русские оттяпали ему ноги по колено, — открыл нам страшную тайну толкователь снов.

У меня по спине поползли мурашки.

— Не надо врать! — одернул его певец — Он таким родился. Но с русскими мы не поладили.

— Они хотели засадить медведя в тюрьму, — сказал толкователь снов.

— А если без вранья? — поморщился Теобальд.

— Мы спасли его сестру от русских, — раскрыл нам правду человек, ходивший на руках.

— Естественно, я просто обязан был дать им приют, — продолжал герр Теобальд. — Они не бездельники. Работают везде, где придется. Но кому в Австрии нужны венгерские цирковые номера? В здешних цирках медведи на унициклах не катаются. И толкование снов для нас, венцев, — пустой звук.

— Ты тоже не привирай, — сказал ему толкователь. — Просто я рассказывал не про те сны. Людям не нравилось, как вчера не понравилось этой госпоже. Мы работали в ночном клубе на Кертнерштрассе, и нас оттуда поперли.

— Не надо было рассказывать в клубе тот сон, — упрекнул его певец.

— Тут и твоя жена виновата, — огрызнулся толкователь снов.

— В то время она была твоей женой, — напомнил ему певец.

— Ну сколько можно об одном и том же? — умоляюще спросил герр Теобальд.

— Нас приглашали выступать на благотворительных вечерах для больных детей. И в государственных больницах. Особенно под Рождество, — сказал толкователь снов.

— Медведь очень нравился детям. Я тебе еще тогда говорил: надо научить Дуну новым трюкам, — вспомнил свой совет герр Теобальд.

— Вот ты бы и повлиял на свою сестру, — огрызнулся певец. — Дуна — ее медведь. Она его воспитывала, обучала. И она же его избаловала, потакала всем его дурным привычкам. Теперь он вконец обленился.

— Дуна — единственный из вас, кто никогда не потешался надо мной, — сказал калека.

— Не понимаю, почему мы должны выслушивать все это? — поморщилась бабушка — С меня хватило ночных приключений.

— Дорогая госпожа, мы просто пытаемся объяснить и вам, и вашим родным, что вовсе не хотели напугать вас, а уж тем более оскорбить, — залился соловьем гepp Теобальд. — Сейчас трудные времена. Пансиону очень нужно получить класс В. Тогда число постояльцев возрастет. Проще всего было бы выгнать отсюда цирк «Сольнок». Но говорю вам, не лукавя: я не посмею этого сделать.

— Святая задница, он не лукавит! — взвился толкователь снов. — Просто он боится своей сестрицы. Он и помыслить не смеет о том, чтобы выгнать нас из пансиона.

— Если бы он помыслил, ты бы об этом сразу узнал, — встрял калека.

— Я боюсь ее медведя, — сознался гepp Теобальд. — Эта тварь делает все, что скажет сестра.

— Не называй его «тварью», — вступился за Дуну калека. — Замечательный медведь. Никому ни разу зла не сделал. Сам прекрасно знаешь: у него лапы без когтей и зубов мало.

— Да, бедняге теперь трудно жевать, — согласился гepp Теобальд. — Стар стал, да и разбаловала его сестра.

Заглянув через отцовское плечо, я увидел запись в его блокноте: «Избалованный, плохо выдрессированный медведь… Безработные артисты цирка… В семье всем заправляет сестра г-на Теобальда».

Сестра господина Теобальда в этот момент выгуливала медведя под окнами пансиона. Час был еще довольно ранний, и улица не успела заполниться народом. Поводок, на котором она держала медведя, был надет только для формального соблюдения закона. На голове женщины по-прежнему красовался вызывающе-красный тюрбан. Она прохаживалась взад и вперед по тротуару, следуя за ленивыми движениями медведя на уницикле. Дуна легко катался от одного парковочного счетчика к другому. Иногда он проводил лапой по поверхности счетчика. Он здорово умел ездить на уницикле, однако по всему было видно: «одноколесник» — это предел медвежьих возможностей. Медведь это и сам чувствовал. Осваивать какие-либо новые трюки он был просто не в состоянии.

— Пора ей уводить медведя с улицы, — занервничал герр Теобальд. — В соседней кондитерской жалуются. Говорят, медведь отпугивает посетителей.

— Наоборот, привлекает! — с жаром произнес калека.

— Одних привлекает, а другие боятся и уходят, — сказал толкователь снов.

Чувствовалось, он вдруг впал в мрачное расположение духа, словно впервые задумался о последствиях своих откровений.

Наше внимание настолько было захвачено «семейной мелодрамой» труппы цирка «Сольнок», что бабушка на какое-то время полностью выпала из поля нашего зрения. Потом мать спохватилась и увидела, что Джоанна тихо плачет. Мать велела мне идти за машиной.

— Это было выше ее сил, — шепнул Теобальду отец.

Циркачи виновато глядели на бабушку и на всех нас.

Я вышел на улицу. Медведь тут же подъехал ко мне и отдал ключи. Машина стояла возле тротуара. Следом за мной вышел герр Теобальд.

— Знаешь, не всем нравится получать ключи от медведя, — упрекнул он сестру.

— Я думала, молодому человеку это понравится, — сказала она и взъерошила мне волосы.

Сестра герра Теобальда обладала привлекательностью барменши, — иными словами, ночью она была красивее, чем днем. А при дневном свете я увидел, что она старше и своего брата, и обоих мужей. Мне подумалось, что через какое-то время она перестанет быть сестрой и женой и превратится в мамашу для них всех. Медведю она уже была мамкой.

— Двигай ко мне, — сказала она медведю.

Дуна елозил на одном месте, держась за парковочный счетчик. Потом он нагнулся и лизнул окошечко счетчика. Женщина натянула поводок. Медведь повернул голову в ее сторону. Хозяйка натянула поводок сильнее. Медведь с недовольным видом стал ездить от счетчика к счетчику. Потом, заметив, что у него есть зрители, Дуна решил устроить представление.

— Давай без фокусов, — предупредила медведя хозяйка.

Но он стал ездить все быстрее, рискованно наклоняясь вбок и круто меняя направление. Сестре герра Теобальда пришлось отпустить поводок.

— Дуна, прекрати! — кричала она, однако медведь полностью вырвался из-под ее власти.

В какой-то момент колесо уницикла оказалось почти впритык к бордюру тротуара. Дуну выбросило из седла и швырнуло на бампер припаркованной машины (к счастью, не нашей). Медведь уселся возле своего «коня». К счастью, Дуна не пострадал, однако падение заметно ошеломило его. Никто не смеялся и не аплодировал.

— Вот видишь, — сказала ему сестра герра Теобальда.

Она подошла и опустилась перед медведем на корточки.

— Ах, Дуна, Дуна, — с легким упреком повторяла женщина, словно отчитывала шаловливого ребенка.

Медведь мотал головой, не желая смотреть на хозяйку. Шерсть у пасти поблескивала от слюны. Сестра герра Теобальда вытерла слюну тыльной стороной ладони. Медведь оттолкнул ее руку.

Мы уселись в машину.

— Приезжайте снова! — пытаясь улыбаться, крикнул нам герр Теобальд.

Мать сидела с закрытыми глазами и массировала виски. Этим она отгораживалась от наших разговоров. По ее словам, такой прием служил единственной защитой от поездки с нашей семейкой.

Мне не хотелось говорить о состоянии машины, однако я видел, что отец пытается поддерживать спокойствие и порядок. Он уже разложил на коленях свой гигантский блокнот, словно мы только что завершили ничем не примечательное и скучное обследование.

— Что показывает счетчик? — спросил он меня.

— Кто-то наездил на нашей машине тридцать пять километров, — ответил я.

— Этот жуткий медведь успел побывать и здесь, — сказала бабушка. — На заднем сиденье осталась шерсть. Я чувствую его запах.

— А я ничего не чувствую, — сказал отец.

— Тут пахнет не только медведем. Еще и духами этой вульгарной цыганки в тюрбане. Запах так и держится под потолком.

Мы с отцом принюхались. Мать продолжала массировать виски.

На полу, возле педалей сцепления и тормоза валялось несколько расплющенных зеленых зубочисток. Такую же зубочистку я видел во рту певца, где она смотрелась странным шрамом в уголке губ. Мне было легко представить, как вся эта странная публика каталась на нашей машине. Певец сидел за рулем. Рядом пристроился калека, махавший в окно культями своих ног. А на заднем сиденье, разделяя толкователя снов и его бывшую жену, сидел медведь. Его косматая голова упиралась в мягкий потолок салона. Он сидел, сложив на коленях свои лишенные когтей лапы. Старый медведь, похожий на тихого доброго пьяницу.

— Несчастные они люди, — сказала мать, по-прежнему не открывая глаз.

— Лжецы и преступники, — отчеканила бабушка. — Беженцы из другой страны, откуда их прогнали за колдовство и подобные штучки. У самих жизнь вкривь и вкось, так еще и животное испортили.

— Жизнь не всем благоволит, — возразил отец. — Они очень старались, но наград не получили.

— Это не цирк, а зоопарк, — заявила бабушка.

— А мне понравилось, — признался Робо.

— Пансион тянет только на класс С, — сказал я.

— Они ниже, чем Z, — поморщилась бабушка. — Они вообще выпали из человеческого алфавита.

— Ситуация заслуживает подробного письма, — сказала мать.

Отец поднял руку, как поднимает священник, собираясь благословить паству. Мы замолчали. Отец не любил, когда ему мешали писать. Выражение отцовского лица было суровым. Бабушка наверняка предчувствовала его приговор. Мать знала, что спорить с ним бесполезно. Робо успел заскучать. Я ехал по Шпигельглассе в сторону Лобковицплац. Шпигельглассе — настолько узкая улица, что, когда едешь по ней, машина отражается в витринах. Я вдруг ощутил нереальность нашей поездки по Вене: все было как в фильме с использованием кинотрюков, где снимают две разные сцены, а затем накладывают одну на другую. Вена казалась мне сейчас несуществующим городом из фильма-сказки.

Вскоре бабушка уснула.

— Не думаю, что изменение классности им чем-то поможет, — сказала мать.

— Почти ничем, — согласился отец.

Он оказался прав.

Через много лет я еще раз побывал в пансионе «Грильпарцер», но в то утро я об этом и не догадывался.

* * *

Бабушка умерла довольно неожиданно: легла спать и не проснулась. Вскоре мать заявила, что устала от путешествий. Однако настоящая причина была иной. Ее вдруг начал преследовать тот же сон, что снился бабушке.

— Лошади совсем отощали, — однажды рассказала она мне. — Я всегда знала, что они отощают, но настолько… И солдаты. Боже, какой у них был жалкий вид. Даже не верится, чтобы рыцари выглядели так жалко.

Отец ушел из бюро туризма и устроился на работу в местное детективное агентство, расследовавшее кражи в отелях и крупных магазинах. Работа его вполне устраивала, хотя в рождественскую пору он всеми правдами и неправдами отлынивал от своих обязанностей. Отец считал, что в это время некоторым людям позволительно немного поворовать.

Чем старше становились родители, тем лучше они ладили друг с другом. Под конец они достигли почти полного счастья. Сила бабушкиного сна потускнела на фоне событий реального мира; в особенности после того, что случилось с Робо. Он учился в частной школе, где пользовался всеобщей симпатией. Потом брат поступил в университет, но успел проучиться всего несколько месяцев. Его убила заложенная кем-то самодельная бомба. Робо был далек от всех политических веяний, его интересовала только учеба. В последнем письме к родителям он писал: «Студенческие радикальные фракции пытаются выглядеть крайне серьезными, но их серьезность здорово преувеличена. А вот еда здесь никуда не годится».

Отослав это письмо, брат отправился слушать лекцию по истории. Через несколько минут после начала лекции в аудитории прогремел взрыв.

После смерти родителей я бросил курить и снова начал путешествовать. В пансион «Грильпарцер» я поехал вместе со своей второй женой. С первой я никогда не ездил в Вену.

Отец помог пансиону получить класс В, но удержать классность «Грильпарцеру» не удалось. Когда я вновь увидел этот пансион, он уже не относился ни к какому классу. Управляла им сестра герра Теобальда. От ее вульгарной привлекательности не осталось и следа; сейчас она была пропитана бесполым цинизмом, присущим старым девам. Ее фигура расползлась и стала бесформенной. Ее волосы были окрашены в медный цвет, и мне почему-то сразу вспомнились мочалки из медной проволоки, которыми отдраивают кастрюли и сковородки. Меня она не помнила, а к вопросам отнеслась настороженно. Думаю, решила, что я из полиции, раз так хорошо осведомлен о членах ее семьи и событиях прошлого.

Первым из пансиона исчез певец. Его голос очаровал какую-то другую женщину. Толкователя снов увезли отсюда силой и поместили в психиатрическую клинику. Его сны превратились в кошмары. Каждую ночь постояльцев будили его душераздирающие крики и жуткий вой. Его переезд из обветшалого пансиона почти совпал с утратой «Грильпарцером» класса В.

Герр Теобальд умер. Как-то ночью ему показалось, что в пансион проник грабитель. Он вышел в коридор и действительно увидел фигуру в полосатом костюме. Однако то был не вор, а всего лишь неугомонный медведь Дуна, которого сестра Теобальда нарядила в костюм, оставшийся от толкователя снов. Зачем она это сделала, я так и не узнал (мой вопрос повис в воздухе). Как бы там ни было, но герр Теобальд перепугался, схватился за сердце, упал и умер.

Судьба калеки, ходившего на руках, оказалась гораздо трагичнее. Он поднимался на эскалаторе и почти уже поднялся, когда вдруг браслет его часов зацепился за скобку в стенке балюстрады. Несчастному было не снять часы и не отскочить. Возможно, он все же остался бы жив, но в тот день калека, будто назло, надел галстук (обычно он не носил галстуки, поскольку при ходьбе на руках они волочились по полу и тротуарам). Ступенька эскалатора подхватила галстук и потащила к площадке схода, а затем под площадку… Калеку задушило его же галстуком. Позади образовалась небольшая очередь. Люди пятились назад, сопротивляясь движению эскалатора, пока у кого-то не хватило смелости переступить через труп калеки. В мире хватает механизмов, которые, при всей их полезности, вдруг оказываются непредумышленно жестокими к тем, кто ходит на руках.

Сестра герра Теобальда продолжала свой невеселый рассказ… Пансион «Грильпарцер» потерял и класс С. После смерти брата все тяготы управления пансионом легли на ее плечи. Времени на Дуну оставалось все меньше. А медведь старел, дряхлел и еще более коснел в своих дурных привычках. Однажды он ни с того ни с сего напал на почтальона и столкнул того с лестницы. Падая, почтальон сломал бедро. Он обратился в полицию, где вспомнили про давнишнее постановление городских властей, запрещавшее держать диких животных в местах, где они представляют опасность для людей. К таким местам относился и пансион «Грильпарцер». Словом, Дуна оказался вне закона.

Какое-то время сестра герра Теобальда держала медведя в клетке, на заднем дворе. Но там его донимали дети и собаки. Во двор выходили окна соседнего дома, и оттуда в клетку бросали пищу. Медведь, не привыкший к клетке, одичал. Если детям и собакам было не пролезть сквозь прутья клетки, то чья-нибудь кошка без труда оказывалась внутри, прельстившись едой. Дуна лишь притворялся спящим. Через несколько минут он уже закусывал кошкой. Это решило его дальнейшую судьбу. Дуну дважды пытались отравить. Тогда он вовсе перестал есть и тощал на глазах. Оставался единственный выход — передать медведя в Шёнбруннский зоопарк. Но и туда его могли не взять. Кому нужен старый, беззубый и больной медведь? А вдруг он болен чем-то заразным? К тому же долгие годы, проведенные среди людей, когда с ним обращались как с человеком, разительно отличались от монотонной жизни обитателей зоопарка.

Дуна привык жить в помещениях. От переселения в дворовую клетку медведь заработал сильный ревматизм. Но еще трагичнее для него была утрата навыков катания на уницикле, который передали в зоопарк вместе с медведем. Едва попытавшись оседлать уницикл, Дуна свалился. Кто-то из зрителей засмеялся. Со слов сестры Теобальда я узнал об особенности характера медведя: если над его действиями смеялись, он ни за что не повторял их снова… В зоопарке Дуна прожил недолго — менее двух месяцев. Относились к нему очень заботливо, но умер медведь, как ни странно, от унижения. Ослабленный медвежий организм подхватил сыпь, и для лечения Дуне состригли шерсть на груди. Служитель зоопарка рассказал сестре Теобальда, что большего позора придумать для медведя невозможно.

Сестра Теобальда сводила меня на двор и показала пустую клетку. Все, что можно было съесть, растащили птицы. В углу возвышалась окаменевшая груда медвежьего дерьма. Она уже ничем не пахла, как не пахнут трупы жителей Помпеи. Я сразу подумал о Робо. От медведя хоть что-то осталось.

В машине я бросил взгляд на счетчик и расстроился еще сильнее: на нем не прибавилось ни километра. Теперь в пансионе «Грильпарцер» некому было тайком кататься на чужих машинах.

— Когда мы отъедем подальше от твоего драгоценного «Грильпарцера», я с удовольствием послушаю, зачем ты привозил меня в эту мерзкую дыру, — сказала мне жена.

— Долго рассказывать, — ответил я.

Я замолчал и задумался. Меня поразило бесстрастие, с каким сестра герра Теобальда рассказывала о прошлом. Ни слез, ни горечи в голосе. Она говорила монотонно, будто пересказывала содержание романа и несчастливая участь его персонажей не имела к ней никакого отношения. А персонажи много лет подряд готовили жалкий и провальный номер под названием «повышение классности пансиона “Грильпарцер”».

«Пансион “Грильпарцер”» (1976)

От автора

Читатели романа «Мир глазами Гарпа», возможно, помнят, что «Пансион “Грильпарцер”» — это первый рассказ Т. С. Гарпа и первое в романе доказательство литературных способностей молодого писателя. На момент написания «Грильпарцера» он и в самом деле был очень молод. Гарпу было всего девятнадцать. Покойный Генри Роббинс — мой дорогой друг и издатель романа — как-то посетовал мне, что для девятнадцатилетнего парня этот рассказ слишком уж «хорош и талантлив».

Я с ним спорил: мне хотелось доказать определенную закономерность, под которую подпадал и Гарп. У многих американских писателей их первое произведение было лучшим из всего, что они написали впоследствии. После «Грильпарцера» Гарп писал все хуже и хуже. Однако, по мнению Генри, «Грильпарцер» воспринимался так, словно написать подобный рассказ — пара пустяков. И тогда, по предложению Генри и ради большей достоверности романа, я разбил рассказ на две части. Я заставил Гарпа начать его писать, затем — увязнуть в сюжете и забросить рассказ. Молодой писатель так и делает: он на несколько месяцев забывает о «Грильпарцере». За это время умирает его подружка — венская проститутка, и этот эпизод из реальной жизни подсказывает Гарпу концовку рассказа.

Я согласился с доводами Генри, и «Пансион “Грильпарцер”» оказался разбитым на две части. В таком виде он предстает перед читателями романа «Мир глазами Гарпа». Я сознавал правоту Генри, однако меня просто бесила необходимость делить рассказ на части; тем более что за два года до выхода романа «Мир глазами Гарпа» рассказ «Пансион “Грильпарцер”» был целиком напечатан в журнале «Антеус» (зима 1976 г.) и получил Пушкартовскую премию. Но я подозреваю, что большинство читателей впервые увидели его в «Гарпе», в разделенном виде. Потому мне и захотелось опубликовать «Пансион “Грильпарцер”» здесь — опять целиком, чтобы читателям он запомнился именно таким.

В середине романа, когда у Гарпа случается «кризис жанра» и он перестает писать, молодой автор рассуждает: «Но что все это означало? Тот сон, циркачи-неудачники и события в их жизни? Ведь все это нужно было увязать воедино. Как рассказать о событиях, чтобы они не выглядели выдумкой? И какая концовка могла бы соединить все части повествования в одно целое?»

«Пансион “Грильпарцер”» — самый любимый из моих рассказов. Он ценен для меня тем, что и бабушкин сон, и эпилог, и вообще все в нем «соединяется в одно целое». «Жалкий и провальный номер» персонажей «Грильпарцера», затеянный ими, чтобы повысить классность пансиона, — предвестник темы «смертельных случаев» в романе, у которого есть свой эпилог. Я люблю эпилоги, и читатели моих романов об этом знают.

Младший брат, ставший жертвой взрыва в студенческой аудитории… Владелец пансиона, которого смертельно напугал медведь, раскатывавший на уницикле в полосатом костюме, что остался от свихнувшегося толкователя снов… И конечно же, калека, передвигавшийся только на руках и задушенный на эскалаторе собственным галстуком… все эти трагические события — предвестники иных трагических событий, которые оборвут жизни героев романа «Мир глазами Гарпа» и других моих романов. Вполне реальные, хотя и редко встречающиеся. Многие рецензенты подчеркивали мой особый «дар» к созданию эксцентричных ситуаций.

Но, как говорил мне Генри Роббинс (я поверил ему и верю до сих пор), самым эксцентричным в «Мире глазами Гарпа» является то, что рассказ «Пансион “Грильпарцер”» написал девятнадцатилетний парень. Ни один рецензент не упомянул об этом.

На момент создания «Грильпарцера» я успел написать три с половиной романа. Мне было тридцать четыре. И я уже тогда знал: я — автор романов, а не рассказов. Тем не менее ни до, ни после я никогда не работал с таким упорством над рассказом, поскольку хотел, чтобы читатели романа «Мир глазами Гарпа» знали: Т. С. Гарп — хороший писатель.

Чужие сны

Пока от Фреда не ушла жена, он не помнил своих снов и не знал, снились ли они ему вообще. Потом ему вспомнились смутные кошмарные сны из детства и довольно яркие, полные необузданных сексуальных желаний сны более позднего периода. Но период тот был абсурдно коротким: от достижения половой зрелости до женитьбы на Гейл (он женился совсем молодым). Скорее всего, за десять лет, прожитых в браке, снов у него просто не было. Однако этот отрезок жизни все еще оставался саднящей раной, и Фред старался глубоко туда не влезать. Но он знал: Гейл в эти годы была настоящей «дьяволицей снов». Каждую ночь ей снилось что-то захватывающее. По утрам Фред просыпался с ощущением растерянности и тупого безразличия и видел нервное, взбудораженное лицо жены, которой опять приснился увлекательный сон. Гейл никогда не рассказывала ему содержание своих снов; только подтверждала, что они ей снятся. Ее очень удивляло отсутствие сновидений у мужа. Как-то она сказала Фреду:

— Тут одно из двух: либо ты все-таки видишь сны, но они слишком болезненные и ты предпочитаешь их забывать, либо ты… мертвый. Люди, не видящие снов, все мертвые.

В последние два года их совместной жизни Фред находил, что оба предположения не лишены некоторого смысла.

После ухода Гейл он ощущал себя «достаточно мертвым». Даже его подружка, ставшая для Гейл «последней каплей», не могла его оживить. Фред считал, что брак распался исключительно по его вине. Прежде Гейл была счастливой, верной ему женой, пока он не заварил эту кашу и Гейл не пришлось отплатить ему тем же. Его интрижки повторялись снова и снова, пока жене не надоело. Гейл звала его «влюбчивый Фред». Почти каждый год он в кого-то влюблялся. Гейл говорила ему:

— Знаешь, Фред, я бы еще стерпела, если бы ты просто сходил на сторону и перепихнулся. Но почему ты так глупо залипаешь?

Он и сам не знал. После ухода Гейл подружка Фреда показалась ему настолько глупой, асексуальной и вульгарной, что он недоумевал о причинах, толкнувших его на этот разрушительный роман. Словно предчувствуя конец супружеских отношений, Гейл была особенно щедра на упреки. Поэтому с ее уходом Фред облегченно вздохнул. Но он скучал по сыну. За десять лет совместной жизни супруги произвели на свет только одного ребенка. Их сыну Найджелу было девять. Родители считали собственные имена настолько заурядными, что наградили бедное чадо редким книжным именем. Сейчас Найджел занимал изрядную часть в ожиревшем сердце Фреда, чем-то напоминая раковую опухоль, рост которой удалось остановить. Фред еще мог выносить разлуку с сыном (фактически они не ладили с тех пор, как Найджелу исполнилось пять). Тяжелее было сознавать, что мальчик ненавидит его. А если еще нет, то скоро научится. Фред в этом не сомневался.

Научилась же Гейл.

Иногда Фреду думалось: умей он по-настоящему видеть сны, он не стал бы заводить эти ужасные интрижки с регулярностью одного раза в год.

В первые недели после ухода Гейл Фред не мог спать на общей кровати, десять лет прослужившей им супружеским ложем. В результате развода Гейл получила Найджела и деньги. Дом остался Фреду. Он спал на кушетке — жесткой, узкой и совершенно непригодной для сновидений. Фред ворочался и стонал во сне, пугая своими стонами собаку (собака тоже осталась с ним). Утром он просыпался с ощущением перегара во рту, хотя в эти дни совсем не пил. Однажды ночью ему привиделось, что его выворачивает в машине. Вместе с ним ехала миссис Биэл. Фред, скрючившись, блевал прямо на рулевое колесо, а миссис Биэл колотила его сумочкой и кричала: «Едем домой! Едем домой!» Картина была на удивление яркой, и Фред вдруг понял: он видит сон мистера Биэла. Тот много раз спал в их доме на кушетке и видел этот ужасный сон. Сон никуда не исчез: он таился в кушетке, чтобы присниться тому, кто будет на ней спать.

С кушетки Фред перебрался в комнату Найджела, на жесткую и тоже достаточно узкую детскую кровать. Это была «капитанская» кровать; ее подиум имел выдвижные ящики для хранения одежды и игрушек. От кушетки у Фреда болела спина. Кровать сына могла лишь добавить боли, но Фред пока не был готов вернуться на остывшее супружеское ложе.

В первую же ночь, проведенную им на кровати Найджела, Фред понял, что неожиданно приобрел странную способность… или она вдруг овладела им. Он видел сон девятилетнего мальчишки — сон Найджела. Фреда этот сон не испугал, однако для Найджела он был сущим кошмаром. Фред-как-Найджел гулял по полю, когда наткнулся на большую змею. Для Фреда-как-Фреда змея выглядела скорее комичной — огнедышащая змея с рыбьими плавниками! Змея то и дело бросалась на грудь Фреда-как-Найджела, а он оцепенел от страха и не мог даже закричать. Сам Фред-как-Фред в это время находился на другом конце поля. Фред-как-Найджел его видел и пытался крикнуть: «Папа!», однако изо рта вырывался только шепот. Настоящий Фред стоял над ямой, где недавно жарили барбекю. Там еще оставались тлеющие угли, и Фред-как-Фред мочился на них, чтобы погасить. Из ямы с шипением поднимался пар, остро пахнущий мочой. Шипящий пар заглушал слабые крики сына.

Наутро Фред решил, что сны девятилетнего мальчишки слишком очевидны и банальны для него. Он уже не боялся вернуться на бывшее супружеское ложе. Во всяком случае, когда он спал там вместе с Гейл, никаких снов ему не снилось. Какими бы насыщенными ни были ее сны, Фреду не перепадало ни частички. Но спать одному — совсем не то, что спать вместе с кем-то.

Вечером Фред улегся в холодную постель. Уезжая, Гейл забрала с собой сшитые ею портьеры. Он быстро заснул и, конечно же, попал в сон Гейл. Он увидел высокое зеркало, а в нем — отражение Гейл. Она была обнаженной. На мгновение Фреду подумалось, что он видит свой сон. Возможно, навеянный тоской по Гейл: эротическое воспоминание, подогреваемое нестерпимым желанием ее вернуть. Между тем Гейл в зеркале отличалась от его теперь уже бывшей жены. Эта Гейл была старой, дряблой, и ее голое тело вызывало желание поскорее чем-нибудь его прикрыть. Она рыдала; ее руки мелькали, будто чайки. Гейл разглядывала разные предметы женского туалета, которые еще сильнее подчеркивали уродство ее старческого тела. Вскоре возле ее ног скопилась целая груда белья. Гейл опустилась вниз и зарылась лицом в одежду, прячась от зеркала. Фред смотрел на ее спину с выступающими позвонками. И вдруг ему вспомнилась кособокая лестница в довольно грязном переулке. Воспоминания были времен их медового месяца, проведенного в Австрии. Спина Гейл была очень похожа на ту лестницу.

Они заехали в чистенькую, почти игрушечную деревушку, где крыши домов напоминали луковицы. Даже странно, что в таком месте мог существовать грязный переулок. Но он существовал, и чем дальше они шли, тем тревожнее им становилось. Неожиданно переулок вывел их к шаткой лестнице, ведущий вниз (деревня находилась в холмистой местности). Им казалось, что конец лестницы уходит куда-то в преисподнюю. Выбор был невелик: ступить на эту опасную лестницу или вернуться назад.

— Давай вернемся, — вдруг сказала Гейл.

Он сразу же согласился. Молодожены уже развернулись, когда боковым зрением увидели, что по ступеням кто-то поднимается. Это была местная старуха с тяжелой поклажей. На верхней ступеньке она споткнулась и упала. В одной руке она несла овощи: морковку и мешок с пупырчатыми картофелинами, в другой — живого гуся со спутанными лапами. Старуха упала ничком, затем перевернулась на спину. Она лежала с открытыми глазами. Черное платье задралось ей на колени. Морковины причудливым букетом улеглись на ее плоскую грудь. Вокруг валялись картофелины. Гусь отчаянно хлопал крыльями, пытаясь взлететь. Фред и не подумал подойти к старухе. Он подошел к гусю и, хотя до сих пор дотрагивался только до собак и кошек, принялся развязывать кожаный ремешок, стягивающий лапы птицы. Ремешок был завязан плотным узлом; узел не поддавался, гусь сердито шипел, а потом вдруг больно клюнул его в щеку. Тогда Фред бросил гуся на землю и побежал вслед за Гейл, мечтая поскорее выбраться из переулка.

Теперь Гейл в зеркале спала на груде нижнего белья. Эту картину Фред видел и в жизни. Как-то, после своей первой измены, он вернулся среди ночи и нашел жену спящей на полу.

Фред вырвался из ее сна, проснулся и сел на одинокой постели. Он и раньше знал, что жена возненавидела его за измену. Но впервые понял, что его измена заставила Гейл возненавидеть и себя.

Неужели в его доме нет места, где можно спать, не цепляя на себя чужие сны? Где можно улечься и увидеть собственный сон? Во второй гостиной, которую они с Гейл, подражая героям старого фильма, называли «телевизионной комнатой» (там действительно стоял телевизор), тоже был диванчик. Но на нем спал старый лабрадор.

— Медведь! — позвал Фред.

Такую кличку собаке дал Найджел. Фред вспомнил, как часто он заставал пса переживавшим бурные сновидения. Медведь сопел и потявкивал; у него дыбом вставала шерсть, он сучил лапами, а розовый набрякший член ударял по брюху. Фред решил для себя: он еще не опустился так низко, чтобы гоняться за кроликами, драться с соседским кобелем породы веймарская легавая и запрыгивать на печальную гончую суку, принадлежащую семейству Биэлов. Правда, на этом диванчике спал не только Медведь. До него там спали молоденькие няньки, которых нанимали Найджелу. Может, Фред поймает какой-нибудь из их снов? Может, стоит рискнуть? Вдруг после погони за кроликами ему приснится что-нибудь из утонченных снов той хрупкой, изнеженной девушки? Фред до сих пор помнил ее имя: Дженни Хоббс.

На диванчике хватало собачьей шерсти, а среди нянек Найджела хватало некрасивых и глупых девиц. Фред счел благоразумным спать в кресле. Ему повезло: здесь никто не спал, и он провел ночь без сновидений. Фред познавал все плюсы и минусы своей новообретенной чудесной способности. Кроме новых впечатлений она несла ему и новые огорчения. Очень часто, когда мы спим с незнакомыми людьми, крохи удовольствия тонут в сомнениях и ощущении ненадежности.

Когда умер отец, Фред провел неделю в доме матери. К его ужасу, мать перебралась спать на диван в гостиной, а сыну предложила их супружескую спальню с громадной старинной кроватью. Фред вполне понимал нежелание матери спать там, однако его пугало обилие чужих снов, подстерегавших его в спальне родителей. Его родители всю жизнь прожили в этом доме и всегда — насколько Фред помнил — спали на этой кровати. Отец с матерью были танцовщиками и даже в пожилом возрасте сохраняли худощавость фигур и изящество движений. Фред помнил их утренние разминки на ковре в комнате, окна которой выходили на все стороны. Родительская гимнастика состояла из замедленных движений, чем-то похожих на йоговские. Часто они включали негромкую музыку, преимущественно Моцарта. Фред с ужасом поглядывал на родительскую кровать. Какие будоражащие сны и, главное, чьи возьмут его в свой плен?

Фреда немного успокоило, что он видел сон матери. Как и большинство людей, Фред пытался отыскать в хаосе определенные закономерности и одну нашел. Невозможно видеть сны умерших людей. Правда, Фред ожидал увидеть старческий сентиментальный сон, касавшийся его отца. Возможно, что-то из дорогих ей воспоминаний… Он никак не думал, что попадет в сон, насквозь пронизанный сладострастием.

Он увидел отца в душе, где тот веселился, будто подросток. Отцовские подмышки были белыми от мыла. Ниже все тоже было в мыльной пене, и из нее торчал возбужденный отцовский член. Фред видел сон не из далекой поры, когда родители только что поженились. Отец во сне был уже старым, с седыми волосами на груди и чуть обвислыми старческими сосками, похожими на формирующиеся груди девочки-подростка. Фред помнил отца как человека исключительно пристойного, не позволявшего себе скабрезных шуток. А тут… отец вел себя словно сатир. Но что еще удивительнее — его поведение только распаляло и возбуждало мать. Родители занялись сексом прямо в душе. Фред поражался их изобретательности, подвижности и даже акробатичности… Он проснулся с ощущением собственной тупой, неуклюжей и прямолинейной сексуальности. Фред впервые видел сексуальные желания глазами женщины. Ему было за тридцать, но только сейчас (с косвенной помощью матери) он узнал, какие ласки нравятся женщинам, где и в каких местах они жаждут мужского прикосновения. Фред видел, с какой радостью мать берет в руки отцовский член и с каким восторгом делает это.

Утром Фред старался не встречаться глазами с матерью. Ему было стыдно, что он никогда не представлял мать настоящей женщиной, наделенной желаниями. И точно так же он никогда не представлял такой женщиной Гейл. Он и сейчас позволял себе снисходительно думать (сыновняя снисходительность по отношению к матери): уж если у матери был столь ненасытный аппетит, Гейл наверняка ее превосходила. Он не представлял, что все может быть как раз наоборот.

Фред с грустью констатировал, что мать не может заставить себя выполнять упражнения в одиночку. За неделю, проведенную в родительском доме (он бы не сказал, что ему там было комфортно), мать зримо теряла свою гибкость и спортивность и даже пополнела. Фред хотел предложить ей заниматься вместе; он говорил о том, как важно поддерживать хорошие телесные привычки, однако он видел другие ее телесные привычки, и сознание собственной неполноценности не позволило ему заговорить об этом.

Фред был ошеломлен и еще одним открытием. Оказалось, его инстинкты вуайериста были сильнее задатков внимательного и заботливого сына. Хотя он и знал, что каждую ночь будет страдать от материнских эротических воспоминаний, он не сменил кровать на пол, где, как ему казалось, он не увидит никаких снов. Спи Фред на полу, он бы наткнулся хотя бы на один отцовский сон из тех нечастых ночей, когда его отец ночевал не на кровати. Это опровергло бы его прежнюю теорию о невозможности видеть сны умерших. Просто сны матери были сильнее отцовских, и потому на кровати преобладали они. А на полу Фреда ожидали бы удивительные открытия. Например, он узнал бы, какими на самом деле были чувства отца к его собственной сестре Бланш, доводившейся Фреду теткой. Но мы не способны досконально исследовать то, что незаслуженно нам открылось. Мы — поверхностные исследователи и удовлетворяемся лишь надводной частью айсберга.

Фред приобретал некоторые познания о снах, но еще больше знаний ускользало от его внимания. Так, он не задавался вопросом, почему ему всегда снились только исторические сны: реальные или преувеличенные воспоминания о событиях прошлого? И почему во сне иногда всплывало что-то второстепенное и заурядное, о чем он давным-давно забыл? Ведь существуют же другие виды снов — сны о еще не случившихся событиях. Фред почти ничего об этом не знал. Он даже не задумывался о том, что снившиеся ему сны могут быть его собственными, что они настолько близки к нему, насколько он решится к ним приблизиться.

Фред вернулся в свой одинокий дом уже не таким смелым и самоуверенным. Теперь это был человек, увидевший в себе смертельно опасную, незаживающую рану. Есть множество непредумышленно жестоких способностей, которыми мир с беспечной неразборчивостью наделяет нас. И его ничуть не волнует, сможем ли мы воспользоваться этими внезапно свалившимися на нас подарками.

«Чужие сны» (1976)

От автора

Вот еще один рассказ, несколько лет пролежавший в недрах моего письменного стола. Время от времени (оно исчислялось месяцами) я вытаскивал рукопись, что-то правил в ней и снова отправлял вылеживаться. После шести лет такого издевательства то, что осталось от рассказа, вошло в сборник с длинным названием «Ночные незнакомцы: интрижка на одну ночь и другие судороги современной жизни»,[59] изданный Пэт Роттер («Эй энд Даблъю пабли, шерс», Нью-Йорк, 1982). «Чужие сны» оказались в хорошей компании: в сборник вошли рассказы Рэймонда Карвера, Хильмы Уолитцер, Ричарда Форда, Гейл Голдвин, Ричарда Зельцера, Дона Хендри-младшего, Джона Леро, Дэвида Хаддла, Джойс Кэрол Оутс и Роберта Кувера. Но этот маленький рассказик выжал из меня все соки.

Я придумал несколько вариантов начальной фразы, и все они стали завершающими фразами в абзацах этого рассказа. Все эти «фальстарты» отличались декларативностью. «Спать одному — совсем не то, что спать вместе с кем-то» — так выглядел самый первый вариант начальной фразы. Потом я заменил его на «Очень часто, когда мы спим с незнакомыми людьми, крохи удовольствия тонут в сомнениях и ощущении ненадежности». (Эти утверждения были настолько самоочевидными, что их требовалось переместить куда-нибудь в середину рассказа, где они будут восприниматься терпимее.) Вот еще: «Но мы не способны досконально исследовать то, что незаслуженно нам открылось». (Одно время рассказ так и назывался — «Незаслуженные открытия».) Последний вариант начальной фразы через шесть лет стал завершением рассказа: «Есть множество непредумышленно жестоких способностей, которыми мир с беспечной неразборчивостью наделяет нас. И его ничуть не волнует, сможем ли мы воспользоваться этими внезапно свалившимися на нас подарками». (Ранее я вырезал эти фразы из «Пансиона “Грильпарцер”», где они сопровождали фразу о гибели калеки, вынужденного ходить на руках. Ту фразу я сохранил: «В мире хватает механизмов, которые при всей их полезности вдруг оказываются непредумышленно жестокими к тем, кто ходит на руках».)

Про прошествии лет я вижу: в рассказе «Чужие сны» повторяется тема обреченности, пронизывающая все главы романа «Мир глазами Гарпа». «Теперь это был человек, увидевший в себе смертельно опасную, незаживающую рану». Забавно, что нынче эта фраза буквально набрасывается на меня; прежде я этого не ощущал. К обреченным пациентам, неизлечимым болезням со смертельным исходом и даже обреченным деревьям… добавляется еще и несчастный, брошенный женой человек, который тоже обречен. (Даже не знаю, откуда я черпаю весь этот пессимизм.)

Утомленное королевство

Минне Баррет пятьдесят пять, и она действительно выглядит на свой возраст. В ее фигуре нет ничего, что намекало бы на то, как она выглядела в «лучшие времена». Увидевший ее подумает, что она всегда была такой: чуть угловатой, несколько полноватой, не пуританкой, но почти лишенной сексуальных интересов. Миловидная девочка, незаметно превратившаяся в миловидную старую деву, опрятную и молчаливую. Ее лицо сурово, но не слишком, и линия губ не сказать чтобы была жесткой. Словом, в пятьдесят пять лет весь ее облик свидетельствует о равнодушии ко многим сторонам бытия и о приверженности собственному жизненному пути.

Минна — управляющая небольшой столовой в спальном корпусе женского профессионального колледжа. Там у нее есть своя квартирка. Минна отвечает за работу немногочисленного персонала столовой и следит за тем, чтобы ученицы колледжа приходили в столовую подобающим образом одетые. Квартирка Минны имеет отдельный вход и свою ванную. По утрам в комнате немного сумрачно от тенистых вязов, растущих под окнами. Отсюда — всего несколько кварталов до парка Бостон-Коммон,[60] куда Минна любит ходить в погожие дни. Ее комната не перегружена мебелью и вещами, поскольку очень мала. Здесь почти ничего не говорит о девяти годах, прожитых Минной при колледже. Да и показывать Минне особо нечего; ее нынешнее жилище — одно из нескольких, где она жила с тех пор, как покинула родительский дом. У нее есть телевизор, и она засиживается за полночь, когда показывают фильмы. Другие программы Минна не смотрит; телевизор она обычно включает в одиннадцать вечера, когда начинается выпуск новостей, а до этого сидит и читает. Она любит читать биографии знаменитых людей, предпочитая их автобиографиям, потому что рассказы людей об их собственной жизни почему-то се смущают. Минну больше интересуют биографии знаменитых женщин, хотя она с увлечением прочла жизнеописание Яна Флеминга. Как-то на вечере, устроенном в честь выпускниц колледжа и попечителей, одна дама в элегантном сиреневом костюме выразила желание познакомиться со всем персоналом. Беседуя с Минной и узнав о ее интересе к биографиям, дама посоветовала ей почитать произведения Гертруды Стайн. Минна купила рекомендованную книгу, но так и не дочитала до конца. То, о чем писала Стайн, вовсе не соответствовало представлениям Минны о биографиях, тем не менее содержание книги не показалось ей оскорбительным. Вскоре она забыла и о книге, и о беседе с дамой в сиреневом костюме.

Итак, Минна читает до одиннадцати вечера, затем смотрит выпуск новостей и какой-нибудь фильм. Повар и кухонные работники приходят рано утром, однако Минне вовсе не обязательно появляться на кухне в такую рань. Она приходит в столовую к завтраку учениц. После завтрака она наливает чашку кофе и уносит к себе. Бывает, что Минна ложится вздремнуть. Ее предвечерние и вечерние часы, как правило, тоже протекают спокойно. Кое-кто из девушек приходит к ней посмотреть одиннадцатичасовой выпуск новостей (из коридора спального корпуса есть дверь в ее жилище). Возможно, телевизор интересует их больше, чем общество Минны, хотя все они очень вежливы и внимательны с нею. Минну несколько поражает степень их раздетости в этот час. Однажды учениц заинтересовало, насколько длинны ее волосы, если их распустить. Минна удовлетворила девичье любопытство: она сняла заколки и распустила свои длинные седеющие волосы. Ее волосы были прямыми, достаточно жесткими и доходили ей до бедер. Девчонки удивлялись длине и здоровому виду ее волос, а одна, чьи волосы были почти такой же длины, предложила Минне заплести косу. На следующий вечер ученицы принесли оранжевую ленту и заплели Минне косу. Ей это немного понравилось, однако она тут же сказала, что так волосы никогда не носила и носить не собирается. Правда, искренний восторг девчонок будил в ней мысль: «Может, попробовать?» Нет, это уже слишком. Она годами носила волосы стянутыми в тугой пучок и менять прическу не собиралась.

После ухода девушек, после фильма, выключив телевизор, Минна ложится не сразу. Она сидит в кровати и думает о выходе на пенсию. Ей сразу вспоминается ферма в Саут-Байфилде, где она выросла. Если мысли Минны и подернуты ностальгическим флером, она этого не сознает и думает лишь о том, как необременительна ее работа в колледже по сравнению с фермерским трудом. В Саут-Байфилде живет ее младший брат с семьей. Через несколько лет Минна думает вернуться туда, влиться в семью брата и вручить ему часть своих сбережений на черный день. В прошлое Рождество она туда ездила. Брат, его жена и дети спрашивали, когда она приедет к ним насовсем. Минна дала уклончивый ответ. Сама она рассчитывает поработать еще годика два, а там видно будет. Племянники и племянницы еще достаточно малы, и им потребуется ее забота. В семье брата ей всегда рады, и никто не посчитает ее обузой.

После теленовостей и фильма Минна думает о Саут-Байфилде: о прошлом и будущем. Воспоминания не вызывают у нее ни злости, ни раздражения, и ее нынешняя жизнь — тоже. У Минны нет воспоминаний о болезненных потерях, расставаниях или неудачах. В Саут-Байфилде у нее были подруги; кто-то из них выходил замуж, разводился, вступал в новый брак. Она же предпочла спокойную жизнь в Бостоне, в тридцати милях от фермы. Родители Минны умерли как-то тихо и почти незаметно, но и по ним она не тоскует. Она не считает дни до пенсии и в то же время уже представляет себя частью большой и крепкой семьи брата. Нельзя сказать, чтобы в Бостоне у нее было много друзей, но друзья для Минны всегда являлись приятными, знакомыми ей людьми, с которыми были связаны однообразные эпизоды ее жизни. Никто из них не был эмоциональным иждивенцем, требующим сопереживания или ее сочувствия. Взять, к примеру, повара Флинна, ирландца, живущего в Южном Бостоне со своей большой семьей. Он постоянно жалуется Минне на качество бостонского жилья, бостонские транспортные пробки, бостонскую коррупцию, бостонское то да се. Минна мало знает обо всем этом, но внимательно слушает повара; своей руганью Флинн напоминает ей отца. Сама она не ругается, однако ей нравится ругань повара. Он всегда умеет подать событие таким образом, что Минне кажется, будто ругань действительно оказывает какое-то действие. Флинн ежедневно сражается с большим кофейником и неизменно одерживает победу. Он осыпает упрямца градом отборных проклятий, трясет, угрожает разломать по винтику. Наконец испуганный кофейник начинает работать. Минна постоянно убеждается: этот спектакль из непристойных выражений и отчаянных жестов приносит результаты. Так ее отец вел себя с трактором, когда зимой тот не заводился. Минна считает Флинна приятным человеком.

Или взять миссис Элвуд — вдову с морщинистым лицом. Морщин у нее намного больше, чем у Минны. При разговоре морщины изгибаются, словно резиновые жгуты, и кажется, что подбородок миссис Элвуд висит на них, как на петлях. Миссис Элвуд — воспитательница спального корпуса. У нее британское произношение. Все знают, что она родилась в Бостоне, но после окончания колледжа провела целое лето в Англии. Несомненно, это было самое замечательное время в ее жизни. Минна обязательно сообщает миссис Элвуд, когда по телевизору будет фильм с Алеком Гиннесом.[61] Воспитательница приходит после новостей, когда девушки уже разошлись по своим комнатам. Миссис Элвуд принимается вспоминать, не видела ли она уже этот фильм, и первая половина картины часто проходит под ее воспоминания.

— Знаете, Минна, по-моему, я уже видела этот фильм, — изрекает миссис Элвуд.

— Самые лучшие фильмы с ним показывают на Рождество, а я всегда их пропускаю, — вздыхает Минна.

— Разве в доме вашего брата нет телевизора? — удивляется миссис Элвуд.

— Есть. Но в рождественскую неделю мы обычно играем в карты или принимаем гостей.

— Минна, вам чаще надо бывать за стенами колледжа, — говорит миссис Элвуд.

А еще Минна постоянно разговаривает с Анджело Джанни. Анджело — бледный, легко смущающийся, худощавый не то юноша, не то мужчина. У него светлосерые глаза, которые лишь немногим темнее его лица. Кроме имени, ничто не говорит о том, что он — итальянец. С таким же успехом его фамилия могла быть Катберт или Кэдуолладер, Деверо или Хант-Джонс. Фамилия никак не вяжется с этим неуклюжим, вечно сконфуженным человеком, который с ужасом воспринимает малейшую неприятность и застывает, точно статуя, когда эта неприятность случается. Возраст Анджело — от двадцати до тридцати лет; он живет в подвале спального корпуса, рядом с кладовкой, где хранится весь его нехитрый инвентарь. Анджело убирает мусор из корзин, моет посуду, накрывает столы, убирает со столов и делает другую подобную работу. Он может справиться и с более сложной работой, если его попросят и несколько раз подробно объяснят, что надо сделать. Анджело исключительно мягок, и его поведение по отношению к Минне представляет собой любопытную смесь глубочайшего уважения (иногда он называет ее «мисс Минна») и странного, робкого флирта, намекающего на истинные чувства. Минне нравится Анджело, с ним она нежна и приветлива, как со своими племянниками. Она понимает особенности Анджело и даже беспокоится за него. Она чувствует: Анджело ходит по шаткой земле. Его жизнь проста и бесхитростна; он привык к замкнутому миру колледжа, привык верить всему и всем. Он беззащитен, и любое столкновение с реальным миром нанесет ему жесточайшие раны. Какие именно — Минна не знает сама, но ясно ощущает неопределенные опасности, подстерегающие хрупкую, безыскусную жизнь Анджело. Минна старается оградить Анджело, рассказать, что к чему, хотя опасности, которые она предвидит для него, весьма расплывчаты. Жизнь самой Минны протекала без всяких потрясений: она ничем не болела, ей ни разу не угрожали, и в ее мир никогда не врывались разрушительные силы. Но за Анджело она боится и потому рассказывает ему назидательные истории, обязательно оканчивая их пословицей. (Минна каждый день вырезает из газеты очередную пословицу и прикрепляет скотчем к плотным черным страницам альбома для фотографий, где снимков совсем немного: коричневатая, с оттенком сепии, фотография родителей, неподвижно застывших перед аппаратом, и цветной снимок детей брата.) Истории Минна придумывает сама; в них нет предисловия, нет указания на время и место, нет даже имен и, конечно же, нет эмоциональной вовлеченности рассказчицы. Возможно, случись это с ней самой, рассказ был бы живее. Пословицы варьируются. Есть собственно пословицы вроде «От малого знания — большая беда», а есть целая коллекция изречений, призывающих к бдительности, рассудительности и осмотрительности. Особое место занимают изречения о вреде излишней доверчивости. Анджело слушает и благоговейно кивает. Он разевает рот и даже перестает мигать. Через некоторое время Минне надоедает его преданное внимание, и она, уже в качестве примечания, добавляет, что ни к чему нельзя относиться слишком серьезно. Это лишь сильнее озадачивает Анджело, и тогда Минна переводит разговор на более легкую тему.

— Знаешь, меня тут недавно наши девушки уговаривали сменить прическу и заплетать косу.

— Это было бы красиво, — отвечает Анджело.

— Видишь ли, Анджело, я не настроена менять прическу, с которой свыклась за столько лет.

— Мисс Минна, вы поступайте так, как лучше для вас, — говорит Анджело.

Минна бессильна разрушить его всепроникающую и опасную доброту. Анджело относится так ко всем, вручая им груз своего распахнутого сердца и позволяя делать с его сердцем что угодно… Через какое-то время Минна решает, что им обоим пора возвращаться к работе.

Она никогда не жалуется на свою работу. И только для пользы дела Минна попросила, чтобы ей дали помощницу. Тогда в ее выходные дни — по понедельникам — ни персонал кухни, ни ученицы не останутся без присмотра. Однако никто из руководства не посчитал ее просьбу достаточно серьезной. Сначала миссис Элвуд поддержала идею Минны и пообещала поговорить с управляющим по персоналу. Прошло время. Когда Минна спросила, был ли разговор, миссис Элвуд замялась и вдруг предложила ей самой поговорить с управляющим. Минна не решилась нарушать установленный порядок и подала заявление, изложив свои доводы. С тех пор прошло несколько недель. Ответа не было. Что ж, нет так нет. Жаловаться не в ее правилах. Конечно, хорошо было бы иметь помощницу примерно ее возраста, умеющую ладить с девчонками, а при случае и строгость проявить. В спальном корпусе и комната для нее есть. Ведь наверняка кто-то из женщин ищет жилье. А тут — комната бесплатно, и жить при колледже безопаснее, чем в многоквартирном доме. Конечно, помощница была бы ей очень кстати, но Минна не торопит события. Она умеет ждать.

У Минны был выходной день. Она шла по аллее парка Бостон-Коммон. Рядом бродили первые утки. Им было скучно. Минна то накидывала, то снимала платок. Когда ветер утихал, ей становилось даже жарко, но очередной порыв заставлял поежиться. Ежилась она и при виде бегунов в шортах и футболках, сшитых из легкой материи, которую прозвали «дрожалкой». Мимо нее, переваливаясь, прошествовало несколько диких уток. Вид у них был как у людей, случайно попавших в шумную незнакомую компанию, где их незаслуженно оскорбили, и теперь они, сконфуженные и ошеломленные, всеми силами пытались сохранять достоинство. Кроме уток на аллеях гуляли матери с детьми. Потом они отправятся по магазинам (или уже там побывали). Матери были одеты по-летнему, а детей закутали так, словно еще продолжалась зима. Впрочем, они и сами вздрагивали от порывов холодного ветра, поглядывая на плавающие в пруду куски хлеба и равнодушных уток. Через какое-то время утиное равнодушие исчезнет, но сейчас, когда утки готовились к продолжению рода и тщетно искали уединения, они отказывались есть, если за ними наблюдали. Старики в своих извечных пальто (чувствовалось, эти пальто они носят круглый год), с мятыми газетами под мышкой и общипанными буханками хлеба в руках, отламывали большие куски и бросали уткам. Они настороженно озирались по сторонам, не заметил ли кто, что куски слишком тяжелые (вероятно, их намерением было подбить и утопить утку).

Минна лишь мельком взглянула на дрожащие стариковские руки и неуклюжие броски, не достигавшие цели. Она не стала задерживаться в парке, а вышла на Бойлстон-стрит. Минна зашла погреться в «Шривс» и там какое-то время рассматривала столовый хрусталь и серебро, представляя, какой набор лучше бы украсил стол брата. За углом находилась закусочная Шрафта, где Минна немного подкрепилась. Выйдя из закусочной, она остановилась, раздумывая, куда бы отправиться теперь. Было всего два часа дня, однако неустойчивая мартовская погода не располагала к прогулкам. Потом она увидела вышедшую из дверей «Шривса» девушку; та улыбнулась и помахала Минне. Девушка была одета в джинсовую юбку выше колен, сандалии и зеленый свитер с вырезом «лодочкой», наверняка позаимствованный у какого-то парня. Свитер свисал ниже бедер, длинные рукава были подвернуты и болтались над худенькими девичьими запястьями, как складки живота у какого-нибудь толстяка.

— Минна, привет! — крикнула девушка.

Теперь Минна ее узнала: эта девушка приходила к ней посмотреть телевизор. Имени она не помнила; имена Минна запоминала с трудом. Она решила про себя называть девушку Дорогуша. Дорогуша собиралась проехаться на метро в Кембридж — пригород Бостона — и пошататься там по магазинам. Она спросила, не составит ли Минна ей компанию. Минна согласилась и не пожалела. Она видела, с каким уважением смотрели на них пассажиры метро. Может, все думали, что она — бабушка или даже мать Дорогуши? Их обеих награждали улыбками, и Минна мысленно принимала поздравления. В Кембридже они зашли в магазинчик, славящийся деликатесами, где Минна купила несколько банок экзотической еды. Этикетки банок были на иностранных языках, а крышки запечатаны красивыми марками. Минна сразу представила воображаемого дядюшку — моряка и путешественника, который якобы прислал ей эти лакомства из далекой страны. Потом они зашли в антикварный магазинчик, полный разной ерунды вроде помятых серебряных кубков, и Минна купила там удивительно красивую вилку. Дорогуша сказала, что этой вилкой очень удобно есть иностранные лакомства. Девушка была очень добра к Минне; настолько добра, что Минна подумала: «Должно быть, сверстницы ее недолюбливают». В четыре часа погода снова испортилась, и они отправились на Браттл-сквер смотреть иностранный фильм. Им пришлось сесть в первые ряды, поскольку Минне было трудно читать надписи перевода. Содержание фильма несколько обескуражило Минну, и она задалась вопросом, допустимо ли юным девушкам смотреть такие картины. Но когда фильм кончился, Дорогуша потрясла Минну знанием кино и серьезностью рассуждений, что немного ее успокоило. Потом Дорогуша предложила ей пообедать в немецком ресторанчике. Оказалось, девушка бывала здесь не раз. Они ели кислую капусту, фаршированный перец и запивали еду темным немецким пивом. Дорогуша призналась: одной ей пива бы здесь не подали. Домой они вернулись, когда уже стемнело, и Минна на прощание поблагодарила девушку за чудесно проведенное время. Она чувствовала себя приятно уставшей. Переложив пакет с экзотической едой и антикварной вилкой в левую руку, Минна открыла дверь и вошла к себе. Было начало десятого, но ее тянуло улечься спать. На столе, куда Минна поставила пакет, она увидела изящную бежевую папку с приложенной запиской. Записка была от миссис Элвуд.

Дорогая Минна!

Извините, что заходила в Ваше отсутствие. Утром меня вызывал управляющий персоналом. Он сказал, что выполнил Вашу просьбу и нашел Вам помощницу — женщину с опытом. Она готова приступить к работе немедленно. Поскольку Вас не было, я встретила ее сама, показала наш спальный корпус, столовую, а затем проводила в ее комнату. Мне несколько неловко, что ей придется пользоваться общей ванной комнатой, но, по-моему, у нее это не вызвало возражений. Ее все устраивает. Женщина она очень привлекательная (это я уже поняла по поведению Анджело). Я сказала ей, что у Вас выходной день и завтра Вы с нею познакомитесь. Но если захотите сделать это сегодня — она у себя. Она сказала, что устала и ляжет спать.

«Ну вот и дождалась», — подумала Минна. Но зачем миссис Элвуд принесла папку? И что там? Осторожно раскрыв папку, Минна увидела копию заявления о приеме на работу и копию резюме. Она замешкалась: чужие данные казались ей слишком личными, чтобы туда заглядывать. Но потом взгляд Минны упал на пакет с экзотической едой, и это придало ей уверенности. Она достала из папки листы и начала просматривать. Женщину звали Селестой, возраст сорок один год. Она писала, что имеет большой опыт «обслуживания за столом». Ей также пришлось работать консультантом в летнем лагере для девочек. Родом Селеста была из городка Херонс-Нек штата Мэн, где муж се сестры управлял летним пансионатом для туристов. Она работала и там. Прежде пансионат принадлежал родителям Селесты. «Замечательно», — подумала Минна. Она вдруг забыла о своей усталости и принялась хлопотать. Минна красиво расставила баночки с экзотической едой, поместив их на полку над столом. Затем развернула программу передач — нет ли сегодня фильма с Алеком Гиннесом. Миссис Элвуд всегда просила сообщать ей, когда будет фильм с его участием. Да и новенькую надо пригласить, чтобы не чувствовала себя одинокой. День сегодня был поистине чудесным: в программе нашелся фильм с Алеком Гиннесом. Минна вышла в коридор спального корпуса и, напевая себе под нос, пошла к Селесте. Жаль, что она не знала настоящего имени Дорогуши. Но об этом можно будет спросить у миссис Элвуд.

Минна осторожно постучала в дверь комнаты Селесты и услышала (или подумала, что услышала) сонное: «Войдите». Она открыла дверь и в нерешительности застыла на пороге, поскольку в комнате царила почти полная темнота. Лишь на столе горела старенькая шаткая лампа, льющая скудный свет на спинку мягкого стула. Как и большинство угловых комнат спального корпуса, комната Селесты не была ни квадратной, ни даже прямоугольной. Любая симметрия казалась здесь случайностью. В комнате было пять углов, и в каждом потолок почти соединялся с полом, образуя нишу. В одной из ниш стояла кровать (правильнее сказать, койка). Новая хозяйка комнаты попыталась отгородить свою спальную норку от остального пространства комнаты. К стенной лепнине крепилось тяжелое ярко-красное покрывало. Край покрывала шевелился, и Минна подумала, что у Селесты открыто окошко над кроватью. Вся комната продувалась прохладным вечерним ветром, и тем не менее в ней ощущался тяжелый, пряный запах, похожий на запах мускуса. У Минны он пробудил довольно странное воспоминание. Прошлым летом, когда брат приезжал в Бостон, они ходили на развлекательное представление. Название давно вылетело из памяти. Зато Минна помнила, как поздним вечером они ехали обратно в пустом вагоне метро и на одной станции в вагон вошла крупная женщина в аляповатом цветастом платье и грузно села. Минну с братом от пассажирки отделяло пять пустых мест. Она принесла с собой все запахи душного летнего вечера, сильного дождя и поднимающихся от земли испарений. В вагоне запахло так, как пахнет, если в жаркий летний день открыть дверь погреба с земляным полом, куда не заглядывали с зимы.

— Селеста! — шепотом позвала Минна.

Из-за покрывала вновь донеслось бормотание и прилетела новая волна возбуждающего и какого-то тревожащего запаха. Минна слегка отодвинула край покрывала и в слабом свете увидела крупное рослое тело Селесты, спавшей в странной позе. Подушка находилась у нее на уровне лопаток, голова была откинута назад, шея казалась длинной и изящной, несмотря на выступавшие жилы, тянувшиеся к высоким изогнутым ключицам (все это открылось взору Минны даже при таком скудном освещении). Груди Селесты были полными и крепкими, без признаков обвислости: они стояли, а не клонились к подмышкам. Только сейчас Минна поняла, что ее новая помощница спит обнаженной. У Селесты были тяжелые широкие бедра с плоскими симметричными впадинами в области таза. Невзирая на определенную тяжеловесность каждой части ее тела — тела сильной крестьянки с толстыми икрами и крутыми бедрами, — из-за своих невероятно длинных ног она казалась почти худенькой. Минна вновь позвала Селесту, на этот раз громче, но едва услышала свой голос, как тут же пожалела об этом. «Как неловко почувствует себя эта женщина, если вдруг проснется и увидит здесь меня», — подумала Минна. И тем не менее она не ушла из комнаты. Это громадное тело, внушающее ужас своей скрытой силой и подвижностью, буквально пригвоздило к себе взгляд Минны. Селеста слегка шевельнулась. Движение началось с ее рук. Она согнула широкие, плоские пальцы, будто хотела удержать раненого зверька. Затем ладони Селесты повернулись, и пальцы впились в простыню, оставляя складки. Минне захотелось протянуть руку и успокоить эти ладони, пока они не разбудили их хозяйку, однако ее собственные руки и все тело застыли в неподвижности. Селеста повернулась на локте, выгнула спину, и руки коснулись ее широкого плоского живота. Медленно и поначалу легко, затем все быстрее и сильнее Селеста начала тереть свой живот. Руки двигались к тазу, пощипывая кожные складки; затем они переместились на бедра, разошлись по талии, опустились под ягодицы, после чего поднялись к пояснице. Селеста приподнялась, снова выгнула спину, теперь уже круче; жилы на шее напряглись и сильнее проступили под кожей, а губы, всего мгновение назад плотно сжатые, округлились в бессознательную улыбку. Селеста открыла глаза, моргнула, ничего не увидела (Минна увидела лишь белки ее глаз) и снова их закрыла. Ее тело расслабилось, погрузившись в матрас. Похоже, сон Селесты перешел в более глубокую стадию. Руки скользнули под бедра и там замерли. Минна попятилась назад, опустила полог. Потом она погасила настольную лампу и на цыпочках вышла из комнаты, постаравшись как можно тише прикрыть за собой дверь.

Минна вернулась к себе. С полки ей улыбались яркие этикетки баночек с экзотической едой. Она села и стала их разглядывать. Ею вдруг снова овладела усталость, но уже не столь приятная. Конечно, было бы здорово пригласить миссис Элвуд и Селесту на фильм и угостить их деликатесами из далеких стран. Но у нее только одна вилка для такого вида пищи. Даже если придет только миссис Элвуд, не будут же они есть одной вилкой на двоих! Минна вспомнила также, что у нее даже нет консервного ножа. Конечно, можно обойтись без угощения и просто позвать миссис Элвуд на фильм. Но Минна чувствовала себя настолько утомленной, что просто сидела, не двигаясь, на месте. Она думала, что Селеста выглядит гораздо моложе сорока одного года. Конечно, свет там никуда не годился, а во сне, как известно, морщинки на лице разглаживаются. Но действительно ли Селеста спала? Если это сон, то какой-то очень странный. А какие черные у Селесты волосы! Возможно, крашеные. Должно быть, бедняга хлебнула в жизни. Где бы эта женщина раньше ни работала, измоталась она изрядно. И все же Минне было не преодолеть чувства неловкости, которое охватило ее в комнате Селесты. Чем-то это напоминало чтение чужого письма. (Неловкость — основное чувство, которое Минна очень часто испытывала за других и почти никогда — за себя. Степень неловкости измерялась лишь продолжительностью испытываемого состояния.)

Минна решила, что не нужно раскисать, а лучше заняться делом. Позвать миссис Элвуд на фильм, сходить на кухню за консервным ножом и поискать там похожую вилку. Когда миссис Элвуд придет, можно будет спросить у нее имя Дорогуши. Но воспитательница наверняка спросит ее про Селесту — познакомились ли они. И что сказать в ответ? Сказать: «Да, хотела познакомиться, но Селеста спала»? Тогда Селеста узнает, что Минна у нее побывала. (Не надо было трогать лампу!) А может, сходить туда и снова включить лампу? Поразмышляв, Минна поняла всю нелепость своего порыва. Селеста спала и даже не подозревала, что у нес гостья. И что особенного увидела Минна? Только то, что Селеста спит обнаженной. Так та и сама об этом знала. Велика важность! Чувствовалось, Селесту подобные тонкости не волнуют. Минну вдруг пронзила мысль, что она откуда-то знает Селесту, что раньше где-то видела ее. Откуда явилась эта мысль? Сама придумала? Нет, не могла она такое придумать. Быть этого не может. Не знала она раньше никакой Селесты. Для Минны знакомство с кем-то — процесс долгий и медленный. Взять ту же девушку, с которой они так замечательно провели сегодня время. Они были вместе несколько часов, но Минна не могла сказать, что узнала ее лучше.

Яркие этикетки по-прежнему манили ее, побуждая вскрыть хотя бы одну банку и попробовать содержимое. И опять навалившаяся усталость притушила желание. Если не говорить миссис Элвуд о фильме, можно будет улечься спать прямо сейчас. Конечно, тогда надо будет повесить со стороны коридора табличку: ПРОСЬБА НЕ БЕСПОКОИТЬ. Однако усталость Минны была какой-то странной; по правде говоря, ей не хотелось ложиться спать и даже читать в кровати. Да и оставить миссис Элвуд без фильма с Алеком Гиннесом, которого воспитательница просто обожала, — это несправедливо. Как такое могло прийти ей в голову? Минна вновь посмотрела на баночки с яркими этикетками и вдруг ощутила, что в них есть что-то чужеземное и отталкивающее. Тут в дверь дважды постучали. Минна вздрогнула, словно ее застигли за чем-то недостойным.

— Минна! Минна, вы дома?

Это была миссис Элвуд. Минна медленно, с осторожностью открыла дверь и увидела изумленное лицо миссис Элвуд.

— Боже мой, я никак подняла вас с постели?

— Нет, что вы! — поспешно возразила Минна.

Миссис Элвуд вошла в комнату.

— Как у вас темно!

Минна только сейчас вспомнила, что не зажигала верхний свет, ограничившись настольной лампой. Не слишком яркая полоска выхватывала из темноты полку и сегодняшние покупки.

— Что это у вас там? — спросила миссис Элвуд, настороженно косясь на полку.

— У меня сегодня был просто восхитительный день, — сказала Минна. — В городе мне встретилась одна из наших учениц. Мы вместе съездили в Кембридж, ходили по магазинам, обедали в немецком ресторане и смотрели иностранный фильм. Мы только недавно вернулись. Минут двадцать, не больше.

— Я бы сказала, вы вернулись более двадцати минут назад, — возразила миссис Элвуд. — Я видела, как вы обе входили.

— Значит, вы видели эту девушку? Как ее зовут?

— Вы провели с нею столько времени и не знаете ее имени?

— Наверное, она мне говорила прежде, но у меня плохая память на имена. А снова спрашивать было как-то неловко. Она приходит ко мне смотреть телевизор.

— Боже милостивый! — всплеснула руками миссис Элвуд. — Кто же не знает этой девушки? Ее зовут Молли Кэбот. Она проводит в магазинах и кино гораздо больше времени, чем на занятиях.

— Она была так добра ко мне, — сказала Минна. — О пропуске занятий я как-то не подумала. По-моему, она смышленая девушка. Но мне она показалась одинокой. Неужели у нее неприятности?

— Неприятности — это еще мягко сказано.

Миссис Элвуд взяла с полки одну из банок и принялась вертеть ее в руках. Разглядывая банку со всех сторон, воспитательница неодобрительно морщилась.

— Я бы сказала: эта Молли попадет в большую беду, если не начнет снова регулярно посещать занятия и не подтянет все свои «хвосты».

— Как грустно, — вздохнула Минна. — Она такая приятная девушка. Мы с ней замечательно провели время.

— Надеюсь, у нее хватит ума взяться за учебу, — суровым тоном произнесла миссис Элвуд.

Минна кивнула. Она ничем не могла помочь Молли, и от этого ей стало грустно. Миссис Элвуд продолжала недоверчиво разглядывать банки. Минна надеялась, что воспитательница не заметит экстравагантную вилку.

— А что в этих банках? — спросила миссис Элвуд, беря своей мясистой рукой другую банку.

— Иностранные деликатесы. Молли сказала, что они очень вкусные.

— Я бы не стала покупать еду, основываясь только на чьих-то мнениях и не зная, что она собой представляет, — отчеканила миссис Элвуд. — А вдруг содержимое готовилось в антисанитарных условиях? Кажется, это из Кореи или откуда-то из тех мест!

— Такие красивые баночки. Я подумала: должно быть, и еда в них вкусная, — простодушно призналась Минна.

И вновь усталость разлилась по всему ее телу, добравшись даже до языка.

— Мы замечательно провели время, — промямлила она, удивляясь горестным ноткам в своем голосе.

Миссис Элвуд это тоже удивило. В комнате установилась тягостная тишина.

— Думаю, вы очень устали задень, — сказала миссис Элвуд. — Я повешу табличку на дверь, чтобы девушки вас не беспокоили.

Властность в голосе миссис Элвуд явилась последней каплей. Теперь Минна чувствовала, что ей действительно хочется спать. Возражать она даже не пыталась и ни слова не сказала о фильме с Алеком Гиннесом.

Ей снились какие-то размытые, призрачные фигуры. Похоже, их сопровождали странные царапающие звуки, доносящиеся из коридора. Вероятно, девушки пришли посмотреть выпуск новостей и удивились, увидев табличку. Затем Минне приснилось, будто к ней в комнату явилась обнаженная Селеста в сопровождении уродливых гномов. Минна проснулась, ощутила тепло своих рук, прижатых к бокам, и тут же вздрогнула от собственного прикосновения. Она вновь повернулась на спину, вытянула руки вдоль тела, согнула пальцы. Ей казалось, что ее руки скованы наручниками. Если бы Минна попробовала содержимое экзотических банок, кошмарные сны можно было бы приписать незнакомой и, возможно, недоброкачественной пище. Но она ничего не ела. Причина беспокойного сна оставалась для нее загадочной, и это тревожило Минну.

Если время от времени Минну и охватывало мимолетное недоумение или появлялись мысленные замечания в адрес Селесты, все это происходило где-то на уровне подсознания. Если она и завидовала легкому характеру и общительности своей помощницы (та почти сразу же сдружилась со всеми ученицами, с замкнутым Флинном и в особенности — с Анджело), это опять-таки проходило на подсознательном уровне. Лишь через несколько недель после той ночи с кошмарами Минна вспомнила: а ведь миссис Элвуд даже не спросила у нее, ходила ли она познакомиться с Селестой. За это время Минна сумела получше узнать Молли; она ощущала необходимость сделать это, необходимость установить над девушкой слабую, ненавязчивую опеку. Но опека не означала, что общение с Молли превратилось в исполнение долга. Минна по-прежнему наслаждалась их тайными прогулками и походами по магазинам; это было ее личным удовольствием, которым она не делилась ни с кем. Теперь она уделяла меньше времени Анджело, хотя все так же беспокоилась за него. По словам миссис Элвуд, Анджело «весьма увлекся» Селестой. Он покупал ей цветы: дорогие, яркие и безвкусные. Эти цветы он никак не мог тайком нарвать в парке Бостон-Коммон, значит, действительно тратил на них деньги. Селеста принимала и другие, менее открытые знаки внимания. По субботам девушкам разрешалось приглашать на ланч своих молодых людей, и те, конечно же, сразу замечали Селесту. Взгляды, бросаемые на нее парнями, редко были случайными; это были пристальные, оценивающие взгляды. Так смотрел на нее и Флинн, украдкой поглядывая из-за кастрюль и сковородок. Если Минна что-то и думала по этому поводу, то лишь мысленно отмечала неподобающее поведение повара и дурные манеры молодых людей. Обожание, с каким относился к Селесте Анджело, было не более чем очередным примером трагической открытости этого человека. Конечно же, угроза исходила не от Селесты. Угроза для Анджело всегда исходила от него самого.

Минна прекрасно ладила с Селестой. За два месяца Селеста освоилась в колледже. Она была веселой, несколько шумной, но всегда любезной. Ученицы восхищались (и завидовали) ее «обаятельности в духе Модильяни» (слова Молли). Флинну, судя по всему, доставляло немалое удовольствие втайне наблюдать за нею. Миссис Элвуд находила Селесту очаровательной, хотя и немного дерзкой. Минна была довольна своей помощницей.

В июне, за несколько недель до каникул, Селеста купила себе машину — помятый реликт, немало побегавший по бостонским улицам. Вскоре она повезла Минну и Молли Кэбот в Кембридж, поскольку ей самой тоже хотелось прогуляться там по магазинам. В салоне машины пахло маслом для загара, сигаретами и еще чем-то странным и терпким, словно свежемолотым кофе. Но это не был запах кофе: Минне подумалось о пустующих летних домиках, где мебель закрыта чехлами и где, должно быть, пахнет так же. Селеста вела машину по-мужски. Локоть левой руки она выставила в открытое окошко, а правой сжимала рулевое колесо. Ей нравилось переключать скорости и соревноваться с такси. В ответ машина вздрагивала и надсадно верещала. Селеста объясняла, что это засорившийся или плохо отрегулированный карбюратор. Минна и Молли уважительно кивали. Свои выходные дни Селеста проводила на пляже в Ревир-Бич. Ее тело покрылось глубоким загаром, но Селеста жаловалась на состояние воды. «Словно пи-пи туда делали», — говорила она. Что ж, в разгар сезона возможно и такое.

Июнь сделал девушек беспокойнее, а Флинна — раздражительнее. Он и так всегда сильно потел, но раннее и продолжительное бостонское лето превращалось для него в пытку. Минна привыкла к жаре и в последнее время почти не потела. Анджело, разумеется, и летом сохранял свою бледность и сухие подмышки. От Селесты исходило ощущение влажного зноя.

В июне учебный год заканчивался. Девушки вели себя легкомысленнее и чаще думали о свиданиях, нежели об уроках. По выходным столовая больше напоминала шумный молодежный бал, хотя и под бдительным надзором старших. Вскоре начнутся летние курсы, и в спальном корпусе появятся другие девушки. Летние занятия проходили легче и веселее, да и повару было меньше работы: летом обычно едят немного. Анджело, подарив Селесте очередной громадный букет, попросил ее сходить с ним в кино. Они стояли почти рядом, их головы разделяли только цветы. Анджело робко поглядывал сквозь букет, ожидая ответа. Селеста была немало удивлена и величиной подарка, и вопросом.

— А на какой фильм? — спросила она, раскрыв свой широкий, сильный рот и блеснув двумя рядами ровных, здоровых зубов.

— На какой-нибудь. Мы выберем. Но у меня нет машины.

— Как-нибудь съездим на моей, — ответила Селеста.

Она снова взглянула на нелепый букет.

— Слушай, а куда, черт побери, мы поставим эту пропасть цветов? Может, за окно, чтобы Флинну не мешали? Я люблю цветы за окном.

Анджело принялся смахивать пыль с подоконников. Сквозь пар, подымавшийся от кастрюль, глаза Флинна нашли длинную спину Селесты, ее сильные ноги, широкие, упругие ягодицы, которые немного напряглись, пока их обладательница держала в руках невообразимую смесь лилий, сирени и множества других цветов.

В пятницу смотреть телевизор к Минне пришло совсем мало девушек. Это была последняя пятница учебного года. Далее начинались выпускные экзамены. Скорее всего, девушки усиленно занимались, а те, кому было не до учебников, предпочли отправиться туда, где веселее, чем у экрана телевизора. Днем прошел дождь. После него от тротуаров поднимались насыщенные запахами испарения. Улицы довольно быстро высохли, лишь кое-где еще оставались лужи. Жителям Бостона такая жара напоминала о южных штатах; им виделась усадьба, на веранде которой лениво качалась в гамаке обнаженная женщина. Словом, эти дожди пахли чем-то чувственным и даже похотливым. Минна немного устала за день, но усталость была приятной. Она сидела у окна и смотрела на дорожку, которая вела к спальному корпусу, огибая его. Дорожка напоминала въезд в старинную усадьбу: она имела высокий бордюр и красиво вилась между вязов по ярко-зеленой лужайке. Возле дорожки, прислонившись спиной к дереву, сидела Селеста. Она сидела, уперев руки в бока и вытянув ноги так, что щиколотки перевешивались через бордюр. Такая поза была неподобающей для любой женщины, однако Селесте удалось облагородить ее до состояния «красоты, присевшей отдохнуть». Своей позой Селеста олицетворяла томную, чувственную неподвижность. Одета помощница Минны была достаточно вызывающе: безрукавка с высоким воротом, свисавшая поверх юбки с запахом, у которой обязательно где-нибудь есть разрез.

После новостей девушки задержались на прогноз погоды. Его вел щеголевато одетый невысокий мужчина с метеостанции аэропорта Логан. Метеоролог стоял возле большой карты и монотонным голосом объяснял значение всех этих стрелочек, крючков и закорючек. От хорошей погоды зависели планы на выходные, и девушки прильнули к телевизору. Только Минна продолжала смотреть в окно. Селеста все так же сидела у дерева. В это время с правой стороны на дорожку повернул мотоцикл с огненно-красным бензобаком. Мотоциклист сбросил скорость и проехал чуть дальше спального корпуса, после чего остановился. За рулем сидел светловолосый, почти коричневый от загара парень с совсем детским лицом. У него были заостренные плечи, несоразмерно маленькая голова, тонкие руки и ноги. Одет мотоциклист был в бежевый летний костюм, из нагрудного кармана которого выставлялся платочек из натурального шелка. Галстуки парень, по-видимому, не любил и для лучшей вентиляции шеи расстегнул воротник своей белой рубашки. Сзади сидела Молли Кэбот. Она первой спрыгнула с мотоцикла и дожидалась, когда ее молодой человек сделает то же самое. Он слезал медленно и неохотно. Парень проводил Молли до вестибюля спального корпуса, причем шел он с видом спортсмена, получившего травму, но продолжавшего участвовать в соревнованиях. Минна повернулась к телеэкрану, чтобы тоже узнать погоду на выходные. Но девчонкам было не до погоды: они сгрудились у окна.

— Значит, она все-таки с ним встречалась, — сказала одна из девушек.

— Мы так и не узнаем конец этой истории, — вздохнула другая.

Ученицы приклеились к окну и замерли, ожидая, когда парень снова выйдет. Мотоциклист не заставил себя ждать. Обратно он вышел довольно быстрой и бодрой походкой. Подойдя к мотоциклу, блондин стал там что-то подкручивать. Движения его были торопливыми. Чувствовалось, его мотоцикл не нуждался ни в какой подкрутке и все это делалось ради зрительниц. Затем парень уселся в седло и сильно лягнул педаль стартера. Двигатель взревел, заставив девушек у окна вздрогнуть. Селеста тоже встрепенулась и изменила позу. Мотоциклист поехал в ее сторону, проехал мимо, но через несколько футов у него вспыхнул стоп-сигнал и заднее колесо чуть накренилось в сторону бордюра. Парень спустил правую ногу на землю и остановил мотоцикл. Затем он слез сам и за руль повел мотоцикл туда, где сидела Селеста. Одна из девушек выключила телевизор и спешно вернулась к окну. Однако это не помогло: работающий двигатель мотоцикла все равно заглушал слова парня. Селеста, похоже, вообще молчала. Она просто улыбалась, пристально разглядывая мотоцикл и его хозяина. Потом она встала, подошла к мотоциклу, пару раз провела рукой по фаре, потрогала рычажки и кнопки на приборной доске, после чего остановилась позади парня. Смотревшим из окна показалось, что Селеста проводит итоговый осмотр, прежде чем принять решение. И в этот же момент (а может, девушкам просто показалось) Молли постучала в дверь комнаты Минны, после чего открыла дверь и вошла.

— Привет! — крикнула она с порога.

Девушки засуетились. Кто-то неуклюже потянулся к телевизору, однако Молли подбежала к окну, спросив по пути:

— Он уехал?

Она успела к самому интересному моменту. Селеста подала мотоциклисту руку и ловко запрыгнула на заднее сиденье, что при ее значительном весе было просто удивительно. Ее юбка не слишком годилась для езды на мотоцикле, однако Селеста тут же развернула ее разрезом назад. Она обхватила своими сильными ногами сиденье и мотоциклиста, потом протянула сильные руки и обняла его. Селеста была на несколько дюймов выше парня, шире в плечах и явно сильнее его. Мотоциклист перенес всю тяжесть тела на левую ногу, с видимым напряжением выровнял крен мотоцикла и оттолкнулся правой ногой. До конца гравийной дорожки парень с Селестой ехали медленно и, насколько возможно, тихо. Наконец мотоцикл вывернул на широкую улицу. По звуку двигателя было слышно, как парень увеличил скорость, потом еще и еще. Затем звук мотоцикла потонул в общем шуме уличного движения.

— Ну и мерзавец, — спокойным голосом произнесла Молли Кэбот, будто рассуждая сама с собой.

Судя по лицам девушек, они ожидали услышать нечто подобное.

— Может, он просто решил похвастаться мотоциклом и прокатить ее вокруг колледжа, — не слишком уверенно сказала одна из них.

Сказано это было явно без желания вселить в Молли надежду.

— Конечно, — ответила Молли.

Она развернулась и спокойно вышла из комнаты. Девчонки тут же приклеились к окну и еще минут двадцать вглядывались в темноту.

— Сейчас начнется фильм. Хотите посмотреть? — спросила Минна.

Обычно она никогда не предлагала им посмотреть фильм, но сегодня все пошло кувырком, и ее предложение вполне вписывалось в общую канву событий. Если вдруг придет миссис Элвуд, ей это может не понравиться, но у нее хватит такта отложить разговор с Минной на потом, когда девушки уйдут.

— Фильм? — переспросил кто-то из девушек. — А почему бы и нет?

Словно в насмешку, сегодня показывали старый мюзикл о любви. Девушки оживленно комментировали каждую сцену и песню. В рекламные паузы они приклеивались к окну. Но и во время фильма любой шум извне, похожий на стрекот мотоцикла, заставлял их забывать о перипетиях сюжета и музыке. После окончания картины девушки не торопились расходиться (не у всех комнаты выходили окнами на фасад). Похоже, они были полны решимости всю ночь нести у окна вахту. Тогда Минна с застенчивой вежливостью спросила, не будут ли они возражать, если она ляжет спать. Они поняли намек и ушли, однако разошлись не сразу, а некоторое время толпились в коридоре и судачили. Девушки вовсе не злились на Селесту и не сочувствовали Молли. Минну поразило, что они возбуждены и почти обрадованы случившимся. Но представление затянулось, а они жаждали увидеть самое интересное. Это и было причиной их раздражения. Чувствовалось, они готовы дожидаться финала. «Какой ужас», — подумала Минна.

Но и она сама ждала окончания этой истории. Минна не легла в кровать. Она села у окна и спала урывками. Точнее, дремала, просыпаясь от каждого шума и испытывая стыд при мысли, что кто-то может ее увидеть. В четвертом часу утра она все-таки легла, но сон все равно не шел. Усталость уже не позволяла Минне вскакивать и подходить к окну на каждый звук, но ее уши чутко ловили все звуки. Потом она задремала и через какое-то время проснулась, заслышав стрекот мотоцикла. Возможно, другого, однако это был мотоцикл. Он остановился возле поворота на гравийную дорожку. Мотор тарахтел, как тарахтят моторы всех стоящих мотоциклов. Минне показалось, что он устал за ночь. Затем мотоциклист отъехал. Минна слышала, как двигатель набирает обороты и как звук отдаляется и постепенно исчезает. Теперь она прислушивалась к другим звукам — к негромкому шуршанию гравия под ногами и хрусту камешков. Затем звуки стали резче — ноги (вероятно, босые) поднимались по бетонным ступеням, царапая их приставшими к стопам камешками. Вначале открылась дверь-ширма, затем и основная дверь (Минна замерла при мысли, что вход может быть заперт на ключ). Через некоторое время хлопнула дверь в другом конце коридора. Включенная настольная лампа позволила Минне увидеть циферблат часов. Без нескольких минут пять. Вскоре в кухне появятся Флинн и Анджело; возможно, они уже там. В коридоре открылось еще несколько дверей, и по полу торопливо зашуршали босые девичьи ноги. Девчонки дождались окончания спектакля. Под их перешептывания Минна заснула.

Субботнее утро выдалось дождливым. Дождь был моросящим; от него запотевали оконные стекла и выступали капельки пота на верхней губе. С таким же успехом сейчас могло сиять солнце, поскольку дождь не принес никакой прохлады. Настроение повара Флинна тоже было отнюдь не солнечным. Перед ланчем он пожаловался, что пришедших на завтрак можно было по пальцам пересчитать.

— Как в декабре, — ворчал он. — Но тогда хоть эпидемия гриппа была. А чем им сейчас аппетит отшибло?

Флинн всегда сердился, когда приготовленную им пищу некому было есть. Раздражало его и меню сегодняшнего ланча. Ну зачем в такую жару варить суп, если к нему почти не притрагиваются? Несмотря на дождливую погоду, в столовой, помимо учениц, собралось немало родителей и приглашенных молодых людей. Минну всегда удивляло: девушки целый год говорили о выпускных торжествах, но почему-то самыми праздничными оказывались субботние вечера накануне экзаменов.

Минна с утра внимательно наблюдала за Селестой, надеясь услышать от нее хоть что-то. Впрочем, почему Селеста должна отчитываться? Она ничем не нарушила распорядок колледжа. Вот только выглядела она сегодня хуже, чем обычно (Минна могла в этом поклясться). Но если перемену заметила Минна, значит, увидят и другие. И это очень плохо, в первую очередь, для самой Селесты. Однако мысли свои Минна была вынуждена держать при себе. Ее обдало волной непонятного беспокойства: на мгновение вспомнился странный запах в машине Селесты. Волна накатила и быстро схлынула.

Близилось время ланча. Большинство девушек уже сидели за столами. Цветы на подоконниках столовой поникли, и Анджело с грустью поглядывал на них. Флинн сердито подгонял его, требуя, чтобы суп был на каждом столе. Селеста работала четко и сосредоточенно, разнося супницы и подносы с картофельным салатом. Вернувшись в кухню, она глубоко затягивалась сигаретой, после чего опускала сигарету в углубление пепельницы на столе и брала очередные супницы и подносы. Минна аккуратно окаймляла латуком подносы, надежно пряча пожухлые листья под ломтиками картофеля.

Селеста снова вернулась на кухню, взяла сигарету и, наверное, решила еще раз затянуться, прежде чем размять окурок в пепельнице. В это время металлическая дверь распахнулась и в кухню вошла Молли Кэбот. Она кусала губы. Дверная пружина с легким лязгом закрыла дверь. Анджело стоял спиной к двери, держа в руках охапку цветов (Минна разрешила ему заменить самые увядшие). Он повернулся на звук. Флинн равнодушно поднял голову от кастрюль. У Минны вдруг сдавило трудную клетку: вначале снаружи, потом изнутри. Худенькая, невысокая Молли Кэбот шагнула вперед. Она сердито щурилась, глядя на Селесту, будто пыталась испугать эту рослую, спокойную женщину.

— Ты — сука и шлюха! — выкрикнула Молли.

Ее звонкий голос напоминал удары кофейной ложечкой по блюдцу.

— Ты и в самом деле грязная шлюха!

А Селеста просто смотрела и мягко улыбалась, как будто ей было любопытно, что еще скажет Молли.

Молли немного удалось совладать с волнением. Возможно, она даже припомнила кое-что из уроков ораторского искусства.

— Я не паду так низко, чтобы соперничать с тобой на твоем уровне!

Но в ее голосе не было холодного высокомерия, которого требовали такие слова. Голос Молли по-прежнему дребезжал, как ложечка, уроненная на блюдце.

— Молли, прошу вас… — сказала Минна, не зная, что говорить дальше.

Молли, не сводя глазе Селесты, осторожно попятилась к двери, нащупала ее рукой, затем привалилась спиной и открыла, исчезнув из кухни. Дверная пружина, скрипнув пару раз, закрыла дверь.

— Селеста, дорогая… — забормотала Минна, словно это она была в чем-то виновата.

Лицо Селесты сохраняло все то же выражение спокойного любопытства.

— Все в порядке, Минна, — нежно и ласково ответила Селеста, будто говорила с маленькой девочкой.

Минна покачала головой и отвернулась. Ей казалось, она вот-вот расплачется. Флинн гремел сковородками, расставляя их по алюминиевым полкам.

— С чего это она? Что тут вообще происходит?

Ему никто не ответил. Все молчали. Тем временем с Анджело происходила метаморфоза. Его лицо вдруг перекосило яростью. Чувствовалось, это не его собственная, а тщательно заученная ярость, скопированная из низкопробных фильмов и школьных спектаклей. Тяжело ступая (опять подражание героям плохих фильмов), он вышел на середину кухни, швырнув на пол цветы.

— Что она о себе думает? — сердито спросил Анджело. — Кто дал ей право так разговаривать? Кто она такая?

— Обыкновенная девочка. Она думает, что я увела ее парня, — ответила Селеста. — Вчера он привез ее, а потом мы с ним поехали прокатиться.

— Но она не смеет так говорить! — закричал Анджело.

Минна увидела, что неизменно бледное лицо Анджело сейчас было пунцово-красным.

— У меня дочка ее возраста, — сказал Флинн. — Если б моя девчонка позволила себе такие слова, я бы ей весь рот намылил!

— Отличный способ, Флинн! — огрызнулась Селеста, — Настолько отличный, что тебе лучше заткнуться.

Иногда бывает достаточно одного слова, чтобы мрачные предчувствия стали реальностью. Столкновение Анджело с нелепой и жестокой судьбой, которого так боялись и Минна, и Флинн, и, возможно, Селеста, уже началось. Он зачем-то метнулся к раковине, затем выскользнул из кухни. Он исчез раньше, чем все трое сообразили: Анджело что-то задумал.

Первым очухался Флинн.

— Парень унес щелочное мыло! — крикнул он и поспешил к двери.

Минна направилась вслед за ним, но Селеста опередила их обоих.

Зал столовой был полон и непривычно тих (вероятно, из-за присутствия родителей). Позвякивали кубики льда в чайных стаканах и кое-где скрипели стулья. Миссис Элвуд сидела в окружении нарядно одетых родителей и их младших благовоспитанных детей с повязанными салфетками. Минна беспомощно взглянула на нее. Миссис Элвуд была занята разговором, и у нее, как всегда, слегка подергивался подбородок. Анджело стоял в дальнем конце зала, в проходе между столиками. В правой руке он сжимал желто-зеленый кусок щелочного мыла. Анджело весь напрягся, словно держал что-то тяжелое (например, метательное ядро) или опасное (скажем, гранату). Молли Кэбот сидела, уткнувшись в тарелку, и, как могло показаться со стороны, увлеченно подсчитывала количество полосок лапши или зернышек риса в супе. Анджело склонился над ней, почти касаясь носом ее волос.

— Вот что, девка. Ты должна извиниться перед мисс Селестой. Быстро. Вставай, — тихо произнес он, вспомнив фразы из фильмов.

Молли даже головы не подняла.

— Нет, Анджело, — сказала она и уже тише добавила: — Не мешай мне есть. Возвращайся на кухню. И побыстрее.

Анджело поднес ладонь к ее тарелке. Кусок щелочного мыла мягко скользнул в суп.

— Вставай, — тихо потребовал Анджело. — Иди извиняйся, иначе я намылю тебе рот.

Молли отодвинула стул и начала вставать, однако Анджело, находившийся по другую сторону стола, схватил ее, притянул к себе и, продолжая давить на плечи, опускал ее голову все ниже и ниже к тарелке. Девушка, сидевшая рядом с Молли, пронзительно вскрикнула. Ее крик не испугал Анджело. Одной рукой он сжал затылок Молли и окунул ее лицом в суп. Правда, всего один раз, и то на мгновение. Потом он схватил Молли за плечо, развернул к себе, нашаривая второй рукой мыло. Парень, сидевший по другую сторону прохода, вскочил на ноги.

— Ты что, спятил? — крикнул он, бросаясь к Анджело.

Но Селеста успела раньше. Она схватила Анджело за талию, оторвала от пола, заставила разжать руку и высвободить плечо Молли. Селеста пыталась подхватить его на руки и унести в кухню. Анджело извивался, как угорь, и вывернулся из ее рук. Но рядом уже стоял Флинн. Тот заключил мстителя в медвежьи объятия. Анджело громко застонал. Флинн развернулся и повел Анджело на кухню, согнув в три погибели его тощую фигуру. Селеста побежала вперед, открыла дверь кухни и держала наготове. Анджело лягался и царапался. Он вертел головой, пытаясь разглядеть Молли.

— Ты сама шлюха! — тоненьким, совсем не мужским голосом крикнул Анджело.

Они уже входили в кухню. Анджело продолжал бешено вертеть головой, пытаясь хоть что-то разглядеть за плечами Флинна. Селеста поспешила закрыть дверь изнутри.

Минна тоже искала глазами Молли. Та шла к выходу из столовой, прикрыв лицо салфеткой. Мокрая, со следами супа, блузка прилипла к ее худенькому, птичьему телу, а маленькие острые груди, обожженные и поруганные, словно стрелки, указывали направление движения. Миссис Элвуд взяла Минну за руку и тихо шепнула:

— Что все это значит? Какой бес в него вселился? Больше он у нас не работает. Пусть убирается куда угодно!

Анджело сидел на кухонном полу, привалившись к алюминиевому шкафу. Флинн неуклюже прикладывал к его губам мокрое полотенце. У Анджело изо рта шла кровь. После каждого прикладывания полотенца он еще ниже сползал на пол, сплевывая кровь и пытаясь вытереть рубашку, забрызганную супом. Его глаза были закрыты. Анджело поскуливал, словно брошенный хозяевами пес.

— Что ты с ним сделал? — спросила Флинна Селеста.

— Должно быть, язык прикусил, — буркнул повар.

— Да. Язык, — глухо подтвердил Анджело, которому мешало говорить мокрое полотенце.

— Ну и дурак же ты, макаронник, — поморщился Флинн.

Селеста отобрала у повара полотенце и отпихнула его самого от Анджело.

— Я сама. Ты ему все лицо располосуешь.

— Зря я не ударил ее, — выпалил Анджело. — Она это заслужила. За такое бьют.

— Вы только послушайте его! — воскликнул Флинн.

— Заткнись, — отмахнулась Селеста.

Минна тихо стояла в углу, выбирая момент, чтобы объявить печальную новость.

— Анджело у нас больше не работает. Миссис Элвуд велела ему собрать вещи и покинуть колледж.

— Боже, но куда он пойдет? — удивился Флинн. — Куда? На улицу?

— Не беспокойтесь обо мне, — сказал Анджело.

Он несколько раз моргнул и улыбнулся Селесте. Она опустилась на колени и, уговаривая его, как маленького, заставила открыть рот и показать язык. Потом Селеста достала из халата чистый носовой платок и осторожно обтерла Анджело язык, так же осторожно закрыла ему рот, приложила к губам мокрое полотенце, потом прижала к полотенцу руку Анджело. Анджело снова закрыл глаза. Его голова склонилась на плечо Селесты. Она чуть подалась назад, обняла Анджело своей крупной сильной рукой и стала легонько качать его. Его голова напоминала мячик на груди Селесты. Анджело вновь застонал, но теперь его стон был больше похож на попытку петь.

— Запру-ка я лучше дверь от греха подальше, — сказал Флинн.

Минна смотрела на них, ощущая тупую боль в горле — предвестницу больших слез и печалей. У нее начали холодеть руки и ноги. Это была ненависть. Минна сама удивилась, но это была ненависть: ненависть к Селесте — околдовавшей Анджело и завладевшей им. Сейчас она обращалась с ним как с диким кроликом, попавшим в ее силок. Скоро Селеста его успокоит и приручит. Впрочем, насчет дикого кролика Минна ошиблась. Анджело с самого появления Селесты был рад превратиться в ее любимую зверюшку, подопечного, ребенка — кого угодно. Он был зачарован и одержим ее великолепным, чувственным телом, и тело Селесты навсегда останется для него сверкающей и недостижимой целью. Анджело так и не поймет, что же притягивает его к Селесте.

— Анджело, у мужа моей сестры есть пансионат в штате Мэн, — тихо сказала Селеста. — Там замечательно. Рядом океан. Там тебя с радостью возьмут на работу. У тебя будет не каморка в подвале, а хорошая комната. Зимой пансионат закрыт. Тебе и нужно-то будет чистить снег и подправлять разные мелочи. А летом туда приезжают туристы: купаться в океане и плавать на парусных яхтах. Там много лодок и красивые пляжи. Моя семья тебя хорошо встретит. Тебе у них понравится.

— Нет, — возразила Минна. — Это слишком далеко. Как он туда доберется?

— Я сама его отвезу, — сказала Селеста. — Вечером отправимся. Я всего на один день. К понедельнику вернусь.

— Анджело никуда не выезжал из Бостона, — не сдавалась Минна. — Ему там не понравится.

— Ничего, привыкнет, — рявкнул Флинн. — Это лучше, чем на все четыре стороны.

— Селеста, а ты будешь туда приезжать? — спросил Анджело.

— Летом — по выходным. И в отпуск.

— А как называется то место? — спросил Анджело.

Он сел выше, уперся спиной в шкаф и провел рукой по волосам Селесты. Его восторженные, полные обожания глаза разглядывали ее густые черные волосы, лицо с крепкими скулами и широкий рот.

— У того места очень красивое название — Херонс-Нек,[62] — сказала Селеста. — Там очень дружелюбные люди. У тебя появится много друзей.

— Я тоже думаю, что ты там приживешься, — сказал Анджело Флинн.

— Мы поедем сегодня вечером, — повторила Селеста. — Выедем, как только ты соберешь свои вещи.

— Это невозможно, — сказала Минна. — Вы не можете уехать сегодня.

— Да она едет-то всего на один день! — не выдержал Флинн. — Минна, из-за чего ты упрямишься? Всего один день.

Минна провела рукой по лицу: слой пудры был влажным, а в уголках глаз даже слипся в комочки.

— Я не могу дать вам выходной, — сказала Минна, глядя на Селесту. — Сейчас такое напряженное время.

— Боже милостивый! — поморщился Флинн. — Селеста, иди прямо к миссис Элвуд и объясни ей, что к чему.

— За кухню отвечаю я! — взвилась Минна. — Я столько времени добивалась, чтобы мне нашли помощницу, и я решаю, когда давать ей выходной.

Флинн избегал встречаться с Минной глазами. В кухне стало совсем тихо.

— А если я все-таки уеду вечером с Анджело? — спросила Селеста.

— Тогда можете не возвращаться, — отрезала Минна.

— Посади Анджело на автобус и объясни, как ехать, — предложил Селесте Флинн.

— Я не хочу ехать туда один, — чуть не плача, крикнул Анджело. — Я там никого не знаю.

В кухне опять установилась тишина. Теперь Флинн старался не встречаться взглядом с Селестой. Селеста смотрела в пол, потом вскинула голову и провела рукой по влажным волосам Анджело.

— Мы с тобой поедем сейчас, — медленно произнесла она. — Собирайся.

— Вместе! — как ребенок, обрадовался Анджело. — Ты мне там все покажешь.

— Обязательно покажу, — пообещала она. — Так будет лучше.

— Надо бы попрощаться с миссис Элвуд, — неуверенно сказал Анджело.

— Думаю, не стоит. Она сердита на тебя. Лучше не показываться ей на глаза. Знаешь, ты ведь можешь послать ей красивую открытку, когда мы приедем в Херонс-Нек.

— Правильно, — подхватил Анджело. — Я пошлю оттуда открытки и Флинну с Минной. Флинн, тебе какую открытку прислать?

— Чтобы вода была и скалы, — ответил повар, словно его спрашивал маленький мальчик.

— А там есть скалы? — спросил Анджело.

— Сколько угодно, — ответила Селеста.

— Минна, а ты что хочешь?

Минна стояла к ним спиной и, нагибаясь, собирала разбросанные цветы.

— Все, что тебе понравится, — ответила она.

— Тогда идем собираться, — сказала Селеста.

— Выйдите через другую дверь, — предложил им повар. — Там глаз меньше.

Он открыл дверь во двор. Дождь прекратился. Пахло травой, еще не успевшей высохнуть.

Когда Анджело с Селестой ушли и Флинн закрыл за ними дверь, Минна сказала:

— Хлопотный денек будет у нас завтра. Но, думаю, мы справимся.

— Обязательно справимся, — ободрил ее Флинн. — М-да, погано все сегодня получилось.

— И я еще добавила, — призналась Минна.

Эти слова она произнесла тонким, срывающимся голосом. Потом ее взгляд упал на супницы и подносы с картофельным салатом. Сколько же времени прошло? Ведь в зале заждались!

Минна приоткрыла дверь и осторожно выглянула в щелку. Столовая была пуста. Наверное, миссис Элвуд всех вежливо выпроводила.

— В зале — никого, — сообщила Минна.

— А с этим что прикажешь делать? — спросил Флинн, кивая на супницы и подносы.

Минна сидит у себя в комнате и коротает время до новостей и фильма. Она ждет, когда за окнами окончательно стемнеет. На гравийную дорожку и вязы мягко опускаются сумерки. Минна прислушивается к звукам из комнаты Селесты и ждет, когда ее машина выедет на дорожку. Вяло тянутся минуты. Потом Минне в голову приходит мысль, что они с Анджело, должно быть, уже уехали. Вещи погрузили где-нибудь в другом месте. Селеста об этом позаботилась. Комнату Минны наполняют сумерки; в неясном свете поблескивают немногочисленные вещицы на столе, прикроватной тумбочке, комоде, телевизоре и кофейном столике. Ярче всего блестят этикетки на баночках с экзотической едой, которые она так и не открывала. Рядом лежит вилка, купленная в антикварном магазине. Взглянув на вилку, Минна сразу вспоминает удивительный день, проведенный с Молли. «Бедняжка Молли», — думает Минна. Как ужасно, что девушка вынуждена и дальше оставаться в колледже, зная, что все видели ее унижение. И вдруг Минну охватывает такая же жалость к самой себе. Но эта жалость более эфемерна, и вскоре Минна благодарит судьбу, что занятия в колледже почти закончились.

Зажигаются уличные фонари. Ряды светящихся точек окаймляют учебный городок, от их света блестит листва вязов и трава лужайки. Все — как вчера; в этом пейзаже не хватает лишь Селесты. Минна отходит от окна, включает настольную лампу, берет с полки первую попавшуюся книгу и усаживается в свое любимое кожаное кресло с бархатной спинкой. Она просто сидит, уже не вслушиваясь в уличные звуки. Она не читает и даже ни о чем не думает. Ее утомленный разум вдруг утратил все зацепки.

Глаза Минны замечают мотылька. Он появился неизвестно откуда, из какого-нибудь укромного уголка, и теперь неистово порхает вокруг единственного огонька в комнате. И какая дьявольская сила выманивает мотыльков из темноты, где им ничего не грозит, и влечет к опасному свету? У мотылька отчаянно трепещут крылышки, он бьется о горячую лампочку настольной лампы. Пусть это и не огонь, но обжечься можно. Какое упрямое, беспечное и бесцельное порхание. Может, встать и погасить свет? Но ей не хочется сидеть в темноте. Конечно, можно взять газету и прихлопнуть мотылька, но Минна не настроена это делать. Она продолжает сидеть, а за окном становится все темнее. Шелест крыльев мотылька становится приятным, баюкающим, и Минна засыпает.

Потом она просыпается и решает, что вовсе не проснулась, а продолжает видеть сон. Заметив мотылька, Минна понимает: она все-таки проснулась. За окном совсем стемнело, и из темноты доносится знакомый назойливый стрекот мотоцикла. Минна встает с кресла, подходит к окну и видит вчерашний мотоцикл с пронзительно-красным бензобаком. Мотоциклист остановился в самом начале гравийной дорожки. Значит, думает Минна, он приехал не за Молли. Тогда бы парень подкатил к дверям спального корпуса. Мотоциклист озирается по сторонам, несколько раз добавляет и уменьшает обороты двигателя, глядит на часы и елозит на сиденье. Минна знает: он приехал за Селестой. Она следит за парнем, уверенная, что в других окнах девчонки тоже следят за ним. Никто не выходит из дверей спального корпуса. Из окон доносится девичий шепот, вспыхивая то в одном, то в другом месте. Мотоциклист снова подбавляет газу, заставляя мотор громко рокотать, затем заглушает его до легкого тарахтенья, свойственного вхолостую работающим двигателям. Входная дверь по-прежнему не открывается. Парень растерянно ерзает в седле, в который уже раз смотрит на часы. «Интересно, девушки знают, что Селеста уехала?» — мысленно спрашивает себя Минна. Конечно, девушки знают все, и кто-то из них, наверное, знал, что этот парень приедет снова, но не за Молли. А он заметно нервничает: видимо, чувствует, что Селеста не выйдет. Жаль, что за окном слишком темно и Минне не разглядеть его лица. Только белесое пятно его волос и красный бензобак, ловящий отсветы фонарей. Потом парень поворачивает ручку газа, из-под заднего колеса вылетают камешки, и мотоцикл уезжает. Шепот за окнами стихает; Минна и девушки слушают, как мотоциклист увеличивает скорость. Сегодня это занимает у него больше времени, чем вчера.

Минна сидит одна, в обществе мотылька. Она не знает, который сейчас час и придут ли девушки посмотреть новости. Если да, то придет ли Молли? Минна надеется, что нет; по крайней мере, не сегодня. Мотылек снова усыпляет ее, и она погружается не то в сон, не то в полусон под монотонное шелестение крылышек. Перед тем как заснуть окончательно, Минна вздрагивает от тревожной мысли: «Что я завтра скажу миссис Элвуд?» Но мотыльку удается прогнать и эту мысль. В комнатке Минны появляются счастливые лица племянников и племянниц, рты которых перепачканы конфетами. Среди племянников она почему-то видит и Анджело. Через какое-то время мотоцикл приезжает снова, и парень снова ждет, беспокойно ерзая на сиденье, снова терзает ручку газа, потом уезжает, сопровождаемый хихиканьем из окон. Но Минна уже ничего не слышит. Она спит, убаюканная музыкой неугомонных крылышек мохнатого мотылька.

«Утомленное королевство» (1967)

От автора

Публикация «Утомленного королевства» в этом сборнике требует от меня некоторого мужества, изрядной доли сентиментальности либо того и другого. На многих уровнях этот рассказ кажется мне дилетантским. Он изобилует писательскими приемами, которые сейчас вызывают у меня лишь глубокое сожаление. Это пространные куски в настоящем времени, начинающие и завершающие рассказ; непродуманная и неуместная пунктуация, раздутые абзацы в середине, написанные с намерением передать гнетущую узость мышления Минны… но вылившиеся (по крайней мере, для меня) в гнетущее чувство замкнутости описываемого мной мира. Сейчас я недоумеваю, как Селеста, жалуясь на состояние воды в Ревир-Бич, говорит: «Словно пи-пи туда делали». Такие слова были бы уместнее в устах Молли Кэбот; женщина типа Селесты просто сказала бы, что туда «нассали». Но сильнее всего меня сейчас ошеломляет и заставляет морщиться возраст Минны Баррет. Ей только пятьдесят пять, а она рассуждает и говорит так, будто ей по меньшей мере сто пятнадцать! Разумеется, я писал этот рассказ, когда мне самому было двадцать пять лет и я учился в Писательской мастерской при Айовском университете. В то время пятидесятипятилетних людей я считал старыми. (Сейчас от пятидесяти пяти лет меня отделяют всего два года; мне этот возраст видится достаточно молодым, чтобы позволить себе такую тупость ума и вялость тела, как у Минны.)

Я целый год переделывал этот рассказ, одновременно закачивая свой первый роман «Свободу медведям» (1969). «Утомленное королевство» было напечатано раньше, в журнале «Бостон ревью» (весна — лето 1968 года). Несмотря на многочисленные примеры моего дилетантизма, рассказ до сих пор дорог мне тем, что помог обрести некоторую уверенность в создании второстепенных персонажей, о которых говорится в третьем лице. Умение создавать таких героев необходимо любому писателю, при любой тематике и объеме его произведения. Даже в романе, написанном от первого лица, обязательно должны быть второстепенные персонажи, вводимые рассказчиком, и, что важно, — речь о них тоже идет в третьем лице.

Если в произведении есть четкий сюжет, для него тем более важны и ценны второстепенные, «проходные» персонажи. Чаще всего это несчастные или невезучие люди, которые двигают повествование в неожиданном направлении, и всё потому, что они совершенно не знают о характере действий главных героев. Минна Баррет — предшественница цепи вспомогательных персонажей в романе «Мир глазами Гарпа». В «Отеле “Нью-Гэмпшир”» это младшие дети семейства Берри (и насильник Чиппер Доув). С Минной Баррет перекликается Уолли Уортингтон (или суеверный начальник станции в Сент-Клаудз) из романа «Правила для виноделов». Это и Хестер (а также майор Ролз и преподобный Льюис Меррил) в «Молитве об Оуэне Мини». Это Мартин Миллс, инспектор Дхар и Нэнси в «Сыне цирка». Все они — «главные второстепенные персонажи», и умение взглянуть на события их глазами фундаментально важно для всей канвы повествования.

Теперь я понимаю: создавая образ Минны Баррет, я учился создавать (хотя и весьма неуклюже) второстепенных персонажей.

Почти в Айове

Водитель считал путешествие одной из форм размышления, однако его «вольво» никогда не ездил дальше Вермонта. Водитель, как правило, был здравомыслящим путешественником: он поддерживал надлежащий уровень масла, заботился о чистоте ветрового стекла, а в левом нагрудном кармане, вместе с шариковой ручкой, носил персональный манометр для измерения давления в шинах. Ручка ему требовалась для записей и пометок в бортовом журнале («Журнале великого путешествия»). Он аккуратно заносил туда число пройденных миль на галлон бензина, размер платы за проезд по дорогам и мостам, а также общее время нахождения в пути.

«Вольво» ценил предусмотрительность водителя. Путь по шоссе 9, пролегающему через Вермонт от Братлборо до Беннингтона, он проделал без опаски. Когда на шоссе появились первые признаки скорого пересечения границы штата Нью-Йорк, водитель сказал ему:

— Все в порядке.

И «вольво» ему поверил.

Этот «вольво» пыльно-томатного цвета был из породы двухдверных седанов. Он появился на свет в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году. Обут он был в одноцветные черные радиальные шины «Семперит», имел стандартную четырехскоростную коробку передач, четыре цилиндра, два карбюратора и сорок пять тысяч двести тридцать восемь миль пробега. Радио в салоне не было. Водитель считал, что радио отвлекало бы их обоих.

Из Вермонта они выехали в полночь.

— Рассвет встретим в Пенсильвании, — пообещал водитель обеспокоенному «вольво».

* * *

В городе Трой, штат Нью-Йорк, водитель включил понижающую передачу и ласковым голосом заверил «вольво», что вскоре это кончится.

— Это не затянется надолго, — сказал водитель.

«Вольво» поверил ему на слово. Иногда бывает полезно поддаться иллюзиям.

Они достигли въезда на транзитную автостраду, ведущую через штат Нью-Йорк на запад. Там было почти пусто. Какой-то неопытный «фольксваген» проявлял нерешительность, выбирая полосу движения. Водитель пристроился за «фольксвагеном» и позволил «вольво» просигналить. Испуганный «фольксваген» юркнул вправо, «вольво» взял влево и с напором пронесся мимо, мигнув габаритными огнями.

Сделав это, «вольво» почувствовал себя лучше.

Поездка по транзитной автостраде через штат Нью-Йорк занимает несколько утомительных часов. Водитель знал, насколько опасна монотонность. Поэтому возле города Сиракьюс он съехал с автострады и сделал приличный крюк до Итаки, потом вдоль озера Кайюга и далее до Рочестера, где они вернулись на «транзитку». Окружающий пейзаж напоминал Вермонт, и это успокаивало водителя и автомобиль. В воздухе пахло яблоками. Перед фарами падали кленовые листья. Только однажды им встретилась шокирующая неоновая реклама, грозящая поколебать уверенность «вольво». «ЖИВАЯ ПРИМАНКА!» — сообщали светящиеся буквы. Водителю и самому стало не по себе, однако он знал, насколько заразительно беспокойство, и постарался не слишком распространяться о своих ощущениях.

— Это всего лишь червячки и личинки, — сказал он недовольно мурлыкающему «вольво».

Однако в мозгу водителя пронеслись варианты иных видов «живой приманки». Ему подумалось не о корме, заставляющем рыбу приплывать в нужные места, а о чем-то таком, что распугивает рыбу, вынуждая ее выбрасываться на берег. Впрочем, «ЖИВАЯ ПРИМАНКА!» могла быть просто названием ночного клуба.

Вновь оказавшись на транзитной автостраде, водитель испытал облегчение. Не каждое отклонение от курса заканчивается успешным возвращением. Впрочем, эту мысль он оставил при себе, а для «вольво» сказал, постучав по приборной доске:

— Очень скоро мы будем в Буффало.

В небе появилась светлая полоска. Эту стадию рассвета обычно замечают лишь охотники на уток и любители марафонского бега. Водитель ее практически не заметил.

Озеро Эри лежало застывшей серой громадой, словно мертвый океан. Машин на федеральном шоссе Пенсильвании было немного — «ранние пташки», торопящиеся на работу в Огайо.

— Не дай Кливленду тебя подмять, — предупредил водитель.

Его «вольво» был просто молодец: пробег на одном галлоне бензина — двадцать две целых и три десятых мили, уровень масла по-прежнему на максимуме, заряд аккумулятора тоже на высоте. Единственными свидетельствами пугающего ночного путешествия был странный налет на крыльях и месиво из раздавленных букашек, разлитое по ветровому стеклу и решетке радиатора.

Парню на заправке пришлось поработать своим резиновым скребком, чтобы все это счистить.

— Едете издалека? — спросил он водителя, но тот лишь пожал плечами.

Водителю очень хотелось крикнуть, что он все время в пути, однако его «вольво» уже был вычищен и готов к дальнейшему путешествию.

Нужно следить за тем, кому и что говоришь, не то можно ненароком задеть кого-то словом. Например, водитель никому не сказал о своем отъезде.

На подступах к Кливленду, прежде чем город принял их в свои зловонные объятия, они сумели проскочить дорогу раньше, чем ее плотными рядами заполонят грузовики. Поэтому утренняя «напряженка» с ее нервотрепкой и выплесками злости не потревожила их чувств. Впереди появился указатель поворота на Коламбус и все, что лежало южнее. Однако водитель лишь презрительно фыркнул и подъехал к западному съезду участка платной дороги, пролегающей по штату Огайо.

— Шиш тебе без масла, Коламбус, — сказал водитель.

Когда вы ехали целую ночь, отлично контролируя свое состояние, и теперь, в лучах утреннего солнца, ощущаете свое превосходство над остальным миром, — даже просторы Огайо кажутся достижимыми и кажется, что до Толидо — рукой подать.

— Ланч в Толидо! — дерзко заявил водитель.

«Вольво» слегка вздрогнул, перешел со скорости семьдесят пять миль в час на восемьдесят миль и обрел знаменитое «второе дыхание». Солнце было у них за спиной, и они оба радостно глядели на приземистую тень автомобиля, бежавшую впереди. Оба чувствовали, что это зрелище будет сопровождать их до самой Индианы.

Цели, которые мы ставим ранним утром, принадлежат к числу иллюзий, которые необходимо сохранять, если мы вообще хотим куда-либо добраться.

Огайо не так прост, как кажется. Спрашивается, зачем им столько поворотов на маленький городишко Сандаски? Платный участок дороги был хорош тем, что по обочине стояло множество павильончиков для отдыха. Заехав в один из них, чтобы немного размяться, водитель был неожиданно выбит из благодушного состояния. «Вольво» кашлял, не желая заводиться. Водитель применил весьма радикальную меру лечения: он не снимал ногу с педали сцепления, раздражаясь сам и раздражая автомобиль. Следом он допустил новую оплошность. Водитель проверил расход топлива и имел неосторожность воскликнуть вслух:

— Четырнадцать и шесть десятых мили на одном галлоне? Ну и ну!

Правда, водитель тут же спохватился и стал уверять «вольво», что сказанное вовсе не является критикой в его адрес, а относится к плохому качеству бензина.

— Должно быть, у них бензин кончался, вот и залили в тебя какую-то дрянь.

Но двигатель «вольво» работал с присвистом. Водитель заглушил мотор, потом снова завел, позволив некоторое время поработать на холостом ходу. Чтобы подбодрить автомобиль, водитель сказал:

— Зато масла у тебя полным-полно. Не потратил ни капельки.

Это была ложь. Уровень масла понизился на полкварты; положение не критическое, но радоваться нечему. Проезжая очередной поворот на Сандаски, водитель подумал: «Знает ли “вольво”, что я ему соврал?» Когда едешь далеко, доверие — первейшая необходимость.

«Ланч в Толидо» превратился в насмешку, звеневшую в голове назойливой мухой. Водитель подавлял голод, однако урчащий желудок напоминал ему, что нужно было не упрямиться, а воспользоваться одним из четырнадцати поворотов на Сандаски и поесть там. И что это за прыщ на ровном месте, если туда ведет столько дорог?

Даже если постоянно заливать в бак новые галлоны бензина и протирать ветровое стекло, это не заменит автомобилю отдых. А «вольво» не отдыхал по-настоящему с самого завтрака в Буффало. Водитель решил пожертвовать своим ланчем.

— Я вовсе не голоден, — бодрым голосом заявил он и тут же ощутил груз своей второй лжи.

Водитель знал: некоторые жертвы имеют чисто символический смысл. Когда путешествуешь не один, груз страданий надо делить поровну, и это должно быть первой заповедью. И потому место, именуемое Толидо, было тихо и незаметно пройдено позже намеченного времени. Что же касалось падения уровня масла, водитель знал: нечто похожее произошло и в его «моторе». Ох, Огайо!

Форт-Уэйн, Элкхарт, Гэри, Мичиган-Сити — вот она, Индиана! Иной штат, не залитый асфальтом вдоль и поперек.

— Зеленый, как Вермонт, — прошептал водитель.

Вермонт! Волшебное слово.

— Конечно, я им льщу, — добавил он и тут же спохватился, что сболтнул лишнее.

Когда проезжали Лагранж, «вольво» принял освежающий душ — они с водителем попали в грозу с сильным ливнем. В районе Гошена пробег автомобиля на один галлон составил двадцать целых и две десятых мили. Эту цифру водитель сообщил «вольво» нараспев, как хвалебную оду. Они миновали Лигоньер, затем Наппани. Чем дальше они катились по дорогам Индианы, тем сильнее водитель ощущал, что у «вольво» вот-вот откроется беспрецедентное «третье дыхание».

Судя по обилию коров, им нравилось жить в Индиане. Но почему этот штат прозвали «Штатом верзил»? Вопрос остался без ответа: спросить было не у кого.

«Ужинать будем в Саут-Бенде?» — мысленно спросил себя водитель.

От Нотр-Дам — всего ничего. Можно заключить пари с самим собой. Но пока — только вперед. Теперь на одном галлоне «вольво» пробегал двадцать три целых и пять десятых мили. Не расслабляться!

У здешних мотелей был такой манящий вид. Они подмигивали водителю озерцами плавательных бассейнов и звали остановиться. Казалось, вся Индиана призывала его: «Не спеши. Лучше выспись хорошенько!»

— Успею, — отвечал водитель.

Он заметил первые указатели на Чикаго. Как здорово проснуться утром, сознавая, что обманул Чикаго и сумел объехать этот город, не попавшись в его сети. Какой замечательный импульс новому дню придаст такое ощущение!

На границе с Иллинойсом водитель посмотрел расстояние до Чикаго, взглянул на часы и прикинул вероятность попасть туда в час пик. Двигатель «вольво» работал идеально, и случившееся на дороге Огайо казалось детским капризом. Но Иллинойс — далеко не Индиана. Какие трудности ждут их там?

— В половине седьмого мы с тобой будем двигаться в объезд Чикаго, — сообщил он «вольво». — К тому времени на дорогах станет свободнее. Надо будет отъехать подальше от этого жуткого города. Поэтому мы с тобой проведем в пути еще часик, а к восьми непременно устроим привал. Обещаю. Тебе — основательная мойка, а я поплаваю в бассейне. Устраивает? На ужин я закажу сома, выловленного в Миссисипи и приготовленного в белом вине. Между прочим, эту рыбку готовят на медленном огне. Тебя мы угостим пинтой лучшего моторного масла, мне сойдет и коньяк в баре «Красный атлас». Пусть из твоих шин немного повыветрится воздух. А в десять — в кровать. С первыми лучами солнца мы пересечем Миссисипи. Впечатляет? Завтрак в Айове. Домашняя свиная колбаса. К полудню будем в Небраске. Там делают восхитительные пироги. Или блинчики? Сейчас уже не помню…

Он сумел уговорить «вольво», и под уверенные слова водителя они въехали в пределы штата, на номерных знаках которого выбиты слова: «Земля Линкольна».

— Прощай, Индиана. Спасибо за все, Индиана, — пропел водитель, припомнив старую песенку «Жаль, я не верзила», написанную неким М. Лампертом.

Мы часто пускаемся на разные ухищрения, делая вид, что нас ничего не тревожит.

Небо впереди было затянуто смогом. Сквозь него тускло светило солнце. Ровное покрытие сменилось щербатым бетоном. Колеса «вольво» то и дело попадали в трещинки и жаловались: «Танк кер-танк, танк кер-танк». Вокруг тянулись нескончаемые, абсолютно одинаковые пригороды. Здесь тоже ощущался смог, будто в каждом дворе жарили барбекю.

Вблизи первой развязки с выездом на Чикаго водитель остановился, чтобы вновь наполнить бак «вольво», проверить давление в шинах и посмотреть, насколько снизился уровень масла. Движение становилось все интенсивнее. У заправщика на шее болтался транзисторный Приемник, и водитель узнал, что температура воды в озере Мичиган — семьдесят два градуса.[63]

Водитель выругался. Потом он увидел, что время на часах заправочной станции не совпадает со временем на его часах. Должно быть, где-то в сказочной Индиане он пересек границу часового пояса. Значит, в Чикаго он попадет на час раньше, чем думал, и испытает все прелести, связанные со временем пик. Мимо ползла лавина машин, направлявшаяся в сторону Чикаго, чтобы где-нибудь крепко застрять в пробке. Здесь тоже были мотели, но в их бассейнах мог плавать только сумасшедший: везде лежал слой копоти. Напрасно он не остановился в прекрасной Индиане, где бы его разбудили позвякивающие колокольчиками коровы. Он провел за рулем восемнадцать с половиной часов и, между прочим, после завтрака в Буффало ничего не ел.

— Знаешь, одна ошибка за восемнадцать с половиной часов — это не так уж плохо, — сказал он «вольво».

Оптимистам нужны подобные заявления. Только нужно хорошенько сдерживать чувства, думая об этой ошибке как о первой.

— Привет, Иллинойс. Привет тебе, Чикаго.

«Вольво» проглотил кварту масла, словно коктейль, о котором сейчас мечтал водитель.

Если прежде водитель злился на избыточное внимание, оказанное какому-то Сандаски, теперь он мог бы посетовать на избыток собственных чувств в отношении города Джолиет.

За два часа, в течение которых он постоянно менял полосы, ему удалось отъехать от Чикаго всего на тридцать миль, взяв юго-западнее. Дороги здесь то и дело расходились. Кто-то ехал на запад — возможно, даже в Омаху, штат Небраска; кто-то на юг — в Сент-Луис, Мемфис, а может, и в Новый Орлеан. Хватало дурней, жаждущих попасть в Чикаго, Милуоки и Грин-Бей. Гораздо меньше было тех, кто ехал на восток. Возможно, кого-то из них манил Сандаски. Они ехали навстречу скорым сумеркам.

Джолиет являл собой громадную стоянку, где ночевали чикагские грузовики. Именно здесь те, кто ошибочно принял развязку на Висконсин за развязку на Миссури, осознавали свою ошибку и вынуждены были остаться на ночь.

В Джолиете сходились четыре четырехполосных шоссе. Неудивительно, что город был напичкан мотелями разных компаний. Все они имели закрытые плавательные бассейны, кондиционеры и цветные телевизоры. Последнее показалось водителю идеалистским абсурдом. Разве можно было принести многоцветье туда, где изначально доминировал только один цвет — серый?

В половине девятого водитель понял, что дальше ехать не может. Он остановился в одном из мотелей системы «Холидей-Инн». Автомойки там не было.

— Прости меня, — сказал он «вольво».

Стоило ли говорить? Слышал ли его «вольво», а если слышал, принесли ли слова водителя утешение автомобилю? В Иллинойсе у него опять случился приступ «опережения зажигания», когда смесь в цилиндрах вспыхивала раньше, чем свеча подаст искру. Водитель, уставший и раздраженный, давил и давил педаль сцепления, заставляя «вольво» вздрагивать и скрежетать.

— Чертова железяка, — пробормотал водитель.

Произнесенных слов было не вернуть, и к телесным мукам «вольво» добавилась душевная рана. «Вольво» гудел от жары; его шины были горячими и твердыми, карбюраторы никак не могли договориться между собой, свечи покрылись угольной сажей, масляный фильтр переживал то же состояние, что у людей называется запором.

— Прости меня, — спохватился водитель. — Я не хотел. Утром мы с тобой рванем отсюда, и все будет замечательно.

В сумрачном вестибюле, освещенном диковатым зеленым светом больших аквариумов, где плавали морские черепахи, водитель увидел чахлые пальмы в кадках и более тысячи его собратьев по несчастью. Все они находились в таком же шоковом состоянии, как он, все твердили женам, детям и машинам:

— Простите меня. Утром мы рванем отсюда…

Но везде ощущалось недоверие. Когда наше доверие обманывают, мы не можем работать.

* * *

Водитель знал, когда пошатнулась его добрая вера. Он сел на стандартную двуспальную кровать номера восемьсот семьдесят девять, придвинул телефонный аппарат и позвонил жене в Вермонт за счет вызываемого абонента.

— Привет, это я, — сказал он.

— Где тебя носит? — закричала в трубку жена. — Тебя тут все ищут.

— Мне жаль, — произнес он стандартную фразу.

— Я все углы обыскала на этой чертовой вечеринке. Пыталась найти тебя. Я была уверена, что ты смылся с Хелен Краниц.

— Надо же.

— И наконец, когда я унизилась до того, чтобы найти ее… она была с Эдом Пойнсом.

— Надо же.

— А когда я увидела, что ты взял машину, я сильно забеспокоилась, потому что ты сел за руль, набравшись.

— Я был трезв.

— Дереку Маршаллу пришлось везти меня домой, а он не был трезв.

— Мне жаль.

— Ему жаль! — взвилась жена. — Где ты сейчас? Мне нужно было свозить Кэри к зубному врачу. Я позвонила в полицию.

— Надо же.

— Да, позвонила. Подумала, вдруг ты валяешься в какой-нибудь придорожной канаве.

— С машиной все в порядке.

— С машиной! — простонала жена. — Откуда ты звонишь, черт тебя дери?

— Джолиет, штат Иллинойс.

— Я более чем сыта твоим жутким юмором…

— Мы протрахались в Чикаго, иначе я был бы уже в Айове.

— Кто это «мы»?

— Только я.

— Ты сказал «мы».

— Мне жаль.

— А мне желательно знать, появишься ли ты сегодня дома.

— Не получится, даже если бы я очень этого хотел.

— Что ж, опять придется искать замену в Дереке Маршалле. И все благодаря тебе. Он возил Кэри к зубному врачу.

— Надо же.

— Разумеется, он настоящий джентльмен, но я была вынуждена попросить его об этом. Между прочим, он о тебе тоже беспокоился.

— Чертовски мило…

— Слушай, ты не имеешь права так со мной говорить. Я еще раз спрашиваю: когда ты вернешься?

Мысль о возвращении не приходила водителю в голову, и он мешкал с ответом.

— Я хочу знать, где ты сейчас на самом деле? — спросила жена.

— Джолиет, штат Иллинойс.

Она бросила трубку.

Чем дальше расстояние, тем больше взаимопонимания требуется. Водитель честно ответил на вопросы. И не его вина, что его не захотели слушать.

Он вспомнил, что собирался поплавать, и побрел в бассейн. Но бассейн сразу напомнил ему аквариумы в вестибюле, и ему стало тошно. «Нечего мне здесь делать», — подумал он.

В ресторане «Виноградная лоза» водитель полистал совершенно дурацкое меню, из которого смог выбрать только крабовый салат. Ему принесли заказ. Водитель стал есть. Он подозревал, что эти крабы родом из озера Мичиган, со всеми вытекающими оттуда зловещими последствиями.

В баре «Таити» он взял порцию коньяка.

Местная телестанция показывала репортаж о дорожных происшествиях, случившихся за день. Диктор перечислял число погибших и раненых. На экране мелькали развороченные машины — следы проигранных битв человека с дорогой. Посетители молча вставали и покидали бар, расходясь по номерам, где их ожидала ночь тревожного сна. Возможно, это и являлось целью передачи.

Перед тем как лечь самому, водитель вышел пожелать спокойной ночи своему «вольво». Он ощущал состояние шин, чувствовал загрязнение масла и рассматривал следы раздавленных насекомых, которые оспинами покрывали ветровое стекло.

«Должно быть, этот жалился», — подумал водитель, глядя на останки жука.

Дерек Маршалл! Он тоже жалится.

Затем он вспомнил «эту чертову вечеринку», как назвала ее жена. Он сказал, что ему надо в туалет. Машины стояли по всей лужайке, и он сумел отъехать, не привлекая внимания. Малышку Кэри пристроили на ночь к друзьям. Няньки у них не было, и никто не видел, как водитель заскочил домой взять зубную щетку.

На двери ванной комнаты висело платье жены, его любимое. Водитель зарылся носом в шелк, и его сразу охватили сомнения. Но тут из его нагрудного кармана выскользнул манометр и зацепился за бегунок молнии. Водитель отпрянул.

— Прощай, — твердо сказал он платью.

У него вдруг мелькнула лихорадочная мысль: забрать с собой всю ее одежду. Но наступила полночь — время, когда кареты превращаются в тыквы, — и он поспешил к своему «вольво».

* * *

Его жена была пыльно-томатного цвета… нет. Она была блондинкой, семь лет замужем, один ребенок и без радио. Радио отвлекало их обоих. Нет, его жена носила платья десятого размера, с весны до осени успевала истоптать три пары сандалий, размер чашечек ее бюстгальтера был тридцать шесть В, и на галлоне бензина она пробегала двадцать три целых и четыре десятых мили… нет! Она была смуглой, невысокого роста, с сильными пальцами, пронзительные глаза синего цвета… оттенок совпадал с конвертами авиапочты. Когда она занималась сексом, у нее была привычка запрокидывать голову, как у борца, готовящегося сделать «мост», или у пациента, которому сейчас начнут делать дыхание рот-в-рот. У нее было стройное, но отнюдь не чувственное тело, и она любила все, что цепляется к ней, обнимает ее и виснет на ней… одежду, детей, больших собак и мужчин. Она была высокая, с длинными бедрами, размашистой походкой, большим ртом и размером бюстгальтера тридцать восемь D…

Потом носовые пазухи водителя взбунтовались против пытки кондиционированным воздухом; он громко и яростно чихнул и проснулся. Мысли о жене и всех других женщинах он сложил в обширную пустующую часть своего мозга, чем-то напоминающую вместительный багажник «вольво». За время пути он ни разу не открывал багажника. Водитель принял интенсивный душ и подумал, что сегодня он обязательно увидит Миссисипи.

Люди и в самом деле очень мало знают о себе; такое ощущение, будто им нравится без конца себя ранить.

Водитель планировал уехать без завтрака. Вы, наверное, подумали, что он привык к превратностям судьбы, но вид «вольво», подвергшегося насилию, шокировал даже этого ветерана дорог. Автомобиль пострадал от вандалов. Он стоял напротив номера водителя, чем-то похожий на жену, которую муж спьяну выгнал из дому, и она терпеливо ждала, чтобы при свете дня врезать ему его же чувством вины.

— Боже, что они с тобой сделали!

Вандалы открутили с колес все крышки, обнажив гайки, которыми колеса крепились к осям. Они украли зеркало бокового обзора, находившееся со стороны водительского сиденья. Кто-то пытался открутить зеркало целиком, но отвертка оказалась либо слишком велика, либо слишком мала для болтов. Замяв шлицы, эти мерзавцы поняли, что крепеж им не снять. Тогда они просто выломали зеркало, вырвав его из шарнирного гнезда. Раскуроченное гнездо было похоже на изуродованное плечо человека, которому вырвали руку.

Они неоднократно пытались подцепить и расшатать боковые окна «вольво» и проникнуть в салон, но «вольво» выстоял. В окне со стороны водительского сиденья им удалось сорвать резиновый уплотнитель, однако замок их железкам не поддался. Они пытались разбить окно. И здесь неудача: стекло лишь покрылось паутиной трещин. Убедившись, что в салон не проникнуть, они принялись за бензобак; возможно, чтобы отлить бензина, а может — чтобы набросать туда песка и запихнуть спичку. Крышка бензобака имела специальный замок; они его раскурочили, но открыть не смогли. Тогда они попытались залезть под капот. Опять неудача. Капот не поддался их наглым притязаниям. Разозлившись, они отыгрались на беспомощной решетке радиатора. Несколько прутьев были вдавлены, а один — выломан и всунут наподобие штыка.

Кто здесь побывал? Шайка местных тинейджеров-автовандалов? Или кто-то из постояльцев мотеля, воспринявший автомобиль с вермонтскими номерами как личное оскорбление? Кем бы ни были эти мерзавцы, но, когда они поняли, что «вольво» им не по зубам, кто-то отверткой (а может, штопором или туристским ножом) нацарапал на капоте слою из четырех букв. Борозды были глубокими, проникающими сквозь слой краски до самого металла. «СОСУ» — вот что они нацарапали на капоте.

— «Сосу»? — вслух переспросил оторопевший водитель.

Он прикрыл рукой поруганный капот.

— Мерзавцы! — крикнул он. — Свиньи, грязные выползки!

В двухэтажном корпусе мотеля, к которому он обращался, ночевало двести путешественников. Второй этаж имел общий балкон.

— Трусы! — орал водитель. — Что, педики, вам даже автомобиль не дал? Кто это сделал?

На втором этаже открылось несколько дверей. На балкон выходили заспанные, испуганные мужчины и таращились на водителя.

— Кто это? Что случилось? — спрашивали их разбуженные жены.

— Так кто сосет? — орал водитель. — Кто, спрашиваю?

— Эй, парень, еще шесть часов утра, — сказал кто-то с первого этажа, затем быстро закрыл дверь своего номера.

— Фред, что там случилось? — послышался женский голос сверху.

— Да один тип спятил. Идем спать.

«Когда я тебя увидел, Джолиет, ты показался мне чистилищем, — подумал водитель. — Нет, ты еще хуже!»

Водитель потрогал развороченное гнездо, в котором еще вчера стояло зеркало бокового обзора. Сейчас там чернел слой смазки.

— Ничего, это поправимо, — сказал он «вольво». — Не волнуйся, будешь как новенький.

«СОСУ»! Неровные, глубоко процарапанные буквы нагло ухмылялись ему. Водителю они казались клеймом, поставленным прямо на нем. Он сжался от стыда и почему-то представил Дерека Маршалла, который подходит к его жене и говорит: «Привет! Тебя подбросить домой?»

— Ладно, — глухим, тяжелым голосом произнес водитель, обращаясь к «вольво». — С меня достаточно. Мы едем домой.

Доброта водителя, его нежность к автомобилю могла бы впечатлить чувствительные души. Но постояльцы мотеля не верили в такую перемену настроения и не желали больше ничего слушать. Они закрывали двери своих номеров. А водитель, прикрыв рукой проклятое слово, плакал, прильнув к капоту. Он уехал от жены, он накрутил столько миль, чтобы расстаться с нею. И все — ради того, чтобы какие-то подонки надругались над его автомобилем.

Но каждого, кто доехал до Джолиета, обязательно потянет проехать еще полторы сотни миль и увидеть реку Миссисипи — «главную улицу» Среднего Запада и «пограничную полосу», за которой начинается американский Запад. Вы не были на Западе, если не пересекали Миссисипи. Пока вы не оказались в Айове, вы не сможете сказать, что побывали «там». А если вы видели Айову, вы видели начало.

Водитель знал это и потому умолял «вольво» с пониманием отнестись к его слабости и позволить ему увидеть реку.

— Обещаю тебе: потом мы сразу повернем обратно. Я просто хочу ее увидеть… Миссисипи. И Айову…

Айову, которая вчера казалась ему транзитным штатом на пути в Небраску.

«Вольво» молчал и угрюмо мчал его по дорогам Иллинойса. Государственный парк Старвд-Рок, Венона, Мендота, Генри, Кевани, Дженезео, Рок-Айленд и Молин. Они остановились на громадной площадке для отдыха. Чуть поодаль находился широкий мост через Миссисипи. Стоит его пересечь, и ты в Айове. На другом берегу — Давенпорт, Уэст-Либерти и озеро Мак-Брайд!

Но их он не увидит, во всяком случае, в этот раз. Водитель стоял возле «вольво» и смотрел на широкие воды Миссисипи. Вода была желто-коричневого цвета, похожая на чай. Человека, видевшего Атлантический океан, не поразишь зрелищем реки. Но дело было не в самой реке. На другом берегу находилась Айова… и тот берег заметно отличался от Иллинойса! Там росла кукуруза, и кисточки зреющих кукурузных початков развевались повсюду, будто вымпелы юных, полных энтузиазма спортивных болельщиков. Там на фермах выращивали крупных свиней… Он представлял себе это мысленно, поскольку на другом берегу Миссисипи не было ни кукурузных полей, ни пасущихся свиней.

— Когда-нибудь, — прошептал водитель, наполовину со страхом, что это может сбыться, наполовину с надеждой.

Поруганный «вольво» молча ждал. Помятая решетка радиатора и капот с нацарапанным «СОСУ» указывали на восток.

— Ладно, едем обратно, — сказал водитель.

Будьте благодарны даже за скудные возможности ориентации, которые у вас есть. Ведь водитель и в самом деле мог потеряться. Он мог перепутать полосы и, в полной уверенности, что едет на север, поехать на юг!

Дорожная полиция штата Миссури, сообщение номер четыреста пятьдесят девять: «Красный седан “вольво”, ехавший в северном направлении по полосе, ведущей на юг, скорее всего, потерял ориентацию. Водитель цементовоза, с которым столкнулся “вольво”, был уверен в своем преимущественном праве проезда и удивился, что водитель пострадавшей машины, видя его в зеркале бокового обзора, не свернул в сторону… Среди обломков “вольво” удалось найти телефонный номер жены водителя. На звонок ответил мужчина, который сказал, что его зовут Дерек Маршалл и что он передаст это известие жене водителя, как только она проснется».

Нельзя забывать: всегда может быть хуже.

Конечно же, настоящие беды подстерегали их впереди. Опять придется держать ухо востро, чтобы не угодить в один из поворотов на Сандаски, а водитель не мог похвастаться своим идеальным состоянием. Дороги штата Огайо ждали его, как еще не прожитые годы жизни в браке. Но нужно было подумать и о «вольво». Водитель опасался, что «вольво» может так и не увидеть Вермонта. А в Вермонте водителя ожидало весьма деликатное выяснение отношений с Дереком Маршаллом. В этом водитель не сомневался. Чтобы увидеть наши приоритеты, порою нам надо потерять их из виду.

Он видел Миссисипи и плодородные земли на другом берегу реки. Кто знает, какие сладостные или мрачные тайны мог бы раскрыть ему штат Айова, не говоря уже о Небраске и тем более — о Вайоминге! У водителя саднило в горле. Он совсем забыл о том, что ему вновь придется проехать через Джолиет.

Возвращаться домой тяжело. А оттягивать возвращение?

В городке Ла Саль, штат Иллинойс, водитель заехал на станцию обслуживания, проверить истинное состояние своего «вольво». Механик сказал, что нужно ставить новые стеклоочистители (водитель даже не заметил, что их украли). Полностью поменять зеркало бокового обзора не удалось — на станции не было таких комплектов. Механик, как мог, подправил гнездо и вставил туда наиболее подходящее по габаритам зеркало. Царапины, из которых складывалось слою «СОСУ», он покрыл временным антикоррозийным составом. С уровнем масла был полный порядок, но водитель обнаружил, что вандалы пытались натолкать камешков в золотники шин: видно, рассчитывали, что по дороге шины спустят. Механику пришлось доломать и снять замок с крышки бензобака: это был единственный способ залить туда бензин. Но пробег составил двадцать три целых и одну десятую мили на галлон топлива. Даже в таких трудных условиях «вольво» был настоящим тигром.

— Дома мы поправим тебе капот, — угрюмым тоном пообещал водитель своему «вольво». — Только продержись.

Но впереди, после Иллинойса, их ждала Индиана. Как говорят, некоторые ощущения лучше испытать вторично, и тогда они еще приятнее. Собственный брак вдруг показался водителю чем-то вроде войны между Огайо и Индианой с хрупким равновесием сил и эпизодическими перемириями. Айова нарушила бы это равновесие, создав ощутимый крен. А может, некоторые реки лучше не пересекать? В Америке средний пробег автомобиля на одном комплекте шин составляет двадцать пять тысяч миль, но многие водители вынуждены менять шины гораздо раньше. Его «вольво» на своем первом комплекте шин проехал сорок шесть тысяч двести пятьдесят одну милю.

Тем не менее, несмотря на завораживающий прощальный портрет Айовы и связанного с нею будущего, нельзя ехать вперед, все время глядя в зеркало заднего обзора. А на этой стадии своего путешествия водитель был настроен ехать на восток. Но достоинство сохранять нелегко. Силы (в том числе и душевные) нуждаются в постоянной поддержке. Повторения скучны. А за улаживание отношений надо платить.

«Почти в Айове» (1973)

От автора

Мне ненавистна тема развода — в особенности моего собственного. Когда кто-то начинает рассказывать мне историю своего развода, у меня появляется странное ощущение. С одной стороны — это ощущение надвигающейся болезни; с другой — мрачное предчувствие, охватывающее меня в самолете, когда начинается болтанка и пилот просит пассажиров пристегнуться. В такие моменты мне хочется выпрыгнуть из самолета. О своем разводе я не рассказываю; я не писал об этом событии и не собираюсь писать. Я искренне убежден: если у разведенных писателей есть дети, этим писателям ни в коем случае нельзя писать о своих разводах. Делать подобное равнозначно издевательству над собственными детьми. Лично я терпеть не могу фильмы, сюжет которых связан с разводом. Думаю, что даже порнография менее оскорбительна, поскольку менее личностна.

Учитывая все это, что я могу сказать о рассказе «Почти в Айове»? Очень немногое. Это рассказ о разводе; по крайней мере, о надвигающемся разводе, и потому сюжет мне неприятен. Поначалу я не собирался включать рассказ в этот сборник, но издатели убедили меня, сказав, что кому-то из читателей такой сюжет может понравиться. Я уступил их просьбам, поскольку в этом рассказе нет ни капли автобиографичности. «Почти в Айове» — ни в коем случае не рассказ о моем разводе. Первый раз я женился в шестьдесят четвертом году и развелся в восемьдесят втором — почти через десять лет после написания этого рассказа. (Свою вторую жену я встретил в восемьдесят шестом году, и через год мы поженились.)

Впервые «Почти в Айове» был напечатан в журнале «Эсквайр» в ноябре семьдесят третьего года. Должно быть, тогда я считал этот рассказ чертовски умным. Сейчас, когда я его перечитываю, меня отталкивает в нем тошнотворное изящество. Не слишком лестное замечание в свой адрес, особенно если учесть, что я уже давно ассоциирую «Эсквайр» с тем, что изящно до тошнотворности и до тошнотворности остроумно (или с тем и другим).

Этот рассказ напоминает мне опус моего студента. Я уже писал, как однажды расчехвостил бойко написанную историю, увиденную глазами столовой вилки. В данном случае машина здесь — более удачный персонаж; я хотел сказать, более цельный характер, чем водитель. Человек, задумавший бегство от жены, бросивший ее на вечеринке и почти сутки не дававший о себе знать, — просто мелкая дрянь. Так что в рассказе «Почти в Айове» мои симпатии целиком остаются на стороне «вольво».

ДАНЬ УВАЖЕНИЯ

Король романа

1. Почему я люблю Чарльза Диккенса, и почему его любят далеко не все

«Большие надежды» — первый роман, прочитав который я пожалел, что не сам его написал. Да, после этого романа мне вдруг сильно захотелось стать писателем и волновать умы и сердца читателей так, как волновался я, читая его. Уверен: из всех романов, написанных на английском языке, «Большие надежды» обладают самым удивительным, самым совершенным, тщательно проработанным сюжетом. Однако сюжет — не самоцель; он служит намерению автора заставить вас смеяться и плакать. И в то же время роман имеет ряд особенностей, отталкивающих людей от его прочтения. Одна из них связана с неприятием творчества Диккенса в целом. И прежде всего, многим не нравится, что каждый роман Чарльз Диккенс писал с намерением взволновать читателей на эмоциональном, а не интеллектуальном уровне. Воздействие на социальное сознание у него всегда достигается через эмоциональное сопереживание. Он — не аналитик; его творчество не является аналитическим, хотя и имеет черты назидательности. Гений Диккенса — в мастерстве описания; он умеет описывать с такой живостью и убедительностью, что ваше отношение к этому событию, явлению, чертам характера или чему-то еще уже никогда не будет прежним.

Например, прочитав в диккенсовских романах описание тюрем, вы уже не решитесь с прежней самоуверенностью утверждать, что заключенные находятся там, где и должны находиться. Узнав о двойственности и чудовищной изворотливости адвоката Джеггерса, вы начнете настороженно относиться к его современным коллегам. Хотя Джеггерс в «Больших надеждах» — персонаж второстепенный, он олицетворяет упрек, бросаемый нашей литературой жизни по абстрактным правилам. У Диккенса я нашел великолепный образ критика, не потускневший для меня до сих пор. Это Бентли Драмл, рассчитывающий «получить титул баронета, который должен перейти к нему в случае смерти ближайшего наследника» и отличающийся настолько угрюмым характером, что «про любую книгу он говорил так, словно ее автор нанес ему оскорбление».

Личные столкновения Диккенса с социальным злом были краткими и затронули лишь детство, и все же память о них преследовала его беспрестанно. Он помнил об унижениях, перенесенных отцом в долговой тюрьме Маршалси, помнил три месяца своего каторжного труда на фабрике в Хангерфорд-Стерз, где он наклеивал этикетки на коробочки с ваксой (ему тогда было одиннадцать лет). Чарльзу было девять, когда из-за денежных затруднений отца им пришлось переехать в Чатем, распростившись с прежней комфортной жизнью. Но вскоре семья была вынуждена уехать и оттуда. «Оказалось, жизнь куда печальнее, чем я думал», — писал Диккенс впоследствии. Только воображение юного Чарльза неизменно оставалось богатым и ярким. В «Дэвиде Копперфилде» он писал (вспоминая чатемскую жизнь и то, как он читал книжки в своей мансардной комнатке в Сент-Мэрис-Плейс): «Я был Томом Джонсом (маленьким Томом Джонсом, вполне безобидным созданием)». А еще он воображал себя Дон Кихотом и, что уже менее вероятно, героем сказок современной ему Викторианской эпохи. Как писал Гарри Стоун: «Трудно сказать, что появилось раньше: интерес Диккенса к сказкам или направленность его творчества, сравнимая со сказкой». Эдгар Джонсон замечательный биограф Диккенса, схожим образом описывает источники писательского воображения и далее утверждает, что Диккенс «создал новую литературную форму — нечто вроде сказки, в которой юмор тесно переплетается с героизмом и реализмом».

В «Больших надеждах» ярко и красочно описан Чатем времен детства Диккенса: это и могилы церковного кладбища, которые он видел из окна мансарды, и черный остов плавучей тюрьмы, похожей на «проклятый Богом Ноев ковчег». Эту тюрьму он увидел во время плавания из Медэуя к Темзе (там же он впервые увидел и арестантов). Пейзажи в «Больших надеждах» весьма напоминают чатемские: туманные болота, речная дымка. Трактир «Синий кабан» списан с рочестерского трактира, равно как свои прототипы имели дом дяди Памблчука и Сатис-Хаус — обиталище мисс Хэвишем. Во время пеших прогулок из Грейвсенда в Рочестер юный Чарльз с отцом часто останавливались в Кенте и разглядывали особняк, что стоял на вершине холма Гэдсхилл (склон холма тянулся на целых две мили). Отец говорил сыну, что если тот будет очень усердно трудиться, то когда-нибудь и он поселится в таком же особняке. Учитывая обстоятельства жизни семьи Диккенса в чатемский период, думаю, юному Чарльзу верилось в это с большим трудом. Тем не менее отцовские слова подтвердились, и он действительно поселился в этом особняке, в котором прожил последние двенадцать лет и в котором умер. Там же он написал «Большие надежды». Читателям, считающим творческое воображение Диккенса оторванным от жизни, стоит внимательно прочесть его биографию.

Воображение Диккенса питали несчастливая личная жизнь и страстная тяга к социальным реформам. Как и многие успешные люди, он хорошо умел использовать неудачи. Вместо того чтобы оправляться от очередного удара судьбы, Диккенс отвечал на него всплеском энергии и развивал бурную, почти лихорадочную деятельность. В пятнадцатилетнем возрасте он покинул школу; в семнадцать лет он — судебный репортер, а в девятнадцать — парламентский репортер. Зимою тысяча восемьсот тридцать первого — тридцать второго года двадцатилетний Диккенс собственными глазами увидел жертв безработицы, голода и холеры. Первый литературный успех, пришедший к нему в двадцать один год, был омрачен крушением его первой любви. Девушка, которую Диккенс полюбил, была дочерью банкира; ее родители сочли такой брак невыгодной партией и отказали молодому писателю. Через несколько лет она, неожиданно располневшая и скучающая, сама будет искать встречи с Диккенсом, но теперь уже он ее отвергнет. А тогда ее отказ заставил его работать еще усерднее. Диккенс никогда не погружался в хандру.

Он обладал тем, что Эдгар Джонсон называет «безграничной верой в силу воли». Одну из самых ранних рецензий на творчество Диккенса написал будущий тесть писателя (вы только представьте себе это!), где с абсолютной точностью охарактеризовал талант молодого автора. Джордж Хогарт так писал о двадцатичетырехлетнем Диккенсе: «Тонкий наблюдатель характеров и манер, наделенный завидным умением подмечать смешные стороны и красочной способностью выставлять в самом прихотливом и удивительном свете всю глупость и весь абсурд человеческой природы. Но помимо смеха он умеет вызывать и слезы. Его описания пороков и бедствий, столь изобильных в этом городе, способны всколыхнуть сердце самого равнодушного и бесчувственного читателя».

И в самом деле, восходящая звезда молодого Диккенса настолько затмила собой славу Роберта Сеймора — первого иллюстратора «Записок Пиквикского клуба», что художник покончил жизнь самоубийством, выстрелив себе в голову из ружья. К тысяча восемьсот тридцать седьмому году Диккенс уже прославился своим мистером Пиквиком. Ему самому было всего двадцать пять лет. Он взял на себя дальнейшее управление жизнью своих несчастных родителей. Так, он дважды выкупал отца из долговой тюрьмы. Диккенс настоял на переезде родителей из Лондона в Эксетер, пытаясь помешать своему непрактичному, бесхарактерному отцу и дальше делать долги, уверяя кредиторов, что его знаменитый сын все оплатит.

Диккенс зорко, словно сторожевой пес, следил за социальными проблемами своего времени. С политической точки зрения его взгляды и убеждения можно назвать либерализмом реформаторского толка, однако его мотивы были иными, нежели у политиков. Например, выступления Диккенса за отмену смертной казни строились на убеждении, что смертной казнью преступность не искоренить; они вовсе не были вызваны жалостью к тому или иному преступнику. По словам Джонсона, для Диккенса «главным злом был психологический эффект ужасной драмы, когда преступника вешают на глазах озверевшей, улюлюкающей толпы». Он неустанно поддерживал создание работных домов для женщин, участвовал в бесчисленных общественных и благотворительных делах. К моменту написания романа «Домби и сын» (1846–1848) Диккенс уже обладал твердой системой этических взглядов на человеческую алчность, проявляющуюся в мире соперничающего бизнеса. Он во весь голос выражал моральное негодование по поводу равнодушия к судьбе угнетаемых и притесняемых людей. После выхода в свет «Оливера Твиста» (1837–1839) писатель убедился: порок и жестокость — вовсе не врожденные качества отдельных людей, а порождение общества. Задолго до написания романа «Холодный дом» (1852–1853) Диккенс крепко утвердился во мнении, что «лучше вынести груз свалившихся несчастий, чем обречь себя на еще большие несчастья, пытаясь найти прибежище у закона».

Ему было тридцать, когда он впервые взялся издавать «большую либеральную газету», посвященную «принципам прогресса, усовершенствования, просвещения, гражданской и религиозной свободы, а также равноправному законодательству». В роли издателя Диккенс продержался всего семнадцать дней. С журналом «Домашнее чтение»[64] ему повезло больше; журнал, как и его романы, пользовался успехом и рассказывал об «удивительных примерах добра и зла в обществе». Диккенс первым оценил талант романов Джордж Элиот и первым догадался, что под этим псевдонимом скрывается женщина.[65] «Я почувствовал настолько женский взгляд, что имя на титульном листе меня по-прежнему ни в чем не убеждает, — писал ей Диккенс. — Если же написанное все-таки принадлежит перу мужчины, то я уверен: с самого сотворения мира еще ни один мужчина не обладал искусством столь глубокого проникновения в разум женщины». Естественно, писательница была очарована этими словами и подтвердила догадку Диккенса.

Он был настолько трудолюбив, что чужая работа казалась ему недостаточной, в том числе и работа друзей, к которым он относился с большим великодушием. «Даже у самых лучших из них наблюдается ужасающее чванство, — писал Диккенс. — Они поглощены мелочной, ограниченной, рутинной деятельностью, и это напоминает мне состояние самой Англии». И вместе с тем он остается защитником слабых. В романе «Тяжелые времена» Диккенс устами шепелявого мистера Слири просит за артистов цирка: «Не презирайте нах, бедных бродяг. Людям нужны развлечения. Не могут они наукам учиться без передышки, и не могут они вечно работать без отдыха; уж такие они от рождения. Мы вам нужны, хударь. И вы тоже покажите хебя добрым и хправедливым, — ищите в нах доброе, не ищите худого!»[66] Эту особенность Диккенса по достоинству оценил Ирвинг Хоу,[67] написавший: «В [его] наиболее значимых романах увеселитель и моралист являются тенями друг друга и в конечном итоге — двумя голосами, исходящими из одного рта».

Дар Диккенса проявляется в том, с какой легкостью он может подать ситуацию, вызвав у нас и смех, и сочувствие; но любое «неприкрытое и беззастенчивое проявление социального зла» (слова Джонсона) вызывает у него бурное негодование. Тем не менее главный писательский риск Диккенса мало связан с его общественной нравственностью. Менее всего он боится упреков в сентиментальности. Он свободно выражает гнев и страсть, эмоционально и психологически раскрывается перед читателями. Диккенс беспечен и не думает о самозащите. В современном, постмодернистском взгляде на писательское ремесло упор делается на подтексты и изыски. Мы научились «улучшать» и «совершенствовать» роман до тех пор, пока он не лишится сердцевины. Думаю, современные литературные минималисты и те, кто причисляет себя к литературной элите, позабавили бы Диккенса намного сильнее, чем мистер Памблчук и миссис Джеллиби. Он был королем романа в том веке, когда создавался эталон этого жанра.

«Большие надежды» — одновременно великая комедия (о высоком и низменном) и великая мелодрама. Завершая рассказ о первом этапе надежд Пипа, Диккенс пишет: «Видит бог, мы напрасно стыдимся своих слез, — они, как дождь, смывают душную пыль, иссушающую наши сердца».[68] Но мы действительно стыдимся своих слез. Мы живем в то время, когда вкус критиков твердит нам: мягкосердечие сродни глупости. Телевизионная чепуха оказывает на нас такое влияние, что даже в своих отрицательных реакциях на нее мы всё слишком близко принимаем к сердцу; мы приходим к выводу, что любая попытка рассмешить аудиторию или довести ее до слез — это бесстыжее занятие на уровне ситкома, «мыльной оперы» либо того и другого.

Эдгар Джонсон справедливо замечает: «…хотя об ограничениях Викторианской эпохи сказано великое множество слов, в эмоциональном плане ограниченными как раз являемся мы, а не люди того времени. Огромные массы современных читателей, особенно называющих себя “утонченными”, с недоверием воспринимают любое открытое проявление чувств. А уж если они сталкиваются с благородными, героическими или нежными чувствами, такие читатели презрительно или недоверчиво морщатся. Искреннее выражение чувств кажется им преувеличенным, лицемерным или шокирующим». И Джонсон называет причину: «Конечно же, есть объяснение, почему мы так боимся чувств и их проявления. Нас захлестнула лавина “чтива”, авторы которого — вульгарные имитаторы — обесценили методы, заимствованные у великих писателей, и огрубили само понятие эмоций, свойственное писателям прошлого. Все сильные стороны творчества Диккенса сделали его источником такого подражательства».

По мнению современных читателей, если писатель рискует проявить свою сентиментальность, то зачастую он уже виновен. Но поскольку чрезмерный страх перед сентиментальностью могут истолковать как писательскую трусость, писатель старается вообще избегать сентиментальности. Начинающие авторы, стремясь избежать «слащавости», либо отказываются писать о людях, либо не подвергают своих героев эмоциональным крайностям. Что ж, для начинающих это типично и простительно, но схожие тенденции обнаруживаются и у тех, кто вышел из упомянутой категории. Диккенс проявлял чувства, не задумываясь о последствиях. «Видами его оружия были карикатура, бурлеск, мелодрама и неограниченное проявление чувств», — пишет Джонсон.

И еще одна удивительная особенность творчества Диккенса — отсутствие самодовольства и тщеславия. Иными словами, он не стремился быть оригинальным. Диккенс никогда не претендовал на роль исследователя, обнаруживающего виды зла, которые не заметили другие. В равной степени он не был настолько самовлюблен, чтобы посчитать свою страсть к языку и применение языка чем-то особым. Когда он хотел, то мог писать очень изящно, но он никогда не доходил до такой сюжетной скудности, чтобы сводить все произведение лишь к изяществам языка. Здесь он тоже не стремился быть оригинальным. Масштабных романистов никогда не волновало, каким стилем они пишут. Диккенс, Гарди, Толстой, Готорн, Мел-вилл… их так называемый стиль — это любой стиль; они писали всеми стилями. Для таких романистов оригинальность языка — всего лишь мода, которая возникает и проходит. Их волновали и не давали покоя более простые и значимые вещи, не подверженные моде: сюжет, персонажи, смех и слезы.

Тем не менее писатели, считающиеся мастерами стиля, тоже восхищались блистательной техникой Диккенса, признавая, что это у него — врожденное; такому не научить и не научиться. Г. К. Честертон в своей работе «Чарльз Диккенс: критическое исследование» предлагает профессиональный и точный взгляд на писательскую технику Диккенса. Честертон великолепно защищает и диккенсовских персонажей: «Хотя его характеры часто были карикатурны, они вовсе не являлись карикатурами, как считали те, кто никогда не встречал подобных людей». И далее: «Критики вообще не встречали таких персонажей, поскольку критики не жили обычной жизнью английского народа, а Диккенс жил. Англия была более забавным и более ужасным местом, чем это казалось породе рецензентов».

Стоит отметить, что Джонсон и Честертон оба подчеркивают восхищение Диккенса простыми людьми. Зато критики Диккенса делают упор на его эксцентричность. «Не может быть и речи об исторической значимости Диккенса», — утверждают критики. Честертон пишет: «…из человека, не имевшего культурных и иных традиций, не прибегавшего к помощи истории, религии или философии, не учившегося в знаменитых зарубежных университетах, вырвалось пламя настоящего гения и засияло светом, невиданным доселе ни на море, ни на суше, не говоря уже о длинных фантастических тенях, которые отбрасывали в этом свете привычные вещи».

Владимир Набоков подчеркивал, что Диккенс не писал каждую фразу так, словно от нее зависела его репутация. «Когда у Диккенса появлялись мысли, которыми он хотел поделиться с читателями посредством беседы или рассуждений, он обычно не блистал воображением». По мнению Набокова, Диккенс умел заставить читателя читать; он полагался на силу своих описаний в той же степени, в какой полагался на свое умение создать у читателей ощущение эмоционального единства с его персонажами. Очень простой стиль повествования и эмоциональный интерес к героям — вот что заставляет читателей диккенсовского романа читать трехсотую страницу с большим вниманием, нежели тридцатую. «Яркие всплески воображения умело разнесены в пространстве романа», — так пишет об этом Набоков.

«Но разве он не преувеличивал все подряд?» — вопрошают критики.

«Когда говорят о преувеличениях Диккенса, мне кажется, что у этих людей нет ни глаз, ни ушей, — писал Джордж Сантаяна.[69] — Они имеют лишь понятия о людях и вещах, которые принимают с присущим им консерватизмом, как некие дипломатические ценности». Тем, кто утверждал, что в реальной жизни никто не проявляет таких чувств, как у Диккенса, что людей, подобных Уэммику, Джеггерсу или Бентли Драмлу, не существует, Сантаяна отвечал: «Вежливый мир лжив; такие люди есть; в правдивые моменты нашей жизни мы и сами являемся такими людьми». А вот что писал Сантаяна в защиту стилистических «крайностей» Диккенса: «Эта способность, делающая Диккенса превосходным комедиографом, сделала его чуждым для последующего поколения, где люди, обладавшие вкусом, были эстетами, а наделенные добродетелями — высокомерными снобами; они хотели чопорного искусства, а он дразнил их многочисленными импровизациями, им требовался анализ и ход развития, а Диккенс предлагал им абсолютную комедию».

Неудивительно, что популярность Диккенса и сам факт ее существования не спасали его от частых насмешек и превратных толкований. Во время своей первой поездки в Америку Диккенс неустанно обличал тогдашнюю американскую практику игнорирования международного авторского права. Он открыто высказывал свою ненависть к рабству, а также нашел отвратительной и варварской привычку американцев «плеваться повсюду». За эту критику из уст знаменитого англичанина местные критики, не оставшись в долгу, окрестили Диккенса «репортером сиюминутностей» и «знаменитым литературным поденщиком». Его мировоззрение было названо «грубым, вульгарным, дерзким и поверхностным», асам он — «ограниченным» и «самодовольным». Среди всех, кто приезжал в «нашу удивительную и необыкновенную страну», Диккенса посчитали «самым никчемным… по-детски незрелым… самым позорным и презренным…»

Конечно же, у Диккенса были враги, но они не обладали его замечательным творческим чутьем, и их жизнь не шла ни в какое сравнение с его яркой и насыщенной жизнью. Перед началом работы над «Большими надеждами» Диккенс сказал: «Я должен сделать из этой книги максимум возможного — доброе имя». Хорошо сказано. Многие писатели сожалели, что Диккенс их «опередил» и они не могут дать такое заглавие своим романам. А ведь этими словами можно было бы озаглавить немало прекрасных романов. «Великий Гэтсби»,[70] «На маяк»,[71] «Мэр Кэстербриджа»,[72] «И восходит солнце»,[73] «Анна Каренина», «Моби Дик»[74] — все это, несомненно, романы о больших надеждах.

2. Узник брака. «Единственное счастье, которого я в жизни так и не изведал…»

«А что вы скажете о его сюжетах? — не унимаются критики. — Вы не находите их неправдоподобными?»

Боже мой, да как у вас язык поворачивается? Интересно, из тех, кто называет сюжет «неправдоподобным», многие ли осознавали, что они вообще не любят никакие сюжеты? По самой природе своей сюжет не может быть абсолютно правдоподобным. Если вы прочли достаточное количество современных романов, вам, скорее всего, непривычно наличие в романе сюжета. Столкнувшись где-то с сюжетной линией, вы бы наверняка посчитали ее неправдоподобной.

Приведу эпизод из недавней истории. Когда в тысяча девятьсот восемьдесят втором году англичане отправились к месту их «маленькой войны» с Аргентиной,[75] для переброски войск они использовали роскошный круизный лайнер «Королева Елизавета II». И что стало высшим военным приоритетом для аргентинцев, значительно уступавших англичанам по численности и вооруженности? Разумеется, потопление «Королевы Елизаветы II», чтобы одержать, по крайней мере, «моральную победу». Вообразите себе этот сюжет! Однако в сообщениях средств массовой информации мы соглашаемся с куда более неправдоподобными сюжетами, чем те, что встречаем в художественной литературе. Литературный сюжет должен быть крепче и цельнее новостных сюжетов; вот почему даже самые маловероятные и неправдоподобные сюжеты зачастую выглядят правдивее событий реальной жизни.

Обратимся теперь к браку Чарльза Диккенса. Историю его семейной жизни, попадись она нам в романе, мы бы сочли весьма неправдоподобной. Когда Диккенс женился на Кэтрин Хогарт, вместе с ними поселилась и младшая сестра Кэтрин — Мэри, которой было всего шестнадцать лет. Мэри обожала мужа своей сестры; ее присутствие наполняло дом бодростью и радостью. Особенно это ощущалось, когда на Кэтрин нападала хандра и она затворялась в своей комнате. Насколько легче быть гостьей, чем супругой. И словно чтобы усугубить не слишком веселую обстановку в доме Диккенсов, через год Мэри умерла, навсегда поселившись в памяти Диккенса и становясь в годы дальнейшей совместной жизни Чарльза и Кейт (так он называл Кэтрин) все более недостижимым идеалом, с которым бедная Кейт никогда не могла соперничать. Девическая невинность Мэри виделась писателю образцом совершенства, и, конечно же, Мэри вновь и вновь появлялась в романах Диккенса то в облике маленькой Нелл из «Лавки древностей», то в образе Агнес из «Дэвида Копперфилда», то в образе Крошки Доррит из одноименного романа. Естественно, се добродетельные черты проступают и в образе Бидди в «Больших надеждах», хотя Бидди довольно критично настроена к Пипу, чего Диккенс никогда не замечал за Мэри Хогарт.

Во время первой поездки в Америку Диккенс вскользь упоминает о треволнениях Кейт в течение всего срока пребывания там (в особенности о ее постоянном беспокойстве за оставшихся в Англии детей). Он также приводит наблюдения служанки Кейт, заметившей, что Америка ни с какой стороны не интересует ее госпожу. Диккенс писал: ступая на борт кораблей и сходя на берег, садясь в поезда или кареты и покидая их, Кейт упала семьсот сорок три раза. Хотя это явное преувеличение, миссис Диккенс действительно отличалась впечатляющей неловкостью. Джонсон предполагает, что она страдала нервным расстройством, сказывавшимся на координации движений. Как-то Диккенс решил занять жену в одном из своих любительских спектаклей. Роль была небольшой — всего в тридцать фраз. Однако Кейт умудрилась провалиться в сценический люк и так серьезно растянула лодыжку, что роль пришлось отдать другой исполнительнице. Похоже, Кейт решилась на этот шаг, чтобы привлечь внимание мужа, поскольку, как и Диккенс, сильно страдала от их совместной жизни.

Когда этот брак, длившийся двадцать три года, стал рушиться, кто смог бы жить под одной крышей с супругами, кроме другой младшей сестры Кейт? Джорджина виделась Диккенсу «в высшей степени восхитительной и нежной девушкой». Ее преданность Чарльзу была настолько велика, что после разъезда[76] Диккенса и Кейт Джорджина осталась с ним. Возможно, она любила его и не только помогала управляться с детьми (Кейт родила Диккенсу десятерых детей). Однако у нас нет оснований предполагать, что между ними существовали интимные отношения, хотя в то время об этом много сплетничали.

К моменту расставания с Кейт Диккенс, вероятно, уже обратил внимание на восемнадцатилетнюю Эллен Тернан — актрису своего любительского театра. Когда Кейт обнаружила браслет, который Диккенс намеревался подарить Эллен (у него была привычка делать актерам небольшие подарки), она обвинила мужа в интимной связи с актрисой. На самом деле интимные отношения между Диккенсом и Эллен, вероятнее всего, начались только после разъезда с Кейт. (Добавлю, что отношения Диккенса с Эллен Тернан были почти такими же несчастливыми и полными упреков, как и его брак с Кейт.) В момент разъезда супругов мать Кейт распространила слух, что Диккенс уже взял Эллен Тернан в качестве своей любовницы. И тогда на первой странице своего весьма популярного журнала «Домашнее чтение», под рубрикой «Личное», Диккенс опубликовал заявление, назвав подобные «измышления» по поводу его нравственного облика «беспардонной ложью». Столь решительный шаг в защиту своей чести вызвал ответный ход: во всех английских газетах и в американской «Нью-Йорк трибюн» появились статьи, подробно описывающие семейную жизнь Диккенса и все детали его разрыва с Кейт. Вы только представьте себе это!

На дворе был тысяча восемьсот пятьдесят восьмой год. Через три года Диккенс сменит название своего журнала, и «Домашнее чтение» превратится в «Круглый год». Писатель и дальше будет следовать выработавшейся изнурительной привычке печатать в журнале свои романы частями. Вскоре Диккенс начнет устраивать частые и продолжительные публичные чтения, которые подорвут его здоровье (за двенадцать оставшихся лет жизни он более четырехсот раз выступит с публичным чтением своих произведений). А еще в этот последний отрезок жизни он напишет «Повесть о двух городах» и «Большие надежды». «Я не в состоянии отдыхать, — признавался Диккенс своему давнему и лучшему другу Джону Форстеру. — Если я позволю слабину, то непременно заржавею, сломаюсь и умру. Гораздо лучше умереть за работой».

Что же касается любви, Диккенс сетовал, что любовь была «единственным счастьем, которого я в жизни так и не изведал, единственным другом и спутником, которого я так и не приобрел». Немалая часть этой меланхолической убежденности отразится в настойчивых попытках Пипа завоевать любовь Эстеллы (и в значительной степени повлияет на первый вариант концовки «Больших надежд»). А медлительность и холодность, с которой совсем юная Эллен Тернан отвечала на ухаживания знаменитого писателя возрастом почти втрое старше ее, заставила Диккенса глубоко прочувствовать тоску Пипа по Эстелле.

С точки зрения Диккенса, его брак с Кейт был тюрьмой, но, разъехавшись с женой, Диккенс столкнулся с публичным скандалом и унижениями, а место надоевшей жены заняла любовница, не торопившаяся проявлять нежные чувства к писателю. Диккенс старался не афишировать своих отношений с Эллен Тернан. Брак, лишенный любви, — этот призрак останется с ним навсегда, равно как мистера Доррита всегда будет преследовать пыль долговой тюрьмы, как холодные болотные туманы последуют за молодым Пипом в Лондон и как «пятно» Ньюгейта повиснет над ним, когда он, исполненный надежд, встретит карету Эстеллы.

Пип — один из диккенсовских сирот, однако он не настолько чист, как Оливер Твист, и лишен любезности Дэвида Копперфилда. Пип — не просто молодой человек, полный нереальных надежд; он еще и плохо воспитанный молодой человек, перенимающий изысканные манеры джентльмена (которым он незаслуженно стал) и в то же время ненавидящий свое низкое происхождение и испытывающий стыд, когда попадает в компанию людей более высокого социального слоя. Пип — сноб. «Бесконечно тяжело стыдиться родного дома», — признаётся он и в то же время спокойно отправляется в Лондон, чтобы наслаждаться новой жизнью, которой обязан своему неведомому благодетелю. Пип абстрактно рассуждает, что угостит каждого жителя деревни ростбифом, сливовым пудингом, добавив к этому пинту эля и «галлон благосклонности».

Скорее всего, время создания «Больших надежд» совпало со временем сомнений, обуревавших Диккенса; по крайней мере, он переживал мучительную переоценку чувства собственного достоинства. Он никогда не рассказывал детям про свою работу на фабрике по изготовлению сапожной ваксы. И хотя его происхождение было куда выше, чем у юного Пипа, Диккенс считал свое происхождение достаточно низким. Он так и не смог забыть глубочайший упадок духа, который испытал в Хангер-форд-Стерз, наклеивая этикетки на коробочки с ваксой.

Испытывал ли он еще и чувство вины, считал ли, что и некоторые его начинания имеют лишь видимость благородных, достойных джентльмена дел, а за нею скрывается пустота? Диккенс явно не симпатизирует аристократическим замашкам Пипа; он с оттенком презрения говорит о таинственных средствах и тщательно продуманных приготовлениях, позволяющих Пипу вести «плавную» жизнь и быть «выше работы». В конце — как часто бывает в диккенсовских романах — происходит «смягчение сердца»; трудовой этике — этому бастиону среднего класса — милосердно даруется определенная дань уважения. «Мы не вершили особенно крупных дел, — впоследствии скажет о своей работе Пип, — но пользовались добрым именем, и честно трудились, и жили безбедно». Эти слова из романа подкрепляют мысль Честертона: «Диккенс не писал о том, чего хотят люди. Он хотел того же, что и они». И это существенное различие, особенно если учесть популярность Диккенса. Этот человек не писал для читательской аудитории то, что она жаждала увидеть; он делал удивительно живым то, чего читатели боялись, о чем мечтали и чего хотели.

Нынче часто бывает необходимым защищать писательскую популярность. Время от времени в литературных кругах становится модной мысль о том, что популярность — признак дурного вкуса; если писатель популярен, может ли он быть хорошим? И частоте, кому досталось меньше таланта, начинают принижать достижения писателей, чья репутация и круг читателей значительно выше, чем у них. Так, Оскар Уайльд в год смерти Диккенса был подростком. Рассуждая о диккенсовской сентиментальности, Уайльд замечает: «Понадобилось бы стальное сердце, чтобы не рассмеяться над смертью малышки Нелл». Все тот же Уйальд однажды сказал, что речь Флобера находится на уровне речей какого-нибудь мясника, торгующего свининой. Флобер не был оратором, зато Уайльд больше всего запомнился своими цветистыми речами. А вот писательское творчество Уайльда, в сравнении с Диккенсом и Флобером, находится на уровне сочинений торговца свининой. Честертон, родившийся через четыре года после смерти Диккенса и работавший в тот период, когда к писательской популярности относились с подозрением, очень резко отметал все обвинения, направленные против популярности Диккенса. По словам Честертона, истории придется обратить на Диккенса внимание хотя бы потому, что «этот человек вел за собой толпы».

Диккенс был неистощим и великолепен на описания; он умел создать яркую и живую атмосферу вокруг всего, заставив читателей нутром ощущать ту или иную сцену, радуясь или замирая от ужаса. Это относится к сильным сторонам его таланта. Но если говорить о его слабостях, их легче всего отыскать в концовках романов, нежели в начале или середине. В конце Диккенс, как добрый христианин, стремится всех простить и помирить. Враги обмениваются рукопожатиями (и даже вступают в брак!), сироты обретают семью. Мисс Хэвишем, поистине ужасная женщина, кричит Пипу, которым она помыкала и которого обманывала: «…кто я такая, боже правый, чтобы требовать от меня милосердия?» И тем не менее, когда она просит у Пипа прощения, он ее прощает. Мэгвичу, невзирая на всю его отнюдь не праведную жизнь, Диккенс позволяет себе умереть с улыбкой на губах, подкрепляемый сознанием, что его пропавшая дочь жива. Попробуйте сказать о неправдоподобии таких концовок! Ужасная сестра Пипа умирает, тем самым позволяя доброму Джо жениться на достойной женщине. В переработанной версии «Больших надежд» безответная любовь Пипа получает ответ, и он уже не видит «тени новой разлуки с Эстеллой». Это — механическое сватовство; оно нереалистично, оно излишне гладенькое, словно чистота формы романа требует, чтобы все герои соединились. С позиций нашего циничного времени с его циничными упованиями такое может показаться чрезмерно обнадеживающим.

Надежда на лучшее будущее, благодаря которой все так любят «Рождественскую песнь», высекла огонь, и Диккенс потом использовал его в «Больших надеждах», когда Рождество миновало. Многих задевает оптимизм Диккенса, кажущийся им прекраснодушными мыслями. Первый вариант концовки «Больших надежд», когда Пипу не суждено соединиться с Эстеллой, большинству современных критиков кажется правильным (и, естественно, современным) завершением романа, а отказ Диккенса от такого завершения они называют «переменой ума и сердца» и отходом от своих принципов. После мелочных целей своей юности Пип должен был наконец увидеть ложность прежних ценностей (включая и Эстеллу) и стать мудрее, хотя и печальнее. Многие читатели убеждены: Диккенс злоупотребляет читательским доверием, когда в переработанной версии заставляет нас верить, будто Эстелла и Пип смогут жить вместе долго и счастливо и что такое вообще возможно. О новой концовке, где Эстелла и Пип встретились, чтобы уже не расставаться, Диккенс так говорил своему другу: «Я вставил замечательный фрагмент и ничуть не сомневаюсь, что изменение сделает сюжет более приемлемым». И ни слова о том, что Эстелла может оказаться негодной женой для Пипа. Главное: Эстелла и Пип связаны; сама судьба избрала их друг для друга. А счастливый ли это выбор или нет — Диккенс ответа не дает.

Хотя предполагается, что Диккенс изменил первый вариант концовки по предложению своего друга Булвер-Литтона, выразившего пожелание, чтобы книга заканчивалась на более счастливой ноте, я скорее склонен согласиться с разумным выводом Эдгара Джонсона: «Измененная концовка отражала отчаянную надежду, которую Диккенс не мог изгнать из своего сердца». Это изменение продиктовано не какой-то мыслью, вдруг пришедшей ему в последнюю минуту; оно отражает надежду, сохраняющуюся на протяжении всего романа, — надежду на перемену в характере Эстеллы. Ведь меняется же Пип (он — первый из главных героев Диккенса, кто меняется вполне реально, хотя и медленно). Роман не просто так назван «Большие надежды». Такое заглавие не могло предполагать целиком горестное повествование. Правда, можно сокрушить этот довод, напомнив, что мы впервые слышим о Пипе как о «молодом парне с большими надеждами» от грозного и циничного мистера Джеггерса — этого ветерана бескомпромиссности, который вполне обоснованно предостерегает Пипа: «Никогда не верьте тому, что кажется; верьте только доказательствам. Нет лучше правила в жизни». Однако это правило никогда не было правилом Диккенса. Мистер Грэдграйнд из романа «Тяжелые времена» не верил ничему, кроме фактов, и не владел ничем, кроме фактов. Однако Диккенс следует совету шепелявого мистера Слири: «Ищите в нах доброе…» И концовка романа, в которой Эстелла и Пип соединяются, добра и мудра.

Фактически для Диккенса и для романа нехарактерным был именно первый вариант концовки. Целых два года Пип не видел Эстеллы (до него лишь доходили слухи о ней). И теперь, после встречи с нею, он с щемящим сердцем говорит: «Впоследствии я очень радовался тому, что у нас состоялся этот разговор, ибо лицом своим, своим голосом и прикосновением она уверила меня, что ее страдания были сильнее уроков мисс Хэвишем и позволили ей понять то, что всегда было в моем сердце». И хотя тон Пипа — несколько покровительственный и исполненный жалости к себе — воспринимается более современным, нежели романтический второй вариант окончания романа, я не понимаю, что выиграли бы мы и литература, если бы Диккенс сохранил первоначальный вариант. В тех словах Пипа ощущается современная отрешенность, даже самодовольство. Но не стоит забывать одну особенность характера Чарльза Диккенса: энергичный и деятельный в счастливые моменты жизни, он становился вдвойне деятельным, когда на него обрушивались несчастья. В первом варианте концовки Пип хандрит; сам Диккенс никогда не хандрил.

В измененном варианте роман завершается так: «Я взял ее за руку, и мы пошли прочь от мрачных развалин; и так же, как давно, когда я покидал кузницу, утренний туман подымался к небу, так теперь уплывал вверх вечерний туман, и широкие просторы, залитые спокойным светом луны, расстилались перед нами, не омраченные тенью новой разлуки». Замечательный фрагмент, пользуясь словами Диккенса, и навсегда открытый, поскольку неопределенность сохраняется (вспомним разбитые надежды Пипа), но такое окончание в большей степени отражает состояние достоверности во всем романе. И именно за эту полную надежд концовку (хотя в ней много противоречий) нам стоит любить Диккенса, поскольку она одновременно подчеркивает и перечеркивает все, что происходило до сих пор. По сути своей, Пип добр и доверчив; он начинает свой жизненный путь вполне по-человечески, он учится на собственных ошибках, стыдясь самого себя, но продолжая оставаться человеком. Этот трогательный алогизм кажется не только щедрым, но и правдивым.

«Я полюбил Эстеллу любовью мужчины просто потому, что иначе не мог», — с горечью признается Пип. О своей влюбленности он замечает: «Но как мог я, жалкий, одураченный деревенский парнишка, избежать той удивительной последовательности, от которой не свободны и лучшие и умнейшие из мужчин?» А что Пипу и нам скажет о любви мисс Хэвишем? «Я тебе скажу, что такое настоящая любовь, — продолжала она торопливым, неистовым шепотом. — Это слепая преданность, безответная покорность, самоунижение, когда веришь, не задавая вопросов, наперекор себе и всему свету, когда всю душу отдаешь мучителю… как я!»

Ярость брошенной невесты — так можно назвать состояние, в каком годами пребывала мисс Хэвишем. Она продолжала носить полуистлевшее подвенечное платье и, по собственному признанию, заменила сердце Эстеллы куском льда, чтобы сделать Эстеллу еще более искусной в безжалостном разрушении мужских судеб. Это ее месть за собственную разрушенную судьбу. Мисс Хэвишем — одна из величайших ведьм в истории сказок, поскольку она на самом деле такова, какой кажется с первого взгляда. Впервые встретившись с нею, Пип находит ее более злой и жестокой, чем беглого каторжника, с которым судьба столкнула его на болотах. В дальнейшем она злорадствует, видя заблуждения Пипа (ему начинает казаться, что мисс Хэвишем вовсе не ведьма, как он поначалу думал, а просто эксцентричная крестная мать). Она знает, что Пип заблуждается, но поощряет его в этом заблуждении; она — соучастница зла. В конце мисс Хэвишем, естественно, предстает в своем истинном обличье ведьмы. Это — настоящая магия, настоящая сказка, однако многие критики Диккенса считают, что эксцентричность мисс Хэвишем делает се менее достоверным персонажем.

Возможно, критики удивились бы, узнав, что мисс Хэвишем не была исключительно плодом писательского воображения. В молодости Диккенс часто встречал на Оксфорд-стрит безумную женщину. Впоследствии он написал о ней очерк в своем журнале «Домашнее чтение». Очерк назывался «Где мы перестали расти». В нем описывалась «Белая Женщина… одетая во все белое… В белых сапожках она пробирается по зимней слякотной грязи. Она — тщеславная старуха, ее манеры холодны и чопорны. Очевидно, что причины ее помешательства имели исключительно личный характер; скорее всего, какой-нибудь богатый квакер не пожелал на ней жениться. Белая одежда — ее подвенечное платье. Она всегда… держит путь в церковь, чтобы обвенчаться с воображаемым квакером. Мы видим ее жеманную походку и рыбьи глаза, которым она пытается придать остроту жизни. Мы перестали расти, когда пришли к заключению, что квакер счастливо сбежал от Белой Женщины». Это было написано за несколько лет до создания «Больших надежд», а за три года до написания романа Диккенс опубликовал в литературном приложении к «Домашнему чтению» рассказ о реальном происшествии, когда на женщине, стоящей возле рождественской елки с зажженными свечами, загорелась одежда. Женщину удалось спасти, но она получила ожоги. Спас ее находившийся поблизости молодой человек: он повалил женщину на пол и накрыл ковром, сбив пламя. Почти так же Пип спасет мисс Хэвишем, когда на ней загорится подвенечное платье.

Диккенс был не столько изощренным выдумщиком и создателем неправдоподобных персонажей и ситуаций, сколько пристальным и неутомимым наблюдателем реальных жертв среди современников. Он выискивал обделенных судьбой и отвергнутых обществом, но не тех, кто счастливо избежал всех превратностей, а тех, кто стоял, глядя в лицо невзгодам, или сопротивлялся им. Обвинение Диккенса в погоне за сенсациями обычно исходило от чопорных, устроившихся в жизни людей, уверенных, что жизнь движется в нужном направлении, ничем им не угрожая, а потому только такая жизнь и может быть правдивой.

«Ключ к главным персонажам романов Диккенса, — пишет Честертон, — скрыт в простом факте: все они — большие глупцы. Разница между большим и малым глупцом такая же, как между большим и заурядным поэтом. Большой глупец — тот, кто находится над мудростью, а не ниже ее». Главная и захватывающая особенность «большого глупца» — конечно же, его способность к разрушению (в том числе и к саморазрушению) и к созданию вокруг себя неразберихи и опустошения. Вспомните шекспировских героев: Лира, Гамлета, Отелло; все они, естественно, были «большими глупцами».

Существует направление, по которому, не колеблясь, часто устремляются все большие глупцы, описанные в мировой литературе. Они либо попадают в ловушку собственной лжи, либо становятся жертвами чужой лжи (иногда то и другое вместе). В истории, где действующим лицом оказывается большой глупец, обязательно присутствует и большая ложь. Разумеется, наиболее впечатляющей лгуньей в «Больших надеждах» является мисс Хэвишем; ее ложь носит, так сказать, заместительный характер. Пип лжет сестре и Джо, рассказывая им о своем первом визите к мисс Хэвишем; он говорит, что у нее в зале стоит «черная бархатная карета», а четыре «громадных» собаки «ели телячьи котлеты из серебряной корзины и передрались». Тогда Пип и не подозревал, что его ложь окажется менее причудливой, чем правда о жизни мисс Хэвишем в Сатис-Хаусе и взаимосвязанность ее жизни с его собственной (с тем и другим он впоследствии неожиданно столкнется в так называемом внешнем мире).

У каторжника Мэгвича, до смерти напугавшего юного Пипа в начале романа, окажется более благородное сердце, чем у самого Пипа. «Человек, который, как видно, мок в воде и полз по грязи, сбивал и ранил себе ноги о камни, которого жгла крапива и рвал терновник! Он хромал и трясся, таращил глаза и хрипел…» Пип видит этого человека, который исчезает среди болот, и «виселицу с обрывками цепей, на которой некогда был повешен пират. Человек ковылял прямо к виселице, словно тот самый пират воскрес из мертвых и, прогулявшись, теперь возвращался, чтобы снова прицепить себя на старое место». Этот человек в дальнейшим станет образцом чести. И подобная метаморфоза — часть великого озорства и неподдельного развлечения, называемого сюжетом «Больших надежд». Сюжет для Диккенса — источник развлечения; он просто наслаждается, разворачивая сюжет перед читательской аудиторией. Удовольствие Диккенса было еще сильнее оттого, что большинство его романов печаталось в виде последовательных выпусков (сейчас их бы назвали литературными сериалами), и среди подарков, которые писатель делал своим постоянным читателям, были впечатляющие и удивительные совпадения. Критик, насмехающийся над случайными встречами диккенсовских героев и случайностью иных событий, в высшей степени зависящих от обстоятельств, должно быть, так и не сумел развить в себе умение радоваться и получать удовольствие.

Диккенс, не стыдясь, писал для своих читателей. Он бранил их и распекал, соблазнял, шокировал, незатейливо развлекал и читал им проповеди. По словам Джонсона, целью Диккенса было «не вызывать отвращение, а волновать сердца». Однако я сильно подозреваю, что в современном мире, где сердца стали куда жестче, Диккенсу, скорее всего, пришлось бы и вызывать отвращение. Это был бы способ пронять ожесточившиеся сердца. Диккенс не стыдился своей цели; он льстил читателям, изрядно развлекал их — и все для того, чтобы их глаза оставались открытыми и чтобы читатели не отворачивались от его гротескных видений, от его почти постоянного нравственного негодования.

Возможно, он почувствовал, что в «Больших надеждах» причинил Пипу и Эстелле немало страданий (заставив страдать и читателей). Так почему бы в конце романа не позволить своим героям обрести друг друга? Диккенсу не довелось испытать «единственного счастья» и обрести «единственного друга и спутника». Но Пипу он в этом счастье не откажет, и Пип получит свою Эстеллу.

3. «Ни сочувствия, ни поддержки» в «сверкающем сонме». В «разрушенном саду»

«Так как же все-таки насчет сюжета?» — упрямо продолжают спрашивать критики Диккенса. Как можно верить его сюжетам?

Да очень просто: всего лишь примите как факт, что любой человек, имеющий хоть какое-то эмоциональное значение для вас, связан со всеми другими, имеющими для вас такое же эмоциональное значение. Разумеется, эти связи не обязательно должны быть кровными, но люди, эмоционально изменившие вашу жизнь, — все эти люди из различных мест и различных эпох, включая множество несвязанных совпадений, тем не менее «связаны». Мы общаемся с другими людьми по эмоциональным причинам, а не по причинам, обусловленным фактами; поэтому есть люди, никогда не видевшие друг друга и не знающие о существовании друг друга. Есть люди, которые нас знали, но забыли. В каждом романе Чарльза Диккенса подобные люди связаны: иногда даже кровными узами, но всегда — обстоятельствами, почти всегда — совпадениями и прежде всего — сюжетом. Посмотрите, какую силу представляет собой мисс Хэвишем: каждый персонаж, имеющий определенное значение для Пипа, оказывается тем или иным образом связанным с нею (или был связан прежде)!

Мисс Хэвишем сознательно обманывает и намеренно творит зло. Она гораздо хуже какой-нибудь желчной старухи, осточертевшей всем своим истерическим эгоизмом (хотя подобные черты свойственны и ей). Она деятельна, она активно обольщает Пипа — разумеется, не сама, а с помощью Эстеллы, которую заставляет мучить юношу. Если вы настолько лишены воображения, что думаете, будто таких людей не существует, признайте хотя бы то, что мы (большинство из нас), как и Пип, позволяем обольщать и обманывать себя. Пип предупрежден. Его предупреждает сама Эстелла. «Большие надежды» — роман не столько об абсолютном зле мисс Хэвишем, сколько о надеждах Пипа, преобладающих над его здравым смыслом. Пип хочет стать джентльменом, хочет завоевать расположение Эстеллы, и голос амбиций звучит в нем намного сильнее голоса чувств. А разве мы сами никогда не вели себя так?

Не нападайте на Диккенса за его «излишества». Недостатки «Больших надежд» немногочисленны, и это недостатки, вызванные недоработкой отдельных мест романа, а не их «зализанностью». Так, поспешно возникшая, почти мгновенная дружба между Пипом и Гербертом набросана схематично. У нас нет возможности прочувствовать ее по-настоящему. Нам предлагается принять абсолютную добродетельность Герберта как само собой разумеющуюся (Диккенс нигде особо и не показывает добродетельные стороны этого человека). Что касается прозвища Гендель, которое Герберт дает Пипу, поскольку у знаменитого композитора есть пьеса «Гармоничный кузнец», — эта логика сводит меня с ума! Мне намного сложнее поверить в прекраснодушные качества Герберта, чем в зло мисс Хэвишем. А любовь Диккенса к актерам любительских трупп перехлестывает возможность ярко и с интересом вывести фигуру мистера Уопсла и показать амбиции этого недалекого человека. Тридцатая и тридцать первая главы откровенно скучны. Возможно, Диккенс писал их наспех, либо он на какое-то время утратил интерес к роману. Какими бы ни были причины, эти главы нельзя назвать примерами диккенсовской «писательской лихорадки». В тех местах, где видно, что автор переусердствовал, ощущается по меньшей мере биение его кипучей энергии.

Джонсон пишет: «Диккенс проявлял к людям симпатии и антипатии, но никогда не был к ним равнодушен. Он любил и смеялся, высмеивал, презирал и ненавидел; он никогда не относился к людям покровительственно или с пренебрежением». Посмотрите на Орлика: он опасен, как дурно воспитанный пес. Диккенс почти не симпатизирует социальным обстоятельствам, лежащим в основе злодейства этого человека. У Диккенса он и показан просто и без прикрас — собака, натасканная на убийство. Или взять Джо: человека гордого, честного, работящего, не жалующегося и постоянно проявляющего добрую волю вопреки шумному и крикливому окружению, которое не умеет оценить его качеств. Диккенс тоже рисует его просто и без прикрас — как человека, не способного причинить зло кому бы то ни было. Несмотря на обостренное чувство социальной ответственности и понимание социальной среды, Диккенс верил в добро и зло; он верил, что есть люди по-настоящему добрые и по-настоящему злые. Он любил каждое настоящее проявление добродетели, каждое доброе чувство. Он ненавидел жестокость во всей ее многоликости и не уставал высмеивать лицемерие и эгоизм. Быть равнодушным Диккенс не умел.

Он предпочитает Уэммика Джеггерсу, однако Джеггерс вызывает у Диккенса скорее страх, чем ненависть. Джеггерс слишком опасен, чтобы его презирать. Будучи подростком, я думал, что привычка Джеггерса постоянно мыть руки и ковырять перочинным ножом за ногтями вызвана реакцией на моральную нечистоплотность большинства его клиентов. Я воображал, будто у Джеггерса сложился некий «ритуал» избавления от моральной грязи, накапливающейся из-за постоянного общения с преступными элементами. Сегодня эта точка зрения представляется мне верной лишь отчасти. Джеггерсу никогда не удастся отмыться дочиста. Сейчас я все больше склоняюсь к убеждению, что грязь Джеггерса — это неизбежная грязь, вызванная действием самого закона. К нему цепляется не только грязь клиентов, но и грязь его профессии. Вот почему Уэммик человечнее Джеггерса. Пипа удивляет, что Уэммик «расхаживает среди заключенных, точно садовник среди своих растений». Тем не менее Уэммик способен проявлять свои «уолуортские сентименты», когда он дома, рядом с отцом, которого он именует «престарелым». У мистера Уэммика, вопреки всем социальным наслоениям, доброе сердце. Ему удается хотя бы на время соскребать с себя эти наслоения, чего не скажешь о Джеггерсе. Дом Джеггерса мало чем отличается от его конторы, а присутствие экономки Молли — убийцы, избежавшей виселицы только потому, что ее спас Джеггерс, — окружает обеденный стол адвоката тюремной аурой Нью-гейта.

Конечно, есть чему поучиться и у Джеггерса. Например, внимание, уделяемое им тупому злодею Драмлу, открывает Пипу глаза на обман и несправедливость, царящие в мире, где шкала ценностей обусловлена деньгами, занимаемым положением и жестокой нахрапистостью, гарантирующей успех. Через ненависть к Драмлу Пип немного узнаёт и о себе: он замечает, что «мы совершаем самые трусливые и недостойные поступки с оглядкой на тех, кого мы ни в грош не ставим». Роман показывает постепенное взросление Пипа, которому наука постижения людей дается медленно и нелегко. Пип думает, что с самого начала раскусил Памблчука. Степень лицемерия Памблчука, его раболепие, вранье и ложная преданность сначала воспринимаются Пипом с одних позиций, но стоит его собственной судьбе круто измениться, как он удивленно пересматривает свои оценки, испытывая изумление и получая жизненный урок. Памблчук — сильный второстепенный персонаж, вроде бы хороший человек, но вызывающий ненависть. Современная литература утратила способность хвалить так, как умел хвалить Диккенс (не сдерживая своих похвал), и ненавидеть, как ненавидел он (полностью, безоговорочно). Не наша ли робость и запутанные воззрения современных социологов и психологов на злодейство изгнали из литературы не только законченных злодеев, но и совершенных героев?

Диккенс относился к своим персонажах со страстностью — даже к большинству выведенных им злодеев. «В его книгах зануды живее и остроумнее, чем мудрецы — в наших», — замечает Честертон. «Два главных намерения Диккенса — заставлять тело содрогаться от ужаса, а бока — болеть от смеха, были… братьями-близнецами его духа», — пишет далее Честертон. Несомненно, любовь Диккенса к театральным представлениям сделала каждого из его персонажей актером. Поскольку все они актеры и потому все важны, все диккенсовские персонажи ведут себя драматически. Герои и злодеи в равной степени наделены запоминающимися качествами.

Мэгвич — мой герой. Самые захватывающие, самые проникновенные страницы «Больших надежд» посвящены этому каторжнику, который рискует жизнью, чтобы увидеть, каким стало его «творение». Диккенс щадит Мэгвича, избавляя его от печальной правды: «творение» получилось неважнецким. А какова история жизни самого Мэгвича! Не кто иной, как Мэгвич, оживляет драматическое начало романа: беглый каторжник до смерти пугает мальчишку, требуя принести ему еды и напильник для ножных кандалов. Вернувшись в Лондон, Мэгвич, за которым охотятся, не только вносит свой вклад в драматическое завершение книги; он с тем же напором разрушает надежды Пипа, с каким создавал их. И не кто иной, как Мэгвич, добавляет недостающее звено к истории несостоявшегося замужества мисс Хэвишем. От него мы узнаём, кто такая Эстелла.

«Разрушенный сад» — это усадьба Сатис-Хаус, в саду которой сорняки заглушили некогда существовавшую там красоту. В зале — сгнившие остатки свадебного пирога, загаженного мышами и затянутого паутиной. Пипу (да и Эстелле тоже) никогда не избавиться от «налета» этого дома-тюрьмы. Связь с непонятным преступлением, ощущаемая юным Пипом в самые важные моменты его ухаживаний за Эстеллой, предвещает шокирующее открытие. Оказывается, Пип теснее, чем думает, связан с каторжником Абелем Мэгвичем. А когда раскрываются истинные обстоятельства, у Пипа почти пропадает желание шутить и смеяться. Даже в детстве, испытывая унижения, он не терял чувства юмора (по крайней мере, в своих воспоминаниях). Он вспоминал, как на его долю «доставались только жесткие куриные лапки и те глухие закоулки окорока, которыми свинья при жизни имела меньше всего оснований гордиться». Но стоило Пипу узнать, кто же на самом деле его благодетель, и повествование Диккенса почти утрачивает остроумие. Сюжет начинает раскручиваться все быстрее, а язык становится все проще.

Когда требовалось, Диккенс умел писать сочно и даже цветисто; в иных случаях, когда он хотел, чтобы читатель просто следовал за развитием событий, он был скуп на слова. Однако Диккенс всегда помнил о читателях. Он достаточно поздно, за несколько лет до смерти, начал выступать с публичными чтениями; тем не менее язык его произведений всегда был рассчитан на чтение вслух. Эти повторения, словно припевы в песне, эти подробные, до мелочей, описания впервые появляющегося в романе персонажа или нового места и, конечно же, обилие знаков препинания — все это сделано ради читателей. Можно сказать, что Диккенс «перехлестывает» с пунктуацией. От этого его длинные и вроде бы трудные фразы замедляют темп повествования, но становятся более удобными для чтения, словно пунктуация служит здесь сценическими ремарками (это при чтении вслух), а человек, читающий роман в выпусках, нуждается в постоянном напоминании о содержании предыдущих глав. В своих фразах Диккенс предельно четок и ясен. Он мастерски владеет знаком препинания, способным превращать короткие фразы в длинные, а длинные — делать читабельными. Этот знак — точка с запятой! Диккенс не позволяет читателю заблудиться и в то же время не хочет, чтобы читатель перескакивал через страницы. Читать Диккенса «по диагонали» вообще тяжело: вы слишком многое теряете и перестаете понимать ход событий. Диккенс специально делал каждое предложение удобочитаемым, поскольку хотел, чтобы вы прочитали каждое предложение.

Представьте, что вы пропустили эту фразу: «Замечу, кстати, что едва ли кто из ныне живущих столпов науки лучше меня знает, как болезненно действует на человеческую физиономию грубое прикосновение обручального кольца». В романе эта фраза заключена в скобки; она сказана как бы мимоходом. Пип рассказывает о том, как сестра принялась отмывать ему лицо, — ведь Пипу завтра предстояло впервые отправиться к мисс Хэвишем. Однако внимательный читатель поймет: Диккенс здесь вздыхает о тяготах собственного брака. И разве трудно представить, что тяжелые, полные унижений месяцы работы на фабрике по изготовлению сапожной ваксы найдут свое отражение в рассуждениях Пипа об отупляюще тяжелой работе в кузнице? «Дети, кто бы их ни воспитывал, ничего не ощущают так болезненно, как несправедливость». «Несправедливость» всегда оставалась для Диккенса одной из главных тем, и особую ярость в нем вызывала несправедливость к детям. Восприимчивость ребенка, соединяясь с невеселыми мыслями автора, преодолевшего пятидесятилетний рубеж и убежденного в том, что все лучшее и счастливое в его жизни уже позади, а впереди его ждет только одиночество, — этот сплав чувств владеет Пипом, который зимним вечером думает о том, что на болотах не выдержать такую ночь: «А потом я посмотрел на звезды и представил себе, как страшно, должно быть, замерзающему человеку смотреть на них и не найти в их сверкающем сонме ни сочувствия, ни поддержки».

Эти блистательные сцены, разбросанные по страницам «Больших надежд», действуют столь же завораживающе, как и характеры героев романа, и сам сюжет, заставляя склонить голову перед его простотой и величием. Диккенс был свидетелем того, как мир с пугающей быстротой двигался ко все более могущественному и менее человечному устройству; он видел, как нарастала людская алчность. «Со страстным негодованием он защищал золотую середину», — пишет Эдгар Джонсон. Диккенс верил, что для защиты человеческого достоинства необходимо сохранять и развивать в человеке личность.

К тому моменту, когда Диккенс закончил первый вариант «Больших надежд», стало сказываться неимоверное напряжение, с каким он всегда трудился. Он чувствовал себя уставшим и измотанным. Правда, ему удалось написать еще один роман — «Наш общий друг» (1864–1865). А «Тайна Эдвина Друда» осталась незавершенной… Весь последний день своей жизни Диккенс работал над этим романом. Вот последняя фраза, которую он написал: «Холодные каменные могильные плиты, положенные здесь столетья назад, стали теплыми; солнечные блики залетают в самые сумрачные мраморные уголки и трепещут там, словно крылья».[77] Затем он набросал несколько писем, в одном из которых, по свидетельству Джонсона, процитировал монаха Лоренцо, предостерегающего Ромео: «Мой сын, восторг стремительный нередко имеет и стремительный конец…»[78] Возможно, то было предчувствие. В своих романах Диккенс обожал предчувствия.

Чарльз Диккенс умер от инсульта теплым июньским вечером тысяча восемьсот семидесятого года. В момент смерти глаза его были закрыты, но на правой щеке блестела слезинка. Ему было всего пятьдесят восемь лет. Его гроб целых три дня простоял открытым в Вестминстерском аббатстве. Тысячи и тысячи людей приходили отдать последний долг тому, кто когда-то трудился за гроши в Хангерфорд-Стерз, наклеивая этикетки на коробочки с ваксой.

«Король романа» (1979)

От автора

Это предисловие к «Большим надеждам» было частично опубликовано двадцать пятого ноября тысяча девятьсот семьдесят девятого года в «Нью-Йорк таймс бук ревью» в виде очерка, озаглавленного «В защиту сентиментальности». Очерк претерпел многочисленные исправления, прежде чем стал предисловием к изданию «Больших надежд», выпущенному издательством «Бантам классик» в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году, где были напечатаны обе концовки романа. Мое предисловие сопровождает и несколько иностранных переводов «Больших надежд», оставаясь для меня самым любимым среди моей немногочисленной публицистики.

Моя любовь к творчеству Диккенса с годами ничуть не уменьшилась. Помню, как я негодовал, впервые прочитав роман Ивлина Во «Пригоршня праха». Тони Ласт — один из героев романа — отправляется в экспедицию в леса Амазонии и едва не погибает. Его спасает полубезумный человек, живущий в индейской деревне. Этот человек неграмотен, но у него от отца, служившего здесь миссионером, осталось много книг, и он очень любит слушать чтение. Бедный Тони обречен всю оставшуюся жизнь читать этому безумцу романы Диккенса. Согласно утверждениям Во, чтение Диккенса вслух было хуже смерти. Познакомившись с творчеством Во, я подумал: гораздо худшей судьбой было бы всю оставшуюся жизнь читать вслух его романы.

Мое восхищение Диккенсом доходит до крайности. Я даже позволил себе то, чего не позволял в отношении других своих любимых писателей: один из диккенсовских романов остается непрочитанным. Я приберегаю «Нашего общего друга», как говорят, «на черный день». Это последний завершенный роман Диккенса, и у меня давно возникло ощущение, что он будет последним романом, который мне захочется прочитать. Конечно же, это безумие, но я представляю себе сцену в духе девятнадцатого века: мне сообщили, что мой конец близок; я окружаю себя родными и друзьями, и у меня остается еще время, чтобы прочитать «Нашего общего друга». В конце двадцатого века эквивалентами смертного одра стали смерть от насилия и непредвиденные катастрофы. Знакомые врачи развеяли мои иллюзии по поводу того, что мне хватит времени прочитать заветный роман. Житейская мудрость советует взяться за чтение немедленно.

И все же я не тороплюсь. Мой друг и издатель Харви Гинсберг достал для меня старинные ежемесячные выпуски первого издания «Нашего общего друга» (лондонское издательство «Чепмен и Холл», 1864–1865). Боюсь, хрупкие страницы не выдержат многочисленных перелистываний, если только не листать их с особой осторожностью, совсем не так, как я листаю страницы диккенсовских романов. Однако я предусмотрительно запасся более прочными изданиями романа; «Наш общий друг» есть у меня и в вермонтском доме, и в торонтской квартире. Осталось только приступить к чтению. Пока не знаю, каким будет этот «черный день». Возможно, не столь драматичным и не связанным со смертным одром. Просто наступит такой день, и я сниму с полки единственный не прочитанный мною роман Диккенса и вспомню, что когда-то романы этого человека пробудили во мне желание стать писателем.

Предисловие к «Рождественской песни»

Ношу я цепи, что сковал при жизни.

Призрак Марли

В январе тысяча девятьсот девяностого года я вместе с труппой «Большого королевского цирка» некоторое время жил в городе Джунагадх, штат Гуджарат (это в северо-западной части Индии). Почти во всех палатках, где жили цирковые артисты и их семьи, имелись телевизоры и видеомагнитофоны. В этом небольшой индийский город ничем не отличался от мест моего привычного обитания — дома в Вермонте и квартиры в Торонто. По воскресеньям, утром, индийское телевидение показывало сериал, снятый на основе популярного индийского эпоса «Махабхарата». Всего там было девяносто три серии, каждая продолжительностью в час. При таких темпах показа история должна была завершиться (у небесных врат) к лету. Когда показывали «Махабхарату», в стране совершалось рекордное число краж, поскольку воры знали, что подавляющее большинство индийцев сейчас замерло у экранов телевизоров, забыв обо всем.

В то воскресенье я смотрел очередную серию бессмертного эпоса в палатке господина Пратапа Сингха — инспектора манежа и дрессировщика львов «Большого королевского цирка». Все места перед телевизором были заняты. Среди тех, кто не проявлял интереса к «Махабхарате», были полдюжины слонов, две дюжины львов и тигров, десяток лошадей, орда шимпанзе и не поддающиеся пересчету попугаи и собаки. Однако все сто пятьдесят членов цирковой труппы (в том числе и дюжина лилипутов) наслаждались сериалом.

В остальные дни недели цирковые акробаты и дрессировщики диких зверей смотрели по большей части видеокассеты, сопереживая чудесам и фантастическим поворотам сюжетов индийских фильмов. Сейчас «Большой королевский цирк» редко выезжает за пределы штатов Махараштра и Гуджарат, и недостаток «живых» впечатлений компенсируется за счет телевидения и кино. Фильмы, популярные в Бомбее, пользуются таким же успехом и у артистов этого цирка.

Впрочем, мой рассказ пойдет не о «Махабхарате» и особенностях индийской жизни. В то утро, когда закончилась очередная серия, я прошел на семейную кухню господина Сингха. Его жена Суми угостила меня чаем. На кухне был включен видеомагнитофон, и вдруг я услышал до боли знакомый диалог на английском языке. Кухонный телевизор был неисправен и воспроизводил только звук, однако я безошибочно узнал персонажей. Разговаривали Джейкоб Марли — умерший деловой партнер известного скряги Эбенизера Скруджа — и сам Скрудж. Это был эпизод, где Скрудж, желая сделать призраку Марли комплимент, говорит: «Ты же всегда хорошо вел свои дела, Джейкоб». В ответ Марли восклицает: «Забота о ближнем — вот что должно было стать моим делом. Общественное благо — вот к чему я должен был стремиться. Милосердие, сострадание, щедрость — вот на что я должен был направить свою деятельность. А занятия коммерцией — это лишь капля воды в безбрежном океане предначертанных нам дел!»[79] (Эта пылкая речь сопровождалась звяканьем цепей призрака.)

Мне захотелось снова посмотреть старый фильм, и я заплатил за ремонт телевизора. Это была экранизация диккенсовской «Рождественской песни» с Алистером Симом в роли Скруджа. Рядом со мной, на коврах, которыми был застлан земляной пол палатки, сидели юные индийские акробаты. Они не умели читать и писать, однако эта рождественская история захватывала их не меньше, чем наших детей. Основная идея «Рождественской песни» — перемены, произошедшие со Скруджем за одну ночь, когда этот скряга, безразличный ко всему и всем, преображается и учится «весело праздновать Рождество». Однако для маленьких акробатов Рождество было чужеземным словом — они никогда не отмечали этот праздник. Английский они понимали плохо, говорили на нем еще хуже, и тем не менее они знали и любили диккенсовскую повесть.

Двенадцатилетняя Лакшми — акробатка, умевшая замечательно ходить по канату, увидела, что меня заинтересовал фильм. Мое восхищение старой лентой она ошибочно приняла за недоумение и решила, что я не знаю содержания и не различаю, кто тут есть кто.

— Скрудж, — сказала Лакшми, показывая на старого Эбенизера. — Призрак. — Теперь ее пальчик указывал на тень Джейкоба Марли. — Дальше интересно, — добавила она.

— Я знаю эту историю, — ответил я девочке. — Она называется «Рождественская песнь».

Мои слова не произвели на Лакшми никакого впечатления. Рождество не было ее праздником.

Позже у меня состоялся разговор с Пратапом Сингхом. Помимо львов он занимался подготовкой юных акробатов. Господин Сингх тоже не праздновал Рождество.

— Дети любят эту историю про призраков, — сказал он мне, когда речь зашла о «Рождественской песни»…

Я вспоминаю разговор с ним и думаю: Чарльз Диккенс был бы доволен.

* * *

У «Рождественской песни» есть подзаголовок «Святочный рассказ с привидениями». То есть упор сделан на то, что это история о призраках. Это же подчеркивалось Диккенсом в предисловии к изданию тысяча восемьсот сорок третьего года: «Я взял на себя смелость выпустить книжечку о призраках, чтобы над миром витал призрак идеи, которая не лишит моих читателей чувства юмора, не перессорит их между собой и не заставит питать дурные чувства к этому времени года и ко мне».

Если такое предисловие недостаточно взбудоражило кого-то из читателей, Диккенс для усиления эффекта озаглавливает первую строфу «Призрак Марли» и на протяжении первых четырех абзацев напоминает, что Марли мертв. «Начать с того, что Марли был мертв» — этими словами открывается первая строфа «Рождественской песни». А кончается первый абзац новым напоминанием о смерти Марли: «Итак, старик Марли был мертв, как гвоздь в притолоке». В конце второго абзаца — очередное напоминание: «А посему да позволено мне будет повторить еще и еще раз: старик Марли был мертв, как гвоздь в притолоке». И наконец: «Не могло быть ни малейшего сомнения, что Марли мертв. Это нужно отчетливо уяснить себе, иначе не будет ничего необычайного в той истории, которую я намерен вам рассказать». Так звучат вторая и третья фразы четвертого абзаца.

Думаю, вы уловили идею. Современный редактор-минималист, вне всякого сомнения, упрекнул бы автора за обилие повторов. Однако Диккенс не страдал болезненной обидчивостью, присущей минималистам; в его прозе повторы столь же обычное явление, как и точка с запятой.

Диккенсу было свойственно и столкновение крайностей. (Он писал: «Это честное, беспристрастное, благородное приведение в соответствие вещей вроде бы несопоставимых; и хотя известны заразные свойства болезней и несчастий, ничто в мире не бывает столь заразительным и неодолимым, как смех и жизнерадостность».) Племянник Скруджа — полная противоположность старому скупцу; он искренне любит праздновать Рождество. Он говорит своему дядюшке: «Это единственные дни во всем календаре, когда люди, словно по молчаливому согласию, свободно раскрывают друг другу сердца и видят в своих ближних — даже неимущих и обездоленных — таких же людей, как они сами, бредущих одной дорогой к могиле, а не каких-то существ иной породы, которым подобает идти другим путем».

Однако Эбенизер Скрудж как раз и принадлежит к «существам иной породы». С самого начала повествования нас обдает безграничным цинизмом его сварливого характера. Мы поражаемся его неимоверной скаредности. Более того, полное отрицание всех человеческих проявлений делает его достойным соперником любого призрака. «Душевный холод заморозил изнутри старческие черты его лица», — пишет о Скрудже Диккенс. «Он всюду вносил с собой эту леденящую атмосферу. Присутствие Скруджа замораживало его контору в летний зной, и он не позволял ей оттаять ни на полградуса даже на веселых Святках». Самые отчаянные нищие не решались к нему подойти. «Даже собаки, поводыри слепцов» старались обойти Скруджа стороной. «А вы думаете, это огорчало Скруджа? Да нисколько. Он совершал свой жизненный путь, сторонясь всех, и те, кто его хорошо знал, считали, что отпугивать малейшее проявление симпатии ему даже как-то сладко». Мы с первых страниц понимаем: Эбенизер Скрудж — гнуснейший и препротивнейший тип, чего только стоит цитата: «Да будь моя воля, — негодующе продолжал Скрудж, — я бы такого олуха, который бегает и кричит: “Веселые Святки! Веселые Святки!” — сварил бы живьем вместе с начинкой для святочного пудинга, а в могилу ему вогнал кол из остролиста».

* * *

Старый Скрудж может показаться обычной карикатурой на противника Рождества, тем не менее для Диккенса алчность Скруджа вполне реальна и потому отвратительна. Диккенс ненавидел современных ему политэкономистов, в особенности — их рациональные объяснения, оправдывающие безжалостность во имя достижения цели. Его возмущало, что богатство и индустриальная мощь объявлялись в девятнадцатом веке «естественными» целями общества. Согласно рассуждениям политэкономистов, если Боб Крэтчит — клерк у Скруджа — не в состоянии содержать свою большую семью на скудное жалованье, нужно было заводить семью поменьше. Сегодня противоречия между тиранической властью Скруджа и кротостью Боба Крэтчита отмели бы как одно из диккенсовских преувеличений, но Диккенс твердо стоял на стороне Боба. Современные критики скептически отнеслись к выбору Диккенса, «густо сдобренному сентиментальностью»; чтобы направить читательские симпатии в сторону Боба Крэтчита, писатель не только наделяет клерка большой семьей, но и делает его сына Малютку Тима калекой. Зачем? Чтобы пугать призраками скептиков, подобных Скруджу.

Скрудж — это такой столп скептицизма, что поначалу он не желает верить в существование призрака Марли. («Может быть, вы вовсе не вы, а непереваренный кусок говядины, или лишняя капля горчицы, или ломтик сыра, или непрожаренная картофелина. Может быть, вы явились не из царства духов, а из духовки, почем я знаю!») И все же со Скруджем происходит разительная перемена. Уроки Рождества сделали свое дело. «Рождественская песнь» учит нас, что человек (и даже такой жестокосердный, как Эбенизер Скрудж) способен измениться. Перемена, произошедшая со Скруджем, вдохновляет тем, что этот скряга учится любить своих ближних. Говоря современным бесцветным политкорректным языком, Скрудж учится быть более заботливым. Но со Скруджем происходит более глубокая перемена, и это типично для Диккенса. Старый скупердяй поверил в существование призраков, а значит — он чудесным образом вернулся в свое детство и вернул себе детскую способность фантазировать.

Диккенсовское прославление призраков и Рождества — лишь малая часть неистребимой веры писателя в детскую невинность и волшебство. Диккенс был убежден: его взрослое воображение и значительное благосостояние, которого он достиг, обязаны сохранившейся у него связи с детством. Диккенс был популярен среди читателей современной ему Викторианской эпохи, но его произведения интересны и нынешнему поколению юных читателей. Почему? Это объясняется его удивительной способностью реалистично рассказывать о том, что многие взрослые снисходительно называют «фантазиями».

Добавлю: диккенсовская «полнота сердца» подвигла Теккерея превозносить «Рождественскую песнь» до небес. «Кто станет слушать возражения, касающиеся такой книги, как эта? — спрашивал Теккерей. — Она приносит национальную пользу, и каждый прочитавший ее сам становится добрее». Даже непреклонный Томас Карлейль был настолько потрясен «Рождественской песнью», что его (по словам жены) «охватила судорога радушия», а это явно противоречило натуре шотландского философа. Помните, как Честертон написал о Диккенсе? «Этот человек вел за собой толпы». Диккенс заставлял читателей не порывать связей с детством; это частично объясняет, почему ему удавалось вести толпы за собой.

Что касается диккенсовских призраков — они стали эмблемой и наших сочельников. «Тебя посетят еще три Духа», — сообщает Скруджу призрак Марли. Встречу с первым из них Скрудж перенес достаточно спокойно. «Скрудж увидел перед собой очень странное существо, похожее на ребенка, но еще более на старичка, видимого в какую-то сверхъестественную подзорную трубу, которая отдаляла его на такое расстояние, что он уменьшился до размеров ребенка».

Вскоре призрак представляется: «Я — Святочный Дух Прошлых Лет».

«Каких прошлых? Очень давних?» — спрашивает Скрудж.

«Нет, на твоей памяти», — отвечает Дух, вызывая у Скруджа мурашки по телу.

Дух Нынешних Святок возвращает Скруджу его же слова. Следом Дух швыряет ему его черствость, заставляя Скруджа терзаться «раскаянием и печалью». Причиной этого послужил вопрос Скруджа: он спросил Духа, будет ли жить Малютка Тим. «Я вижу пустую скамеечку возле этого нищего очага, — отвечает Дух. — И костыль, оставшийся без хозяина, но хранимый с любовью». Когда Скрудж принимается возражать, Дух опять напоминает ему некогда произнесенные им слова: «Если ему суждено умереть, пускай себе умирает и тем сократит излишек населения!»

На третью ночь перед Скруджем появляется третий гость, наиболее страшный из всех — Дух Будущих Святок. «Дух приближался — безмолвно, медленно, сурово. И когда он был совсем близко, такой мрачной таинственностью повеяло от него на Скруджа, что тот упал перед ним на колени». Этот Дух не берет в плен; Дух Будущих Святок показывает Скруджу его труп. «Вот он лежит в темном пустом доме, и нет на всем свете человека — ни мужчины, ни женщины, ни ребенка — никого, кто бы мог сказать: “Этот человек был добр ко мне, и в память того, что как-то раз он сказал мне доброе слово, я теперь позабочусь о нем”. Только кошка скребется за дверью, заслышав, как пищат за шестком крысы, пытаясь прогрызть себе лазейку. Что влечет этих тварей в убежище смерти, почему подняли они такую возню? Скрудж боялся об этом даже подумать».

Да, это рождественская история, но прежде всего — это история-предостережение. Мы и есть труп, чье лицо закрыто простыней; мы не осмеливаемся откинуть простыню, боясь увидеть на убогой кровати самих себя. («О Смерть, Смерть, холодная, жестокая, неумолимая Смерть! Воздвигни здесь свой престол и окружи себя всеми ужасами, коими ты повелеваешь, ибо здесь твои владения!») Да, это рождественская история и потому у нее счастливый конец. Но, памятуя слова призрака Марли, сказанные Скруджу, это предостерегающая история. Нам нужно срочно учиться вниманию и заботе к окружающим людям, иначе… Мы должны научиться любить друг друга, или же нас ждет смерть в полном одиночестве.

Многие из нас видели столько постановок и экранизаций «Рождественской песни», что, казалось бы, изучили ее содержание вдоль и поперек. Но когда вы в последний раз читали диккенсовские строки? Каждое Рождество обрушивает на нас новый вариант «Песни». Нам бы еще повезло, если бы единственной экранизацией, которую мы посмотрели, был фильм с замечательным Алистером Симом. А так… в один год мы морщимся от слащавого опуса в жанре вестерна, где седовласый латифундист Скрудж скучно издевается над своими коровами. На следующий — Малютка Тим ковыляет по улицам Бронкса или Бруклина, а старина Эбенизер превращается в неумолимого домовладельца, которому принадлежат местные трущобы. Через несколько лет я достаточно постарею, чтобы самому играть Скруджа в одном из бесчисленных любительских спектаклей, которые каждую зиму оживляют (а на самом деле портят) «Рождественскую песнь». Лучше оставить в стороне все эти переслащенные потуги и перечитать оригинал. А может — прочитать впервые.

Возможно, вас удивит, что настоящий, диккенсовский Скрудж ни разу не встречался и не говорил с Малюткой Тимом. Как странно! В телевизионных постановках их разговор — любимейший эпизод. Удивитесь вы и тому, что в эпилоге Диккенс, предчувствуя своих будущих клеветников и очернителей, пишет: «Кое-кто посмеивался над этим превращением, но Скрудж не обращал на них внимания — смейтесь на здоровье! Он был достаточно умен и знал, что так уж устроен мир, — всегда найдутся люди, готовые подвергнуть осмеянию доброе дело. Он понимал, что те, кто смеется, — слепы, и думал: пусть себе смеются, лишь бы не плакали! На сердце у него было весело и легко, и для него этого было вполне довольно».

«Больше он уже никогда не водил компанию с духами», — добавляет автор в завершающем абзаце.

По иронии судьбы, успех «Рождественской песни» пробудил в некоторых людях такую бесстыдную алчность, что она понравилась бы только прежнему Эбенизеру Скруджу. Диккенсу было не привыкать к плагиату. Он уже знал о существовании «Посмертных записок Пиквикианского клуба», «Никеласа Никльберри» и даже «Оливера Твисса». Но перелицовки «Рождественской песни» были более наглыми и оскорбительными. В еженедельнике «Париз иллюминейтед лайбрери» плагиат диккенсовской повести сопровождался беспардонным заявлением, что он якобы «повторно создан на основе оригинала Чарльза Диккенса». Диккенс попытался остановить публикацию, издатели-пираты выразили недоумение: когда они «повторно создавали» «Лавку древностей» и «Барнеби Раджа», он не возражал. Более того, они бахвалились тем, что «улучшили» текст «Рождественской песни». Среди их «улучшений» была и песенка Малютки Тима.

Диккенс затеял судебную тяжбу, которую проиграл. Процесс обошелся ему в семьсот фунтов, и это был горестный удар. В «Рождественской песни» он обличал алчность и призывал к искуплению вины, а в суде с писателем обращались так, будто «он не жертва, а преступник». Только читатели оставались по-прежнему ему верны.

Обращаясь к своим читателям, Чарльз Диккенс называл себя «их верным другом и слугой». Свое предисловие к изданию тысяча восемьсот сорок третьего года он сопроводил щедрым благопожеланием, выражая надежды, обращенные к его «книжечке о призраках» и читателям: «Пусть эта история витает над их домами, даря им радость». Через полторы сотни лет после создания «Рождественской песни» она продолжает витать над многими домами, в том числе и над палаткой индийского цирка. И везде она продолжает дарить радость.

А самый известный в литературе маленький калека продолжает вызывать сострадание в сердцах. «Раздался стук маленького проворного костыля», — писал Диккенс. Мы и сегодня отчетливо слышим, как Малютка Тим проворно стучит по полу своим маленьким костылем.

Предисловие к «Рождественской песни» (1993)

От автора

Несколько фрагментов этого «Предисловия» вошли в мое эссе «В защиту сентиментальности», опубликованное двадцать пятого ноября тысяча девятьсот семьдесят девятого года в «Нью-Йорк таймс бук ревью». Однако в том эссе отчетливее прослеживается начало моего предисловия к «Большим надеждам», нежели этого предисловия. Я с нескрываемым удивлением наблюдаю, как множество читателей соотносят Диккенса (и его надежды на лучшее) с Рождеством. Читая «Рождественскую песнь», мы рукоплещем диккенсовской доброте, щедрости, вере в наше чувство собственного достоинства. Но стоит пройти Рождеству, и эти же диккенсовские качества заставляют нас обвинять писателя в сентиментальности. Между тем все то, о чем Диккенс писал в «Рождественской песни», можно найти и в других его романах. Но сегодня Диккенса в мире любят именно за «Рождественскую песнь», тогда как «другие его романы» читаются не столь широко.

Мое предисловие к «Рождественской песни» (в несколько ином виде) было напечатано двадцать четвертого декабря тысяча девятьсот девяносто третьего года в «Глоб энд мейл» под заголовком «Их верный друг и слуга»; в его нынешнем виде оно печаталось как предисловие к диккенсовской повести, изданной «Модерн лайбрери» в девяносто пятом году.

Более ста пятидесяти лет назад Диккенс впервые выступил с публичным чтением «Рождественской песни». Это было на третий день Рождества. Собралось две тысячи человек, слушавших писателя с большим вниманием и часто прерывавших чтение аплодисментами. Чтение продолжалось три часа. В дальнейшем Диккенс еще не раз публично читал «Рождественскую песнь», но сокращал чтение до двух часов. После успеха первого выступления, через три дня он снова читал «Рождественскую песнь». Теперь его слушали уже две с половиной тысячи человек, в основном — трудящийся люд. Диккенс обратился к ним с просьбой, чтобы они и впредь приходили на его чтения. Он всегда считал простых людей своими лучшими слушателями.

«Они ничего не упускали, все правильно понимали, внимательно следили за сюжетом, смеялись и плакали, — пишет Диккенс, — и [они] вдохновили меня до такой степени, что я чувствовал: еще немного, и мы все во плоти вознесемся на небеса». Читаешь эти слова и жалеешь, что тебя там не было.

Диккенс настаивал, чтобы стоимость экземпляра «Рождественской песни» не поднималась выше пяти шиллингов — он заботился о доступности своей повести для возможно более широкой читательской аудитории. Как видим, здесь его беспокойство оказалось напрасным.

Гюнтер Грасс: король торговцев игрушками

В творчестве Гюнтера Грасса и поныне сохраняется юношеская неугомонность и порывистость. Сам он поражает отсутствием самоуспокоенности и всплесками энергии. Думаю, в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году все эти качества понравились немецким писателям из «Группы 47», присудившим Грассу премию за его первый роман «Жестяной барабан». За двадцать с лишним лет, прошедших со времени публикации, Грасс не превзошел своего первенца. «Die Blechtrommel», как он называется по-немецки, по-прежнему остается величайшим романом ныне здравствующего автора. В дальнейшем Грасс написал более четырнадцати книг, однако все они уступают «Жестяному барабану». Но что важнее — писатель не ограничился попытками превзойти свой первый роман. Он позволил себе смотреть на мир глазами пытливого человека, странствующего по свету. В свои пятьдесят четыре он сохранил стиль, с которым вошел в литературу, сохранил узнаваемость писательского языка. А когда Грасс написал «Жестяной барабан», ему был всего тридцать один год.

Одна из причин неувядающей молодости Грасса в том, что он не ставит видимых запретов ни своему неукротимому воображению, ни своим практическим делам в сфере политики. В тысяча девятьсот шестьдесят девятом году он написал почти сотню предвыборных речей для Вилли Брандта.[80] Его интерес к истории вылился в небольшой по объему, но очень насыщенный роман «Встреча в Тельгте», события которого разворачиваются в тысяча шестьсот сорок седьмом году — накануне окончания Тридцатилетней войны. Затем последовал большой, полный размышлений роман «Камбала». Там события начинаются еще в каменном веке и приводят читателя в наше время, где говорящая рыба (самец камбалы) предстает перед неким «Женским трибуналом», обвиняющим его в мужском шовинизме.

К радости читателей, Грасс не приобрел ни малейшего признака литературной отстраненности или интеллектуальной помпезности. Он находится в постоянном движении, бывая то предельно серьезным, то неутомимо шутливым. Грасс, пожалуй, — один из самых эксцентричных писателей современности. И писатели самобытные, такие как Габриэль Гарсиа Маркес, и писатели весьма традиционные, вроде Ежи Косинского,[81] образно говоря, «осенены» способностью, которой Грасс владеет лучше, чем кто-либо: на вполне реальном историческом ландшафте он создает героев, которые крупнее жизни и в то же время настолько яркие, что противопоставляют авторитету истории более значительный авторитет — неуемное воображение Грасса. Он не искажает историю, он превосходит ее своим воображением.

Возможно, когда-нибудь Грасс сбавит темп и напишет предисловие к собственному роману: либо к новому (если почувствует себя достаточно старым), либо (если у него хватит терпения оглянуться на прошлое) к старому; возможно — к очередному изданию «Жестяного барабана» или к менее популярным и более трудным для восприятия романам «Под местным наркозом», «Из дневника улитки» или «Собачьи годы». (Последний представляет собой пространный роман-одиссею, действие которого разворачивается в Германии военных и послевоенных лет. Этот роман неудачно сравнили с «Жестяным барабаном», что сказалось на его популярности.) Но пока такое время не наступило, пока у Грасса не возникло желания притормозить свое стремительное движение вперед и угомониться, углубившись в раздумья о былом, у нас нет лучшего общего предисловия к методам его гения, чем роман «Роды из головы».[82]

Роман был написан в конце тысяча девятьсот семьдесят девятого года, вскоре после возвращения Грасса из Китая, куда он ездил вместе с режиссером фильма «Жестяной барабан» Фолькером Шлёндорфом. Это первый роман, где писатель затрагивает тему политики. Роман «Роды из головы» увидел свет незадолго до выборов тысяча девятьсот восьмидесятого года, когда социал-демократ Гельмут Шмидт (в этой партии состоит и Грасс) победил христианского демократа, премьер-министра земли Бавария Франца Йозефа Штрауса. Это еще и творческие раздумья о фильме, который Грасс так и не сделал (с Шлёндорфом). В основе сюжета — история вымышленной немецкой супружеской пары, отправляющей в Азию посмотреть на тамошнюю жизнь. Вместе с собой супруги везут ворох политических и личных проблем — от угрозы перенаселения до своих сомнений насчет того, обзаводиться им потомством или нет. Предпосылкой этой небольшой по объему и внешне такой невинной книги является то, что Грасс называет «спекулятивным перевертышем».

«Что, если бы в современном мире жило девятьсот пятьдесят миллионов немцев, а население Китая уменьшилось бы до восьмидесяти миллионов — до нынешнего населения обеих частей Германии? — спрашивает Грасс и тут же задает новый лукавый вопрос: — Сумел бы мир это вынести?»

Заглавие книги и будущего фильма намекает на греческий миф о боге Зевсе, «из чьей головы родилась богиня Афина, — парадокс, который и по сей день “оплодотворяет” мужские мозги». Подзаголовок — «Немцы вымирают» — взят из речей Франца Йозефа Штрауса. Эти пугающие слова имели своей целью посеять среди немцев беспокойство и заставить задуматься над тем, что другие страны, не озабоченные вопросами планирования семьи, в конечном итоге задавят Германию численным превосходством.

«А поскольку страх в Германии, — пишет Грасс, — всегда быстро завоевывал обширные пространства и плодился быстрее, чем плодятся китайцы, этот страх порождал паникеров-политиков с паникерской программой». Предвыборные ухищрения политиков правого крыла и поездка в Китай позволили Грассу сравнить моральные и политические проблемы разных стран. В беднейших странах, несмотря на голод, население быстро растет, тогда как благополучная немецкая пара терзается вопросом: иметь или не иметь детей. Язык романа похож на язык дневника или путевого журнала (чего не скажешь о языке последующих романов Грасса). Своим воображением Грасс создает молодую немецкую пару и придумывает их поездку в Азию (накануне выборов в Германии, в которых они затем примут добровольное и сознательное участие).

За обманчивой простотой повествования Грасс прячет неразрешимые и непреодолимые сложности. О некоторых из них пишет он своим ярким, красочным языком. «Супружеская пара, будто сошедшая со страниц какой-нибудь немецкой книжки с картинками» — так характеризует Грасс придуманную им супружескую пару. Его зовут Харм, ее — Дёрте. «У них есть кошка, но до сих пор нет детей». (Супруги познакомились во время сидячей демонстрации против войны по Вьетнаме.) Они серьезны и обладают развитым политическим сознанием. Дёрте по своим убеждениям тяготеет к свободным демократам, Харм читает лекции о третьем мире на встречах социал-демократов. Одна из целей их азиатского путешествия — Китай. Они — немецкие школьные учителя, путешествующие для расширения кругозора, чтобы получше узнать мир и составить о нем собственное мнение. Вопрос о ребенке (иметь или не иметь) — не дает им покоя, возникая в личной и политической плоскостях. «Ребенок присутствует всегда. Бродят ли они по торговому центру “Гольштейн” в Итцехо, стоят ли на дамбе, перерезающей Эльбу в Брокдорфе, лежат ли на своем двуспальном матрасе или выбирают подержанную машину, — ребенок всегда участвует в их разговоре. Он таращит глазенки на детские наряды, норовит выползти на пляж берега Эльбы. В период овуляции он с надеждой ждет животворной капельки, которая позволит ему появиться на свет, а в остальное время требует, чтобы двери в машине имели замки, недоступные для детских ручонок. Но супруги так и не идут дальше стадии “что, если” и “давай представим”. Поэтому они периодически привозят в свою квартиру мать Харма (в качестве суррогатного ребенка) и потом возвращают ее в дом престарелых. Все эти “что, если” продолжаются до тех пор, пока какое-нибудь событие позднего утра не обрывает привычный своим однообразием диалог супругов».

Как и великое множество мотивов в творчестве Грасса, дилемма этой пары возникает снова и снова; она повторяется, словно припев, усложняется, порою превращается в элегию, а иногда — в насмешку. Поскольку книга задумана наподобие сценария будущего фильма, у Грасса есть возможность визуализировать нерешительность супругов. Он делает это со своей характерной иронией, не лишенной сопереживания. «На этот раз Дёрте смеется несколько громче обычного. И вдруг, совершенно неожиданно, занимает противоположную точку зрения. “Но я хочу ребенка. Я хочу ребенка! Хочу забеременеть, растолстеть, округлиться. Хочу, чтобы глаза у меня стали как у коровы. И мычать хочу. Слышишь? Му-у! И на этот раз, мой дорогой Харм, отец моего запланированного ребенка, мы с тобой не свернем дело через пару месяцев. Так помоги же мне. Как только мы усядемся в самолет… я брошу принимать таблетки!”»

«Примерные указания для режиссера: оба смеются. Но поскольку камера по-прежнему направлена на них, они не только смеются. Они хватаются друг за друга, шумно возятся, стягивают друг с друга джинсы и “трахаются” (слова Харма) или “пихаются” (слова Дёрте). Это происходит на дамбе, под открытым небом, среди коров и овец. Возможно, их видят несколько охранников на стройплощадке будущей атомной электростанции в Брокдорфе, но больше никто. Затем над ними проносятся низко летящие истребители. (“Насрать мне на НАТО!” — томно стонет Дёрте.) Вдали видны корабли на Эльбе; время прилива».

«Заметка в блокноте, побывавшем со мною в Азии и вернувшемся домой: “Незадолго до приземления в Бомбее или Бангкоке, — когда они позавтракали, — Дёрте глотает противозачаточную таблетку. Харм, притворяющийся спящим, видит это и принимает как неизбежность судьбы”».

В полотно будущего киносценария Грасс вплетает реальные эпизоды своей поездки в Азию с Шлёндорфом. «В каждом городе, где мы останавливались, я читал простые главы из “Камбалы” — о том, как Аманда Войке познакомила Пруссию с картошкой». В уме каждого крупного романиста все события взаимосвязаны. По мнению Грасса, история еды «очень актуальна д ля современной Азии». Грасс не только отличный писатель, но и, как говорят, недурной повар. Поэтому он отводит пище (в данном случае — немецкой ливерной колбасе) почетную роль побочной сюжетной линии. «Сюжетообразующая колбаса» — вполне справедливое название. Харм и Дёрте везут с собой целый килограмм ливерной колбасы. Этот типично немецкий подарок предназначается для какого-то дальнего родственника друга их друзей, живущего вроде бы где-то на Яве и готового отдать половину тамошнего мира за ливерную колбасу из «фатерланда».

Итак, наши немецкие туристы добросовестно таскают с собой эту колбасу — подарок, который им так и не удается вручить. Им приходится жить в жарких номерах, где нет холодильников. Колбаса усыхает, покрывается зеленой плесенью. Качество ее становится все более сомнительным. Но супруги, пообещавшие исполнить просьбу, аккуратно упаковывают несчастную колбасу и везут дальше. Человека, которому предназначался подарок, они так и не находят, и колбаса возвращается в Германию — в заметно худшем состоянии, нежели привезшие ее супруги. Эта неврученная колбаса перекликается с невыполненным обещанием Дёрте. В конце романа Харм и Дёрте по-прежнему терзаются вопросом: иметь им детей или нет. «Даже в Китае, — поддразнивает их Грасс, — они не найдут ответа на этот вопрос». (Вопрос далеко не прост.)

Грассу свойственно смеяться над своими героями, но в его голосе всегда ощущается симпатия к ним. Роман «Роды из головы» — не исключение. Помимо мастерски выстроенной побочной сюжетной линии с ливерной колбасой Грасс даже в этом небольшом романе проявляет внимание к мелочам — признак писательской добросовестности. На «широком песчаном пляже… черепаха, выброшенная на берег, становится фотоснимком». В селении пять тысяч жителей, из которых три тысячи — дети («изъеденные червями, явно больные телом и с признаками глазных болезней. Они не попрошайничают, не смеются и не играют; они лишь тихо занимают собой значительный кусок пространства»).

Грасс сообщает: заполняя анкеты, там, где требовалось указать профессию, он честно ставил «писатель». Профессия, уходящая своими корнями к началу мира, если мир действительно имел начало. Прекрасная, опасная, самонадеянная, сомнительная профессия, заслужившая немало самых разных эпитетов. Восточногерманский «аппаратчик», китайский «красный охранник» или Геббельс, когда был жив, могли бы сказать то же, что год назад сказал Франц Йозеф Штраус. Перейдя с парламентского на простой немецкий язык, он назвал писателей «крысами и мясными мухами».

О себе и Шлёндорфе Грасс замечает: «За что мы пили? Поскольку часто одним бокалом дело не ограничивалось, мы пили за противоречия, за постоянно оспариваемую истину; естественно, мы пили за здоровье людей (кем бы они ни были) и за белоснежные листы бумаги, требующие, чтобы их поскорее заполнили словами. И за себя — крыс и мясных мух — мы тоже пили».

Грасс называет себя «ребячливым, как большинство писателей». Возможно, потому-то у него и сохраняется желание проказничать. Однако он вполне серьезен, ибо есть вещи, известные только по-настоящему серьезным людям; в частности — уверенность, что неистребимая ребячливость способна проистекать только от величайшей серьезности. В «Камбале» он пишет: «Сказки лишь ненадолго умолкают либо, окончившись, начинаются снова. И каждый раз, уже иными словами, они рассказывают правду». А в романе «Роды из головы» он заставляет самолет, на котором летели Харм и Дёрте, «кружить над Бомбеем, не получая разрешения на посадку, поскольку я забыл добавить кое-что, записанное у меня на отдельных бумажках, о чем нужно было серьезно подумать перед взлетом: будущее».

Относительно нашего будущего Грасс проявляет разумную осторожность. Он даже допускает мысль, что немцы могут вымереть. «И разве не существует такой возможности, что немецкая культура (включая и литературу) будет оценена как цельное и многогранное явление только после вымирания немцев?» Хотя Грасса приятно и весело читать, он никогда не бывает настолько неуверенным, чтобы прибегать к вежливости.

(Оценивая творчество Селина,[83] Курт Воннегут писал: «Он обладал самым скверным вкусом, какой только возможен… похоже, он не понимал, что величие литературы во многом объяснялось аристократической сдержанностью и обостренным чувством собственного достоинства… он создал более высокий и более ужасающий порядок литературной правды, игнорируя увечный лексикон леди и джентльменов, вместо которого использовал более понятный язык пронырливых и смышленых уличных мальчишек, то и дело получающих от жизни тумаки. Каждый писатель у него в долгу… никакой честный писатель… больше никогда не захочет снова стать вежливым».)

Грасс тоже умеет быть жестким. Вот как он пишет о Дёрте: «Теперь она хочет ребенка. “На этот раз — решено!” — заявляет она, ступая на цыпочках по дорожкам религиозного мировоззрения. Вместе с женщинами острова Бали она ставит украшенные цветами чашечки риса в храмах под священными деревьями, посещая каждый храм, который положено посетить белой женщине, желающей забеременеть». Одновременно она перестает заниматься сексом с Хармом. («Я пока еще не подошла к той стадии».)

А вот его слова об ограниченности киноискусства: «Никакими средствами кино не передать, что в пещере воняет».

Или взять оценку Грасса, данную им поколению Харма и Дёрте — моему поколению студентов-бунтарей: «Они обнаружили, что увязли по колено в потреблении-во-имя-процветания и безрадостном сексе, но время студенческих протестов запечатлелось в их мозгах. У них сохранились слова и понятия тех лет, сохранились как альтернатива, как то, что в любое время, в сидячем или лежачем положении, можно повторить».

А вот что он пишет обо всех нас: «Наши комплексы и неврозы — предметы массового производства».

Грасс писал в семьдесят девятом году: «Претенденты на роль “великого фюрера” не переведутся. Фанатичный проповедник в Вашингтоне и его престарелый, больной и недалекий коллега в Москве[84] позволяют другим решать за них то, что впоследствии они объявят миру как свои решения. Естественно, у нас по-прежнему есть (в качестве торговых марок спасения) старый добрый капитализм и старый добрый коммунизм, однако вследствие искренней и непрекращающейся вражды обеих систем они становятся все более схожими… два злых старика, которых мы вынуждены любить, поскольку навязываемая нам любовь не допускает пренебрежительного отношения к себе».

«Вот так мы безутешно, ощупью, бредем в новое столетие. В школьных сочинениях и первых романах молодых писателей мрак соперничает с мраком».

Но и в мрачных ощущениях Грасса не покидает остроумие, поднимая их на иной уровень: «Я предлагаю моему восточному соседу-диктатору:[85] давайте каждые десять лет меняться политическим устройством наших стран. Тогда, сообразно принципу компенсации, Германская Демократическая Республика получит возможность передохнуть под властью капитализма, а Федеративная Республика Германия — сбросить жирок под властью коммунизма».

«Как бы Сизиф отреагировал на оруэлловское десятилетие?» — спрашивает Грасс.

Самому Оруэллу он пишет: «Нет, дорогой Джордж, это не было бы так плохо, или это было бы плохо, но совершенно по-иному, а в некоторых отношениях даже несколько хуже».

Рассуждая о Сизифе, Грасс задается вопросом: «Каков мой камень? Нагромождение слов на слова? Книга, за которой следует новая книга, а за той — еще одна?.. Или любовь со всеми ее эпилептическими припадками?» (По мнению Грасса, его камень — это «добрый попутчик».)

Роман «Роды из головы» вкратце касается и ранних произведений Грасса. «Ошибочно думать, будто “Кошка и мышь” — это повторное переживание моих школьных горестей, предпринятое с целью освободиться от их подсознательного груза. Мне было бы грех жаловаться на недостаток учителей. Я просто не мог писать о них иначе. В этом романе фройляйн Шполленхаэур пытается учить Оскара; в “Собачьих годах” учитель Брунис без конца принимает капли от кашля; в романе “Под местным наркозом” учитель Старуш страдает от головных болей; Герман Отт в романе “Из дневника улитки” остается учителем, даже когда его запихивают в погреб; даже Камбала оказывается педагогом, а тут еще эти двое из Гольштейна…» По словам Грасса, Дёрте и Харм решили стать школьными учителями «из лучших побуждений». Но почему писатель столь недружелюбно настроен к учителям? Потому что «мои взрослеющие дети день за днем приносят домой атмосферу школы: передающуюся из поколения в поколение неистребимую скуку уроков, суету вокруг отметок, поиски смысла, метания то влево, то вправо, душное зловоние, в котором гибнет каждое дуновение свежего ветра!»

При своем небольшом объеме роман «Роды из головы» весьма насыщен по содержанию. Грасс пишет: «В нашей стране все зациклились на росте. Мы вечно не удовлетворены. Для нас никогда не бывает достаточно. Нам всегда хочется большего. Если что-то существует лишь на бумаге, мы торопимся воплотить это в реальности. Даже во сне мы что-то производим. Мы делаем все, что осуществимо. А для нас осуществимо все мыслимое».

Не обходит Грасс и типично немецкий вопрос — разделение Германии на восточную и западную. Он говорит: «Только литература (с ее внутренней “подкладкой”: историей, мифами, чувством вины и прочими реликтами) перекидывает мост между двумя государствами, которые с отменной угрюмостью отсекли себя друг от друга». Все это мы находим в каждом романе Грасса, и ко всем им применимы его слова: «Только литература». Его дар рассказчика необычайно прозорлив и естествен. Если он не преувеличивает, если он действительно не имел недостатка в учителях, то он ведь и сам не перестает быть учителем. В «Камбале» — истории, которая рассказывалась, пока «толкли желуди, ощипывали гусей и чистили картошку», — Грасс не скрывает своего раздражения, ополчаясь на мир глупцов, чьи сердца не пронять литературой. «Сколько понаписано об искусстве рассказывать. Люди хотят услышать правду. А когда слышат ее, то заявляют: “Все это выдумки”. Или с усмешкой бросают: “Он вам еще и не такое наплетет!”»

В романе «Под местным наркозом» усердный студент Шербаум, пытаясь пронять совесть берлинцев, поджигает свою любимую таксу. Он с грустной правдивостью замечает, что люди скорее откликаются на страдания животных, нежели таких же, как они, людей. Создавая образ Шербаума, Грасс, возможно, думал о немецком радикале, бывшем студенческом лидере и бунтаре Руди Дучке. Как и Харм с Дёрте, Дучке — «революционер из немецкой книжки с картинками». (В тысяча девятьсот семьдесят девятом году с этим человеком случился эпилептический припадок в ванной и он захлебнулся.) «Что меня печалит в нем? — спрашивает Грасс. — Податливость своим желаниям. Стремительная потеря идей. Воззрения, выродившиеся до книжонок в мягких обложках».

Дучке погиб, когда ему было тридцать девять лет (столько же, сколько мне на момент написания этого эссе). «Редко встретишь столь быстро выдохшееся поколение, — пишет Грасс. — Либо они ломают себе шеи, либо перестают рисковать». Очень верные слова: мы принадлежим к поколению быстро выдохшихся.

«Роды из головы» не являются литературным «самоцветом» наподобие «Кошки и мыши». Тот маленький роман — воистину драгоценный камень, как и «Жестяной барабан» — победоносная заявка о себе. «Кошка и мышь» — великолепный роман, с которого можно начать знакомство с творчеством Грасса-романиста. Однако во всех работах Грасса, будь то художественная литература, публицистика, речи для политиков или киносценарий, мы находим неувядаемую честность. Такую честность британский писатель и критик В. С. Притчетт назвал фундаментальной особенностью русских писателей девятнадцатого века («призыв обнажить грудь и заявить о своих твердых убеждениях»), Притчетт напоминает нам о Тургеневе, убежденном, что «искусство не должно взваливать на себя все цели», что «без искусства люди едва ли захотят жить на земле» и что «искусство всегда будет жить вместе с человеком его реальной жизнью». Во всем, что пишет Грасс, он следует этому тургеневскому принципу.

В тысяча девятьсот двадцатом году, за семь лет до рождения Грасса, Джозеф Конрад писал в своем предисловии к «Тайному агенту» (опубликованному через двенадцать лет): «Я всегда имел склонность оправдывать свои действия. Не защищать. Оправдывать. Не настаивать, что я был прав, но просто объяснять, что в глубине моих побуждений не было ни извращенных намерений, ни тайного пренебрежения к естественным чувствам людей».

Подобно Конраду, Грасс потакает собственной «склонности оправдывать» свои действия и свое творчество. Однако Конраду было совершенно незачем завершать свое предисловие, утверждая, что «никогда не намеревался беззастенчиво шокировать чувства людей». Конечно же, ничего такого он не делал. Но у брезгливых второсортных критиков сделалось модой обвинять писателей в беззастенчивости.

Сегодня писателям необходимо быть более толстокожими, чем Конрад, более невосприимчивыми к морализаторским выпадам, облаченным в интеллектуальные одежды… хотя такое удается не всем. «Мы все носим раны, — отметил как-то Томас Манн. — Похвала — успокоительный, если не сказать, целительный бальзам для них». А вот что он пишет дальше: «Тем не менее, если мне позволительно судить по своему опыту, наша восприимчивость к похвале не имеет ничего общего с нашей уязвимостью перед нескрываемым презрением и язвительным издевательством. Каким бы глупым ни было это издевательство, какой бы личной злобой оно ни питалось, подобное проявление враждебности задевает нас куда глубже и имеет куда более продолжительное действие, нежели противоположные чувства. А вот это очень глупо, поскольку враги, конечно же, являются необходимыми спутниками любой полноценной жизни, убедительным доказательством ее силы».

Как и у Манна, у Грасса всегда присутствует литературная уверенность в себе. Похоже, он с самого рождения знал: любое насилие, совершаемое по ходу действия романа и способствующее раскрытию правды, не останется безнаказанным. В «Жестяном барабане», когда силы нацизма доводят торговца игрушками, еврея Сигизмунда Маркуса до самоубийства, маленький Оскар Матцерат понимает, что видел последний в своей жизни жестяной барабан. Мальчик скорбит: по бедному герру Маркусу, по себе, по Германии, которой предстоит жить с вечным чувством вины перед евреями. Оскар говорит: «Жил когда-то торговец игрушками, и звали его Маркус. А потом он ушел из этого мира и все игрушки, какие были в этом мире, забрал с собой».

Тем, кому будет трудно читать «Камбалу» и «Встречу в Тельгте», «Роды из головы» покажутся теплее, привлекательнее и доступнее. Для закаленных поклонников Грасса — тех из нас, кто вытерпел (и искренне полюбил) все его «крайности», — «Роды из головы» будут чем-то вроде письма от друга, новой встречей с его звонким голосом и привычным ходом мыслей. Ну а для тех, кто вообще не читал Грасса (если такие есть), кто привык ходить в кино и знаком с «Жестяным барабаном» только по великолепному фильму Фолькера Шлёндорфа, роман о немецкой парочке станет удобной, мудрой и веселой отправной точкой. Своеобразным портретом писателя Грасса, заполняющего свой дневник и приводящего в порядок свою писательскую мастерскую.

Некоторые читатели находят, что произведение в форме дневника открывает доступ к разуму писателя, поскольку обнажает некоторые стороны, какие редко встретишь на страницах романа (чаще эти стороны скрываются). Лично я все же рекомендую начинать знакомство с творчеством Грасса с романа «Кошка и мышь», однако «Роды из головы» — роман занимательный в широком смысле слова; он способен удовлетворить вкусы самых рьяных и требовательных поклонников Грасса и заинтересовать тех, кто впервые взял в руки произведение этого писателя. Но к какой бы категории вы ни принадлежали, сегодня вас нельзя считать начитанными людьми, если вы не читали его романов. Гюнтер Грасс — самый сильный и многогранный из ныне здравствующих писателей.

«Гюнтер Грасс: король торговцев игрушками» (1982)

От автора

Впервые это эссе было опубликовано в журнале «Сэтердей ревью» в марте восемьдесят второго года. Через десять лет я представлял Грасса аудитории нью-йоркского поэтического клуба «“Y” на 92-й улице». В тот вечер состоялось публичное чтение отрывков из его романа «Зов жабы». Грасс читал по-немецки, а я следом — английский перевод. Часть моих заметок, сделанных по горячим следам того устного представления, явились полезным дополнением к тому, что я написал тринадцать лет назад.

В тот вечер в Нью-Йорке я говорил о необходимости понять одну особенность творчества Гюнтера Грасса. За ним давно закрепилась репутация писателя, говорящего немцам то, что они не хотят слышать. Вполне понятно, что многие немцы настроены к нему недружественно. Когда в романе «Жестяной барабан» Грасс очень жестко высмеивал Германию времен Третьего рейха, многие немцы смеялись вместе с ним. Но когда Грасс очень жестко высмеивает современную Германию, число желающих смеяться немцев заметно уменьшается.

Я знаю это не понаслышке. В начале октября тысяча девятьсот девяностого года я был на Франкфуртской книжной ярмарке и вместе с Грассом участвовал в дурацком телевизионном шоу. Третьего октября, когда Германия вновь стала единой, я лежал в постели в номере франкфуртской гостиницы и смотрел телевизор. (Тогда я еще не знал, что ровно через год у меня родится сын Эверетт; как раз в первую годовщину этого исторического события.) В Бонне и Берлине немцы пели всенародно одобренные слова гимна — официального гимна Федеративной Республики: «Einigkeit und Recht und Freiheit für deutsche Vaterland».[86] Я попросил жену выключить телевизор, а не то, чего доброго, я буду петь эти слова во сне. Время уже перевалило за полночь. Где-то через час я проснулся в темноте, услышав другие слова (весьма знакомые), распеваемые на ту же мелодию.

— Я думал, ты все-таки выключила телевизор, — сказал я Дженет.

— Я и выключила, — ответила жена.

Телевизор не включился сам собой. Но на улицах Франкфурта, даже под окнами отеля, какие-то консервативно настроенные остолопы и откровенные придурки горланили: «Deutschland, Deutschland über alles».[87]

Утром я отправился в книжный магазин, где мне предстояло раздавать автографы. Продавца шокировала свастика, намалеванная на витрине краской из баллончика.

— Это еще ничего не значит, — говорил мне продавец. — Они просто вандалы.

Но как это в Германии свастика могла ничего не значить?

В дурацком ярмарочном телешоу участвовали трое литераторов: Грасс, я и русский поэт Евгений Евтушенко. Из всех троих господин Евтушенко выглядел наиболее странно: он явился в оранжевом кожаном костюме и американских ковбойских сапогах такого же цвета. Помню, говорил он тоже весьма странные вещи. Евтушенко одобрял объединение Германии, поскольку видел, какое множество людей рады этому событию. Однако Грасс не торопился радоваться. То, о чем он сказал, было принято гораздо холоднее панегириков Евтушенко. Ни ведущий, ни телезрители не хотели слышать, чем это опечален герр Грасс. Они и так знали.

Еще до выступления на телешоу Грасс предостерегал против слишком поспешного объединения Германии. Если оно произойдет стремительно, без последовательных и тщательно продуманных переходных стадий, это чревато выступлениями против «чужаков» и вспышками правого экстремизма. Грасс весьма мудро спрашивал о том, какими средствами власти будут потом преодолевать вполне понятную горечь и разочарование жителей бывшей ГДР, а ведь их — семнадцать миллионов. По сути, он призывал: «Сбавьте темп!»

Честно говоря, я ожидал от Грасса такой точки зрения и согласился с ним. Он всегда говорил, что незачем придавать чересчур большое значение холокосту. Грасс отнюдь не пытался упростить или опошлить события прошлого; он говорил о недопустимости излишне муссировать эту трагедию. Что же касается его предсказаний о последствиях поспешного объединения Германии… во многом он оказался прав. Однако сбывшееся предсказание тяжелых и тревожных событий, выпавших на долю новой Германии, не обрадовало писателя. Не были счастливы и критики Грасса внутри страны. На обложке одного из недавних номеров журнала «Шпигель» от двадцать первого августа девяносто пятого года была помещена фотография Марселя Райх-Раницкого — престарелого тирана от литературы, но признанного и почитаемого в Германии критика. Он был запечатлен разрывающим пополам только что вышедший роман Грасса. Кажется, он там пробивает книгу своей лысой головой. Кто-то решит, что немцы восприимчивы к подобному символическому уничтожению книги, разорванной в буквальном смысле слова. (Или рвать книги — это политкорректная замена их сожжения?) По крайней мере, Грасс оказался восприимчивым к опубликованному снимку: он отозвал свое интервью, которое незадолго до этого дал журналу.

Для меня публичное действо известного немецкого критика — заурядная нелепица, однако здесь я ощущаю необходимость объяснить американским читателям кое-какие существенные отличия немецкой литературной культуры от нашей. Наша литературная культура сравнительно молода и ограничивается собственными рамками. Наши писатели не оказывают политического влияния на общество. Приятным следствием незначительной общественной роли писателей в США является еще менее значительная роль литературных критиков в нашем обществе. (Вы только представьте себе физиономию какого-нибудь критика на обложке «Тайм» или «Ньюсуик»!) А вот в немецком обществе писатели и критики по-настоящему значимы и вдобавок обладают политическим влиянием. И результат (пусть даже временный), которого может добиться это крикливое, помпезное недоразумение по имени Райх-Раницкий, влияет на немецкое общество почти так же, как на наше общество влияет творчество Гюнтера Грасса.

Если бы Вуди Аллен вдруг захотел рассказать нам, почему он против поспешного объединения Германии, появился бы его снимок на обложке «Пипл»? Пригласили бы его на программу «60 минут»? У нас Вуди Аллен — один из оригинальнейших режиссеров; я бы с удовольствием послушал его воззрения на объединение Германии и еще на очень и очень многое, связанное с его творчеством. Но в нашей культуре единственным событием, вызвавшим появление мистера Аллена на обложках журналов, стала мелодрама его бракоразводного процесса с Мией Фэрроу.

Необходимо помнить: все, что писатели говорят (и не только о своем творчестве), в Европе вызывает намного больший интерес, чем у нас. Поэтому немцев предельно интересует все, о чем говорит Гюнтер Грасс. А он критически высказывается не только о Германии. В восемьдесят втором году, после поездки в Никарагуа, Грасс заявил: он шокирован, что Соединенные Штаты являются союзником этой страны. Он задал провокационный вопрос: «Насколько же должна обеднеть страна, чтобы более не представлять угрозу для правительства Соединенных Штатов?»

Впервые этот материал появился в «Цайт», а затем вошел в сборник его эссе, озаглавленный «О писательстве и политике». Туда же вошло его эссе «Что нам сказать нашим детям?» В нем Грасс пишет о вине лютеранской и католической церквей Германии за их безразличие к судьбе евреев во времена нацизма.

«В Данциге,[88] — пишет Грасс, — епископы обеих церквей равнодушно отворачивались или делали вид, что ничего не замечают, когда в ноябре 1938 года запылали синагоги в Лангфуре[89] и Цоппоте[90] и штурмовики из 96-го отряда СА начали терроризировать охваченную страхом еврейскую общину. В то время мне было одиннадцать лет. Я был верующим католиком и одновременно входил в местное отделение гитлерюгенда. Церковь Святого Сердца, которую я посещал, находилась в десяти минутах ходьбы от лангфурской синагоги. С самого начала войны я не слышал ни одной молитвы о преследуемых евреях, зато не прекращались молитвы о победе немецких армий и о здравии… Адольфа Гитлера. Вместе со взрослыми я тоже бубнил эти молитвы. Отдельные группы лютеран и католиков проявили исключительное мужество, сопротивляясь нацизму, но трусость лютеранской и католической церквей сделала их молчаливыми пособницами».

«Ни в одной телепередаче вы не услышите ни слова об этом. Многостороннее моральное банкротство христианского Запада само по себе не потрясет души, не вызовет в них ужас и не приведет к искупительным действиям. Что нам сказать нашим детям? Внимательно присмотритесь к лицемерам. Не верьте их кротким улыбкам. Бойтесь их благословения».

Гюнтер Грасс четко следует этим словам и в своем творчестве, и в своих мужественных, зачастую непопулярных политических действиях. Он постоянно выступает против «многостороннего морального банкротства христианского Запада». Грасс не ограничивается критикой Запада и Востока и паникерских настроений правого крыла; он наносит удары и по безответственности «новых левых». Неудивительно, что он нажил себе врагов среди писателей, весьма популярных у полемистов и политиков, отличающихся цинизмом и равнодушием. Как и стоило ожидать, критики Грасса сетовали, что писатель намеренно придает своим романам устрашающий и апокалиптический настрой. Представьте себе, все это утверждается вполне серьезно. Грасс никогда не стремился нравиться всем подряд. Как романист, он обладает широким моральным авторитетом; ему нет необходимости расшаркиваться. Фактически Грассу свойственно быть несколько невежливым; тогда он больше похож на самого себя.

Именно так и говорила о нем моя бывшая венская квартирная хозяйка. Это было в тысяча девятьсот шестьдесят втором году, когда я учился в Венском университете. Я везде таскал с собой экземпляр «Жестяного барабана» на немецком языке, воображая, что мой немецкий достаточно хорош для чтения Грасса в оригинале. Книга была потрясающе интересной, но, увы, я не мог читать ее без словаря или помощи одного-двух австрийских студентов, сидящих рядом. Тем не менее я упорно носил книгу с собой — это было отличным способом познакомиться с девушками. Наконец квартирная хозяйка заметила мою «неразлучность» с «Жестяным барабаном» и спросила, почему я так долго читаю эту книгу. Или я взялся читать «Die Blechtrommel» по второму разу?

Честно говоря, меня удивило, что женщина поколения моей квартирной хозяйки тоже читала Гюнтера Грасса. Тогда я считал его исключительно «студенческим» писателем. Я спросил ее мнение о Грассе, и она, как истая жительница Вены, ответила: «Еr ist ein bisschen unhӧflich» («Он несколько невежлив»).

В «Зове жабы» — своем двадцать первом по счету романе — Грасс позволяет себе некоторую невежливость относительно даже такого чтимого и вызывающего страх предмета, как смерть; в особенности рассуждая о месте, где мы хотим быть погребены. Если прежде, в романе «Из дневника улитки», он описывал процесс медленного писательского развития, теперь писатель… проглотил жабу, и это создание (жаба внутри) побуждает его говорить. Жабы Гюнтера Грасса способны говорить с нами, даже будучи расплющенными на дороге.

«Зов жабы» — роман исключительный. Он и о политике, и о любви. Небольшой по объему, он столь же ироничен и горестно-комичен, как «Кошка и мышь». Этот роман — такая же волнующая и захватывающая любовная история, как «Любовь во время холеры» Габриэля Гарсиа Маркеса, но уступает ей по фантастичности сюжета. Я считаю «Зов жабы» самым лучшим романом Грасса. Он пишет по-диккенсовски, в том смысле, что сочетает мрачную сатиру с самой что ни на есть земной любовью и привязанностью к семье.

В своей великолепной рецензии на «Зов жабы» (помещенной на первой странице «Нью-Йорк таймс бук ревью») Джон Бейли отмечает: «…сограждане Грасса, возможно, скажут, что он превращается в чисто развлекательного и легковесного писателя, но все они будут не правы». Согласен: многие сограждане Грасса (в том числе критики) не раз ошибались относительно его творчества.

Подобно тому как Гюнтер Грасс способен превосходить своим воображением историю, его творчество превосходит потуги критиков (творчество Грасса их переживет). Улитки медленно ползут вперед, и жабы, несмотря ни на что, скачут через дорогу.

В шестьдесят втором году скорость моего прочтения «Жестяного барабана» была еще меньше улиточной. Это ставило меня в тупик. Вроде бы я неплохо понимал своих университетских профессоров и сносно усваивал курсы. Однако немецкий язык Гюнтера Грасса был сложен для моего понимания. Наконец мой друг прислал мне из Штатов английский перевод «Жестяного барабана», и с того момента я понял: мне всегда хотелось жить так, как жил Оскар Матцерат, — быть смешным и сердитым и оставаться таковым впредь.

Как-то вечером — это было в Нью-Йорке, чуть больше десяти лет назад, — мы с Гюнтером прощались после обеда. Мне подумалось, что он выглядит несколько обеспокоенным. Надо сказать, Гюнтер часто выглядит обеспокоенным, но меня удивило сказанное им тогда. Оказалось, его встревожил мой вид. «Куда делась ваша обычная сердитость?» — спросил меня Грасс. Это было хорошее предостережение, о котором я уже не забывал.

Через день после объединения Германии, оставив Гюнтера во Франкфурте, я отправился в поездку по немецким городам. У меня был книжный тур. Я выступал с чтениями в Бонне, Киле и Мюнхене — в основном перед университетскими студентами. Меня раз сто спрашивали: случайность ли, что у моего Оуэна Мини имя и фамилия начинаются с тех же букв, что и у Оскара Матцерата, и не является ли это данью моей признательности Гюнтеру Грассу? (Что-то вроде вежливо приподнятой шляпы.) Я сто раз отвечал: «Да, да, конечно, конечно». А немецкая пресса цитировала мои слова, где я соглашался с Грассом относительно проблем, которые вызовет поспешное объединение Германии. Везде, где мне приходилось выступать, аудитория была настроена в основном дружески. Однако не обходилось и без весьма враждебных вопросов, касающихся моей солидарности с Грассом. Где один, где несколько человек из зала непременно спрашивали меня об этом.

Они сердились не на меня, а на Грасса. Я для них был просто глупым иностранцем, ухватившимся за мнение Грасса. В ответ я лишь повторял слова Гюнтера и добавлял, что всегда прислушивался к его словам. Но такой ответ не удовлетворял студентов; они смотрели в будущее и не желали, чтобы им напоминали о прошлом.

Студентам было комфортно в своей толпе, поскольку толпа (даже студенческая) может легко заглушить одинокий голос. Неудивительно, что нам, писателям, вовсе не комфортно в толпе. Толпа всегда хочет двигаться слишком быстро. Писатели предпочитают неспешное движение и пространные речи. Мы больше похоже на улиток и жаб.

Мой немецкий книжный тур закончился через неделю после объединения Германии.

А тем нью-йоркским вечером, когда я представлял Гюнтера Грасса понимающей и благодарной аудитории клуба «“Y” на 92-й улице», я завершил свое выступление, назвав Грасса «одним из по-настоящему великих писателей двадцатого столетия». На немецком это звучало просто монументально — особенно на моем немецком. «Hier ist meiner Meinung nach einer der wirklich Grossen der Welt-literatur des 20. Jahrhunderts — Günter Grass».

Пока я писал это эссе, Гюнтер прислал мне из Берлина письмо. Нам вновь предстоит встретиться на Франкфуртской книжной ярмарке; осенью состоится презентация немецкого перевода моего романа «Сын цирка» (по-немецки «Zirkuskind»). По времени она совпадет с выходом нового романа Грасса «Ein weites Feld». Дословный перевод — «Широкое поле». Объемистый роман.

Грасс предлагал, чтобы в сентябре, перед началом ярмарочной суматохи, мы (я, Дженет и Эверетт) погостили бы у них с Уте в их белендорфском доме. Мой немецкий издатель запланировал для меня несколько публичных чтений в театрах Киля, Гамбурга, Мюнхена, Берлина и, конечно же, Франкфурта. В свой первый немецкий уикэнд мне будет несложно выбраться из Гамбурга. Я смогу поездом доехать до Любека, а там взять такси до Белендорфа. Можно будет поехать и на машине; от Гамбурга это около часа за рулем.

В своем письме Гюнтер выражал надежду, что моя операция на плече прошла успешно. Ему тоже пришлось немного пообщаться с хирургом. Сразу после окончания рукописи нового романа он подцепил какую-то инфекцию, и без операции в носовой полости не обошлось. (Насколько я знаю, такое случается с каждым писателем: по завершении большого романа организм дает сбой.)

Гюнтер рассказывал, как добраться до его белендорфского дома и как тот выглядит. Свой дом он назвал «weiss-getüncht», что, как мне думается, означало «покрашенный в белый цвет» или же — «побеленный». (Английский Грасса намного лучше моего немецкого, тем не менее он пишет мне по-немецки, а я ему — по-английски.)

Мне не терпится увидеться с ним; на этот раз особенно, поскольку я намереваюсь рассказать Гюнтеру одну историю. Это история о моей встрече с дочерью Томаса Манна на борту самолета.

Мы всей семьей летели самолетом компании «Эр Франс» из Торонто в Париж. Дженет с Эвереттом сидели с другой стороны прохода, а моей соседкой оказалась пожилая женщина с сильным и весьма раздражающим кашлем. По-английски она говорила с легким немецким акцентом. Ее лицо хранило отрешенность патрицианки; на нем читались бесконечная мудрость и сдержанность. Оглядываясь назад, понимаю: одного этого было бы достаточно, чтобы узнать в лице моей соседки черты ее знаменитого отца. Однако меня сбила с толку фамилия, напечатанная на ее посадочном талоне. Женщина постоянно вертела в руке, словно игральную карту, этот картонный прямоугольник, постукивая им по подлокотнику кресла между нами. На талоне значилось: Боргезе. Я предположил, что она — немка, вышедшая замуж за итальянца.

Женщина мне очень понравилась, чего я не мог сказать о ее кашле. Я пил пиво, она потягивала шотландское виски. Моя соседка была весьма разговорчива, но не болтлива. Я уже начал сожалеть, что не оделся более презентабельным образом. Женщина сообщила мне, что ее первый муж был чехом, а за итальянца она вышла потом, овдовев. Судя по краткости рассказа о втором муже, скорее всего, она пережила и его. Зато о своих детях и внуках она говорила много и подробно. Сейчас она летела к своей дочери в Милан, но во Франции у нее были какие-то неотложные дела.

Писательское любопытство заставило меня спросить, что же это за дела. «Океаны», — ответила она. Ей предстояло участвовать в какой-то океанологической конференции. Ее приглашали на подобные конференции повсюду: Европа, Мексика, Индия, страны Карибского бассейна. Океаны есть везде. Я попытался угадать ее профессию. Морской биолог? Эколог? Эксперт по рыболовству или ихтиолог? С некоторым нетерпением она отмела мои неуклюжие попытки вогнать ее в профессиональные рамки. Ее сферой деятельности было «все, что связано с океанами».

Я заказал рыбу. Моя соседка оказалась вегетарианкой. Она попросила стюардессу принести овощей и сказала, что вначале хочет на них взглянуть. Она подавляла меня своим благоразумием. Рядом с нею я чувствовал себя каннибалом. Должно быть, она защищала океаны от таких, как я.

Поскольку наш самолет вылетел из Торонто, моя соседка предположила, что я канадец. Я признался, что американец. Оказалось, женщина некоторое время жила в Соединенных Штатах, но ей там не понравилось. Сейчас она — профессор университета Дальхузи в городе Галифакс. Мне подумалось: Новая Шотландия — мудрый выбор для человека, любящего океаны: холодная земля, омываемая теплыми водами Гольфстрима.

К рыбе я попросил бокал красного вина. Ничего не могу с собой поделать — не выношу белое вино. Женщина продолжала потягивать свою единственную порцию шотландского виски, придирчиво изучая принесенные стюардессой овощи. По мере нашего разговора я все сильнее ощущал себя неотесанным болваном — настолько я был обескуражен ее элегантностью. Я летел во Францию на презентацию французского перевода романа «Сын цирка». Говорить об этом мне показалось грубой и неуместной саморекламой. Меня волновала судьба собственного романа, а эту женщину — судьба всех океанов. (Французское название моего романа — «Un enfant de la balle» — звучало не так грубо, как английское, однако я сомневался в своей способности правильно его произнести.)

Когда женщина спросила о моем роде занятий, я без особой охоты сказал, что пишу романы. Она не слышала обо мне и не читала ни одного из моих романов. Признаюсь, я почувствовал облегчение. Романы не идут ни в какое сравнение с океанами — даже длинные романы. У меня возникло ощущение, что, когда эта дама маленькой девочкой жила в Германии, даже слуги в ее семье были культурнее и воспитаннее, чем нынешнее неряшливое и безманерное племя литераторов, включая и меня.

Она сдержанно сказала, что ее отец тоже был писателем, однако имени его не назвала. Глоток вина попал у меня не в то горло, отчего на глазах выступили слезы. Моя соседка даже ела изящно. Рядом с нею мне казалось, что я ем не вилкой и ножом, а лопаю рыбу руками. Защитница океанов заказала себе вторую порцию виски. Она пила настолько мало, что я начал ощущать себя еще и пьяницей.

Неожиданно мы пришли к совпадению мнений. Речь зашла о том, что экранизация хороших книг редко бывает удачной… вопрос столь очевидный, что кто бы тут стал возражать? Затем женщиной овладел приступ кашля. Даже смотреть на это было тяжело. Но я ничем не мог ей помочь. Она кашляла и кашляла. Это был кашель, достойный дочери того, кто подарил нам Ганса Касторпа, «Волшебную гору» и другие романы. С таким кашлем ей нужно было бы отправляться не на конференцию, а на лечение в санаторий. Я подозревал, что у нее легочное заболевание, и осторожно спросил об этом. Успокоившись, она решительно замотала головой. Это всего-навсего осложнение после гриппа. И тогда я вдруг увидел, как сквозь ее благородный профиль проступили черты ее отца.

Элизабет Манн-Боргезе — так ее звали — была самой младшей из детей Томаса Манна. Скорее всего, вместе с родителями она переехала из Принстона в Лос-Анджелес, а затем и в Цюрих, где отец умер. Жалею, что не спросил ее об этом. Мы говорили совсем о другом — о фильме «Смерть в Венеции». По ее мнению, замысел Висконти сделать в фильме Густава Ашенбаха не писателем, а композитором (Висконти сделал его Малером) был вовсе не плох. Но очевидность сексуального влечения Ашенбаха к красивому мальчику Тадзио противоречила замыслу ее отца. «Чисто по-итальянски», — сказала об этом госпожа Манн-Боргезе. (Возможно, это были мои слова.)

С фильма наш разговор незаметно перешел на собак. Элизабет Манн-Боргезе принялась увлеченно рассказывать мне о своих экспериментах с собаками, сравнивая интеллект собак с интеллектом собственных внуков. Да, она любила своих внуков и отмечала их явную смышленость, зато ее собаки более обучаемы. Один пес умел играть на пианино, второй — печатать на машинке; все это они делали носами. Поначалу я усомнился: собачьи носы показались мне слишком деликатными органами для ударов по клавишам пианино и пишущей машинки. Вот если бы собаки делали это лапами… тогда, возможно… Каюсь, я тогда подумал, что дочь отчасти унаследовала литературные способности отца.

Мои фантазии относительно госпожи Манн-Боргезе были куда мрачнее. Я подозревал, что ее кашель вызван каким-нибудь смертельно опасным заболеванием. Уж слишком неестественной мне казалась легкость, с какой она отмахивалась от расспросов, продолжая утверждать, что это всего-навсего последствия гриппа. Меня волновало ее здоровье. Только потом я понял: там, в самолете, я не мог отделаться от подспудной мысли, что уже встречал похожую на нее женщину в одном из романов ее отца.

В первой фразе «Волшебной горы» тоже ощущается отрицание серьезной болезни. Начало романа — одно из моих любимых. «В самый разгар лета один ничем не примечательный молодой человек отправился из Гамбурга, своего родного города, в Давос, что в кантоне Граубюнден. Он ехал туда на три недели — погостить».[91] Бедный Ганс Касторп! С первой же фразы мы понимаем, что этот «ничем не примечательный молодой человек» едет туда не «на три недели». Это путешествие к концу его жизни.

Стоит ли удивляться, что мне было чрезвычайно тяжело отделить Элизабет Манн-Боргезе от ее кашля? Даже потом, пролистывая биографию Томаса Манна и глядя на фотографию Элизабет (там она снята милой маленькой девочкой), я опасался за нее, как часто опасался за героев романов ее отца. В этом не было никакой логики. С моей стороны было бы весьма невежливо написать госпоже Манн-Боргезе и спросить, справилась ли она с последствиями своего гриппа. Однако она мне очень понравилась, и я просто влюбился в историю о ее собаках. (С тех пор я пересмотрел первое впечатление и убедил себя, что один ее пес действительно играет на пианино, а другой — печатает на машинке, и оба делают это своими носами.)

Разумеется, я мог бы ей написать и вежливо осведомиться о здоровье. Она дала мне свой адрес, поскольку я глупым образом пообещал прислать ей какой-нибудь из моих романов. «Глупым образом», поскольку кто осмелится посылать собственный опус дочери Томаса Манна? И какой роман выбрать? Я никогда не писал об океанах, и только в заглавии одного романа есть слово «вода». Мне подумалось, что посылать госпоже Манн-Боргезе «Человека воды» было бы сквернейшей затеей. Какой идиот отважился бы посылать дочери Томаса Манна роман о человеке, тянущем с операцией на мочевых путях? Обещание превращалось в дилемму.

Если бы я вздумал написать рассказ о ней, я бы назвал его «Кашель Элизабет». Подобно Гансу Касторпу, Элизабет переступила бы порог санатория, откуда ей уже не суждено было выйти. Кстати, по тому, как она ела и маленькими глоточками пила шотландское виски, а так-же по тому, как она говорила о своих собаках, и, конечно же, из-за ее кашля она уже превратилась (в моем воображении) в один из безнадежно обреченных персонажей из романов ее отца.

Однако Элизабет Манн-Боргезе — реально существующая женщина. И в реальности у нее действительно был грипп, от которого она давным-давно излечилась. Вполне естественно, что внешне она похожа на своего отца и что сила творческого воображения, присущего Томасу Манну, захватила меня во время краткой встречи с его дочерью. Он обладал очень широким творческим воображением.

В шесть часов сорок минут утра наш самолет приземлился в Париже. Мы с Дженет немного замешкались с выходом: нужно было разбудить Эверетта и собрать его книжки и игрушки. Я заметил, что и величественная госпожа Манн-Боргезе не торопится покидать самолет. Она ждала, пока выйдут остальные пассажиры. Только когда я взял Эверетта за руку и мы покинули салон, я увидел стюардессу, ожидавшую ее с инвалидным креслом. Поистине «томасо-манновская» деталь.

— Какую книгу ты бы послал Элизабет Манн? — спросил я у своего друга Харви Лумиса.

— Короткую, — ответил он.

(Это был заведомая ложь: Харви знал, что у меня нет коротких романов.)

Я стал думать, не послать ли ей «Сына цирка». Причин было две: во-первых, это самое недавнее из моих произведений, а во-вторых — госпожа Манн-Боргезе рассказывала мне, что бывала в Индии на конференциях. Но интересна ли ей индийская жизнь? И потом, «Сын цирка» — самый длинный из моих романов.

А может, отправить ей «Правила виноделов»? Разве штат Мэн чуть-чуть не напоминает Новую Шотландию? И потом, это исторический роман и отчасти научный. Но опять-таки, акушерство и гинекология — темы не для всех.

Вполне подходящей могла оказаться «Молитва об Оуэне Мини». Там герой в конце концов перебирается в Канаду, потому что ненавидит Соединенные Штаты. Элизабет, помнится, говорила, что жизнь в Штатах ей не понравилась. Однако это роман о религии. Вдруг религия ее совершенно не интересует?

Оставался «Мир глазами Гарпа». Судя по отзывам о нем, это единственный из моих романов, который действительно нравится всем (издательства постоянно печатают дополнительные тиражи). Возможно, я — единственный, кто помнит, что после первой публикации «Мира глазами Гарпа» отзывы на него были разными. Рецензии на «Сына цирка», «Правила для виноделов» и «Молитву об Оуэне Мини» были лучше рецензий на «Гарпа». (Глядите, кто вдруг заговорил о рецензиях!)

Вопрос выбора оставался нерешенным. Выход мне виделся такой: я думал, что Гюнтеру Грассу понравится история о моей встрече с дочерью Томаса Манна на борту самолета. Возможно, Гюнтер подскажет мне, какую из книг лучше послать Элизабет. Возможно, даже эту.

Постскриптум. Я решил, что нельзя заставлять Элизабет дожидаться выхода этого сборника, который увидит свет не раньше чем через десять месяцев после нашей встречи в небе. Она произошла в апреле девяносто пятого. С моей стороны было бы крайне невежливо затянуть исполнение своего обещания до февраля девяносто шестого года да еще и сопроводить книгу «неформальным» письмом к Элизабет: «Приветик! Помните меня?» (Или что-нибудь в этом роде.)

Нет, заставлять ее ждать — это действительно некрасиво. Но ждала ли она? На дворе стоял июнь. Вдруг Элизабет забыла обо мне? Или наоборот, вспоминала как о лжеце, с которым судьба свела ее на борту самолета: небрежно одетом, запивающем рыбу красным вином и имевшем наглость утверждать, что он — писатель (примерно такие мысли крутились у меня в голове). Я не мог ждать сентября, когда встречусь с Гюнтером и расскажу ему эту историю. (Сейчас, через месяц с небольшим после того полета, я по-прежнему мысленно называл ее «Кашель Элизабет».) Я и не стал ждать сентября, а еще в мае написал Гюнтеру и подробно рассказал ему о неожиданной встрече с Элизабет Манн-Боргезе. Он ответил немедленно и пожелал узнать, какой роман я ей послал. Мне стало стыдно: Гюнтер считал, что я, будучи джентльменом, уже отправил Элизабет обещанную книгу.

И я послал ей «Правила виноделов». Решение было спонтанным, насколько может быть спонтанным решение, затянувшееся на два месяца. В июне я отправил в Галифакс бандероль, адресованную профессору Элизабет Манн-Боргезе, Международный институт океана при Университете Дальхузи. У меня нашлось изящное, в кожаном переплете, издание романа; это придавало книге некоторую элегантность, компенсировавшую ее содержание. И еще я подумал (на этот раз и вправду спонтанно): атмосфера сиротского приюта в Сент-Клауде, в штате Мэн, частично навеяна атмосферой безысходности, столь сильно запомнившейся мне, когда я читал описание санатория в «Волшебной горе». Во всяком случае, так я написал в сопроводительном письме к Элизабет. Кажется я еще добавил, что считаю «Правила для виноделов» одним из самых «настроенческих» своих романов, и если эти настроения тоже не навеяны творчеством Томаса Манна, откуда тогда они взялись? (Что-то в этом роде.)

Элизабет ответила тотчас же, в благосклонном тоне. Поблагодарила за книгу и выразила сожаление, что не может прислать мне что-нибудь из своих книг. («Океаны поглощают все мое время, а когда они освободят меня, я буду уже слишком стара, чтобы что-то писать».) Вместо книги Элизабет прислала мне магнитофонную кассету. На вкладыше в футляре была ее фотография: она сидела за пианино в окружении четырех или пяти собак (английских сеттеров). Один из них, тычущий носом в клавиши, выглядел очень серьезно и сосредоточенно. Пианиста звали Клаудио. В письме Элизабет поясняла: ее пальцы вели партию левой руки, а нос Клаудио играл за правую руку.

Именно это я и услышал, когда впервые проиграл запись на автомобильной магнитоле. Затем я без конца крутил эту кассету перед гостями, на каждой вечеринке, когда говорить вроде бы уже не о чем, а расходиться рано. Из всех моих гостей только настоящие меломаны узнавали репертуар, исполняемый Элизабет и Клаудио: один из моцартовских менуэтов, пьеса Шумана и пьеса Бартока (обе пьесы для детей). Однако никто и не догадывался, что партию правой руки играет… английский сеттер. Обычно думали, что это какой-нибудь даровитый ребенок.

А на машинке печатал прапрапрадед Клаудио, которого звали Арлекино. Элизабет записала и несколько образцов его машинописного искусства. Пса она сокращенно называла Арли. И надо же такому случиться, что прапраправнук Арли научился исполнять носом партию правой руки в произведениях Моцарта, Шумана и Бартока, а его учительницей музыки стала океанограф — дочь великого писателя.

Как раз об этом и писал Гюнтер: «Люди хотят услышать правду. Но когда слышат, то заявляют: “Все это выдумки”. Или с усмешкой бросают: “Он вам еще и не такое наплетет!”»

Что касается истории, которую я привык называть «Кашель Элизабет», — теперь ей нужно придумывать другое название. Тем более в письме Элизабет заверяла меня, что полностью избавилась от кашля, заставлявшего меня думать о легочном санатории. Она писала: «Когда-то немало молодых людей, прочитав “Волшебную гору”, обнаруживали у себя туберкулез. Но не волнуйтесь за меня: я вполне здорова. Тот кашель давно прошел без последствий».

Вопрос о подходящем заглавии для этой истории обязательно встанет в наших с Гюнтером сентябрьских беседах. Естественно, я собираюсь захватить в Белендорф и кассету с «носомузыкой» Клаудио. В творчестве Грасса гораздо больше символов, чем у меня, у него больше подтекста. Скорее всего, он предложит назвать историю «Правая рука» — название вполне символичное и с достаточным подтекстом. А у меня плоховато и с символами, и с подтекстом. Теперь, рассказывая о встрече с дочерью Томаса Манна на борту французского авиалайнера, я называю эту историю «Нос Клаудио».

Едва я утвердился с этим названием, пришло новое письмо от Элизабет. Я посылал ей немецкий перевод «Молитвы об Оуэне Мини». Она нашла перевод превосходным и прислала свою книгу. (Оказывается, тогда она поскромничала и не сказала, что тоже пишет книги!) Книга называлась «Главный червяк и суперакула» — детская повесть-предостережение об опасностях загрязнения океанов. Я читал ее Эверетту, и его потрясло описание мертвой рыбы, плавающей в отравленном море. Из биографии автора я узнал, что Элизабет опубликовала несколько книг об океанах и что она преподает политологию в Дальхузи. Узнал я и дату ее рождения: Элизабет Манн-Боргезе родилась в тысяча девятьсот восемнадцатом году, в Мюнхене.[92] Она была на год старше моей матери.

Но в письме Элизабет была и печальная весть: не стало Клаудио. «Другого такого пса, как Клаудио, уже не будет», — завершала она письмо. С тех пор я больше не проигрываю эту кассету для развлечения гостей. Теперь я слушаю ее в одиночестве.

Недавно Эверетт услышал менуэт Моцарта и детские пьесы Шумана и Бартока.

— Пап, что ты слушаешь? — спросил он меня.

Что ответить четырехлетнему малышу? (Вообще-то четыре ему исполнится в пятую годовщину объединения Германии. В день рождения Эверетта мы будем там. Я сделаю паузу в своем книжном туре, и мы на несколько дней съездим в Амстердам. Думаю, ему там очень понравится, а мы таким образом избежим шумных празднований и/ или демонстраций, которыми обязательно будет сопровождаться годовщина объединения Германии.)

— Пап, так что ты слушаешь? — не отставал Эверетт.

— «Нос Клаудио», — ответил я, пробуя на слух новое заглавие.

Второй постскриптум, написанный в октябре тысяча девятьсот девяносто пятого года, после возвращения из Германии. Эти заметки я писал в новом дневнике — подарке Салмана Рушди. Кожаный переплет придавал дневнику солидный вид. Две первые страницы были забрызганы кровью — свидетельство моей неудачной манипуляции со стаканом, когда мы летели из Нью-Йорка в Мюнхен. (В самолетах со мною вечно что-нибудь случается.)

Я вспоминал голландского полицейского, с которым познакомился в Амстердаме год назад, и по памяти описывал его облик. Я знал, что скоро мы с ним снова встретимся все в том же Амстердаме. Часто такое описательное упражнение помогает мне сосредоточиться на темах, интересующих меня в разговоре с тем или иным человеком. Я увлекся и не заметил, что правым локтем все время подталкиваю стакан с водой. В какой-то момент стакан накренился и начал падать в проход между креслами. Во мне вдруг проснулись юношеские спортивные реакции (в данной ситуации неуместные): я поймал стакан левой рукой, но он ударился о мое обручальное кольцо, треснул и осколками располосовал мне ладонь. Я сложил ладонь чашечкой и смотрел, как хлынувшая кровь заливает кольцо. Зрелище собственной крови часто провоцирует неожиданные ассоциации. Мне вспомнилась наша приятельница, которая недавно развелась. Она считает, что каждый ее порез и царапина — это неотданные долги семейной жизни. (Сейчас мне странно смотреть на буроватые пятна крови, покрывающие мои воспоминания о голландском копе по имени Юп де Грот. Когда мы встретились с ним в Амстердаме, я ни словом не обмолвился о том, где и как поранился.)

Увидев окровавленную ладонь, стюардесса чуть не упала в обморок. Она прошептала в микрофон, спрашивая, есть ли среди пассажиров врач. Услышав такое сообщение, те пассажиры, кто не спал, могли подумать, будто наш пилот при смерти. В ответ на призыв из хвостовой части самолета появился заспанный немец. Зрелище моей руки мгновенно прогнало его сон.

— Но я психиатр, — смущенно пробормотал он.

Немец добавил, что его пациенты редко ранят себя острыми предметами, а те, кто до такого доходит, делают это намеренно, вследствие расстройства психики. Я заверил его, что не собирался при помощи разбитого стакана свести счеты с жизнью.

Возникла дискуссия: промывать рану водкой или нет. Мы с женой решили воспользоваться минеральной водой и вылили целую бутылку. Требовалось проверить, нет ли в ране осколков; порез казался глубоким, но с чистыми краями. Психиатр благоразумно снял с моего пальца обручальное кольцо. Дженет несколько недель носила его на указательном пальце правой руки (и потом жаловалась, что у нее появилась сыпь). Психиатр довольно неумело перевязал рану, потратив на нее два бинта из аптечки стюардессы. Затем он порекомендовал мне выпить порцию коньяка. Они со стюардессой тоже выпили.

Я вернулся на свое место и получил взбучку от Эверетта. Помнится, я часто рассказывал ему о том, насколько опасны падающие стеклянные предметы. «Если у тебя падает стакан, лучше дай ему упасть», — наставлял я сына. Нарушив свое же правило, я подвергся справедливому выговору со стороны четырехлетнего малыша. Все время нашего пребывания в Германии он донимал меня напоминаниями. (Предостережения звучат из уст Эверетта до сих пор.)

Мы приземлились в Мюнхене в половине седьмого утра по местному времени. Двое врачей отвезли меня на санитарной машине в амбулаторию аэропорта, где быстро наложили на ладонь шесть швов, сделали укол обезболивающего и укол против столбняка. Вся процедура заняла сорок пять минут. За это время Дженет, Эверетт и его нянька успели пройти (с помощью представительницы авиалинии) таможенный досмотр. Издатель моих книг на немецком языке (он не немец, а швейцарец), оплативший эту поездку, позже так прокомментировал случившееся: если бы я летел не первым классом, стакан был бы пластиковым, и моя ладонь осталась бы целой. (Словом, за что платишь, то и получаешь, как говорят американцы.)

Вечером того же дня состоялось мое первое публичное чтение в мюнхенском «Дойчес театре». Я был не в лучшей форме. Действие обезболивающего закончилось. Удары сердца неприятно отдавались в левой ладони. Переворачивать ею страницы я уже не мог. Вдобавок мой мозг пребывал в некотором отупении от сочетания кодеина с пивом. Закончив чтение, я сконфуженно помахал слушателям своей перевязанной рукой.

Выступления в концертном зале Киля и гамбургском театре «Талия» прошли успешнее. Через тринадцать дней берлинский врач снял мне швы. В тот день у меня было выступление в берлинском «Дойчес театре». Погода баловала нас летним теплом (в отличие от Гамбурга, где было холодно и ежедневно шел дождь). В труппе берлинского «Дойчес театра» играл лилипут. Он рассказал мне, что в «Сыне цирка» ему очень понравился Винод (карлик). Все лилипуты, писавшие мне, были в восторге от этого персонажа. Когда врач говорит, что ему понравился доктор Ларч или доктор Дарувалла, а лилипут восхищается Винодом, для меня это важно. (К сожалению, ни один иезуит не поблагодарил меня за создание Мартина Миллса; был, правда, один траппист,[93] которому понравился бедняга Мартин.)

Из Берлина во Франкфурт мы ехали поездом. Путь занимал пять часов и запомнился мне как приятное, спокойное путешествие. Я занимался тем, что писал открытки. Мне понравилось, что большинство немецких журналистов, бравших у меня интервью, выражали неудовольствие по поводу того скандального номера «Шпигель», где критик Райх-Раницкий рвал экземпляр романа Грасса «Широкое поле». И не имело значения, что основной темой всех интервью был немецкий перевод моего романа «Сын цирка». Всем известно о моей дружбе с Грассом, и журналистов интересовало, что я думаю о резонансе, произведенном в Германии его новым романом. В действительности они имели в виду резонанс, который произвел сам Грасс.

Я отвечал, что и не ждал от Райх-Раницкого сдержанности и иного поведения. Лично я предпочел бы увидеть фото, где он съедает объемистый роман вроде «Широкого поля» или «Сына цирка». Было бы приятно увидеть, как критик подавился рецензируемым романом. Однако настоящим злодеем, по моему мнению, здесь оказался не Райх-Раницкий, а «Шпигель». Журнал позволил себе поместить на обложке снимок физического уничтожения книги. Неужели немцы не подозревают о стереотипах относительно их нации, бытующих за пределами Германии? (Я в этом сомневаюсь.) Или они хотят, чтобы снимок варварского уничтожения книги напомнил миру о кострах из книг, полыхавших в Германии? (Тоже сомневаюсь.) Неужели в редакции журнала не нашлось ни одного человека, усмотревшего в этом снимке страшный символ? (И в этом я сомневаюсь.)

Довольно скверно, что Райх-Раницкий раскритиковал роман Грасса в такой манере. Но что еще более скверно, так это тон первых рецензий на «Широкое поле». Авторы рецензий поддержали мнение этого злопыхателя и даже взяли его аргументы. Я не встретил подобного «единства» среди многочисленных читателей «Широкого поля», с которыми у меня было довольно много встреч и бесед. В отличие от мнения рецензентов, мнения читателей чрезвычайно варьировались. Конечно же, единомыслие в рецензиях не является чисто немецким феноменом, однако по собственному опыту могу судить, что немцам более свойственно мыслить одинаково. Почему это так? Почему, думая о неистребимых семенах авторитаризма, я всегда оглядываюсь на Германию?

Мне кажется, что в Германии довольно часто и с легкостью наклеивают политические ярлыки, ставят политическое клеймо. Так, Гюнтера Грасса именуют «неперестроившимся левым»; этот ярлык используется, чтобы заглушить его неприятие внешних успехов объединения страны. Грасс называет эту внешнюю шумиху жалкой отговоркой капиталистического Запада для экономической эксплуатации нестабильного Востока. Канцлера Коля, пользующегося популярностью в стране, Грасс назвал обманщиком и плутом. Но сильнее всего писатель ощущает на себе ярлык «неперестроившегося левого», когда выражает свое стойкое убеждение, что в немцах укоренились некоторые опасные черты. Тем не менее давать рецензию на роман, называя в ней Грасса «неперестроившимся левым», означает из-за политических взглядов отвергать его писательский талант. Я слышал мнение, что Грасс — «не наш» тип либерала (понимай, «неправильный» тип).

Немалое число журналистов, с которыми мне довелось беседовать, считали, что издатели Грасса несут частичную ответственность за политическое единообразие нападок на писателя. Эти журналисты сомневались, что издатель Грасса намеренно устроил грандиозную и довольно примитивную кампанию с целью продвинуть «Широкое поле» на книжный рынок как величайший политический «роман века» на тему объединения. «Меня не удивляет случившееся, — сказал мне один журналист и добавил: — Немецкая пресса не любит, когда некий книжный издатель диктует ей, как она должна думать». («Или некий писатель», — подумалось мне.)

«Как бы там ни было, мы не склонны радоваться появлению шедевра, — сказал мне другой журналист и добавил: — Если это шедевр». (Тут уж мне вспомнилось изречение: «Нет пророка в своем отечестве».)

«Сами посудите, — сказал третий журналист. — Мы восхищаемся талантом Грасса-рассказчика, но считаем, что на этот раз он сделал героев романа простыми выразителями его политического послания. Все было бы здорово, если бы послание нам понравилось, но оно нам не понравилось. И потом, если новый роман Грасса — нечто большее, чем политика, тогда зачем его издатель заранее, еще до выхода романа в свет, заявил о “Широком поле” как о политическом послании?» (Еще красноречивее было «заявление» Райх-Раницкого на обложке «Шпигеля»!) Слова словами, но, пока я находился в Германии, тираж «Широкого поля» составил двести тысяч экземпляров и в списке немецких бестселлеров роман занимал верхние строчки.

Наш уик-энд в доме Грасса в Белендорфе протекал в основном за обеденным столом. Его жена Уте зажарила барашка. Потом Гюнтер повел нас прогуляться вдоль канала, где его собака увлеченно гоняла коров (она это любит). Он показал нам свою художественную мастерскую и все замечательные рисунки… Я завидую возможности Грасса периодически отходить от писательства и рисовать сепией. (Создание сценариев в паузе между романами, чем я недавно пробовал заняться, — это все равно писательство и занятие не настолько отвлекающее, как я надеялся.)

Естественно, я забыл захватить кассету с фортепьянной игрой Клаудио — оставлю это на следующий раз. Мы с Гюнтером много говорили об интересующем нас обоих жанре новеллы. У него уже есть одно произведение в этом жанре («Кошка и мышь»); я пока ничего не написал, но хочу попробовать. В один из вечеров Гюнтер решил позабавить Эверетта английской песенкой (по-немецки мой сын знал лишь основные цвета и умел считать до пяти). «Один человек и его собака пошли косить луг. Два человека и две собаки пошли косить луг…» И так, пока косить не вышло десять человек с десятью собаками. Эверетт был в необычайном восторге.

Честно говоря, мы с Дженет не могли взять в толк, чем это нашему малышу так понравилась незатейливая песенка. И вдруг потом, уже в Амстердаме, Эверетт начал приставать к нам с расспросами: «А что такое луг? А что значит “косить”?»

В Амстердаме мы провели вечер со знакомым полицейским и еще несколько вечеров с моим голландским издателем. В его доме мы праздновали день рождения Эверетта, когда всех нас приклеила к экрану телевизора новость, переданная Си-эн-эн: жюри присяжных вынесло оправдательный приговор О. Дж. Симпсону.[94] (Как говорят американцы: «За что платишь, то и получаешь».) Вот так: сначала праздничный торт, затем оправдательный приговор и снова праздничный торт. И мы вернулись к столу, надев наши смешные праздничные шляпы.

А потом была Франкфуртская книжная ярмарка. Мой французский издатель устроил обед в мою честь, куда пригласил остальных европейских издателей моих произведений. Немецкий издатель ограничился вечеринкой с коктейлями. На этой вечеринке я встретился со своим добрым другом (и самым любимым немецким журналистом) Петером Аренсом — режиссером с телеканала «Второе Германское телевидение». Бывая во Франкфурте, я всегда играл с ним в сквош. Традиция не нарушилась, и уже на следующий день мы играли с ним на кортах комплекса на Гиннхаймер-Ландштрассе. Я получил громадное удовольствие, лупя по мячику и заставляя его ударяться в высокие стены… эти простые радости здорово очищают ум. Раненая ладонь напоминала о себе лишь в моменты подачи.

Обратный путь из Франкфурта в Нью-Йорк. Я стойко выдерживаю бесконечные напоминания Эверетта об осторожном обращении с бьющимися предметами: стаканом с водой, бокалом с пивом, бокалом с вином и даже с кофейной чашкой. («Пап, если он начал падать, пусть падает!») Вновь раскрыт мой дневник в кожаном переплете. Я набрасываю тезисы выступления на вечере памяти Стэнли Элкина[95] в Нью-Йорке. Я там прочту отрывок из романа Элкина, но мне хочется еще и что-нибудь рассказать о нем. Помню, как теплым весенним днем мы с ним играли в мяч невдалеке от открытого бассейна его дома в Сент-Луисе. Мы с головой погрузились в это мужское развлечение, а тем временем мой второй сын Брендан, оставленный без присмотра, свалился в бассейн. Он не кричал, не звал на помощь: он тихо тонул в дальнем конце бассейна. К счастью, дочь Элкина Молли не принимала участия в этой дурацкой игре. Она увидела Брендана сидящим на дне бассейна и вытащила его. Брендан тогда был слишком мал и не запомнил этого эпизода, но нам со Стэнли он врезался в память.

Через несколько лет Стэнли сказал мне: «Представляешь, какими бы были газетные заголовки? “Ребенок утонул, пока писатели беспечно играли в мяч”».

А потом нас ожидает долгая поездка на машине из Нью-Йорка в Вермонт. Чем дальше на север, тем больше желтых и красных листьев будет попадаться нам по пути. Вермонт встретит нас приглушенными красками и редкой уцелевшей листвой, ничем не напоминающей великолепие осенних красок начала октября девяносто первого года, когда родился Эверетт. Но «приглушенный» — подходящее прилагательное, когда возвращаешься домой. Так окончится мое последнее путешествие, связанное с «Сыном цирка».

Единственные поездки, ожидающие меня в ближайшем будущем, носят семейный характер. С Колином и Бренданом мы съездим в Калифорнию на День благодарения. Возможно, с ними же я после Рождества отправлюсь покататься на лыжах в Колорадо. Ну и обычное наше курсирование между Вермонтом и Торонто.

Вне всякого сомнения, я займусь правкой сценариев по романам «Правила для виноделов» и «Сын цирка»; они оба вроде бы должны быть экранизированы в будущем году. (Я не питаю особых надежд, поскольку вечно слышу об экранизации «в будущем году». Я поверю в это, лишь увидев оба фильма на киноэкране.) И надо браться за новый роман, более года дожидающийся, когда я за него возьмусь. Главная героиня будущего романа — женщина. Я сказал Гюнтеру, что этот роман будет короче предыдущего.

Примечания

1

В переводе с английского «свинья», «хрюшка». (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Робертсон Дэвис (1913–1995) — канадский прозаик и драматург.

3

Примерно соответствует нашей «тройке с плюсом».

4

Колледж Корнелл — известный юридический колледж, основанный в конце XIX в. Находится в городе Итака, штат Нью-Йорк.

5

«Leaven of Malice».

6

«А Mixture of Frailties».

7

«Tempest-Tost».

8

Из всех произведений Дэвиса на русский язык переведены лишь романы «Дептфордской трилогии». Готовится к выходу и следующая трилогия — «Корнишская»: в начале 2012 г. выходит открывающий ее роман «Мятежные ангелы».

9

Речь идет об Энтони Троллопе (1815–1882) — известном английском романисте Викторианской эпохи.

10

Натаниел Готорн (1804–1864) — американский писатель.

11

«Lion Country».

12

«Open Heart».

13

«Love Feast».

14

«Treasure Hunt».

15

Объединение восьми старейших привилегированных учебных заведений на северо-востоке США.

16

Ренсселерский политехнический институт — частное учебное заведение в городе Трой, штат Нью-Йорк.

17

Университет Лихай — университет в городе Бетлехем, штат Пенсильвания.

18

Людвиг Йозеф Иоганн Витгенштейн (1889–1951) — австрийский философ, основатель аналитической философии.

19

Курт Вальдхайм — Генеральный секретарь ООН в 1972–1981 гг. Президент Австрии в 1986–1992 гг.

20

Артур Шницлер (1862–1931) — австрийский писатель и драматург.

21

Естественно, чешская. В начале 1960-х гг. эти мотоциклы были очень популярны в СССР.

22

Программа по развитию литературного творчества, существующая с 1936 г. Состоит из семинарских занятий и круглых столов. Жанры: проза и поэзия.

23

В зависимости от контекста и предлогов, с которыми употребляются эти глаголы, «рееk» означает «заглядывать», «выглядывать», «бросать взгляд», а «рееr» — «вглядеться», «заглянуть», «посмотреть».

24

«А Survey of the Atlantic Beaches»

25

«Farraganʼs Retreat».

26

«Principato».

27

Пятьдесят три года Джону Ирвингу было в 1995 году.

28

Война между Израилем и Египтом в начале июня 1967 г.

29

Вермонтская Академия — название частной школы для старшеклассников (9—12-й классы).

30

Дэн Куэйл — вице-президент при президенте Джордже Буше-старшем (1989–1993).

31

Буш имел в виду «прекрасный прием», а сказал — «прекрасный упадок» (английские слова «recession» и «reception» звучат похоже).

32

Лозунг избирательной кампании Дуайта (Айка) Эйзенхауэра, бывшего президентом США в 1953–1961 гг.

33

Лозунг избирательной кампании Джорджа Буша в 1988 г. Целиком звучал так: «Читайте по моим губам: никаких новых налогов».

34

Финикс — административный центр соседнего штата Аризона.

35

Партия сохатого — прогрессивная партия США, существовавшая в 1912–1916 гг.

36

От английского raunch — «похабный», «сексуальный».

37

Эта зараза (нем.).

38

Подофиллин — противоопухолевое вещество, часто применяемое при прижигании бородавок.

39

Тьюзди Уэлд (р. 1943) — американская актриса.

40

Перл Бак (1892–1973) — американская писательница, лауреат Нобелевской премии по литературе.

41

Белла Абцуг (1920–1998) — американский юрист и общественный деятель.

42

Глория Стейнем (р. 1934) — американская журналистка и общественный деятель.

43

Ракель Уэлч (р. 1940) — американская актриса, секс-символ 1970-х гг.

44

Мейми Эйзенхауэр — супруга президента Дуайта Эйзенхауэра.

45

Прошу вас, заходите! (нем.)

46

Здравствуйте! (южн. — нем.)

47

Проданный дом? (англ., нем.)

48

Очень хорошо (нем.).

49

Хороший парень! (искаж. англ.)

50

«Heart» по-английски — «сердце».

51

Да (фр.).

52

Десерт из мелконарезанных яблок, которые тушат с добавлением сахарной пудры, корицы и лимона и подают в формочках.

53

Эльзасский пудинг (яблочный пудинг с корочкой).

54

«Малаховская шарлотка» с клубникой. «Корпус» этого десерта составлен из печенья «дамские пальчики»; начинка может быть самой разнообразной.

55

Взбитые сливки с шоколадом.

56

Сливовый пирог.

57

Разновидность ромовой бабы.

58

Карл Великий (742–814) — король франков.

59

Last Nightʼs Stranger: One Night Stands & Other Staples of Modem Life.

60

Центральный парк Бостона.

61

Алек Гиннес (1914–2000) — известный британский актер.

62

Heronʼs Neck (англ.) — «шея цапли».

63

Примерно 23 градуса по Цельсию.

64

«Household Words».

65

Настоящее имя этой писательницы — Мэри Энн Эванс (1819–1880).

66

Цитата из романа «Тяжелые времена» дана в переводе В. Топер и взята из Собрания сочинений Чарльза Диккенса в 30 томах (том 19-й); Государственное издательство художественной литературы, М., 1960.

67

Современный американский критик (1920–1993).

68

Все цитаты из романа «Большие надежды» даны в переводе М. Лорие и взяты из Собрания сочинений Чарльза Диккенса в 30 томах (том 23-й); Государственное издательство художественной литературы, М., 1960.

69

Джордж Сантаяна (1863–1952) — американский писатель и философ.

70

Роман Фрэнсиса Скотта Фицджеральда.

71

Роман Вирджинии Вулф.

72

Роман Томаса Гарди.

73

Роман Эрнеста Хемингуэя.

74

Роман Германа Мелвилла.

75

Речь идет о военном конфликте вокруг Фолклендских (Мальвинских) островов, закончившемся поражением Аргентины.

76

Именно разъезда, а не развода. Диккенс был слишком публичным человеком, и развод нанес бы сильный удар по его репутации.

77

Перевод О. Холмской. Цитируется по Собранию сочинений Ч. Диккенса в 30 томах (том 27); Государственное издательство художественной литературы, М., 1960.

78

Перевод Д. Михаловского. Цитируется по Собранию сочинений У. Шекспира в 8 томах; Издательство «Искусство», М., 1958.

79

Отрывки из «Рождественской песни» приведены в переводе Т. Озерской; Собрание сочинений Чарльза Диккенса в 30 томах; Государственное издательство художественной литературы, М., 1960.

80

Вилли Брандт — канцлер ФРГ в 1969–1974 гг.

81

Ежи Косинский (1933–1991) — американский писатель польского происхождения.

82

«Kopfgeburten oder Die Deutschen sterben aus».

83

Луи Фердинанд Селин (1894–1961) — французский писатель.

84

Речь идет о президенте США Джимми Картере и Генеральном секретаре ЦК КПСС Л. И. Брежневе.

85

Руководитель ГДР Эрих Хонеккер.

86

«Единство, право и свобода для немецкой родины» (нем.).

87

«Германия, Германия превыше всего» (нем.).

88

Ныне польский город Гданьск.

89

Ныне Вжещ, пригород Гданьска.

90

Ныне Сопот — курортный город близ Гданьска.

91

Перевод В. Станевич. Цитируется по Собранию сочинений Томаса Манна в 10 томах (том 3); Государственное издательство художественной литературы, М., 1959.

92

Она скончалась в 2002 г.

93

Член одного из католических монашеских орденов.

94

О. Дж. Симпсон — американский футболист и актер, судимый за убийство своей бывшей жены и ее приятеля, но оправданный.

95

Стэнли Элкин — американский писатель-постмодернист, а также литературовед, специализирующийся на творчестве Джеймса Джойса.

Content

Джон Ирвинг
Чужие сны и другие истории

Первые публикации произведений, вошедших в эту книгу

ВОСПОМИНАНИЯ

Спасая Пигги Снида

«Спасая Пигги Снида» (1982) От автора

Воображаемая подружка

«Воображаемая подружка» (1995) От автора

Мой обед в Белом доме

«Мой обед в Белом доме» (1992) От автора

РАССКАЗЫ

Внутреннее пространство

«Внутреннее пространство» (1980) От автора

Словоизлияния Бреннбара

«Словоизлияния Бреннбара» (1973) От автора

Пансион «Грильпарцер»

«Пансион “Грильпарцер”» (1976) От автора

Чужие сны

«Чужие сны» (1976) От автора

Утомленное королевство

«Утомленное королевство» (1967) От автора

Почти в Айове

«Почти в Айове» (1973) От автора

ДАНЬ УВАЖЕНИЯ

Король романа

«Король романа» (1979) От автора

Предисловие к «Рождественской песни»

Предисловие к «Рождественской песни» (1993) От автора

Гюнтер Грасс: король торговцев игрушками

«Гюнтер Грасс: король торговцев игрушками» (1982) От автора

Примечания